Book: Смоленская Русь. Княжич 1



Смоленская Русь. Княжич 1

Annotation

Второе к ряду моё пробуждение в 13 веке, в эмоциональном плане, выдалось куда менее драматичней первого. Я проснулся впотьмах. Скудно рассеиваемый сумеречный зимний свет с трудом пробивался через тусклое слюдяное оконце. И вновь я проснулся в теле тринадцатилетнего подростка, которое неведомо, каким образом, оказалось, занято моим сознанием, переброшенным сюда прямиком из 21 века. Душа мальчика, по всей видимости, покинуло своё телесное место обиталище. Во всяком случае, в своей новой телесной оболочке, присутствие каких–то посторонних сущностей я не чувствовал. Всё указывало на то, что этот подросток оказался целиком и полностью, по чьей–то прихоти или волею случая, в полном распоряжении духа пришельца из будущего или, может, параллельного мира?

Вчера, весь день, я прибывал просто в шоковом состоянии. Первые несколько секунд, лёжа на спине, я бездумно пялился в бревенчатый потолок, всё никак не мог понять, где я и что здесь вообще происходит?


Смоленская Русь. Княжич 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16


Смоленская Русь. Княжич 1


Глава 1


ВВЕДЕНИЕ (к прочтению необязательное)

Описываемый в произведении исторический период из–за недостатка сохранившихся письменных источников крайне туманен. Смоленские летописи, повествующие о XIII веке, попросту до нас не дошли, поэтому историкам приходится черпать информацию из других, иногородних летописных списков, а они дают о Смоленске крайне скудную и зачастую противоречивую информацию. До сих пор даже не понятна и вызывает споры родословная некоторых смоленских князей, как, например, Изяслава Мстиславича – одного из главных действующих лиц в моём произведении. Что уж, в таком случае, говорить о боярах и других менее важных лицах – они, исторической литературе если и известны, то лишь на уровне мифологизированных слухов, как некто Меркурий Смоленский противостоящий монгольским отрядам, возвращающимся с Новгородчины. Поэтому все местные, "смоленские" действующие лица в книге, будь то: ГГ–княжич, бояре, дружинники или иные горожане являются не более чем авторским вымыслом. Но и с реальными персонажами из других княжеств тоже не всё "чисто" с исторической точки зрения, присутствуют в некотором количестве авторские допущения или даже произвол. Но это всё–таки не учебник истории, а жанр попаданческой фантастической альтернативной истории.

Возвращаясь к князю Изяславу Мстиславичу необходимо, чтобы в дальнейшем не возникло недопонимания, кое–что пояснить. В исторической литературе до сих пор ведётся спор о том, кем он был – Смоленским князем или Новгород–Северским. Разные летописи дают диаметрально противоположные ответы на этот вопрос.

В большинстве исследований он признаётся сыном Владимира Игоревича, княжившего в Галиче около 1206–1207 гг. (Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347; Соловьев, 1993. С. 129–131, 321–322; Андрияшев, 1887. С. 165; Феннел, 1989. С. 113; Dimпik, 1978. Р. 107–170; Dimпik, 1981. Р. 74; Гумилев, 1992. С. 504; Котляр, 1997. С. 101; Майоров, 2001. С. 542, прим. 83). На отсутствие оснований для такого отождествления указывала другая группа исследователей, для которых более верным представляются прямые указания источников на происхождение Изяслава от Мстислава Романовича (Грушевский, 1900. С. 149; Грушевский, 1991. С. 282, прим. 2; Пашуто, 1950. С. 214–216). Промежуточное положение занимает гипотеза А. А. Горского о том, что Изяслав был сыном Мстислава Мстиславича Удалого, то есть одним из тех детей Мстислава, которым Даниил в 1231 г. передал Торческ (Горский, 1996 (1). С. 14–15).

ПСРЛ, П., 770. В Ипатьевской и Новгородской первой летописях отчество Изяслава не указано (ПСРЛ, П., 770–774; НПЛ, 74, 284). Однако в большинстве других сводов он именуется Мстиславичем (ПСРЛ, 1, 457, 513; 'У, 214; VI, 287; Татищев, 1995. С. 229), причем иногда уточняется, что он был сыном Мстислава Романовича Старого, погибшего на Калке (ПСРЛ, VII, 236; Х, 104; ХУ, 364; ХХУ, 126). Ориентируясь именно на эти летописные указания, Изяслав Мстиславич в дальнейшем будет указываться со смысловой пометкой «Смоленский», то есть ведущего свою родословную из династии Ростиславичей.


Глава 1. Смоленское княжество. Город Зарой. Февраль 1233 г. [1]

Второе к ряду моё пробуждение в 13 веке, в эмоциональном плане, выдалось куда менее драматичней первого. Я проснулся впотьмах. Скудно рассеиваемый сумеречный зимний свет с трудом пробивался через тусклое слюдяное оконце. И вновь я проснулся в теле тринадцатилетнего подростка, которое неведомо, каким образом, оказалось, занято моим сознанием, переброшенным сюда прямиком из 21 века. Душа мальчика, по всей видимости, покинуло своё телесное место обиталище. Во всяком случае, в своей новой телесной оболочке, присутствие каких–то посторонних сущностей я не чувствовал. Всё указывало на то, что этот подросток оказался целиком и полностью, по чьей–то прихоти или волею случая, в полном распоряжении духа пришельца из будущего или, может, параллельного мира?

Вчера, весь день, я прибывал просто в шоковом состоянии. Первые несколько секунд, лёжа на спине, я бездумно пялился в бревенчатый потолок, всё никак не мог понять, где я и что здесь вообще происходит?

– Оклемался княжич! – первое, что я услышал – это был чей–то невнятный возглас с каким–то странным акцентом резанувший мой слух.

Я медленно повернул голову на звук. Перед глазами вдруг всё сразу закачалось, словно я оказался на корабле в штормовую погоду. С трудом зафиксировал взгляд на чьём–то усатом лице. Рядом всплыли другие явно встревоженные бородато–усатые, незнакомые физиономии.

– Владимир Изяславич! Наконец–то очухался! – искренне обрадовался первый увиденный мною здесь усач.

– Я Михаил! – ответил я и тут же сам поразился своему непривычно звучащему голосу.

– Истинно так, княжич, то твоё крестильное имя! Сейчас твой отец придёт, его уже позвали! Вот радость–то у князя будет!

– Кто ты? Какой ещё князь? – изумился я, еле–еле раскрывая ссохшийся рот, с трудом шевеля обезвоженном языком.

– Опамятовал! – лицо усача побледнело.

Тут в комнату влетел ещё один ряженый мужик, лет пятидесяти.

– Сыне! Очнулся! – радостно взревел вошедший и полез своими руками ко мне, с явным намерением обнять.

– Тихо, княже! – одёрнул князя (???) усач.

– Что ты Перемога?! В своём ли ты уме? – голос князя от негодования буквально окутал всех здесь присутствующих леденящим холодом.

– Я–то, Изяслав Мстиславич, слава Богу, в своём разумении, да вот беда, сын твой никого не признаёт! Видать напрочь опамятовался от хвори!

– Сыне, верно ли твой пестун рекёт? – я молчал, обдумывая ответ. Явно ведь, что угодил я в какую–то чертовщину – уже успел бросить мимолётный взгляд на свои руки, которые оказались вовсе и не моими!

Князь, наверное, прочитал ответ по моему беспомощному взгляду.

– Плевать! Заново всему обучим, главное жив остался! – с этими словами отец моего нового тела приподнял меня, крепко сжимая в объятиях.


Проснувшись во второй раз всё в той же средневековой комнате, я принялся вновь и вновь перекручивать в голове мысли, нагрянувшие воспоминания. Тело затекло, и я постарался тихо потянуться под тёплой медвежьей шкурой. За спиной послышалось чьё–то пыхтение, очевидно, в комнате я был не один. Поскрипывая досками, я перевернулся на другой бок.

На соседней лавке сосредоточено наматывал на свои ноги полотняные, давно не стираные обмотки, мой свитский. Вчера он вроде как назвался, странным именем или прозвищем "Тырий", я так толком и не понял. Сильно не разлепляя глаз, вгляделся в его сгорбленную фигуру. Выглядел паренёк лет на пятнадцать, то есть, на пару лет постарше моего нового телесного место обиталища. Он обладал запоминающейся внешностью – рыжий, худой, с веснушчатым лицом. Только я не понял, на черта он здесь спал, вроде бы вчера я засыпал в одиночестве? Надо бы аккуратно, в моём случае немногословно, прояснить этот вопрос. А то, знаете ли, с трудом удаётся понимать местный кривичский диалект старославянского языка. Вдобавок меня так и подмывает сказануть, что ни будь этакое, на современном мне русском, что для слуха местных обитателей звучит как нечто тарабарское и непонятное. Вот и вчера мне приходилось натуральным образом "фильтровать базар", подстраиваясь под местную "мову", запоминая новые слова, фразеологизмы и обороты речи.

Ситуацию вживления в личину реципиента облегчали два обстоятельства. Во–первых, раньше Владимир Изяславич – именно так зовут княжича, куда меня забросила нелёгкая, сильно заикался. В момент первого "пробуждения", когда я здесь неожиданно очнулся, мне об этой особенности княжича ничего не было известно. Поэтому, пребывая в полу шоковом состоянии, я сразу начал чисто, но маловразумительно говорить с окружающими, отвечая на обрушившейся, на меня поток вопросов. Они беспрестанно сыпались от суетящихся у моего ложа лекарки, князевых людей, от самого князя участливо и весьма озабоченно взирающим на происходящее. В разговоре с ними сразу стал придерживаться простой легенды – дескать, ничего не помню кроме отдельных слов, да ещё в моей голове появились какие–то новые слова, которых никто здесь и не слыхивал. Пришёл княжеский, а заодно и мой духовник. В незнакомых словах он опознал неправильно произносимые, исковерканные мной слова из болгарского, латинского, греческого, польского и немецких языков. Я от этого безапелляционного заявления учёного священнослужителя лишь облегчённо перевёл дух, пусть будет так! Как говорится, хоть чугунком меня называйте, только в печь не ставьте!

Лишь под вечер отец княжича Изяслав Мстиславич, успокоительно гладя меня по голове сообщил, что хоть сын и обезпамятовал, но нет, дескать, худа без добра, перестал заикаться. В тот момент, уже окончательно разобравшись где, и в ком я нахожусь, мне оставалось лишь молча про себя зло сплюнуть. Сейчас бы мне этот изъян княжича пригодился, до момента, пока бы я, в достаточной мере, не пополнил свой словарный запас.

А выяснить из ведшихся вокруг разговоров, пусть даже и будучи, по большей части, в роле пассивного слушателя, мне удалось вот что. Оказывается, княжич, то бишь я, вместе с некоторыми другими членами княжеской семьи серьёзно болел какой–то заразной болезнью обрушившейся на Смоленские и Новгородские земли. Судя по редким оспинам, оставшимся на теле – похоже на оспу.

И вот сейчас, глядя на проворно одевающегося Тырия, я решил не тратить время в пустых рефлексиях и самобичеваниях. Пока нет взрослых, надо пользоваться моментом, побольше разговаривать с приставленными ко мне "дворскими" или "дворянами", по–разному их здесь называли.

– Эй! – прохрипел я своим ломающимся голосом, – ты чего тут делаешь?

– Сызнова опамятовался! – испуганно всплеснул руками мой незваный сосед по комнате. – Это же я, Тырий, твой «спальник»!

– Да помню я! Только не пойму, что тебе больше спать негде, кроме как в моих покоях?

– А где же ещё мне почивать прикажешь!? Я, да Корыть, да Веруслав – всё твои "спальники", спим по–очереди с тобой.

Как то двусмысленно прозвучало. Одно радует, что хоть не в Древнюю Грецию забросило, там гомосятины сплошь и рядом хватало, один Александр Македонский со своими воеводами–любовниками чего стоит!

– А девок, почему среди "спальников" нет! – я шуточно возмутился, от чего Корыть тихо хрюкнул, боясь громко засмеяться.

– Дык отец твой, наш князь Изяслав Мстиславич такого не позволит тебе, ублюдков–то с девицами приживать, – и чуть задумавшись, дополнил, – да и мал ты есчо, до четырнадцатилетия тебе ещё год остался! На днях, когда ты, Владимир Изяславич, болезный в горячке был, тебе токмо тринадцать лет сполнилось.

Понятно, значит, здесь что–то вроде совершеннолетия в четырнадцать лет наступает, это откровенно говоря, радует. Меньше всего я себя ощущаю и желаю оставаться сопливым подростком, когда над страной сгущаются грозовой тучи – во вчерашнем разговоре с духовником мне удалось установить точный год от Рождества Христова – тысяча двести тридцать третий! Это значит, что до монгольского нашествия на Русь оставалось меньше пяти лет! Но эти года ещё надо суметь прожить, а значит надо вживаться в новый образ. Кажется, из уст «спальника», прозвучало что–то про ублюдков, надо бы прояснить ...

– А ублюдки кто такие?

– Ну как же? – удивился Тырий, – дети незаконнорождённые или от рабынь – рабиничи. Вот к примеру твои "меченоши" Вертак и Вториж, "спальник" Корыть – все как есмь ублюдки и рабиничи! Но лучше их так не называть, обижаются.

– А ты Тырий, случаем не ублюдок? – подавляя смех спросил я, не в силах скрыть улыбку. Ну смешно мне, когда люди сами себя всерьёз считают ублюдками.

– Не–а! Я своего отца знал, десятником у нашего князя Изяслав Мстиславич был, пока ноныча от морового поветрия не сгинул! – Тырий подозрительно шмыгнул носом. – Но ты, княжич, этого всего верно не помнишь? – с толикой надежды в голосе на моё выздоровление спросил Тырий.

– Забыл я обо всём этом!

– Так слушай! – оживился "спальник". – У меня есчо и брат есть, на год тебя молодше. Как подрастёт тоже в гридни пойдёт! Мечом деревянным машет – только свист стоит, не хуже тебя Изяславич!

Ага, подумал я, слушая Тырия, взахлёб повествующего о своей семье. Тот ещё из меня мечевик выйдет! Никогда и никаким холодным оружием, кроме кухонного ножа, я не владел. Да и нож использовал лишь по прямому предназначению и не более того. Разве, что может какая–нить телесная память осталась? Чего гадать, скоро всё само собой выяснится! И словно в подтверждение моих мыслей неожиданно прозвучало:

– Ты сегодня княжич никак лучше себя чувствуешь?! – и, не дав мне слова вымолвить Тырий продолжил. – Давай тогда одеваться будем, Изяслав Мстиславич уже вставши!

Прозвучало так уверенно, что и язык не поворачивался как–то возражать и отказываться. Вот я и насимулировался! Придётся вставать и будь, что будет, решил я про себя, решительно вскакивая с лавки. Тырий выглянул за дверь, и в комнате сразу нарисовалась ещё парочка "спальников". Видать под дверью, подлецы караулили!

Минут за десять общими усилиями, меня умыли и облачили в дорогие, попугайской расцветки одежды. Кафтан был ниже колена малинового цвета, его воротники, рукава и подол были наведены золотом. Подпоясался золотым ремнём, натянули на ноги востроносые кожаные сапоги зелёного цвета, а на голову – синюю шапку с красными наушниками. В таких нарядах сразу почувствовал себя каким–то скоморохом.

Вышли из комнаты. Встречная дворня, при моём появлении, замирала и склоняла головы в поклонах. Пара босяков, лет десяти–одиннадцати, возящихся у печки, вовремя не среагировала на княжича подобающим образом, за что тут же получили затрещины от сопровождающих меня дворян. Раскланивались со мной не только челядь, но и встречные дружинники, бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Дескать, в своём ли уме княжич прибывает или того ... свихнулся в конец. Видать, приключившаяся со мной "амнезия" ни для кого не была секретом.

Так, шествуя по коридорам и переходам, мы набрели на князя, являющегося по совместительству ещё и отцом княжича Изяслава Мстиславича. Одет он был также безвкусно, как и я. Щеголял князь в зелёном кафтане, а сверх него было одето синее корзно с красным подбоем, застегнутое на правом плече красною запанною с золотыми отводами, подпоясанный золотым поясом с четырьмя концами. Свитские при виде князя разом склонили головы, я, чуть подумав, тоже последовал их примеру, слегка качнув головой.

– Ну как сыне? – Изяслав Мстиславич, тряся длиннющими усами, свешивающимися ниже подбородка, приобнял меня своими лапищами за плечи, – по–здорову ли тебе?

– Телесно вроде здоров, но память так и не вернулась, ничего не помню!

Изяслав Мстиславич тяжело вздохнул.

– Ладно, сыне, иди кушай, а потом ступай к своему дядьке–пестуну – Перемоге. Займёшься с ним ратным учением. Вот, глядишь, так по не многу и обрастёшь новой памятью, какие твои годы! Там, тебе и забывать–то было особо нечего!

– Слушаюсь отец! – в мыслях я возблагодарил всех святых за здравомыслящего родителя, попавшегося на моём новом жизненном пути.

– После Перемоги зайдёшь к нашему духовнику – отцу Варламию. Он тебя не токмо духовно окормлял, но и учил грамоте и цифири. Не вспомнишь – заново учить зачнёт, я уже распорядился. Ныне же вечером, по случаю твоего выздоровления устроим пир! А теперь ступай.

Мы вместе с дворянами ещё раз поклонились и пошли завтракать. А я перевёл дух. По крайней мере, Изяслав Мстиславич признаёт меня за сына, на костре сжигать вроде тоже не собираются. Значит, можно жить!




Долгими зимними вечерами Изяслав Мстиславич часто уединялся со своими соратниками — некоторыми воеводами, дружинниками и ближними боярами. Обсуждал князь со своими помощниками все мелочи предстоящего трудного дела – возвращения смоленского стола. Одни советники предлагали князю не спешить, подождать, другие побуждали его действовать немедленно.

– Княже, дружина брата твоего, от мора сильно истаяла, треть уж в земле лежит, а ещё столько ж болящих! – убедительно доказывал князю недавно приехавший из Смоленска его доверенный боярин Дмитр Ходыкин.

Дмитр мало походил на классический образчик боярина – хоть он и обладал высоким ростом, но был весьма тощ. Голова была не выбритая, а именно, что лысая, хотя Дмитру было тридцать пять лет. От ведшегося с князем разговора он излишне горячился, а потому принялся расстёгивать полы своей куньей шубы, хотя в нетопленной комнатёнке было довольно прохладно.

– Откуда знаешь? – обычно невозмутимое лицо князя, с бросающимися в глаза длинными висячими усами, слегка напряглось.

– Бояре, что сейчас в городе сидят, но по-прежнему верные тебе, доносят.

– Хм…, – Изяслав Мстиславич с металлическим шелестом поднялся и подошёл к слюдяному оконцу, вперев в него задумчивый, невидящий взгляд. Металлический шум издавали ламеллярная кольчуга с позолоченными пластинами (наплечники и нарамники), и крупной позолоченной бляхой похожей на умбону щита, что красовалась на груди. Князь лично выезжал загород, встречать боярина, прискакавшего с важными вестями.

– Выступать надоть, смоленский люд тя поддержит. Особливо купцы, полочане очень уж их торговлишку придушили, как только их князь, а твой брат, на двух столах сел.

Изяслав Мстиславич продолжал безмолвствовать, по–прежнему смотря своими задумчивыми глазами в оконце.

– Ступай боярин, отдохни, завтрева продолжим ...

Выпроводив боярина Ходыкина, Изяслав Мстиславич приказал гридням, сторожащим у дверей, вызвать к себе Перемогу. Прежде, чем принимать какие–то серьёзные решения князю хотелось узнать, что называется "из первых рук", как там себя чувствует его наследник.

– Что нового скажешь, дружа мой, Перемога? Как там Владимир, лучше ему не стало? – князь сразу, без всяких предисловий обратился к расположившемуся на лавке пестуну своего сына.

– На поправку идёт княже. Только он какой–то после болезни сердитым стал, неразговорчивым, больше двух–трёх слов и не молвит.

– А, – махнул князь рукой, – тринадцать лет исполнилось, детские забавы уж не к лицу ему. Эта болезнь княжичу ещё и на пользу пошла! Слава Богу, что от заикания излечился! А то какой с него князь был бы – слова на людях молвить не мог. Слава тебе Господи! – Изяслав Мстиславич встал и перекрестился на икону, Перемога всё в точности повторил за своим князем.

Смоленский князь в изгнании Изяслав Мстиславич уже заметил, что его сын после перенесённой болезни сильно изменился, но старался не заострять на этом обстоятельстве внимание своей дружины, мало ли, что в их дурные головы придёт. Князь знал на своём богатом жизненном опыте, что если у кого память отшибло, то такой человек сразу во всём меняется, ведь он, по сути, заново жить начинает. Но для Изяслава Мстиславича самое важное было в том, что его единственный наследник всё–таки выжил, в отличие от не перенесших мор жены и дочери. А вразумить заново его ещё успеется, ведь ему даже ещё четырнадцати лет не исполнилось. За год, дай Бог, его сынок, заново во всём освоиться, а может и память вернётся.


С прискакавшим в городок Зарой смоленским боярином и своими ближниками Изяслав Мстиславич продолжил разговор на следующий день сразу после обеда, на пока ещё трезвую голову.

– С дружиной выступим через пару–тройку седмиц, а то, как бы самим этот проклятущий мор не подхватить. Успеется! После сильных морозов моры обычно прекращаются, – князь с тяжким вздохом продолжил. – Как раз через восемь дней справим здесь, в Зарое, сорокадневную тризну по моим покойным женушки и дочери, унесла их эта моровая язва, а уж потом я вплотную займусь своим братом–аспидом!

– Как повелишь княже! – воевода княжей дружины Злыдарь лишь покорно склонил голову. Его посеребрённый чешуйчатый панцирь, еле уловимым перезвоном стальных пластин, поддержал своего владельца.


У меня был послеобеденный отдых. Поупражнявшись вместе с приставленном ко мне дядькой–пестуном на мечах и сулицах (коротких копьях), я ушёл к себе в комнату покемарить. Но сон не шёл, всё время размышлял о "судьбе злодейки", забросившей меня в подростковое тело смоленского княжича. Последнее, что я запомнил из некогда прожитой мною жизни в личности Михаила Николаевича Комова, мужчины 66–ти лет, жившего в начале 21 века, было воспоминание о так называемой «тихой охоте». Я спокойно собирал в лесу грибы, причём грибы самые обыкновенные, галлюциногенными никогда не баловался, и на этом всё! Дальше, что называется, память стёрта. Следующие воспоминание – как мне неопределённого возраста травницы протирают едко пахнущими тряпками лицо, что–то при этом приговаривая на малопонятном языке. Это воспоминание длилось всего несколько секунд. Вполне осмысленно я в себя пришёл лишь на следующие сутки.

В результате ли переноса сознания, или по какой ещё неизвестной причине, моя память обострилась до крайности. Всё то, что я, будучи Комовым, когда–либо видел, слышал, читал – сейчас мог, при желании, довольно ясно вспомнить. Достаточно лишь было сосредоточиться – и из её глубин услужливо всплывала вся имевшаяся в её недрах информация, по заинтересовавшему меня вопросу или какой–либо иной проблеме. В этом свете меня занимал вопрос, как обострившуюся или проявившуюся память правильно называть фотографической или абсолютной? Что не говори, а бонус полезный подкинула судьба или высшие силы, переместившие мой разум в пространстве и времени.

От самого княжича, что продемонстрировали недавние занятия с Перемогой, мне досталась в наследство, не оставив и следа каких–либо личных воспоминаний, только мышечная память. Что тоже не мало, и за это отдельное спасибо, уж не знаю кому! Как накануне выяснилось, я могу без труда держаться в седле, стрелять из лука, махать мечом и т.п. Раньше, Михаил Николаевич Комов, военный инженер–строитель, успевший в девяностые поработать на химпроизводстве, а в нулевые заняться собственным строительным бизнесом, вышеназванными способностями ни разу не обладал.

Таким образом, ситуация разрешилась для моей новой тушки вполне благополучно. На сколько я мог судить, Изяслав Мстиславичбыл счастлив, главное, что его сын всё–таки выжил, а память дело наживное, тем более в столь юные годы. Пестуном у меня был самый доверенный княжий человек – Перемога Услядович, верно прошедший вместе с князем через многие его жизненные перипетии. В его обязанности вменялось не только продолжение уже ранее начатого обучения княжича мастерству сечевого боя, верховой езды и другим воинским наукам, но и самим князем были поставлены и новые, дополнительные задачи – научить сына заново правильно разговаривать, подобающе княжьему роду себя вести.

Мудрое решение Изяслава Мстиславича начать заново воспитание и образование сына, меня устраивало на все сто! Что не говори, а у зашуганных челядинов, даже при всём на то желании, вряд ли чему–то путёвому научишься, патриций плебею, как и гусь, свинье, не товарищ!

Я понимал, что и в разговорах мне по–прежнему надо быть крайне осторожным, незачем лишний раз палиться по поводу и без. Если потеря памяти для местных вещь хоть и редкая, но в принципе возможная, то взявшиеся из ниоткуда знания – вполне могут посчитать происками нечистого. Поэтому лучше быть заторможенным «скудословцем», про которых говорят «из него слова щипцами не вытащишь», чем разговорчивым краснобаем в закрытом монастыре. По крайней мере, я для себя решил придерживаться подобной тактики, пока окончательно со всеми и во всём не разберусь.

Ещё очень тревожило время, в которое меня занесло. Подумать только, 1233 год! Уже через несколько лет, если не врали в будущем историки, в декабре 1237 года на Русь должны обрушиться монголо–татарские орды. Спасти Русь от татар, в плюс к правильно организованному и многочисленному войску, могло лишь огнестрельное оружие. Во всяком случае, иного выхода я не видел. Это значит надо создавать ВПК, реорганизовывать дружину и ополчение, но сейчас начинать дёргаться по этим вопросам тоже не дело, так как пока, я ноль без палочки. Да и Изяслав Мстиславич, скрываясь от своего брата – полоцкого князя Святослава, захватившего минувшим летом Смоленск, тоже сейчас подрастерял всё своё влияние и вес.

Мои раздумья прервал осторожный стук в дверь.

– Княжич! – в дверном проёме нарисовалось усатая физиономия Перемоги.

Ну, у них тут и имена, в который уже раз подумалось мне, стоило лишь окинуть мысленным взором свой круг общения. Что уж тут говорить про других, ведь как оказалось, у меня–то самого «рыльце в пушку»! Моё христианское имя, данное как не сложно догадаться при крещении, вовсе и не Владимир, а Михаил. А причиной подобных глупостей и неразберих было отсутствие в византийских церковных святцах имён славянского происхождения, зато греческих, латинских и еврейских – до фига и больше. Для полного «счастья» человеку помимо крестильного и мирского (славянское имя, а также кличка с прозвищем) давалось ещё и третье, секретное «молитвенное имя» о котором не знал никто, зачастую, и сами владельцы забывали свои молитвенные имена, как в моём случае. Но всё это делалось, оказывается, не просто так! Как мне намедни растолковали, вся эта хренотень с именами спасала от сглаза и иных «магических» воздействий. Лично мне на весь этот «именной винегрет» было плевать, я уже начал привыкать к имени Владимир. Подумать только, даже внутреннее отторжение вызывало, когда ко мне отец Варламий обращался, называя Михаилом! Но пока на такое обращение вслух высказать священнику "фи" я не решался.

Остальной же народ, с кем я уже успел перезнакомиться, по этому поводу не заморачивался, проявляя чудеса демократизма. Кто–то предпочитал именовать себя на христианский манер, кто–то на славянский, многие вообще были счастливы, обходясь прозвищами собственного происхождения или родовыми. Короче говоря, в этом вопросе, в том числе и среди князей, какого–либо единообразия не было.

Сегодня же, на пятый день моего пребывания в этом мире–времени, мне предстояло, при помощи бывшего дьякона дворцовой церкви и по совместительству княжеского духовника, отца Варламия, "вспомнить" грамоту и цифирь, что ранее святым отцом усердно преподавалась княжичу. Вот я потопал вслед за Перемогой в поисках знаний, главное, старые не забыть, новые, чувствую, мне особого интеллектуального прибытка не сулят.

У нашего общего с Изяславом Мстиславичем духовника в дворовой церкви я застал нескольких молящихся. Они, не замечая никого вокруг, усердно кланялись, крестясь на образа. Заприметив меня, попадья всплеснула руками.

– Княжич явился! Проходи Владимир Изяславич, отец Варламий у себя в читальне, тебя поджидает!

Духовник сидел за столом у слюдяного оконца, внимательно читая какие–то пергаментные пожелтевшие листы. Зайдя внутрь, я уже привычными телодвижениями перекрестился на иконы, освещаемые мигающими восковыми свечами.

– Вот батюшка, княжича к тебе привела, – попадья подтолкнула меня в спину.

– Здравствуй, чесной отче!

– И тебе здравствовать, Михаил! – от упоминания своего крестильного имени я сморщился, а Варламий, не обращая на моё неудовольствие ни капли внимания, встал со скамьи и подошёл ко мне, осматривая при этом с ног до головы. – Вспомнилось ли тебе что ни будь?

– Ухватки боевые, которым учил меня Перемога, вспомнил, так сказать, в процессе, может и с грамотой также выйдет ...

– Говоришь «в процессе» ..., – растянул последнее слово Варламий, – я погляжу ты, и мои уроки не позабыл!

– К сожалению, чесной отче, твоих уроков я не помню.

– Но ведь латинянское слово "process us" то есмь "продвижение" ты вспомнил?

– Действительно! – стукнул я себя по голове, коря про себя за свой язык без костей, который в очередной раз меня подвёл. – Это как–то само собой вырывается, на автомате.

– Вот опять! – изобличающе ткнул в мою сторону пальцем Варламий, – "на автомате", – повторил он вслед за мной, на что я лишь пожал плечами.

Чуть подумав, насупившись, он грозно спросил:

– Помнишь ли ты, отрок, наш символ веры – молитву "Отче наш"?

Это как раз была единственная молитва, которую я знал ещё по прежней жизни, причём в староцерковном исполнении. И здесь мне её один раз слышать уже довелось, благодаря чему я сделал необходимые поправки в тот вариант, который был мне ранее известен. Поэтому прочёл молитву смело, с выражением.

Выслушав меня, Варламий, с неудовольствием сморщил лоб.

– Говор у тебя какой–то странный стал, такой бывает у чужеземцев, для коих славянский язык не родной. Не понятно, откуда ты только таких слов поднабрался, вроде схожих с ляшскими (польскими), но я не уверен ... Изяслав Мстиславич кивает на мою сторону, но я тебя такому не обучал, ибо сам западнославянские языки не шибко разумею. Да и слова греческие и латинские ты раньше сплошь и рядом не употреблял. Действительно у тебя что–то в голове перемешалось!

А Варламий не прост! Всё за мной подмечает, но вроде, по этому поводу, воду не мутит. Детектив грёбанный! С этим фруктом ухо надо держать в остро. Я на этот спич ничего не ответил, лишь похлопал ресницами, да пожал плечами. Ты жираф, тебе и видней, а я беспамятный и точка!

Варламий в бутылку тоже лезть не стал, но чувствую, окажись я простым смертным, а не сыном князя, просто так от его подозрительности в свой адрес, я не отделался бы.

Через пару минут, как ни в чём не бывало, он уже выкладывал перед моим носом пергаментные листы с малопонятными письменами.

– Чти! – повелел он мне.

– Пэ–мэ ... эээ, – заблеял я, не в силах разобрать эту абракадабру, написанную смутно знакомыми буквами, да вдобавок без пробелов между слов.

Варламий услышав это, лишь махнув рукой, опять зарывшись в свои сундуки. Оттуда, на свет Божий, он извлёк пару книг. Одна из них была на греческом языке – это было понятно по своеобразному написанию букв. Понятное дело, прочитать я ничего не смог. Следом мне была предъявлена ещё одна книженция на латинском. В ней буквы были прописаны раздельно, с пробелами между словами. Я с лёгкостью прочитал про себя пару строк, но в слух, дабы не вызвать лишние подозрения, не произнёс ни слова, лишь бессильно развёл руками.

– Ох, грехи наши тяжкие! – искренне огорчился Варламий. – Сызнова всё придётся учить!

Опять нырнув в свои сундуки, он выудил оттуда лист, на котором были написаны все буквы старославянского алфавита.

– Сия буквица, есмь Аз, повтори – А–а–а–з!

– Аз, – буркнул я, чувствуя себя полным придурком, но, тем не менее, стараясь запомнить чудное, с завитушками написание этой буквы.

Здесь стоит сказать вот о чём. Память моей прежней ипостаси в лице Комова Михаила была для меня нынешнего абсолютно полностью доступна. Поднатужившись, я мог припомнить в малейших деталях даже школьные уроки начальной школы, ну и всю его/свою взрослую жизнь соответственно тоже. А вот новые знания, получаемые в теле княжича, частью запоминались, частью забывались – всё как у обычного человека. Поэтому приходилось прилагать усилия, чтобы запомнить и усвоить новую информацию.

А Варламий меж тем продолжал поучать.

– Изречено в заповедях Господних, данных Моисею – "Аз есмь Господь Бог твой". Повтори!

Я покорно повторил.

– За буквицей "Аз" следует буквица "Буки". Зри, как она начертана. В слове Бог, первая буквица – "Буки".

Таким "макаром" за пару часов мы изучили весь этот алфавит. Проблемы с запоминанием у меня возникли лишь с исчезнувшими из современного мне алфавита буквами – всякими "фитами", "ятями", "ижицами". Тем не менее, через пару уроков, я уже смог с лёгкостью читать все предложенные Варламием тексты. Правда, с осмыслением прочитанного возникали проблемы, уж очень заковыристо и с непривычными оборотами речи всё это писалось.

Освоить латинский язык, тоже не составило особого труда. Через несколько уроков я вышел на тот начальный уровень, что раньше знал княжич. С греческим дело обстояло заметно хуже. В той жизни я с ним вообще не сталкивался, разве, что с отдельными словами эллинского происхождения, ставшими в моё время интернациональными. Поэтому на прежний уровень княжича я смог выйти только через пару–тройку месяцев.

С исчислениями я вообще не дружил! Ну, претило всему моему естеству использовать буквы вместо цифр. Из Византии пришли на Русь начатки математических знаний. Таблицаумножения называлась "счет греческих купцов", а числа записывали на греческий манер, с помощью букв. Варламий, слава Богу, имел представление об арабо–индийском исчислении, этой лазейкой я нагло и воспользовался, полностью отказавшись от старославянской записи цифр буквами, перейдя, при вялом неодобрении Варламия, исключительно на "басурманский счёт".



Несколько позже, в процессе учёбы выяснилось, что у моего учителя была весьма странная библиотека. Единственный книгой, содержащей естественнонаучные знания, была книга Иоанна экзарха Болгарского «Шестоднев». Она содержала сведения по различным областям знаний: астрономии, астрологии, географии, ботанике, зоологии, анатомии и физиологии человека. Понятно, что многие знания в ней были ошибочными, поскольку базировались на трудах Аристотеля, Платона и Демокрита. Так же, как в Греции, самым популярным чтением были жития святых – этой литературы у Варламия в частности и вообще в монастырях было более чем достаточно! Русь продолжала питаться греческой культурой, и монахи – главные проводники знаний, ездили учиться в Грецию. Какой–либо сугубо практичной литературы, при прочтении которой можно найти богатое месторождение руды, выкопать шахту, построить завод, начать какое–либо производство, изготовить оборудование, или как вариант книга о ремёслах – ничего подобного здесь не было. Плюс к этому, совершенно не достаточно были развиты такие науки как химия, математика, физика, астрономия. Эти упущения со временем следовало начинать исправлять.


На следующий день состоялся помин, по случаю "сороковин" – сорок дней назад от морового поветрия скончались мать, а за три дня до этого младшая сестра княжича. Я этих дам совершенно не знал, но на пиршестве, состоявшемуся по этому поводу, пришлось держать подобающую случаю скорбную мину лица. Присутствовали все воеводы, бояре и простые дружинники оставшиеся, не смотря ни на что, при князе, пусть даже и в изгнании. При помощи Перемоги и наушничающих дворян я с большинством из них был уже заочно знаком, с некоторыми даже, за последние дни, успел перезнакомиться по новой, лично.

На пир, что был уже в разгаре, меня привёл Перемога. На это праздничное мероприятие я несколько припозднился, так как после выматывающей тренировки, устроенной мне моим же наставником, еле подволакивая от ломящей усталости ноги, я отправился в баню. О чём почти сразу же пожалел. Топилась банька "по–чёрному", в помещении было темно и дымно, прям до удушливости. Помывшись на "скорую руку", или, лучше сказать, растерев грязь по телу, я, при помощи вездесущих дворян, облачился в предбаннике в одежды. На меня были натянуты льняные рубахи, портки, полушубок мехом внутрь, а поверх всего этого нацепили нарядный «скомороший» кафтан. На улице мороз пощипывал разгорячённое тело. Впотьмах подворья тускло освещаемой факелами дежурных стражников, ежеминутно поторапливаемый Перемогой, по крутому крыльцу мы поднялись на второй этаж терема, сразу оказавшись в гриднице густо усеянной чревоугодничающим, пьющим и веселящимся народом.

Я устроился на лавке по правую руку от Изяслава Мстиславича, Перемога "приземлился" рядом со мной. Изяслав Мстиславич встал, произнёс короткую речь во здравие поправившегося сына, разгорячённая публика в ответ шумно заголосила, опрокидывая в глотки содержимое своих кубков и прерванное пиршество, как ни в чём не бывало, продолжилось с новой силой. На молодого княжича перестали обращать внимание, тем самым дав мне, возможность не только насытится вкуснейшей убоиной, источающей непередаваемые ароматы, но и внимательно приглядеться к собранному здесь самому цвету местного воинства – к дружине смоленского князя.

И здесь Перемога оказал мне помощь, заочно знакомя меня с дружинниками – многочисленными гриднями, детскими, отроками и редкими боярами князя. Абсолютное большинство бояр осталось в Смоленске, за Изяславом Мстиславичем в изгнание последовали лишь самые верные и преданные его сторонники.

Сожрав, прям таки со зверским аппетитом, лебяжью лапку, шмат кабаньего окорока и подзаправившись пивом, Перемога принялся меня просвещать на предмет "ху из ху" из здесь присутствующих.

Относительно самого Перемоги Услядовича, своего воспитателя, я особо распространяться не буду. Для княжича он был подобно второму отцу, щедро одаривал его, а с недавних пор меня, всеми своими знаниями и умениями, без всякой утайки. Как говорится, с таким человеком готов пойти в разведку!

– Главного воеводу нашего князя, Злыдаря, ты уже знаешь, – просвещал меня Перемога, нашёптывая в ухо.

«– Да уж, наслышан!» – подумал про себя. Злыдарь– главный воевода княжеской дружины. Ему было около сорока лет. Это был приземистый коренастый человек с грубыми чертами лица. Его лицо отражало душу – хоть и грубую, но зато храбрую и прямую. Дружинники любили своего предводителя, потому что он был таким же простым рубакой, как и они сами.

Дождавшись от меня согласного кивка головой, Перемога продолжил шептать мне в ухо.

– Видишь вон того воя, со шрамом на ухе и золотой гривной на шее? – я перевёл взгляд на здоровенного бочкообразного мужика лет сорока. – Это Малыть – «правая рука» Злыдаря.

Сотник во многом был под стать своему командиру, но все эти черты в нём присутствовали в ретушированном виде.

– Рядом Анфим – продолжал меня просвещать Перемога. – Флотоводец, кормчий, участвовал в сражениях на речной воде и в Варяжском море. Неизменный глава судовых ратей, буде такие князем собираются. Мореман, одним словом, правда, со своей кровавой средневековой спецификой. Рядом с ним всегда тусуются его замы–подельники, отъявленные пираты. Осляд – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях». И его старший двоюродный брат Вышата (Вышеслав) – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях». Братья, не смотря на свою пиратскую деятельность, показались мне людьми прямыми, без "второго дна", но не в меру жестокими. Для них человека убить – что комара прихлопнуть.

Да и остальные десятники и большинство простых дружинников были ещё теми отъявленными головорезами. Вообще, внутренние взаимоотношения в дружине имели специфику, более всего свойственную дореволюционным казакам. Взаимоуважение, субординация, готовность погибнуть за друге своя, ну и тому подобное … Во взаимоотношениях между дружинниками, не смотря на довольно специфический контингент, не было фальши, жестокости, излишней дедовщины. Царили если не дружба, то приятельство и взаимовыручка. Вот такая получалась большая семья, в которой князь играл роль её главы и непререкаемого авторитета. Воеводы же, воспринимались рядовыми бойцами просто как атаманы и старшие товарищи – на поле боя им беспрекословно подчинялись, а в быту могли и поспорить и малость поругаться, но без фанатизма. Зарплата простого дружинника равнялась трём гривны серебра в год, плюс кормление за счёт князя.

– Боярина Дмитра, приехавшего из Смоленска ты уже знаешь. Чутка поодаль сидит боярин Воибор Добрынич, видишь как он шамкает челюстями? У него больше половины зубов выбито.

Дмитр был худее и выше Воибора. Очертания лиц бояр прятались в бородах.

Сидящий рядом боярин Жирослав Олексич выглядел весьма колоритно. Смуглолицый, с немного крючковатым носом, иссини чёрными волосами и бородой.

Рядом с ними восседал Заройский наместник князя, именем Онфил – грузный мужчина с одутловатым лицом.

Фёдор – второй сотник, сидел с другого края стола. Ему было тридцать лет, он возглавлял отряд конных стрелков князя, будучи сам отменным лучником и наездником. Малк, десятник, имел весьма зловещую внешность из–за неправильно сросшихся шрамов на лице. Бронислав, десятник, обладатель длинных усов и ежика полностью седых волос на голове, хотя ему ещё не было и тридцати лет. Аржанин – десятник. Его имя означало «ржавая солома». Это был крупногабаритный рыжеволосый детина. Правда, левая рука его была малоподвижна, из–за разрубленных на ней сухожилий, но эта инвалидность вполне компенсировалось, как говорится «одной правой».

К рядовым дружинникам я тоже стал присматриваться, их было около сотни. Стараясь при этом выявить наиболее терпеливых, смекалистых, способных в будущем взяться за обучения пехотинцев. На общем фоне выделялся Клоч – рядовой гридень, черноволосый парень лет двадцати с хорошо читаемыми следами интеллекта на лице.

Дело в том, что у меня в голове уже не первый день, рождались, перемешиваясь в разнообразных построениях греческие фаланги, римские легионы, колонны немецких кнехтов, щедро сдобренные английскими лучниками, генуэзскими арбалетчиками и русскими стрельцами. Потому как нынешняя организация войск, их структура и вооружение, были никак не способны ни быстро объединить Русь, ни в последующим противостоять монголам. В ближайшее время я подумывал взяться за изготовление немецкого воротного арбалета, прикидывая в уме, а потом и в чертежах, угольком на бересте, его устройство.

В гриднице, помимо всей этой военщины, присутствовали также и высокопоставленные княжьи слуги. Зуболом – придворный палач, оказался тучным человеком с густой бородой, торчащим брюхом и лысой башкой. Своё прозвище он заслужил по праву, так являлся мастером заплечных дел. С особым усердием пытал и истязал языков, шпионов и всех тех, от кого, по приказу князя, нужно было добыть некие сведения.

Ключник княжеский Ждан – был пожилым, седоволосым мужчиной, почти не имел зубов, отчего речь его была шепелявой и невнятной. Писец княжий Федорко являл собой довольно тучного мужчину, недавно разменявшего полтинник, с подслеповатыми, постоянно прищуренными глазами. Хранитель княжеских печатей, а теперь ещё и постельничий Михалко был ровесником Федорки, имел запавшие щёки и частично поседевшие волосы, приобрётшие в результате неопределённый русо–серый цвет.

Не прошло и часа, как изрядно подвыпившая "гоп–компания", под маловразумительное тренькание и пение присутствующих здесь же гусляров, устроило "танцы". Дружинники, повыскакивав с лавок, принялись акцентированно ударять ногами об пол, прихлопывать в ладоши, попутно подпевая гуслярам – в общем, все те, кто видел передачу "играй гармонь" поймут, смогут представить и по достоинству оценить разыгравшееся на моих глазах действо. Визжащие служанки–челядинки, пребывшие в явном количественном дефиците по сравнению с мужским контингентом, пользовались повышенным спросом последних. Их облапливали, зацеловывали, пытались задирать юбки. Слава Богу, до публичного совокупление прямо в пиршественном зале дело пока не доходило. Некоторые разнополые парочки удалялись с пира, под сальные шуточки остальных участников застолья.

Хоть из спиртного я и выпил только один бокал пива, но меня, не смотря на шум и гам вокруг, начало сильно клонить в сон. Заметив моё квёлое состояние, Перемога передал меня "из рук в руки" – под опеку моих дворян, всё это время "тусующихся" в коридоре за дверьми. Дворяне, довольные оказанным им доверием, восприняли поручение Перемоги с энтузиазмом и торжественно сопроводили, а затем, предварительно раздев, спать уложили своего юного шефа.


Опять внезапно наступает утро ... Опять меня аккуратно трясут за плечо ... Опять, разлепив глаза, я наблюдаю опротивевшие рожи «спальников». Прямо "день сурка" какой–то …

– Подымайсь, Владимир Изяславич! Петухи уже прокричали! – бодрым, до изжоги голосом, будет меня «спальник» Веруслав.

– Да плевать я на них хотел! – при этих словах я натягиваю одеяло с головой.

– Чего, княжич? – вопрошает второй голос, похожий на голос Корытя.

Всего «спальников» у меня три человека – Корыть, мой ровесник, Тырий – старше меня на два года и боярич Веруслав, старше меня на год. Помимо «спальников», в штате моих дворян состояли три «меченоши» – Вертак, младше меня на год, Вториж – старше на два года и боярич Нерад – мой ровесник, а также трое «конюших» – ровесник Усташ и два боярича – Лют и Борислав – старше меня на год и на два соответственно.

– Зачем так рано вставать, темень ещё! – сон у меня стремительно проходит, но выползать из тёплой постели нет никакого желания.

– На то и зима нам дана! Холодно, тёмно ..., – "глубокомысленно" отозвался заглянувший в комнату Нерад.

– Да вы, я посмотрю, прям философы!

– Кто это?

– Дед Пехто!

– Не слыхал о таком, – Нерад обернулся к Корытю. – А ты знаешь этого деда?

– Тьфу ты, – вставая я, скинул с себя одеяло. – С вами и пошутить нельзя. Давайте по–быстрому облачайте меня, иначе я окочурюсь.

– Счас, княжич, счас! – засуетились мои няньки.

Скинув длиннополую ночную рубаху, я стал, при помощи дворян переодеваться в местный костюм.


На гульбище[2], выходящее во двор, накинув на плечи тёплый кафтан с позументами, вышел Изяслав Мстиславич. Любил он иногда понаблюдать со стороны за тренировками своих воев. Но сейчас его интересовал его собственный сын, день ото дня всё больше отходящий от болезни – приходящий в себя, восстанавливающий память и воинские навыки.

Сначала князь выхватил взглядом мощную фигуру наставника, возвышающегося среди своих учеников, а затем глаз князя быстро выцепил из толпы собственного сына, выделяющегося на фоне дворских своими богатыми одеяниями.

Перемога в данный момент учил княжича стрельбе из лука. Лук княжича специально был сделан для подростка – внешне почти неотличим от взрослого, но не такой тугой. Изгибы лучины лука с внешней стороны усиливались сухожилиями, а с внутренней — роговыми пластинами, прикрепленными к лучине прочным рыбным клеем. Рукоять лука и его концы имели костяные накладки. На концах они были с отверстиями, куда крепилась тугая тетива. На стрелы были насажены трехгранные железные наконечники, тыльные концы стрел оканчивались двумя коротко, наискось обрезанными соколиными перьями.

Княжич брал стрелы из покрытого бархатом колчана и пускал их в обведенный угольком кружок на доске, прислоненной к забору в тридцати шагах. Княжич старательно целился, но в доску, в пределах круга впились пока лишь всего две стрелы, остальные в круг не попадали. Но и этот результат был просто отличным, если сравнивать с показателями недельной давности, когда княжича пришлось, по сути, заново учить стрелять из лука. Тогда дядька Перемога сильно разозлился, показывая княжичу, как надо держать правильно лук и целиться. В тот день князь не выдержал и сам подошёл к сыну, взял у него лук и стал сам показывать, как класть стрелу, тянуть тетиву. Объяснял, что надо прикрывать левый глаз, а правым надо сразу вместе увидать перо стрелы, жало наконечника и тот кружок на доске, а затем, не виляя луком поднять его с наложенной стрелой немного кверху. Ведь стрела летит не прямо, а падает по дуге. До доски тут шагов тридцать, значит, лук надо поднять самую малость, а если будет сто шагов, то больше. Если сбоку ветер дует, то лук надо повернуть немного к ветру. И только выполнив все эти не хитрые правила можно пускай стрелу в полёт. После подробных отцовых объяснений княжич сходу поразил мишень, чем очень порадовал отца!

Князь с любовью смотрел на своего наследника, сказал сам себе чуть слышно, но горделиво:

— Надежа моя! Вот только какое наследие я ему оставлю? Зарой, Смоленск, а может… Киев!?

Его мысли вновь вернулись к нелегким думам о своем княжестве, ныне отторженном от него его же собственным родным братом Святославом полоцким. Он вспомнил, в каком отчаянно тревожном и горестном смятении вернулся осенью из Смоленска – взбунтовавшегося, а затем и охваченного мором города. Его тогда одолевали и поныне одолевают тяжкие думы. Сколько бессонных ночей Изяслав Мстиславич провёл за последние месяцы в этих тяжких раздумьях! А теперь на горизонте опять замаячил Смоленск, медленно, но верно выскальзывающий из цепких рук Святослава.

— Скоро уж все и решится! — произнес вслух князь — Нет, нипочем не устоять Святославу полоцкому!

Увидев подходившего боярина Дмитра Ходыкина, Изяслав Мстиславич тихо произнёс, с заговорщицким видом:

— Ну как, боярин, готов? Скакать тебе надобно завтра же, не мешкая.

— Как есть готов, княже!

Изяслав Мстиславич дал последние наставления боярину и отпустил его.

— Всё сполню, княже, — покорно, с поклоном уходя, попрощался Дмитр.

Изяслав Мстиславич проводил взглядом уходившего боярина. Князь собирался отплатить брату той же монетой – при помощи нёсших убытки смоленских бояр и купцов подбить смоленский люд на открытой бунт против полоцкого захватчика.

Вернувшись в горницу, князь завалился спать. А сразу при пробуждении гаркнул на детского из сторожевого отряда охраняющего княжеские покои:

— Владимира Изяславича ко мне вызови!


День сурка продолжался, следуя своему привычному графику. Лёгкий завтрак, тренировки до изнеможения, послеобеденная сиеста. Не успел я задремать, как был бесцеремонно разбужен княжеским дружинником. В неизменном сопровождении пары дворян я поплёлся к Изяславу Мстиславичу.

Князь завёл привычку регулярно просвещать своего обеспамятевшего сына относительно военно–политического расклада сил на Руси, о родственных связях между князьями и многом другом. Тринадцатилетний княжич, несмотря на потерю памяти, становился, по мнению Изяслав Мстиславич, день ото дня всё более разумным, иногда Изяславу даже казалось, что не с дитём он разговаривает, а с взрослым мужем. Учитывая все эти изменения, князь сделал вывод, что, сообразуясь со словами местной лекарки, болезнь в мозгах княжича выплавила из них всю детскость раньше положенного срока. Что, в общем–то, не плохо, учитывая, что ближайшие родичи сыну спокойно княжить в Смоленске не дадут.

– … поэтому сыне, через пару недель так вдарим по твоему стрыю[3], что навеки дорогу в наш град забудет, – задумчиво поглядывая на сына вещал ему Изяслав Мстиславич.

– Неужели отец, у тебя в Смоленске нет верных людей, чтобы в Святослава Полоцкого стрелу из–за угла пустить. Не станет его, так Смоленск к нам сам как перезрелое яблоко в руки упадёт, – спросил я у князя.

– Не вздумай об этом никому говорить и даже думать забудь об этаком злодеянии! – Изяслав Мстиславич воровато оглянулся по сторонам, – За столь подлое братоубийство ты и весь твой род навеки изгоями станут. Да сами горожане тебя за такие дела выгонят, а на Руси тебя ни один князь не примет. Думаю, что и немецкие крули подле себя такого Каина тоже держать не станут, а значит, две дороги у тебя будет – в монастырь, грехи замаливать, или к немцам наёмником, скрывая всю жизнь своё княжье происхождение. Даже если кто, не дай Бог, – Изяслав Мстиславич перекрестился на икону, – и лишит тебя отчего княжества, никогда не опускайся до братоубийства. Всегда сможешь себе найти другое княжение, на крайнем случае, в кормление какой–никакой город, враги изгнавшего тебя князя, всегда дадут. Тот же Новгород чуть ли не каждый год князей у себя тасует.

Слушая эти откровения, я лишь скептически про себя хмыкал, думая об излишней порядочности Изяслава Мстиславича, вспоминая при этом слова … «Победителей не судят».

– Кроме того, помни, что и рода мы не захудалого, а, пожалуй, что самого завидного на всей Руси. Пращур всех смоленских князей Ростислав Мстиславич – внук самого Владимира Мономаха, сын великого князя киевского Мстислава. Бабка Ростислава – принцесса Гида, дочь английского короля Гарольда II Годвинсона. А мать – принцесса Христина, дочь шведского короля Инге Стенкильсана.

– Батюшка, напомни мне, моя мать, откуда родом?

– Матушка твоя, усопшая, двуродная племянница хана Котяна. Тоже, случись что, хан может нам посодействовать, чем помочь, – покрутив свой длинный ус, Изяслав Мстиславич добавил, –Пусть земля ей пухом, – Изяслав Мстиславич перекрестился на висящую в углу икону, я продублировал это действие.

Знакомый персонаж, хан Котян, подумалось мне. Помнится, перед битвой на Калке он умолял русских князей помочь отбиться от появившихся из–за Кавказских гор монголов. Из–за несогласованных действий князей и союзников–половцев всё это дело закончилось разгромом русских ратей. А хан, сука, в самом начале битвы сбежал, внеся дезинтеграцию в и без того неорганизованные действия русских войск.

Тут я обратил внимание на свою внешность, некоторые из историков считали самих половцев монголоидным народом, но ничего подобного в своей физиономии я не обнаруживал. Перед мысленным образом не раз виденного мной отражения в оловянном зеркале предстало лицо славянского, европейского типа, с серыми глазами и тёмно–русыми волосами. Из дальнейших расспросов Изяслав Мстиславич на эту этнографическую тему я выяснил, что половцы – это конгломерат степных народов, главным образом индоевропейского происхождения, с тюркскими, венгерскими и кавказскими элементами. Это всё объясняло – и взаимную неприязнь двух народов – половецкого и монгольского, и, в данном конкретном случае, мою совсем не восточноазиатскую наружность.

– Половцам у тебя веры быть не должно. – Продолжал разглагольствовать Изяслав Мстиславич, поучая сына. – Они трусливы и продажны. Много зла они чинят русским землям, в том числе и далёкому от степей Смоленску. Семь десятков лет тому назад явились копчённые под стены Смоленска и увели тьму[4] народа!

Изяслав Мстиславич с грустью вздохнув, тихо проговорив.

– Давай сыне всех наших родных помянём, – и налил во второй стакан бордового цвета мутноватую жидкость, – выпей со мной фряжского винца.

Приходилось мне где–то читать или слышать, что византийцы делали свои вина с использованием свинцовой посуды, а также в само вино свинец добавляли для придания вину то ли пикантности вкуса или для лучшего хранения – не суть важно. Поэтому я сразу же, после того, как очнулся в 13 веке, от импортных напитков решил наотрез отказаться. Помирать от отравления лет в тридцать – сорок, или сойти с ума, типа Ивана Грозного, совсем не хотелось, а потому пришлось проигнорировать предложение Изяслава Мстиславича.

Тут я спросил отца, думая при этом, как бы вывести его из себя, чтобы он, наконец, перестал уговаривать выпить с ним свинцового вина.

– А ведь те же Владимир Мономах или Ярослав Мудрый, когда всю Русь к своим рукам прибрали, тоже много рюриковой крови пролили?

– Молчи остолоп! – Изяслав Мстиславич моментально взъярился. – То совсем другое, когда князья ратятся, то в сшибке могут случайно погибнуть, и то намеренно князей не убивают, а стараются их полонить. Выкинь из своих дурных мозгов эти глупости, решил, дурень, с Мономахом, да Ярославом равняться …

– Да я к слову …

– Кому сказано молчать? – Изяслав Мстиславич за словом в карман не полез и влепил мне увесистого леща. – По княжескому уговору, какие б злодеяния князь не совершал, но он не может быть умышленно лишен жизни. Если кто умыслит князя убить, то весь род того выродка уничтожат. В бою, на поединке – другое дело, но не по–воровски из–под тишка. Уяснил, дурная голова?

– Да батюшка. Предок всех смоленских князей Ростислав Мстиславич я так понял, приходится тебе дедом?

– Не дедом, а прадедом! – вздохнул с грустью Изяслав Мстиславич. – Моим дедом является его сын Роман Ростиславич, а мой отец – Мстислав Романович, звавшийся Старым, был великим князем Киевским, пока не погиб в битве на Калке от басурман татарских.

Только теперь я смог полностью выстроить своё генеалогическое древо. Про Мстислава Старого, который оказался моим дедом, и о битве с монголами на Калке, я ранее многое читал, осталось лишь восстановить прочитанное в памяти.

– Ладно, – разочарованно махнул рукой Изяслав Мстиславич, – иди гуляй по своим делам.

Приглаживая взъерошенные волосы на затылке, я скоро удалился из палаты.


Покинув новоявленного «политрука» в лице Изяслав Мстиславич, я быстрым шагом вышел на дворню, хотел было прогуляться по Зарою, но был тут же завёрнут домой появившемся откуда не возьмись Перемогой. Свои действия пестун мотивировал тем, что никак не мочно, княжичу по городку передвигаться пешкодралом, да ещё и в столь простецком домашнем платье.

– Если хошь княжич прогуляться, то, пожалуйста, но (!!!) верхом на коне и в добром наряде, иначе никак, ты уж прости.

– Да я хотел только за ворота хором выйти, постоять, посмотреть …

– Так, что, – продолжал настаивать Перемога, – прикажешь переодеться и коня седлать?

– К батюшкиным гридням сходить можно?

– Они вчера что–то всю ночь праздновали, сейчас, наверное, только просыпаться начали, нехай тебе у них делать.

Мне осталось лишь обречённо махнуть рукой:

– Ну, тогда я к себе пойду, подремлю! – И направился в выделенную мне комнатёнку, из–за плохого освещения больше похожую на чулан.

– Правильно княжич, а как проснёшься, перед ужином опять с тобой поупражняемся, – довольно щурясь, заключил Перемога. « – А сам, как пить дать, сейчас же к дружинникам попрётся, байки с ними травить и пивком их запивать!» – подумал я, растягиваясь на своём топчане.

Ну и чёрт с ней, с этой дружиной, я на этих бандитского вида бухающих субъектов и так уж насмотрелся. Нет, они все, конечно, люди преданные «трону», если можно так сказать, но уж больно, мягко говоря, лихие. Кроме как о насыщении чрева, рубки и половых сношениях больше ни о чём не думают, во всяком случае, большая их часть. Из интеллектуально–возвышенных мыслей присутствует лишь желание «срубить бабла», получить от князя в кормление или в вотчину деревеньку, и, как следствие, превратиться из гридня в боярина, т.е. перейти из Младшей дружины в Старшую.

А вот у меня, в отличие от дружинников Изяслава Мстиславича в мыслях крутились вещи совсем иного порядка. В своей прошлой ипостаси я длительное время занимался строительным бизнесом, правда в Тульской области и буквально наизусть знал местонахождения и глубины залегания тульских полезных ископаемых, причём далеко не только строительных материалов. Тульская область по размерам и разнообразию природных ресурсов по праву была самой богатой областью Центральной России. Смоленская область, по сравнению с ней и рядом не стояла. Те же самые столь необходимые железные руды в Смоленской области, в отличие от Тульской, представлены только низкокачественными болотно–озёрными и луговыми рудами. Столь богатые тульские земли сейчас целиком входят в состав Черниговского княжества, а значит, смоленскому князю будут недоступны, по крайней мере, водораздел рек Ока и Упа черниговцы без боя точно не отдадут. Для моих стратегических планов ресурсный голод наследуемого мною княжества – это очень существенный минус.

Из плюсов можно назвать выгодное экономико–географическое положение Смоленского княжества. Это обстоятельство способствовало развитию транзитной торговли, а, следовательно, и высоким доходам от неё княжьей казны (с транзитных купцов взымали «поминки»). По княжеству протекал не только Днепр (местные называли его «Непр река») – главная водная артерия пути «из варяг в греки», но, что не менее важно, Смоленщина сосредоточила на своей территории множество волоков, соединявших Днепр с Ильмень–озером, Западной Двиной, Волгой и Окой (через р. Угра). Земли в среднем течении Москвы–реки, были утеряны ещё в начале этого века, они вошли в состав Владимирского княжества.

Неспешный поток мыслей княжича прервал стук в дверь.

– Входи! – крикнул я, в проходе тут же нарисовался Вертак. Хоть он и был на пару лет младше, но, тем не менее, занимал при княжиче должность «меченоши». Вслед за ним в комнату проскользнул «спальник» – пятнадцатилетний Тырий.

Как я уже успел для себя выяснить, княжья дружина состояла из трёх частей: «бояр», «гридей» – или старшая дружина и «дворян» (др. названия «отроки», «детские», «кмети») – или младшая дружина.

«Дворяне», в данный исторический период на Смоленщине – это собственная прислуга князя, состоящая по большей части из воинов. «Детские» (производное от слова детинец) – это слуги вольнонаёмные, а «отроки» – холопы. Младшая дружина, дворня и прочая челядь – вроде тиунов – постоянно были при князе, в его доме, дворце, сопровождали его в походах. Они несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольства, объезжали далекие погосты за податями, закалывали из–за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую и соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству и многое другое. В мирное время им всем находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».

Дворяне разделялись на «старших» и «младших». «Старшие дворяне» – см. выше, это взрослая прислуга князя. А «младшие дворяне» – это несовершеннолетние, прислуживающие княжичу–наследнику. «Младшие дворяне», занимающие должности при княжиче были лицами вольными, и они являлись либо официальными, либо внебрачные детьми дружинников (гридей и бояр) князя Изяслав Мстиславич.

Кроме «меченошей» и «спальников», название которых указывает на их факультативный род занятий (главное – это воины), к Владимиру были приставлены и другие недоросли вроде «конюших» и «стольников». Причём на каждой из этих должностей «меченош», «конюших» и т.д. состояло на службе при княжиче сразу несколько подростков.

Часть женатых дружинников забрала с собой в изгнание свои семьи – жён и детей. Сыновья дружинников, при княжем дворе, проходили воинское обучение коллективно, под постоянным и строгим надзором гридей, старших дружинников. Лучшие мечники учили их бою клинковым оружием, лучшие меткие лучники – бить врага стрелами, умелые наездники – укрощать коней и вести схватку верхом, используя копья и сулицы, опытные дозорные – особенностям сторожевой и разведывательной службы, умению выслеживать и преследовать врага, искусные кормчие – прокладывать путь ладьи по речным фарватерам и волокам, озерным и морским просторам, мимо опасных порогов, скал и мелей.

Большая часть моих малолетних дворян как раз и были сыновьями – официально признанными или бастардами тех самых дружинников, состоящих при князе.

За размышлениями незаметно для себя уснул. Не знаю, сколько продолжался сон, но вот заскрипела дверь и в проёме нарисовались парочка моих дворян. Оба вошедших поклонились. Тырий тут же принялся молча поправлять и сбивать перину, а Вертак меж тем затараторил:

– Тебя, княжич, во дворе Перемога дожидается, уже начал наших учить. А Борислав Вторижу знатно так руку мечом засушил, может даже и кость сломал! – разливался соловьём, докладывая последние дворовые новости «меченоша». – Так потом его, подручный Перемоги, так славно обругал, знаешь, какие я новые слова услыхал …

Индивидуальное мастерство подросших витязей оттачивалось во время воинских игрищ или «игрушек», некоего аналога западноевропейских рыцарских турниров. Состязания русских воинов были менее формализованы, чем рыцарские забавы, не имели службы герольдов, специального турнирного оружия и доспехов. Участвовавшие в «игрушках» воины использовали боевое оружие, однако старались действовать им не в полную силу, что, впрочем, не избавляло от несчастных случаев.

Во время обучения и воспитания будущего воина формировался набор нравственных качеств – преданность князю и его родне, личное достоинство, стремление к славе и страх позора за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Слава или бесчестие, прежде всего коллективное, было главным страхом в жизни каждого воина – князя, воеводы, витязя–богатыря, простого дружинника или дворянина. Героические деяния и подвиги запечатлевались в дружинном, а порой и народном фольклоре, сохраняясь в людской памяти спустя многие столетия после своего свершения. С принятием христианства нравственные представления воинов дополнились осознанием жертвенности их предназначения – «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

– Тырей! – я остановил лившийся словесный поток одним словом, – беги к Перемоге, а потом к «конюшим», хочу по городку верхом прогуляться, пока не стемнело.

– А как же занятия на мечах? – встрял Вертак.

– Закрыл пасть! – рявкнул на Вертака и тут же вызверился на Тырия – Чего застыл? Бегом исполнять!

Оба тут же сквазанули. Старик Комов, имевший богатый жизненный опыт, в отличии молодого Рюриковича, не безосновательно считал, что слуг надо держать в «ежовых рукавицах», а потому время от времени устраивал им подобные взбучки. В дверях, через полминуты появился ещё один «спальник», именем Корыть, и осторожно спросил:

– Княжич, давай помогу облачиться к выезду?

Я важно кивнул головой и расставил руки в стороны. Корыть и подоспевший к нему на помощь последний, третий «спальник» Веруслав сын боярина Давыда, выслужившегося из простого гридня, принялись расторопно, но одновременно со всем тщанием переодевать своего господина.

На меня одели мой «любимый» красный кафтан, немногим ниже колен, от чего я сам себе показался похожим на стрельцов эпохи Ивана Грозного. На голову напялили высокую зелёную шапку, с красными наушниками. Не забыли навесить золотой пояс и инкрустированный драг камнями меч. «Ну, чисто клоун!» – мягко говоря, не слишком высоко оценивал я свой выездной костюм, стоящий по здешним меркам целое состояние.

Насколько я понял, время от времени мне дозволялось нарушать заведённый распорядок, приказывать что–то княжичу Перемога мог, лишь исполнял волю князя. Поэтому запретить выезжать из этой временной княжьей резиденции княжичу Владимиру мог только его отец, но он, на редкие проказы сына иногда отлынивающего от занятий, смотрел сквозь пальцы, что меня очень даже устраивало!


Конюшие Борислав и Лют, подвели осёдланного коня и «припахав» заодно и Усташа помогли мне вставить ногу в стремя и вскочить в седло. В это самое время на крыльце нарисовался Перемога с самым суровым видом. Пришлось притормозить и ещё некоторое время объясняться с ним. Своим распоряжением наставник усилил наш конный отряд целым десятком гридней, вооружённые мечами, щитами и луками с тулами, полными стрел. Дворовые охотничьи собаки, радостно и нетерпеливо взвизгивая, крутились под копытами коней. Охотничьи отряды, иногда во главе с князем, выезжали на промысел лесного зверя практически ежедневно, иначе было бы сильно накладно кормить сотню здоровых мужиков вместе с тремя десятками прочей дворни и челяди. Псари громко закричали, успокаивая и разгоняя собак. Ворота распахнулись и под свист, гиканье и улюлюканье не совсем трезвого десятника Твердилы, вскоре подхваченное всем отрядом, мы выехали на заснеженную улицу.

Приграничный городок Зарой (и вся его ближайшая волостная округа), входил в число домениальных (личных) владений Великих смоленских князей. Но здесь и сейчас Изяслав Мстиславич был вынужден квартировать вместе с дружиной не по своей воле, а вынужденно. Сюда он сбежал вследствие захвата Святославовыми полочанами Смоленска и обрушившегося вслед за этим на столицу страшного мора. Здесь князь провёл всю зиму и пока что, слава Богу, рука полоцкого узурпатора до сюда ещё не дотянулась.

Зарой был не большим городком – немногим больше двух сотен домов, окаймляемых земляным валом с деревянным частоколом. Княжий детинец окружали мощные дубовые стены выполненных в виде срубов и заполненные землёй. Около речной пристани на р. Ипуть располагался местный рынок и купеческие склады. Зимой, подобные Зарою городки у меня кроме мрачного уныния ничего не вызывали, жизнь здесь, казалось, впадала в зимнюю спячку.

Местные жители с интересом поглядывали в сторону богато разодетой конной кавалькады, при этом продолжая заниматься своими немудрёнными делами. Мужики снимали шапки и кланялись только в непосредственной близости от конного отряда. Разместившаяся на набережной рыночная площадь, по причине надвигающейся ночи, уже полностью обезлюдела, торговые ряды неспешна, заносил влажный февральский снег. Лязгая железными засовами, купеческие холопы закрывали на ночь хозяйские торговые лавки и амбары. Купцы посматривали на это дело со стороны, подгоняя окриком работников, выдавая время от времени «ценные указания».

Стремительно темнело. По посаду мела поземка, разгоняя и поднимая вверх хлопья свежевыпавшего снега. На обратном пути, при въезде в городские ворота, я заметил у одной избы столпившихся и внимательно, с живым интересом, наблюдавших за нами группу восьми–девяти летних ребятишек. «Вот как раз для них у меня одно дельце найдётся, – меня внезапно осенило пришедшей в его голову мыслью. – Самому заняться этим – засмеют, дворянам, если прикажешь – обидятся, а для этих чумазых малышей в самый раз, да ещё и подзаработают!»

– Эй, хлопцы, – я приглашающе махнул рукой, – живо ко мне!

Пяток чумазых оборванцев, заинтригованных вниманием к их скромным персонам самого княжича, опасливо подошли к моему коню. Достав из кармана свёрток, я соскочил с коня. Подойдя к оторопевшим пацанятам, медленно развернул платочек и показал выпучившей глаза ребятне его содержимое.

– Что это за белый порошок у тебя княжич? – тут как тут за спиной стоял озадаченный происходящим Твердила, обдавший меня волной перегара. Впрочем, не он один, недоумённо выглядела вся свита княжича.

– Это вещество, Твердила, называется китайский снег или селитра. Оно мне надо будет для одного дела, так как хорошо горит.

– Хм.., – только и смог произнести десятник.

– Ну, так что, хлопцы, хотите подзаработать? – дети неуверенно кивнули головами.

– Вот такой нарост, – из кармана я достал и развернул ещё один свёрток, поднеся его вплотную к слушателям, – образуется на стенках нужников и в скотницах. Так вот, его надо оттуда соскоблить и принести мне. Куплю у вас его по цене десять ногат за пуд, – не долго думая я установил расценки на до того неведомый всем товар.

– Поэтому, наказываю вам, – продолжал я говорить, – все нужники людские и скотские в городке обшарьте, насобирайте селитры и через пять дней всё, что найдёте мне принесите, я куплю. Всё, исполняйте поручение! – последние слова я произнес, вскакивая, при помощи самого расторопного «конюшего» Усташа, на своего коня.

– А откель ты этот порошок с наростами взял, княжич? – десятник догнал меня на коне и при этом подозрительно так уставился, глядя прямо в глаза.

– На конюшне нашей нашёл, – соврал я не моргнув глазом. Хотя на самом деле, был грех, с людского нужника белые кристаллы срезал.

– Ты говоришь, огонь хочешь от этого порошка разжигать, а зачем тебе это надо, Изяславич? – продолжал допрос Твердислав.

– Думаю, – на миг я сделал вид, что задумался, – что для ратных дел может селитра сгодиться, к примеру, вражии лодии поджигать, иль города «на копьё брать». Над этим стоит подумать, а там, видно будет!

Десятник замолчал, но продолжал поглядывать на меня весьма скептически. « – Как пить дать князю доложит!» – подумал я, оценив кидаемые на меня взгляды.

Тем временем, пребывая в задумчивости, вся кавалькада подъехала к княжьему подворью.Воротная стража князя, наблюдавшие за приближением княжича, ещё издали с надсадным скрипом открыли пред наследником ворота.

Не дожидаясь остальных, соскочив с коня, поднялся по крутой лестнице и направился в свою часть хором. Хотелось переодеться и отправиться ужинать. Однако, толком даже не успев помыться, так как в комнату припёрся боярин Воибор, слегка склонив в поклоне голову, он прошамкал своим беззубым ртом:

– Княжич, батюшка–князь тебя к себе зовёт.

«– Твердислав уже успел князю стукануть! – я сразу понял причину отцовского интереса к своей персоне».

– Пошли, боярин, – я понуро потащился за разодетым в бобровую шубу боярином.

В пути задавался вопросом. Почему я всё–таки решился так поспешить, рискуя выставить себя не в лучшем свете? И ответ был – до пришествия монголов оставалось всего несколько лет. Поэтому, если сейчас не организовать производство селитры, которая зреет в буртах не меньше двух–трёх лет, то потом окажется поздно, и купить селитру вряд ли где получится – её азиатские природные месторождения уже сейчас частично под монголами. В Европе же, ситуация с селитрой не лучше чем на Руси, хотя вру, там, в гористых районах, должно быть много пещер с естественными отложениями данного вещества.

Не прошло и минуты, как я оказался в уже знакомой просторной светлице, что занимал Изяслав Мстиславич. Хоть и называлась это комната светлицей, но, на мой взгляд, была она не такая уж и светлая. Маленькие, заставленные цветными непрозрачными стёклами оконца, плохо пропускали дневной свет.

При появлении наследника Изяслав Мстиславич озадаченно уставился на сына.

– Садись, – князь указал на стоящую вдоль стены широкую лавку. Изяслав Мстиславич после известия, сообщённое ему Твердиславом, думал лишь об одном, уж не сошёл ли его сын с ума.

Я покорно и беззвучно приземлился на указанное место.

– Это, какое сыне баловство ты вздумал с говном учинять? – испуганно округлив глаза, спросил Изяслав Мстиславич.

– Этот порошок, – я показал захваченную с собой селитру, – образуется около компостных ям, скотных дворов и людских нужников. Вот с этим порошком я хочу опыты поставить …

– Да рассказал мне уже Твердислав, но что–то мне не верится что эта дрянь навозная гореть будет.

С этими словами Изяслав Мстиславич выхватил из моих рук платок с селитрой и ссыпал её в первую попавшуюся глиняную посудину. Поднёс горящую лучину и тут же яркая вспышка осветило лицо князя, правда, только на доли секунды, тут же погаснув. Князь был приятно удивлён, скорее не тем, что порошок загорелся, а из–за того, что его сын всё–таки в юродство не впал. Действительно этот белый порошок прекрасно горел, во что Изяслав Мстиславич ещё минуту назад не верил. Чуть успокоившись от увиденного фаер–шоу, он сказал:

– Горит–то твой «навозный снег» хорошо, – вот так лёгкой руки (или языка?) Изяслава Мстиславича селитра переименовалась в «навозный снег», – да только быстро очень! Им и запалить ничего не успеешь, так что, сыне, зряшная эта твоя выдумка.

Почуявший, перемену в настроении отца, словно акула в океане взявшая кровавый след, я принялся дожимать князя.

– Дозволь мне отец в кузне трубу железную заказать, а потом ты увидишь, что я с этим порохом измыслил сделать! Скажу тебе, по секрету, должна очень полезная вещь для ратных дел из моей задумки выйти.

– Порох говоришь, что сиё слово означает?

Я тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнее, однако быстро выкрутился.

– «Порок» стены крепостные разрушает, а я думаю, что мой пороХ ещё лучше стены рушить сможет.

– Как же это? – удивлённо наморщил лоб князь.

– Ежели много бочек с … «навозным снегом», как ты его обозвал батюшка, прикопать, ночью, например, под крепостной стеной, а потом его с расстояния зажечь, то порошок взорвётся! И стену любой крепостицы разрушит, сделает пролом, а в него уж ратники войдут, да и те же ворота можно взрывом выбить.

– Не вериться мне в твою придумку, – упорствуя, не сдавался князь, – что из неё что–то путное выйдет. Уже люд насмешил, только ещё раз насмешишь и вся недолго …

– Поверь мне отец, я предлагаю вещь стоящую. Как только мне кузнец выкует железную трубку, покажу тебе, как из неё пулять буду.

– Чем пулять? – не понял Изяслав Мстиславич.

«Блин, опять засада, что ему ответить, пулями? – так слова такого в этом времени я ещё не слышал!»

– Свинцовыми шариками, они мягкие, железный ствол не повредят, а назвать их можно пулями, от слова «пулять», – в очередной раз нашёлся я с ответом.

– Сыне, скажи мне, в последнее время головка твоя не болит, вроде на поправку пошёл, память возвращаться начала, а сейчас опять с тобой что–то непонятное! Откуда у тебя только подобная бурда в голове завелась!

«Может, по началу у него мозги оплавились, а теперь уж и киснуть начали», – с жалостью подумалось Изяслав Мстиславич, подобного творчества от сына он уж никак не ожидал.

– Даже если с твоих выдумок толк, какой и будет, то это всё одно не княжье дело! Подобными розмыслами заниматься должны кузнецы, иль ещё какие смерды, – по лицу князя промелькнула тень едва сдерживаемого гнева.

– Так я самолично эти порошки приготовлять не буду, смердов для этого найму. – Оправдывался я как мог, при этом лихорадочно размышляя как убедить князя в своей правоте.

– Порошки? – Изяслав Мстиславич вперив в сына подозрительный взгляд, – почему во многом числе говоришь, ответствуй мне!

– Я думаю, что если к «навозному снегу» прибавить ещё чутка серы и угля, то такой порох сильней выйдет.

– Уголь, ладно, но сера мне что–то не нравиться, может, без неё обойдёшься? – вкрадчиво так спросил и буквально впился в меня глазами.

Эх, как бы такими темпами меня не обвинили в дьявольских происках!

– Мыслю я, что без серы взрыва сильного не получится, – посмотрел прямо в глаза князю, стараясь придать своему лицу уверенность и открытость, располагающие собеседника к доверию.

– Ахх…, – протяжно вздохнул Изяслав Мстиславич, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вроде сын на сумасшедшего не похож, а то уж он за него перепугался! – Ладноть, балуйся со своим порохом, но только чтобы рядом всегда были вёдра с водой, а то, как бы чего не спалил!

– Спасибо отец! – искренне обрадовался я, – Ты бы мне под это дело кун немного отсыпал …

– Ступай к ключнику, сколько тебе треба возьми.

После ухода Владимира Изяслав Мстиславич разочарованно покачал головой. Вроде сын у него не по годам взрослый, а детство всё ещё за портки тянет, только игры у княжича какие–то странные … Ну да, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не болело.


Утром я проснулся ни свет, ни заря! Наконец–то хоть что–то начало меняться, сдвигаться с мёртвой точки. Это сразу придало мне сил и изрядно добавило трудового энтузиазма. Руки, прям, так и чесались! Натянув по–быстрому верхнюю одежду и взяв из комнатного сундука часть полученной от ключника наличности, я крадучись, стараясь не разбудить дрыхнувших спальников, вышел в коридор.

Слышны были дальние разговоры в гриднице, ведшееся сильно заплетающимися от выпитого языками. Я расслышал отдельные обрывки фраз «военный поход», «полочане», «Святослав». Прислушаться к разговору мне не дала проходящая мимо служанка, тихо поздоровавшаяся и при этом кинувшая на меня любопытный взгляд

На дворе было ещё темно. В стороне, ближе к амбарам грузно, неподвижно висело смёрзшееся бельё, покрытое льдом. Сенная девка с трудом отлепляла его от верёвки и передавала в задубевшие от холода руки маленькой девчушки. Совершив традиционный утренний моцион, я поспешил вернуться в терем.

Перед началом трудового дня требовалось подкрепиться, поэтому я возвратился в гридницу. Разговоры там сильно подвыпившей компанией во главе с князем по–прежнему велись о войне. Поздоровавшись с князем и другими присутствующими там лицами, я выцелил на столе ещё не съеденные куски вареного мяса и немедленно приступил к трапезе. Сбившиеся по группам воеводы, дружинники и бояре громко разговаривали, не обращая на меня внимания. Это мне было только на руку, так как не никто не отвлекал своими пустопорожними разговорами от процесса приёма пищи, а также от обдумывания ситуации с получением серы.

По–быстрому подкрепившись, поспешил направиться к себе, но был перехвачен одним из своих дворян.

– Здрав будь, княжич! – до раздражения громким голосом отрапортовал 15–ти летний Вториж. Затем приблизился ко мне ближе и замер в постойке «смирно»:

– Княжич! Разреши доложиться?!

Слушал я своего оруженосца, а у самого душа радовалась. В последние дни я старательно отучал своё ближайшее окружение от пустого трёпа, прививая в свой дворянский коллектив зачатки армейской дисциплины. Приучал их к простой мысли – хочешь мне что–то сказать – приди, и чётко доложи, какая у тебе образовалась потребность в княжиче. С чего–то ведь надо начинать своё прогрессерство?

Просто из всей этой детскости, я своим взрослым разумом, уже давно вырос. Всякие наивные подростковые забавы меня коробили, напрягали и были просто неинтересны. Моих же дворян новая форма общения со сверстником, но (!!!) страшим по положению, ничуть не унижала и не вызывало никаких недовольств. В этом мире не было даже такого понятия как "равноправие" и соответственно не могло быть и обид. Сильное изменение моего поведения воспринималось ими вполне естественно, тем более что все мы вступали в половозрелый возраст.

Делая вид, что внимательно слушаю "доклад", откровенно говоря, больше похожий на сборник теремных сплетен, я всё время мысленно прикидывал, где мне раздобыть серу. Но вначале надо было приодеться для выезда в город.

В одежды облачался уже при активной помощи набежавших в комнату дворян. Это сибаритство с моей стороны было вынужденным, плохо я ещё разбирался в местной моде, потому приходилось в этом деле полагаться на своих приближённых.

Моё одевание происходило без лишнего шума, чётко и слажено. Ещё с первых дней моего здесь пребывания, стараясь обходиться без резких загибов, я начал "дрессировать", если можно применить такое слово, своих дворян и прочих челядинников. Действуя исподволь и постепенно, но в то же время твёрдо и бесцеремонно мною устанавливались и внедрялись новые требования и форматы межличностного общения. Поэтому сейчас дворяне–оруженосцы напоминали мне курсантов школьных военных училищ. Со мной общались как со страшим по званию товарищем. Но и никакого запанибратства я в наших отношениях не подпускал, чётко держал со всеми дистанцию. В общем, я стремился к созданию атмосферы кадетско–суворовского училища. Где в свободное время занимайся чем хочешь, но к старшим по званию, если они того не желают, не лезь! Если старший о чём–то попросил – будь любезен исполнить. Нет не очень жёсткой дисциплины, но нет и вседозволенности. Такая разумная «военная демократия» получалась.

Вышколенные, адаптировавшиеся к новым требованиям своего шефа дворяне вывалились вместе со мной во двор, однако послушно держались на некотором отдалении от моей персоны. Рядом с амбарами я обнаружил Перемогу, активно разминающегося с мечом. Этот бугай, ни на какие новые веяния вообще не обращал внимание. Все мои попытки объяснить, что полководцу вовсе ни к чему быть знатным рубакой и стоило бы снизить интенсивность тренировок, им полностью игнорировались. Только я и слышал в ответ.

– Если хошь, то с Изяславом Мстиславичем об этом разговаривай, не докучай мне, княжич, своим пустомолвием! Лучше крепче рукоять меча сжимай!

Вспомнив последний наш с ним разговор на эту тему, понурив голову, поплёлся к своему воспитателю, предстояла очередная утренняя тренировка ...


Вырваться к кузнецу удалось только после обеда. Знающие люди мне посоветовали одного умелого заройского кузнеца. Им оказался крупный мужчина лет тридцати, открытые участки тела которого были покрыты чёрными пятнышками от искр, рассыпающихся при ковке.

Заказал ему сделать трубку, из хорошего железа, запаянную с одного конца и с маленькой дырочкой для запального фитиля там же. Пока не до изысков, главное сам принцип стрельбы Изяславу Мстиславичу показать, чтобы он добро дал селитряницы завести.

– Свинец продам и ольхового угля нажгу, княжич, – отвечал мне кузнец, – а вот серы у меня нетути! Правда у «домников», что болотные руды в крицы переплавляют, да нам, кузнецам, потом продают, сера может быть и есть. Сходить тебе к «домникам» надоть.

– Ты что мелишь смерд, хошь без главы пустой остаться, княжич сказал принесть, значит доставай, где хошь! – обрушился на мигом испугавшегося кузнеца «конюший».

– Успокойся Усташ. – я примиряюще хлопнул его по плечу и снова обратился к собеседнику. – Кузнец, ты сам с «домниками»–поставщиками своими договорись, если у них сера есть я куплю, а если нет, то пусть для меня выплавят, не меньше чем пол горшка. Насчёт оплаты не переживай, куны за работу и ты и «домники» получат.

– А как плавить, ты княжич сам–то ведаешь? Я–то с энтим делом не сталкивался …

«Это что? Он меня проверяет? Хотя технологию, пусть самую примитивную, выплавки серы, наверное, должны и сейчас знать. Используют, вроде как, ныне серу для медицинских целей или я ошибаюсь?»

– Да я тебя ... , – не дав кузнецу договорить, опять влез Усташ, вероятно, обеспокоенный поруганием княжей чести.

– Усташ, ты дашь мне, наконец, спокойно поговорить с уважаемым человеком? – я строго посмотрел на ближника.

– Это ты про этого вонючего смерда …, – начал было «конюший», но тут же «прикусил язык».

– Да! – перебил я Усташа. – Про него родимого, не будь кузнецов, так мы с тобою против супостатов с палками воевали. Так что подумай и помолчи!

Тирада княжича кузнецу пришлась по вкусу, даже обгоревшая борода от улыбки вздрогнула.

– Когда «домушники» … тьфу ты, – поправился я, слегка запинаясь в новой для меня терминологии, – «домники» руду плавят, то дух серный от неё исходит?

– Ага, бывает, – кузнец согласно кивнул головой.

– В глиняный горшок сложить самую дурно пахнущую руду, внизу горшка пробить дырку, горшок поджечь, да прикопать его землёй. От нагрева сера будет не в дым уходить, а плавиться и вытекать через ту дырку, а под неё надо подставить ещё один горшок. Понятно?

Недолго думая я выдал самый примитивный рецепт получения серы.

– Вроде да, скажу «домникам», что княжичу нужна сера, а если её у них не будет, то обскажу как её приготовить, по твоей задумке.

– Молодца, действуй Маня! – я при помощи «конюшего» Люта, державшего стремя, заскочил на коня. Развеселился от удачного разговора с кузнецом, да так, что скакать в прямом смысле этого слова захотелось! Потому оказавшись в седле закричал: – Галопом, за мной!

И тут же мигом все всадники понеслись вскачь, разбрасывая под копытами коней снег в разные стороны. На всю эту картину кузнец глядел слегка обалдевшим взглядом. Никогда ни ему, ни его знакомым не приходилось иметь дело с таким простым и учтивым в разговоре с «чёрным людом» князем или боярином. Да вдобавок ещё эти княжьи знания о кузнечных и плавильщицких премудростях, да в столь юном возрасте – уму непостижимо! Кузнец, пребывая в великой задумчивости, почесал затылок, опомнился и помчался исполнять волю княжича.


Вернулись мы поздно, уже в непроглядной темени. Подворье освещали редкие факелы, да один разожжённый костёр для согрева караульных. Позёвывая, они кучковались вокруг огня, протягивая к нему свои руки. Тишину нарушали тихие разговоры ночной стражи у костра, да редкие перелаивания дворовых собак.

По скрипучим ступенькам мы всей гурьбой поднялись по крыльцу в сени. В хоромах тоже всё затихло и погрузилось в дремоту, нарушаемую лишь храпом. Темно было, хоть глаза выколи. Веруслав метнулся к печи, вытащив пучок лучин, он поджёг их от углей, краснеющих на загнетке. Словно Прометей, освещая нам путь, он повёл нас в наши комнаты. По пути мои дворяне в основном рассосались по своим закуткам, где они, собственно говоря, и «квартировали». В мои покои со мной прошёл только один из моих ночных стражей, в лице Корытя. Лучину «спальник» воткнул в стоящей на столе клювик светца. Под этим скудным освещением Корыть, не смотря на мои вялые протесты, помог мне раздеться. Затем я обессилено рухнул на свои полати, закутавшись в меха. В хоромах было довольно холодно. Корыть тоже, по–стариковски кряхтя, устраивался спать на соседней лавке. Закончился очередной день.


Через четыре дня мальчишки притащили мне пол пуда селитры, ещё через три дня кузнец на санях привёз прямо к хоромам князя ствол, несколько раз переделанный, по настоятельным пожеланиям клиента, а также целый горшок серы, бочонок угля, и пол кило откалиброванных свинцовых пуль с дробью. Теперь мне предстояло «поразить», в переносном смысле, выстрелом из пищали князя.

Всего–то делов: ствол уложить на деревянное ложе, плюс сошки с фитилём раздобыть – и пищаль готова! С составом пороха мудрить не пришлось, «классический» состав дымного пороха я помнил прекрасно: 75 % калиевой селитры, 15 % угля, 10 % серы.

А вот с самой селитрой пришлось повозиться, при помощи всё тех же мальчишек, т.к. добытая ими селитра была не калиевой, а кальциевой, которая обладает меньшей мощностью и излишне гигроскопична. Пришлось её переваривать с золой, чтобы заменить в селитре кальций на калий. А получившееся тесто при помощи сита «зернить», прокручивать селитряные зёрна в барабанах. Благо, что той селитры было с «гулькин нос». Сегодня, результаты коллективного труда предстояло продемонстрировать самому главному судье – Изяслав Мстиславич.


Испытания огнестрельного «оружия» проводили за городом. Большой кавалькадой состоящей из ближников князя и двух десятков конных гридней мы выехали на облитую солнцем поляну.

– Сыне, ты точно уверен, может дружинников убрать, а то осрамишься, – спрашивал встревоженный князь, смотря на то, как Перемога устанавливает железную трубу на вкопанные в землю двузубые вилы.

– Всё будет в порядке! – уверенно произнёс я, хотя сам нервничал не меньше князя. Несмотря на то, что вчерашние испытания прошли нормально, но мало ли … ведь не зря существует поговорка «и на старуху бывает проруха».

В десяти метрах установили деревянный щит, а за ним старые доспехи, предназначенные для переплавки. Перемога не спеша прицелился, так, как я его учил. Самому мне, по понятным причинам, стрелять не рекомендовалось – отдача замучает, всё–таки телу княжича всего тринадцать лет.

Раздался выстрел, от которого Перемогу заметно качнуло, а обе мишени, с громким лязгом, рухнули на землю. Густой белый дым частично скрыл из поля зрения ухмыляющуюся от хорошо проделанной работы морду Перемоги. А вся публика, от только что увиденного и услышанного, дружно ахнула, кони дёрнулись, и, вторя своим хозяевам заржали. И только лёгкий ветерок, закручивая, уносил облако серого дыма прямо в небо.

Но уже через мгновение от дружинников, быстро пришедших в себя, послышались многочисленные возгласы удивления. Самые быстрые и любопытные, по хрустящему снегу подбежав к мишеням, стали засовывать пальцы в пробитый щит, а на проделанном пулей выходном отверстии доспеха, к всеобщему изумлению, даже кулак свободно помещался.

Князь слез с коня и стал ковыряться мечом в доспехах, безрезультатно ища прошедшую на вылет пулю. Жирослав стоял рядом, и очумело рассматривал осыпавшие доспех опилки из пробитой доски, имитирующей щит. Злыдарь по–прежнему молча восседал на коне, но его и так грубое лицо, казалось, окончательно окаменело. Малыть тоже, не слезая с коня, не отрываясь, смотрел на продырявленные доспехи, а его щёки заливала какая–то нездоровая бледность.

– Хм … лепо, – проговорил озадаченный князь, рассматривая дыру в брони, – действительно, куда как лучше стрелы бьёт!

– Ей–ей, колдовство сотворили! – перекрестившись, ляпнул какой–то дружинник инекоторые его коллеги своими возгласами, его поддержали.

– Ты думай, о чём мычишь! – грубо одёрнул его Злыдарь. – В монастырь попадёшь – там будешь о колдовстве талдычить, да ладаном дымить!

– Не богохульствуйте! – смирил разгоравшейся конфликт Анфим, навряд ли сам во что–то верящий.

Когда все немного успокоились и отошли от увиденного и услышанного, начался более конструктивный разговор.

– Князь–батюшка, не то, что стрелы, копьём, на всём скаку так прошить доспех далеко не каждый твой дружинник сможет! – подал голос «правая рука» воеводы, сотник Малыть.

– Чую я, много кровушки железка эта попьёт, – тихо проговорил восседающий на коне рядом с Малытью десятник Аржанин, – хорошо бы не русской … – чуть слышно закончил он.

– А ты, что думаешь, Злыдарь? – обратился князь к своему дружинному воеводе, – Сгодится, на что придумка ента, как её … «пищаль»? – с явной гордостью за сына спросил князь своего главного воеводу.

– Ну,что ж, – солидно начал воевода, – для ополчения али обороны в крепостях, пищаль княжича сгодиться, а для дружинников она не к чему, пока ты ея полдня заряжать будешь, не успеешь оглянуться, как голову с плеч снесут! Да и тяжкая она очень, вот ежели бы полегче была, то любо было бы с десятка шагов вражину в доспешном облачении с коня свалить, а далее уж по привычке действовать – сулицей, да мечом.

– Одна такая пуля может даже двух доспешных за раз завалить – донесся до княжьих ушей возглас кого–то из дружинников, плотной толпой скопившихся возле поверженных лат.

– Не ожидал сыне, молодец, – наконец князь обратил внимание на скромно восседавшего на коне подле него сына, – насчёт ополчения не знаю, а вот крепостицы, правильно Злыдарь сказал, оснастим, сынко, твоей пищалью. Добрая помощь сидящим в обороне выйдет.

– Как далеко она у тебя бьёт? – спросил князь у сына.

– Прицельно, в ростовую мишень, шагов на пятьдесят, а далее уж можно попасть только по большим скоплениям противника.

– Ничего, и то хлеб, теперь я посмотрю, как они будут, укрывшись щитами брать мои города – со злой улыбкой и с явными нотками торжества в голосе во всеуслышание проговорил князь, отчего вызвал в дружине ликование и громкий, слегка нервический смех.

– Только батюшка, – проговорил я, опомнившись от недавней «минуты славы», – всё это дело надо засекретить, особенно состав пороха, а то и у наших врагов похожие пищали могут появиться!

– Твоя правда, – согласился князь, – дай Бог Смоленск у стрыя твоего заберём, а там уж я выделю тебе верных людишек для выделки пороха.

При этих словах я во второй за сегодняшнее утро раз, поздравил сам себя с хорошо проделанной работой.

– Напомни сыне, что ты там говорил про обрушение крепостных стен, – окружающие князя воевода, сотники и десятники, мигом замолчали, заинтересовавшись темой.

– Сделать подкоп под стену или башню, заложить побольше пороха, да подорвать. – Заявил я как о само собой разумеющемся деле.

– Ха! Всего–то и делов! – обрадовался князь, уже мысленно примеривая на себя роль своего любимого предка–полководца Святослава, покорившего множество племён и государств, включая Булгарию и Хазарию.

Я, словно прочитав во взгляде Изяслава Мстиславича, блуждавшие в нём мысли, тут же резко его окоротил.

– Только пороха для подрыва укреплений очень много потребуется, наверное, десятки или даже сотни пудов! А самое главное, порох зреть будет в земле несколько лет. Особые ямы для его созревание делать надо.

От прозвучавших слов Изяслав Мстиславич тут же спустился с небес на грешную землю.

– Ладушки, как только столицу Кривицкой земли возвернём, заложим твои пороховые ямы. Если не мне, так тебе они службу ратную сослужат! – с некоторою грустью в голосе проговорил князь. Тут же он залихватски свистнул, обращая на себя всеобщее внимание, а затем приказал всем седлать коней и возвращаться в детинец.

Я остался очень доволен собой, мой план начал потихоньку претворяться в жизнь. По крайней мере, Смоленские земли, монголам просто так, за здорово живёшь не достанутся. Если та же Литва через век станет собирательницей западнорусских земель, то что сможет помешать Смоленску проделать то же самый трюк столетием раньше? Главное выдержать первые, самые мощные удары монголов. А после того, как их тумены уйдя из Восточной Европы и берегов Адриатики, в своих диких степях изберут на курултае себе нового великого хана, то назад, к границам Руси, монголы вернутся намного более слабыми. Потому как основные усилия они приложат к окончательному покорению Азии – будут «резвиться» на всём пространстве от Вьетнама до Египта. Во всяком случае, я так считал, исходя из своего знания истории Средних веков.

Шумная, возбуждённая увиденным зрелищем толпа дружинников вместе с князем и остальными свитскими удалилась. Внезапно повалил крупный снег, заметая конские следы и скрывая из вида лесную опушку, на которой расположился наш импровизированный полигон.

Вместе со мной остались лишь Перемога с дворянами. Да рядом ещё «маячила» переминающееся с ноги на ногу чумазая пятёрка юных химиков, помогавших не только раздобыть производные пороха, но и активно участвовавшие в приготовлении конечного продукта.

– Ко мне в услужение, в младшую дворню пойдёте? – окликнул я их.

– Ежели родители отпустят, то пойдём, княжич, – ответил самый бойкий из них, – а кем служить возьмёшь?

– «Пороховщиками», кем же ещё!? – недолго думая придумал я для них новую придворную должность. – Пусть ваши родичи с Перемогой переговорят. Служба у вас будет тайная и очень важная. Идите, думайте. – Взмахом руки я отпустил озадаченную открывшимися перспективами ребятню к родителям.

К слову сказать, уже через пару дней «пороховщики» в полном составе переехали на княжий двор. К тому же, все они оказались родными и двухродными братьями, впрочем, нечто подобное я от этой пятёрки и ожидал. Остальные «дворяне» к новичкам отнеслись спокойно, так как за ровню себе они их всё равно не считали. Будущий дружинник, ближник князя, в их понимании, заниматься ручным трудом ну никак не мог! Меня такое отношение «старослужащих» к новичкам тоже устраивало. Так как лишней конкурентной борьбы, в своём сложившемся подростковом окружении, мне, в данном конкретном случае, явно не требовалось. Наставник Перемога, на все эти забавы княжича хоть и хмурясь, но глядел сквозь пальцы. А голову Изяслава Мстиславича всё больше занимали мысли о Смоленске, и всё, что с ним связано.

После вербовки юных химиков я долго думал, как уже в Смоленске организовать ямчужную службу. (То, что Изяслав Мстиславич возьмёт обратно Смоленск сам он ни на миг не сомневался, особенно после произошедшего мора в дружине захватчика. Этой своей уверенностью он заразил и меня). Наконец, я додумался до простой формулы «навоз в счёт податей». По идеи местные жители, не только без всякого принуждения займутся самовывозом столь ценного сырья, но ещё и соседское «добро» будут подворовывать. Переговорил я на этот счёт с Изяславом Мстиславичем, тот, после долгих раздумий и уговоров, нехотя согласился с таким оригинальным предложением, ведущим к оскудению княжеской калиты. А смоленскому вече, эти изменения в податях, мотивировать тем, что в городе станет чище. Не забыть при этом упомянуть и про недавно разыгравшейся в столице мор, случившийся от излишней грязи. Тем более вывоз навоза и так практикуется некоторыми городскими жителями с целью удобрения окрестных полей. Поэтому особо ничего не изменится, только появятся особые специализированные пункты приёма "органического сырья". Там же будет вестись учёт кто, когда и сколько по весу сдал навоза, эти данные впоследствии будут учитываться при налогообложении смолян. Кстати говоря, кроме навоза аналогичную процедуру надо будет провести и с печной золой. Зачем зазря разбрасываться таким ценным сырьём! Ведь золу можно настаивать и выпаривать с целью получения поташа.

Юные химики–«пороховщики» должны будут выполнять роль не только главных технологов производства, но и заняться учётом сдаваемого населением сырья. Поэтому я недолго думая составил новый алфавит и цифирь для счёта. Это должно коренным образомупростить не только сами, как таковые, счёт и письмо, но и весь учебный процесс в целом.

Накарябанный на восковых табличках деревянной палочкой алфавит, а заодно и цифры от нуля до девяти, был роздан всем дворянам. Подростки с интересом рассматривали поделки своего княжича, первым не выдержал «конюший»Усташ.

– Изяславич, а что это за буквицы такие странные?

– Это, други мои, новый, измысленный мною упрощённый алфавит и цифирь. С помощью этих букв можно писать слова, а при помощи цифр вести любые подсчёты.

– Цифирь – это верхние закорючки? – влез с вопросом «спальник»Тырий.

– Да. Слушайте задание: за седмицу новые алфавит и цифирь вы должны будете не только перенести на деревянные дощечки, но и выучить написание и произношение букв и цифр.

Дворяне несколько недоумённо покивали головой, дескать, что делать, если княжич приказывает, то придётся выполнять, никуда не денешься. Энтузиазма на большинстве лиц от полученного задания не проглядывалось.

– А теперь слушайте и запоминайте, какими звуками обозначается какая буква. Если кто забудет, как буква произносится или называется цифра, то ко мне сразу спрашивать не бегите, а друг у друга интересуйтесь. Итак, поехали …

Если «пороховщики» взялись за предложенное княжичем дело с энтузиазмом, то старослужащих дворян удалось заинтересовать новой наукой только с помощью хитрости. Я заявил им, что новый алфавит и цифирь – это помимо всего прочего, ещё и специально изобретённая мной тайнопись, и что приказы своим будущим воеводам я буду отдавать как устно, так и письменно, при помощи нового алфавита. Кто же сей наукой не овладеет, то выше десятника пусть не рассчитывает подняться. В итоге все дворяне, с невиданным ранее усердием, принялись грызть гранит науки, при этом помогая и подстегивая, друг дружку.

Обучение моих подопечных продвигалось на удивление быстро. Оно и понятно, здесь не было развлечений 21 века, и значительную часть своего свободного времени они или что–то зубрили, или размышляли над услышанным материалом.

Ранее, сам княжич, а также большинство из его дворян получали в Смоленске кое–какое начальное образование. Поэтому учебный процесс проходил довольно быстро, тяжелей всего пришлось, понятное дело, пороховщикам. По–настоящему всеобщее затруднение вызвала на первых порах новая цифирь. Каких трудов мне стоило объяснить концепцию нуля, знают лишь миллионы моих безвременно погибших нервных клеток. Тем не менее, лёд тронулся! Занятия проводились ежедневно, сразу после утренней тренировки и перед обедом. Ещё до отъезда в Смоленск большинство дворян могло бегло читать по слогам и оперировать (вычитать и прибавлять) цифрами до ста. Изяслав Мстиславич к новой выдумки сына отнёсся индифферентно, ни поддерживать начинание сына, ни порицать не стал. Вероятно он следовал ещё не придуманной народной мудрости «чем бы дитя не тешилось …»

Попутно удалось выяснить, что в Смоленске, по нынешним временам, образование можно было получить в таких образовательных учреждениях, как монастыри и церкви, в светских училищах, заведённых, ещё в начале века, при Мстиславе Романовиче, а также у частных репетиторов (называемых здесь «мастерами грамоты»). Образование стоило весьма дорого, выучиться могли, главным образом, только зажиточные классы: князья, бояре, купечество и духовенство.

Не стоит забывать, что в это время ещё не было резкой грани между отдельными группами населения, существовало вече, во время которого боярину было совсем не зазорно обсудить или даже поспорить о чём–то с самыми обычными ремесленниками и другими представителями городского низа – «мизинными людьми». Сословные границы оставались размытыми и проходимыми, а сама Русь ещё не успела напитаться монголо–китайским деспотизмом и чинопочитанием. Русь всё ещё оставалась страной неограниченных возможностей. К примеру, чтобы не быть голословным, крестьянин, переехав в город, мог легко стать ремесленником (жёстких цеховых гильдий не существовало), начать торговать и со временем превратиться в купца, начав изучать воинское искусство, мог со временем попасть в княжью дружину, выслужиться перед князем, проявить себя, и превратиться в боярина, с земельной вотчиной. Конечно, за одно поколение из деревенского смерда превратиться в боярина сложно, но теоретически всё же возможно, но уж за два–три поколения – вполне осуществимо!


В перерывах между своими «забавами» я внимательно и с большим интересом слушал отца своего физического тела Изяслава Мстиславича. Князь, при каждой выпадавшей у него свободной минуте, продолжал настойчиво просвещать своего «запамятовшего» сына о социально–политической жизни Смоленского княжества, да и Руси в целом, в первой трети 13 в.

– Отец, так как же так получилось, что Святослав Мстиславич Полоцкий сумел Смоленск захватить? – спросил я.

– Предательство сыне, смоленские бояре, – он начал перечислять имена изменников, – крысиные хвосты, открыли ворота «окольного города» дружине Святослава. А с такой воинской силой Святославу ничего не стоило заручиться поддержкой своих неправедных действий на городском вече. В итоге Смоленское вече меня изгнало, выбрав себе нового полоцкого князя. А теперь все они плачут, что сила Смоленска стала в Полоцк уходить. Во главу угла при всех решениях полоцкий князь в первую очередь своих, полоцких бояр, да купцов ставит.

– А вообще, на вечевые сборы собираются все вольные мужчины–горожане?

– Только главы семейств могут голосовать! Взрослые, но не отделившиеся сыновья в вече не участвуют.

– Понятно с этим. А те бояре, что к нам иногда заезжают – перебежчики? – уточнил я.

– Не все, но многие. – Подтвердил Изяслав Мстиславич. – Начинают прозревать, что не на того скакуна они сели! Если так дальше пойдёт, то Смоленск из столичного града скоро превратится в удельный полоцкий городок – вроде Витебска. А глад и мор, что напал на город, только этому в ещё большей мере способствует. Население городское уже в два–три раза сократилось, и люди стали задумываться о том, что их покарал Господь Бог за их вероломное предательство. Хотя мизинных людей тут по большому счёту винить нечего. Несколько боярских клик провели к власти моего брата, а простому люду всё равно, что хрен, что редька, они особой разницы между нами не видели. А вот теперь, когда их глад и мор как следует пронял, то некоторые из них начинают эту Божью напасть связывать с неправедным вокняжением твоего стрыя, что нам только на руку.

– А что ты намерен делать с боярами–переметчиками, казнишь их?

– Нет, я уже через доверенных людей пообещал их простить, коли они помогут мне вернуть великокняжеский стол. Они клянутся мне в верности и сознаются в том, что посадили на Смоленский стол Святослава по собственной дурости и неразумению.

– И ты им веришь? – спросил я, с иронической улыбкой на губах.

– В их кошкины слёзы о съеденной мышке я не верю. Просто бояре почуяли урон своим прибылям и влиянию от действий Святослава. Поняли, что он принялся полоцких бояр, да купцов возвеличивать в ущерб смолянам. Ну а мне–то что? Какая мне разница, каким путём они ко мне возвернулись? Главное – они осознали, что ошибались, что лучше иметь собственного князя, чем отдаваться под власть Полоцкого, Минского, Черниговского, Новгородского – да какого угодно любого другого князя, уже имеющего собственное коренное княжество.

Отпив своего любимого ромейского вина, на мой взгляд, весьма сомнительного качества, Изяслав Мстиславич продолжил.

– А вообще, сыне, запомни, что смоленское боярство – это огромный клубок со змеями, и каждая из них, ради собственной выгоды, готова тебя укусить. Если одна–две будут тебе досаждать – то не смертельно, а вот если они объединятся промеж себя – жди беды, вроде той, что со мной произошла.

– А бояр никак нельзя из города изгнать, пускай бы в своих сёлах сидели, да там бы и кукарекали, а несогласным – шею свернуть, – изложил я, казалось бы, очевидное решение боярской проблемы.

Изяслав Мстиславич весело рассмеялся, по привычке потрепав меня по голове.

– Да … Как же их изгонишь? Это сделать так же легко, как выловить всех блох с бродячей собаки! Хотя бы взять их воинскую силу – они имеют собственные дружины, которые в совокупности куда как по более моей будут! Только если ещё и всех смолян ополчить – то тогда можно будет попробовать одолеть бояр. А всех смолян ты, опять же, не сможешь ополчить, потому как чуть ли не половина «чёрных людей» живёт в боярских усадьбах, либо их труд, так или иначе, связан с боярами невидимыми с первого взгляда нитями. Множество тех же ремесленных мастерских находится прямо в боярских подворьях, туда приходят вольнонаёмные мастера и работают на боярина, при этом сохраняя свои вечевые права. И вот подумай, на чьей стороне эти мизинные люди будут, на моей или на стороне своего боярина?

– Если боярин своих людей сильно не неволит, не принуждает к непосильному труду, то будут на боярской стороне. Если, конечно, им князь лучшую долю не предложит …

– Правильно сыне! А что я им лучшего могу предложить? Сманить к себе, да больше гривен платить? В таком разе я быстро разорюсь, а бояре себе новых людишек найдут, со своих же собственных земель, да над князем–дурнем посмеются.

– У них ещё и своя земля? – спросил я, поддерживая беседу.

– А ты думал! Все смоленские бояре – богатые землевладельцы, с собственническими сёлами и смердами в них проживающими. Вот как раз оттуда они людей и найдут, чтобы заселить свои усадьбы, вместо сманенных мною людишек. Не забывай и о том, что через своих торговых людей бояре сбывают продукты со своих владений, а ну как перестанут это делать – и смолянам жрать нечего будет! Да ещё вдобавок в возникшем голоде и росте цен, во всеуслышание, на городском вече, князя обвинят! А ты говоришь их скинуть … Если враждующие меж собой боярские кланы объединятся, то не они под мою, а я под их дудку буду плясать. Только на вражде меж боярами и можно выплывать и являть самостоятельную волю. – Грустно закончил свою речь князь.

А я–то умник думал решить боярскую проблему одним кавалерийским наскоком, а тут оказывается, что князь связан по рукам и ногам, реальной власти у него намного меньше, чем у Английской королевы! Там её самостоятельность ограничивают не столько законы, сколько сложившиеся традиции невмешательства в политическую жизнь страны, по крайней мере, такая картинка складывается от просмотра телевизора, а как там на самом деле – доподлинно неизвестно. А в Смоленске первой трети 13 в. всё кристально ясно – князь выступает реальной декоративной фигурой, с полутора сотнями дружинников. Как впоследствии я узнаю, смоленских князей даже изгнали из собственного детинца! По официальной версии в 1150 г. князем Ростиславом Мстиславичем он был передан Смоленскому епископату. Не думаю, что это произошло добровольно, чувствую, здесь не обошлось без нажима со стороны бояр. А теперь смоленский князь со своими дружинниками вынужден жить даже не то что не в Детинце, но и вообще за пределами «окольного города», за городскими крепостными стенами. И, как оказалось, дружина князя – это пшик, по сравнению с объединёнными боярскими дружинами и смоленским ополчением. Хотя сейчас, из–за приключившегося в северо–западных Русских землях глада и мора, баланс сил сместился в пока ещё неизвестную точку и нарушен. Ну а про Смоленск и говорить нечего, тут в моём лице пребывает огромный неучтённый фактор, масштаб которого, потенциально может сравниться с целой бомбой, причём атомной. Хе–хе! Ещё посмотрим, чья возьмёт!


Первого марта, точнее говоря первого бересня, так здесь назывался март месяц, отметили наступление Нового года (До 1492 года новый год считался с 1 марта, а с 1492 года — с 1 сентября ст. ст. По указу же Петра Великого — с 1700 года новый год начинается с 1 января ст. ст.). Отпраздновали этот праздник скромно, так как уже на следующий день выехали в путь–дорогу, в стольный град! А началось всё с получения из Смоленска давно ожидаемой князем вести.

В тот день, по случаю наступления нового года, князь устроил традиционное застолье, которое, ещё не успевши толком начаться, оказалось прерванным. Я сидел подле князя, когда услышал громкий разговор в сенях. Разговаривали стоящий на страже дежурный десятник Бронислав с каким–то незнакомцем. Князь, прислушиваясь, тоже заинтересовался незваным гостем.

Не прошло и минуты, как дверь в гридницу распахнулась, в проходе появился десятник, а за его спиной выглядывал мужчина лет двадцати пяти. Его одежда была покрыта изморозью и в то же время источала крепкий запах конского пота. Говор в гриднице тут же смолк, все обернулись в сторону вошедших.

– Княже, гонец к тебе от боярина Дмитра Ходыкина, – громко произнёс Бронислав, с трудом, подавливая на своём лице довольную улыбку и отступил на шаг, освобождая тому дорогу.

Гонец вышел из–за спины десятника, поклонился князю. На нём была шапка из волчьего меха, в сером ворсе еще блестели нерастаявшие серебристые льдинки.

– Гонец из Смоленска я, от боярина Ходыкина, – прошипел он своим простуженным горлом, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай послание от боярина, – князь повелительно потянул вперёд руку.

– Велено есчо на словах сказать, княже!

– Ну, реки, что там тебе велено?

– Святослав Мстиславич сбежал из Смоленска вместе со всей своей дружиной, а люд смоленский на собранном Вече выкрикнул, твоё, Изяслав Мстиславич, имя! А вот и грамоты от бояр, мои слова подтверждающие! – с последними словами он подошёл вплотную к князю и протянул ему опечатанные берестяные свитки.

В ту же секунду гридница буквально взорвалась громогласным ором. Все присутствующие повыскакивали с лавок, смеясь и улыбаясь, начали обниматься друг с другом. Князь же, читая про себя переданные ему послания, восседал на своём стольце с блаженной улыбкой на устах.


Ещё только–только занималось морозное утро и над Зароем в небо поднимались столбы белого печного дыма, а весь княжий двор уже был готов к немедленному отъезду. Открытые настежь ворота детинца и посада выпускали наружу груженные неповоротливые возы. Отстояв благодарственный молебен в церквях, казалось, весь Зарой вышел провожать отбывающего в столицу князя.

Впереди, под княжеским стягом двигалось дружинное войско, подпираемое сзади длинной цепочкой обоза. Во время всего похода оружие вместе с доспехами везли на возах. Меня такая беспечность сильно напрягала всю дорогу, но от моих слов и попыток исправить такое положение дел князь лишь отмахивался. Несложно догадаться, что произойдёт, случись в дороге засада. Дружинники князя были вооружены по минимуму – мечами, саблями, топорами, стрелами и ножами–засапожниками. Да, ещё с собой на конях везли трубы и бубны, намереваясь их использовать по назначению в случае тревоги и т.п. А островерхие шлемы с забралами и личинами, кольчужные железные сетки для защиты щёк и затылка, брони, кольчуги, щиты, копья, рогатины, сулицы, оскепы и топоры путешествовали отдельно от своих хозяев. Свою безалаберность князь мотивировал тем, что, дескать, так завсегда было принято ходить в походах.

Кроме оружия и доспехов на возах везли прихваченный в дорогу съестной припас, в возках же передвигался и весь «гражданский персонал» – княжеские служащие, челядь, немногочисленные женщины и дети.

Вечером, прямо на опушке леса, облитой мертвящим лунным светом, разбили лагерь. Вместе со своими «спальниками» я зарылся в возке, словно мышь, укутавшись с головой шубами. Но к своему удивлению переночевал вполне нормально, ничуть не замёрз!


[1] Автор сознательно вводит анахронизм, так как современное летосчисление от Рождества Христова было принято на Руси только в 1700 г. До этого же вели счет «от сотворения мира». Тогда это — «лютень (сечень) 6741 года от сотворения мира».

[2] Гульбище – аналог балкона.

[3] Стрый – родной дядя, брат отца.

[4] Тьма – десять тысяч.

Глава 2


Глава 2.

Смоленск. Весна 1233 г.

Путь из Зароя до Смоленска пролегал по замёрзшим руслам и берегам рек Ипуть и Сож. Конный авангард дружины с трудом пробивал путь в рыхлых сугробах. Затишья в лесах сменялись воющими ветрами на равнинах. Редкие безлесные оазисы, занимаемые городками, погостами да весями (деревнями), сменялись на всём протяжении пути абсолютно непролазными лесными дебрями.

У меня складывалось ощущение, что мы пересекаем не обжитую человеком местность, а какую–то глухую, дикую тайгу. Среди пород деревьев доминировали ель, берёза, сосна и дуб. В этом, не тронутым человеческой деятельностью лесу, особенно колоритно смотрелись старые, достигшие колоссальных размеров деревья, поскрипывая и раскачиваясь на сильном ветру, они могли под собственной тяжестью обрушиться на головы путников в любую секунду. Из–за этого я ощущал себя крайне неприятно, постоянно ожидая обрушения ближайшего на пути следования, угрожающе раскачивающегося исполина. Остроту восприятий добавляли то и дело попадающиеся на пути следования уже сваленные природными силами деревья–гиганты, частично прогнившие и проросшие молодняком.

И в то же время такая буйная растительность не могла не радовать. Монгольская конница по территории княжества сможет передвигаться не там, где ей захочется, а лишь вдоль немногих, строго заданных маршрутов. Большинство сухопутных дорог проходило вдоль берегов рек летом, а зимой по их замёрзшему руслу. Стоило лишь перегородить засеками угрожающие направления – и уже полдела считай сделано, враг задержан и локализован. А далее к наметившимся местам прорыва подвести мобильные резервы ставки ВГК – и всё, монголы встанут, даже без использования огнестрельного оружия. Главное не выходить биться с их войском в чистое поле, как наши князья, по дурости, привыкли делать. А если к тому времени удастся создать аналог «гуляй–городов» с артиллерией и стрельцами, то можно будет от монголов не только обороняться, но и успешно их атаковать.


Подобного рода размышления занимали меня всю дорогу. Но вот, наконец, пред моими глазами предстала столица княжества, один из древнейших город кривичей, Смоленск! Главная часть города («окольный град») лежала на левой стороне Днепра, она была окружена глубоким восьмиметровым рвом и высоким, тоже, примерно восьмиметровым валом, с деревянными стенами и башнями на его вершине. Из–за этих громоздких фортификационных конструкций, едва просматривались верхушки внутригородских зданий, и лишь только старый детинец был хорошо виден, гордо возвышаясь на Соборной горе куполами храма. В нём красовалась церковь Успения Божьей Матери – духовный центр и кафедральная церковь княжества.

Деревянные стены на вершине вала были сделаны из дубовых брусьев, уложенных срубом в виде четырехугольников («городен»), набитых глиной изнутри и ей же обмазаны снаружи. Стены имели ширину от двух до шести метров, высоту от трёх до пяти метров, и наверху снабжались боевым ходом, прикрытым снаружи бревенчатым бруствером. Как чуть позже выяснилось, бруствер на Руси обзывался «забралом». В «забрале» были сделаны бойницы, через которые защитники могли расстреливать штурмующих. Сверху стены покрывали двускатной крышей, опиравшейся на бруствер с внешней стороны и на столбы с внутренней стороны. Бруствер–забрало был сделан чуть выступающим вперед, за плоскость стены, на подобие европейской «машикули», которая здесь называлась по–русски просто и доходчиво – «обломом». Этот «облом» позволяла стрелять не только вперед, но и вниз, к подножию стены.

Подобные этим укрепления, как я предполагал, будет весьма трудно разбить выстрелами из малокалиберных орудий. Здесь потребуется самая настоящая осадная артиллерия, желательно, века так–этак, из семнадцатого–восемнадцатого. Интересно, как сейчас умудряются такие укрепления брать? Если отбросить предательства, подкуп и иные подобные хитрости, а исходить только с чисто военной точки зрения? Стены эти на высоком валу тараном не возьмёшь (если только одноуровневые с окружающей местностью ворота), подрыться под них тоже проблематично и сжечь весьма трудно, т.к. они все обмазаны глиной. Сейчас, при первой прикидке, мне приходило в голову пока лишь три способа. Первое – многомесячная осада на измор. Второе – сжечь город изнутри, при помощи метательных машин, забрасывающих за городские стены горящие снаряды. Третье – штурмовать самое слабое место в обороне – крепостные ворота, при помощи хорошо защищённого от внешних воздействий (стрел, камней, огня) тарана.

Окольный город для князей с дружиною был закрыт. Уже чуть ли не полвека в стены окольного города, по возможности, горожане старались, не допускались крупные воинские формирования. Князь мог свободно посещать город, но лишь при сопровождении его персоны небольшими отрядами воинской свиты. Поэтому мы, двигаясь по Пятницкой дороги, въехали не внутрь самого города, а в одноимённый Пятницкий острог. От Старого окольного города его отделяла крепостная стена и овраг с ручьём. При этом внешние крепостные стены острога были ничуть не слабей стен окольного города. И вообще для внешнего наблюдателя Пятницкий острог и Окольный город сливались в единое целое фортификационное сооружение.

Сегодня с утра, с места последней ночёвки на расстоянии поприща (поприще — длинна дневного пешего перехода, равна примерно 25 км.) от Смоленска, дружинники наконец–то облачились и вооружились согласно «штатам военного времени», нацепив на себя все имеющиеся у них доспехи и вооружившись до зубов. Хоть Святослава с его войском в Смоленске не было, но Изяслав Мстиславич желал произвести со своей дружиной хорошее впечатление на горожан.

Князь нарядился в фиолетовый кафтан на меху, стянутый широким золотым поясом, обулся в сафьяновые, с серебряной насечкой сапоги, красное корзно заколол на груди большой запоною, на голову одел кунью шапку с красным верхом.

Как только замаячил над Днепром стольный град князей Ростиславичей, по большаку стали попадаться крестьянские возы. Мужики, уступая дорогу, торопливо съезжали на обочины, снимали шапки, кланяясь проезжавшему в голове отряда князю, со страхом разглядывая вооруженных воинов.

У ворот окольного города князя с искреннем, а скорее всего с напускным радушием, встречали пёстро разодетые бояре.

– Со счастливым прибытием, княже! – с угодливыми улыбками приветствовали они Ростиславича.

Дружинники, привстав на стременах, высматривали в толпе встречающих знакомые лица, здоровались и громко смеялись.

Толпы смолян с приветственными криками встречали Изяслава Мстиславича и его дружину. Бил в набат вечевой колокол на Торгу – главной вечевой и рыночной площади города. И Торг и набережная с причалами у Днепра располагались обособленно от остальной части города, находясь сразу за Пятницким острогом, за пределами мощных городских и острожных стен. Торг был отделён от совсем никак не укреплённой набережной лишь линией хилого тына (частокола). Именно сюда и стекался народ на общегородское вече по случаю повторного вокняжения на отчем столе Изяслава Мстиславича.

Горожане с интересом разглядывали старого–нового князя, его воев, значительная толика общественного внимания досталась и юному наследнику князя. Сразу, первое, что бросилось мне в глаза – это тотальная милитаризация горожан. Становилось понятным, почему полоцкий князь, с ослабленной из–за болезней дружиной, столь скоро и без всякой попытки решить дело удержание своей власти силой, покинул город. Сражаться сотней дружинников против нескольких тысяч вооружённых горожан – то ещё удовольствие, можно запросто и головы лишиться. Все половозрелые лица мужского пола – «мизинные люди»: кузнецы, кожемяки, шевники, мясники, котельники были обряжены в самые разные доспехи (от кожаных до металлических), а в руках сжимали копья, рогатины, луки, стрелы, колы и топоры. Теперь становилось окончательно понятно, почему князья, даже имея собственные дружины, были вынуждены считаться с мнением народа.

Над Торгом, куда мы въехали с территории хорошо укреплённого Пятницкого острога, возвышались купола трёх православных церквей – Пятницкой, Иоанна Богослова и Николы Полутелого, а в полусотне метров от храма Ивана Богослова, ближе к берегу Днепра, возвышался типичный такой западноевропейский островерхий шпиль на круглом башенном основании то ли кирхи, то ли костёла.

Перемога в своё время просветил меня в смоленском церковном зодчестве, поэтому я все три храма мигом срисовал, а затем сумел их быстро опознать – «whoiswho». «Латинская/немецкая Божница» (Ротонда) стояла посреди квартала «немецкой слободы», огороженной высоким частоколом. Внешний периметр этого немецкого забора одновременно служил отдельным участком внешней линии обороны Торга, составленного из тынового ограждения. Сразу за тыном Торговой площади начинался берег Днепра с причалами. То есть немцы при желании вполне могли послужить своеобразным «троянским конём» при взломе линии обороны Торга. О чём только думают смоленские аборигены? Позднее, в процессе личных контактов, мне станет известно, что обитатели немецкой слободы свою церковь называли несколько иначе. Латинская церковь была воздвигнута и соответственно звалась в честь Пресвятой Богородицы, посему выходит, что смоляне умышленно или случайно напортачили с переводом и «малость» исковеркали название церкви.

Пятницкая церковь высилась у противоположного от немецкой ротонды, восточного угла Торга – близ Пятницкого ручья и Пятницкой проездной башни. Ничем не выдающаяся, с архитектурной точки зрения, длинною примерно 18 и шириною 12 метров. Сложена была из плинф. Интересно было другое, церковь была сооружена на денежные взносы смоленского купечества и помимо духовного окормления прихожан, также выполняла и некоторые другие, коммерческо–рыночные функции.

Западнее Пятницкой церкви стояла церковь Николы Полутелого, также построенной на деньги купеческого сообщества. Характерны даже сами названия последних двух храмов – Пятницы (покровительница торговли) и Николы (патрон «плавающих и путешествующих»).

В центре Торга была воздвигнута Церковь Иоанна Богослова. Это был крестовокупольный, одноглавый, трёхапсидный храм, внешне схожий с Заднепровской Петропавловской церковью. Сама церковь Иоанна Богослова и детинец при храме были построены ещё при князе Романе Ростиславиче. Но вскоре весь этот комплекс зданий, вся княжеская резиденция, была передана в ведение Пятницкой кончаковской администрации. Храм Иоанна Богослова сделался приходским, а при церкви, в здании бывшего княжеского терема, открыли школу. Вот это последнее обстоятельство меня искренне порадовало. Громадьё планов, роющихся в моей голове, без множества образованных людей осуществить было просто не реально!

О Смоленских церквях можно говорить ещё долго, в городе их насчитывалось около двухсот! В основном, конечно же, они были деревянные, каменных храмов было только двадцать шесть штук. «Частные» – дворовые или вотчинные церквушки, построенные в подворьях зажиточных горожан, за явным преимуществом, преобладали над «общественными» приходскими церквями.

Но что–то я отвлёкся! Пока крутил любопытной головой в разные стороны, Изяслав Мстиславич лихо взобрался на специально предназначенный для публичных выступлений помост. Некогда, «в прошлой жизни» этот парапет был высоким теремным крыльцом, теперь же, он оказался перепрофилирован в трибуну. Сами теремные хоромы по–прежнему, своими крытыми резными деревянными галереями соединялись со зданием церкви Иоанна Богослова, создавая, на фоне выступающего, поистине одухотворённый, величественный антураж.

Дружинники, по знаку князя, «вздёрнули» меня на постамент и расположили по правую руку от князя. Изяслав Мстиславич нервно выдохнул, глубоко вдохнул и начал громко, зажигательно ораторствовать с подобающей случаю речью. В своём выступлении он обвинил полочан во всех смертных грехах, если исходить из его слов, даже недавний мор и глад были ничем иным, как происками погрязших в грехопадении соседей во главе с их князем, совсем не чтившем заветы предков. Потом, на недовольные выкрики купцов, о распоясавшихся немецких купчинах, князь прошёлся и по немцам крепким словом, пообещав прижать тех «к ногтю», выплатить смоленским купцам все понесённые ими от действий немцев убытки, да и вообще заставить их твёрдо соблюдать «Смоленскую торговую правду».

Популистские речи князя были встречены «на ура», вернее «на слава». По окончании сего мероприятия смоленский епископ – владыка Алексий всех благословил и распустил народ по домам, отмечать знаменательное событие – возвращение блудного князя.


По Большой Проезжей дороги, тянущейся параллельно течению Днепра, мы с князем и его дружиной выехали с Вечевой площади. Переправились по мосту через речку Чуриловку, миновали стоящую в устье Чуриловки Кирилловскую церковь и окружающую её поселение Чуриловской слободы, и прямиком направились к Свирской «горе», располагавшейся западней, между Смоленском и хорошо укреплённым Смядынским монастырём.

Первоначальный княжеский детинец в историческом центре города на Соборной горе, как уже выше говорилось, в 1150 г. «прихватизировала» церковь, «выцарапав» его из рук Мономахова внука – Ростислава Мстиславича – родоначальника династии Ростиславичей, к которой принадлежали все без исключения смоленские князья. Сын «ограбленного» церковью князя, Роман Ростиславич, свой двор разместил за окольным городом, к востоку от устья р. Чуриловки. Там же была воздвигнута церковь Иоанна Богослова. Но и эта территория вскоре перешла под юрисдикцию кончанской администрации Смо­ленска. Этому акту предшествовала борьба княжеской и кончанской администраций, которая подчас выливалась в вооруженные столкновения. Противоречия начались еще при жизни Романа Ростиславича, ко­торый «многие досады прия от смолян». С особой силой они разгорелись после его смерти. После смерти Романа в 1180 г. его брат Давид Ростиславич переносит свой двор ещё западнее, на Свирскую гору, ближе к Смядыни. После этого возводит свою дворцовую церковь во имя Михаила Архангела (Свирскую). А на территории бывшей княжеской резиденции были воздвигнуты новые городские укрепления, которые в дальнейшем получили наименование Пятницкого острога, так как примыкали к Пятницкому концу и находились вместе с входящей в них территорией под его юрисдикцией. Общая протяженность оборонительной линии Пятницкого острога ориен­тировочно достигала 1,6 км.


Сразу за речкой Чуриловкой на Свирской горе стоял княжеский детинец вместе с дворцовым храмом Михаила Архангела. К воротам во главе своего воинства подъехал Изяслав Мстиславич, встречающего его толпа расступилась. Артемий Астафьевич – новый–старый смоленский посадник, руководивший городом ещё при Изяславе, но смещённый Святославом, во главе с другими смоленскими боярами приветствовал князя.

Изяслав Мстиславич резко осадил коня, соскочив на землю. Бояре, поснимав свои горлатые шапки, склонили перед князем свои головы.

– Здравствуйте господа бояре и люд честной! – говорил князь звенящим от счастья голосом. – Как вы тут без меня жили–поживали?

– Благодарствуем, княже, за добрые слова! Спасибо, княже за твою заботу! Туго без тебя всем нам пришлось! Дай Бог тебе здоровья! – разразились ответными приветствиями вятшие люди столицы.

– Ну, тогда прошу всех вас к себе в гости, на пир честной!

Обросшие бородами лица громко согласились и под восторженные возгласы все вместе настропалились в терем.

Князь ликовал! Не зря спешил он в Смоленск. Народ смоленский был счастлив его видеть. Другому князю теперь здесь делать нечего. По праву вернулось ему его родовое наследство. А брат Святослав, получив урок, теперь будет сидеть в своём Полоцке и носа сюда не казать!

Изяслав Мстиславич уже прикидывал в уме как начнёт править в Смоленске. Первым делом он уберет с глаз долой всех Святославовых людей. Впрочем, полоцких прихвостней в Смоленске почти и не осталось – они либо подались в бега вместе со своим князем, либо уехали в свои вотчины, а те, что всё же остались в городе, сейчас, сидели в своих дворах тише воды, ниже травы. Но если они вдруг высунутся, то он их мигом укоротит на голову. Отымет у самых наглых и отъявленных переметчиков всё то, что им щедро раздарил Святослав. И отдаст землю верным боярам и дружинникам. Остальных бояр тоже надо слегка умаслить, бросив и им по куску. Эти бородачи, словно скользкие слизни уже сейчас заглядывают ему в рот и скоро начнут выпрашивать для себя новые подачки.

С высоко поднятой головой шёл Изяслав по коридорам своего старого терема. Оставленная Святославом челядь при виде своего возвратившегося князя валилась на колени. А за своей спиной князь то и дело слышал угодливые, до тошноты, голоса смоленских бояр.

– За тобой, Изяслав Мстиславич теперь будем как за каменной стеной!

– Не посрамим твой славный род!

– На нас положись, княже, в беде не оставим …


Вместе с князем вся шумная толпа ввалились в терем. В этом деревянном дворце уже вовсю кипела не только социальная жизнь, но и кулинарная – в неимоверных количествах готовилась пища, по случаю возвращения князя затевался грандиозный пир.

В гриднице, для всех желающих место не нашлось, здесь разместились только дружинники, наибольшие бояре, городская верхушка, остальные гости довольствовались размещением в сенях. Все стены и потолок помещения были закопчены непрерывно чадящими факелами или "витнями" как их здесь называли, потому, что они были свиты из смоляной пеньки. Столы «заливало» вином и мёдом, слуги разносили огромные блюда с мясом и дичью. Что меня удивило, так это присутствие на пиру в большом количестве жён и иных лиц женского пола, пришедших на пир со своими мужчинами, и это помимо крутившихся рядом с дружинниками дворцовых сенных девок.

Я сидел за столом по правую руку от Изяслава Мстиславича, первый голод был утолён, бокалы с вином пошли гулять по кругу, а некоторые уже успевшие наклюкаться дружинники принялись угощать друг друга пищей, швыряясь ей через весь стол.

На пиру, к уже знакомым мне начальным людям княжеской дружины, присовокупилась целая кодла смоленских вельмож. За столами величаво расселись представители виднейших смоленских боярских родов: Плюсковы, Ходыкины, Кривцовы, Басины, Жабины, Пивовы, Полтевы, Вошкины, Ходневы, Шестаковы и многие другие. Эту информацию мне на ухо тихо шептал Перемога, указывая на бородачей в горлатых высоких шапках. Все они являлись не только крупнейшими вотчинниками, но и занимались торговлей, хотя за столом присутствовали и чисто купцы. Этим вельможам было по большому счёту всё равно, кто у них князь, их устраивала любая личность, которая бы проводила выгодную им политику дальнейшей раздачи земель и торговых привилегий. И самое паршивое, они представляли из себя силу не только в экономическом измерении. Но и в политическом – местные бояре активно влияли на городское вече, посредством так или иначе зависимого от них мизинного люда. И в военном – бояре не только возглавляли отряды городских полков, но и имели собственные конные дружины, чья объединённая мощь в разы превосходила возможности любого князя. В общем, самостоятельность смоленского князя была лишь немногим больше, чем в Новгородской, де–факто, боярской республике. Похоже на то, чтобы мне в будущем добиться централизации власти, придётся пролить реки крови. "Весёлая", однако, перспектива ...

Смоленский «тысяцкий» Михалко Негочевич, начальствующий над всеми смоленскими ополчениями, ухмыляясь растягивал свои узкие губы, делая их похожими на змеиную улыбку. Я конечно знаю, что змеи не улыбаются, но если бы они могли это делать, то я уверен, их оскал походил бы на улыбу этого, не к ночи упомянутого, Михалки. Думаю, не надо быть физиономистом, чтобы по мимики лица понять, что этот боярин являлся весьма скользким типом, всегда готовым ужалить.

Пантелей Братонежкич – «конецкий староста» или «сотский» Заднепровского Ильинского конца, вид имел весьма добродушного увальня, этакая душа компании. По словам Перемоги это весёлое состояние боярина было не напускное, балагурил он всегда и везде.

Чуть поодаль от нас сидели всё время переговаривающиеся между собой главные смоленские таможенники – купец Терентий Луготич и боярин Мирослав Олексич Чёрный.

Ещё важными шишками, на которых Перемога обратил моё внимание были купец Иван Ручечник и боярин Якун Домажирич – тоже городские выборные, отправляющие посольскую службу.

На этом знакомство со смоленской аристократией прервалось, язык Перемоги от выпитого стал заплетаться, внимание рассеялось. Как только появились гусляры, и стали услаждать своим "искусством" гостей, главным образом «прославляя» отдельных, именитых представителей, я не выдержал, и по–тихому слинял. С трудом найдя из своих малолетних дворян только «спальника» Корытя, я отправился в его сопровождении в свою прежнюю комнату. Поводырь мне был необходим, так как о местоположении собственной спальни я, по понятным причинам, даже не догадывался.

Опочивальня наследника смоленского престола располагалась на втором этаже. Окна спальни выходили на расписное «гульбище», представляющее из себя нечто вроде балконов, соединённых вместе проходами. То есть выходящий во двор второй ярус северной стороны терема был превращён в сквозную пешеходную дорожку, искусно украшенную резными перилами и решётками. Из моей спальной комнаты можно было выйти на крыльцо и спуститься вниз, во двор, или из крыльца прямо пройти на эти «хоры», чтобы любоваться подворьем и окрестными видами, открывающимися из–за стены, окружающей дворец. По правую руку был виден сам «окольный Старый город» с его крепостной стеной, по левую – прилипшей к нему Пятницкий острог. Пятницкий острог возник на месте Торга, «приклеившись» к западной стороне «Старого города», на территории между Пятницким и Чуриловским ручьями, впадающими в Днепр. Но эти «гульбища» и галереи по замыслу «архитекторов» можно было использовать и в оборонных целях, находясь здесь в относительной безопасности, расстреливать из луков вся и всех.

Сама светлица, предназначенная мне, состояла из двух смежных комнат, причём, что особенно меня порадовало, рядом со стеной второй комнаты проходила дымница (труба) от печи, что была установлена на первом этаже терема. Всё таки март месяц на Руси не самый тёплый, поэтому вместе с Корытем перетащили широкую лавку, что использовалась вместо постели, поближе к жаркой дымнице. Уложив голову на пуховую подушку и укрывшись кошмой я моментально заснул.


По пробуждении я принялся изучать своё новое ПМЖ. За ночь помещения дворца сильно выстудились, и было довольно зябко. В слабом, мерцающем свете зажжённой лучины, облачился в верхнюю одежду при неизменно назойливой помощи своих теней в облике дворян. Посмотрел в окошко и … ничего не увидел. И без того мутная слюда была покрыта белым, непроглядным слоем изморози. Сопровождаемый дворянами, вышел на гульбище – местный аналог балкона. Здесь, прохаживаясь, дежурила пара порядком задубевших на холоде дружинников. При моём появлении они поздоровались, склонив головы.

Подойдя к краю гульбища и облокотившись на парапет, я стал рассматривать окружающий детинец пейзаж. В свете яркой луны и озарившегося восходящем солнцем морозного неба я долго вглядывался в заснеженные крыши княжеского подворья и других виднеющихся за ним построек. Дальше, восточнее, был виден Пятницкий острог, Торг, являющейся по совместительству ещё и главной вечевой площадью города. Рядом с ними вырастали дубовые крепостные стены и башни, за которыми медленно просыпался окольный город. Отсюда были видны только верхние этажи домов, крыши и купола церквей. А с противоположенной стороны Торг подпирали речные причалы, обрамляющие берег блестящего, скованного льдом Днепра. Сам теремной храм, дворец, многие другие жилые и хозяйственные постройки были окружены мощной дубовой оградой с могучими воротами.

Неожиданно появился слегка помятый, но зато охмелённый Перемога. По моей просьбе провёл экскурсию по терему. Первый этаж начинался с сеней – большой горницы. Здесь, на своих постах, стояли дежурившие круглосуточно княжьи гридни. От сеней налево тянулся узкий переход в княжью трапезную. Направо – еще один переход, по обе стороны которого шли двери множества светлиц, в которых сейчас похрапывали утомлённые застольем гридни, в основном из числа командного состава. Рядовые дружинники размещались в стоявшей на особицу Дружинной избе.

На второй ярус терема вела широкая лестница, в конце которой находилась Людная палата. В палате было несколько дверей – справа и слева. Дверь слева вела в светлицы княгини, ныне занятые женской частью терема. Здесь же располагалась и моё место обиталища. Правое крыло помещения, со всеми комнатами, занимал князь и его самые доверенные слуги.

Кроме жилых помещений (многие жилые срубные клети были встроены прямо в крепостную стену, окружающую детинец) имелись различные хозяйственные постройки: кладовые, зерновые ямы, амбары, ледники, погреба, медуши. В них хранились зерно, мясо, мёд, вино, овощи, а в княжьих кузнях хранились и изготовлялись изделия из металла. Плюс к этому, помимо многих десятков людей – от холопов до дружинников, княжий двор отягощала и иная живность – скотницы с коровами, козами, курами и т.п. и конюшни, способные вмещать три сотни коней. По–сути, княжий двор был целым городом в городе.

– Княжич, – за спиной я услышал знакомый голос «конюшего» Борислава, – в церковь, на службу надоть идти! Князь тебя кличет!

Изяслава Мстиславича я встретил в тёплой, точнее говоря еле тёплой компании, его вчерашних вельможных собутыльников. Прихватив меня за руку, кряхтя и пошатываясь, князь вместе со своими ближниками проследовали по крытым деревянным переходам, направился в дворцовую церковь Михаила Архангела, или, ещё по–иному её именовали Свирской церковью.

Внутри церкви, на уровне окон второго этажа находился балкон для знати. Вернее этот балкон правильнее называть «хоры» или по–древнерусски «полати» (синонимы балкон, галерея, настил) — в архитектуре это верхняя открытая галерея или балкон внутри церкви (обычно на уровне второго этажа). В западноевропейских храмах на хорах обычно размещались музыканты, певчие, орган. В православных церквях хоры имели гораздо более широкий набор функций, на них могли располагаться как клирос, так и приделы, подсобные помещения. В дворовых или, иначе говоря «вотчинных» храмах, подобно этой церкви Михаила Архангела, хоры предназначались для представителей княжеского рода и высших слоев общества.

Весь молебен, стараясь дышать через раз, по причине соседства с «благоухающей» компанией я рассматривал на стенах иконы, обильно украшенные (подумать только!!!), золотом, серебром, жемчугом и другими драгоценными камнями! Также стены были украшены темперной росписью и фресками.

По окончании службы, чуть не задохнувшись от ядрёного перегара, я всё–таки нашёл в себе силы продолжить прерванное исследование своего нового ПМЖ. При помощи добровольных помощников, в лице местных бородатых и долгогривых церковнослужащих, я довольно–таки основательно ознакомился с этим дворцовым храмом. Он был построен по указанию Давыда Ростиславича, князя Смоленского во время его правления в 1180—1197 годы. Как оказалось, здание имело нетипичную для православных храмов этого времени "романскую" архитектуру – храм был четырёхстолпный. Конструкция — четырехгранная башня с тремя высокими пристройками. Фундамент — в основе валуны, уложенные без раствора в вырытую в песке траншею на глиняное основание, поверх валунов выложена кладка из плинф на растворе. Материал стен — плинфа, скреплённый известковым раствором. Нижняя часть стен была присыпана песком. Снаружи на стенах присутствовали рельефные кресты и декоративные арки над окнами и дверьми, а также расписные орнаменты.

Отдельно от княжеского двора, у Чуриловского причала, наличествовали княжеские мастерские. Из Зароя выехали и сменили место жительства обслуживающий персонал (домашние или дворовые холопы) и ремесленники, пополнив число обитателей княжеской резиденции. На подворье обнаружились живыми и невредимыми, к моей радости, княжеские ремесленники–холопы – кузнецы, специализирующиеся на производстве вооружений и доспехов.

Из стен княжьего дворца, при помощи здесь же обретавшего чиновного люда, проистекало управление целым княжеством с его городами и сёлами/погостами.

Рядом с дворцовым комплексом то там, то здесь были разбросаны защищённые мощным дубовым тыном дворы–усадьбы других смоленских князей Ростиславичей и некоторых худородных бояр и купцов (знатные вельможи предпочитали селиться за стенами окольного города). Впрочем, сейчас, рядом с княжеским дворцом, никого из князей Ростиславичей не наблюдалось (из–за мора и переворотов князья разъехались, как говорится, от греха подальше, по своим наследственным уделам)


На следующий день мы вместе с князем в неизменном сопровождении толпы свитских бояр, слуг и не менее многочисленных дружинных командиров направились на правый берег Днепра, в так называемое Заднепровье, обследовать Ильинский/Городенский конец (Заднепровский острог), где располагалась вторая княжеская резиденция.

Второй действующий княжий двор находился на берегу речки Городянки у церкви Петра и Павла (Петропавловская церковь). Церковь соединялась «гульбищами» со вторым этажом огромного деревянного дворца.

Как и следовало ожидать, первым делом, сразу по приезду в Заднепровский дворец, мы, вместе с князем и его ближниками, героически отстояли на хорах Петропавловской церкви многочасовой торжественный молебен. Главный городской Успенский собор князем и его семьёй традиционно посещался лишь по большим религиозным праздникам (вроде Рождества, Пасхи). Церковную службу вёл сам глава Петропавловской церкви отец Арсений.

Петропавловская церковьбыла возведена во времена правления (1125–60 гг.) смоленского князя Ростислава Мстиславича, внука Владимира Мономаха. Церковь лично освятил первый смоленский епископ Мануил. С архитектурной точки зрения церковь Петра и Павла представляла собой классический одноглавый крестово–купольный четырехстолпный храм с примыкающими тремя высокими апсидами и главой на массивном 12–гранном барабане, опирающемся на квадратный постамент. Внутри церковь была украшена красивыми разноцветными фресками и процарапанными надписями–граффити, некоторые из которых принадлежали князю Ростиславу Мстиславичу – строителю храма.

Построена Петропавловская церковь, как и большинство церквей этого времени, из узких глиняных кирпичей – плинфы, скрепленной известковым раствором. В фундаменте были заложены булыжники на глине. Наружная декоративная отделка строения была достаточно скромна и аскетична. Она выражалась лишь в поясе небольших арок, вертикальных выступах в виде лопаток и пилястр, а так же полуколонн.

По окончании молебна, следуя недавно приобретённому обычаю, я изучил и облазил всё подворье. На территории Городенской княжеской резиденции во множестве присутствовали хозяйственные постройки: хлев, амбары, погреба, а также хранилось несколько сотен стогов сена, для обеспечения припасом многочисленной дружинной конницы. В этот же «Заднепровский», правобережный двор свозились и все натуральные дани – сани битком набитые рыбой и «головами» воска.

Затем, ближе к вечеру, под моим присмотром, слугами была убрана и приведена в приемлемое состояние моя здешняя опочивальня. Она мне, кстати говоря, очень понравилась. Мои здешние хоромы состояли из двух небольших комнат: Передняя (Сени), Комната (впоследствии служила кабинетом). И потом, когда я несколько позже переехал сюда на ПМЖ, я мог спокойно выбираться из своей комнаты, следуя до домовой церкви не выходя при этом на улицу, двигаясь переходами через ныне пустующие женские хоромы, предназначенные княгине и детям.

Сегодня я ещё успел перед сном, естественно вместе со своими дворянами (куда уж без них!), посетить топившуюся по–чёрному баню! Но к своему не малому разочарованию, там я не столько вымылся, сколько перепачкался золой (мыла–то не было, поэтому натирались смесью золы с песком). Тем не менее, впечатлений и в этот день я поднабрался под завязку, поэтому завалился спать без задних ног.


Через несколько дней шумной толпой мы вернулись из Заднепровья обратно в Свирский дворец, считающейся в здешней дворцовой иерархии главным.

Духовник Изяслава Мстиславича, что теперь вновь стал служить при домовой (дворской) церкви Архангела Михаила отец Варламий, как уже говорилось, по совместительству был ещё и моим духовным отцом. При общении с ним я не столько исповедовался в грехах своих тяжкий (таких как чревоугодие, зависть и в том же роде, при этом ни поминая ни словом о реальных психика–душевных проблемах), сколько изучал латинский с греческим. Особенно тяжело, по понятным причинам, мне давался греческий. Хорошо хоть, что значения очень многих греческих слов мне раньше были известны – аристократия, архив и т.п. И даже, о ужас, я «по старой памяти» занялся новым словообразованием, придумав, например, непонятное на непросвещённый взгляд, словосочетание «баллистика».

В общем, с Варламием мы занимались своим привычным чередом, заведённым ещё в Зарое. При этом я, по мнению Варламия, во всех науках прогрессировал на удивление быстрыми темпами. Он даже признался князю, что уже скоро не будет знать, чему ещё княжича учить! Ну, да у меня по этому поводу имелись собственные мысли, которые я намеривался в ближайшее время реализовать на практике. А у Варламия, кроме языков, мне уже, действительно, не чему было учиться!


А вообще, Смоленск сейчас являл собой, довольно печальное зрелище. Народное столпотворение, по поводу появления нового–старого князя Изяслава Мстиславича, в первый день нашего приезда, создавшее у меня ложную иллюзию многолюдности столицы, рассеялась, как дым, в первые же мои выезды в город. Так неприглядно на столице сказывались последствия многолетнего голода от неурожаев и морового поветрия – обезобразившие и опустошившие некогда величественный и один из самых крупнейших городов Руси.

Главная городская рыночная площадь – или просто Торг, совмещённый с бревенчатой речной пристанью, выполнял ещё и функции места сбора общегородских вечевых собраний. Сейчас же, когда я её медленно пересекал площадь верхом на коне, в компании Перемоги и нескольких гридней, моему взгляду открывалась совсем не радостная картина запустения. Торговые ряды, окружавшие полукругом площадь, почти не функционировали. Прогнившие, растрёпанные лавки, с сорванными дверями, понуро стояли нараспашку, являя всем прохожим свои пустые, чёрные зева. Вялая торговля велась лишь с двух десятков лавок из более чем сотни наличествующих. По рынку бесцельно, еле волоча ноги, бродили какие–то невзрачные личности, кучкуясь и переговариваясь о чём–то друг с другом.

Общая обстановка была совсем унылая. Не было слышно ни смеха, ни детских криков, ни громких, зазывающих призывов купцов, ни азартного, до ожесточения торга, неизменно возникающего между покупателем и продавцом. Лишь где–то на периферии сознания слышалось жалобное мычание коров и недовольное, нервное похрюкивание свиней. Перемога тоже услышал эти звуки.

– Должно быть, животинку сюда на продажу, али на убой пригнали. Слышишь, княжич, из хлевов ветер доносит?

Я молча кивнул наставнику, переведя взгляд на здоровавшихся со мной монастырских чернецов Смядынского монастыря, уверенно рассекающих по улице в своих чёрных балахонах.

– Видать с монастыря скотину пригнали! – тихо проворчал Перемога, когда мы разминулись со стайкой монахов. – Точно! Мычат от монастырских амбаров, – ещё раз прислушавшись, сделал он однозначный вывод.

"Кому война, а кому мать родна" только и подумалось мне, но вслух ничего не ответил. Я смотрел на полоску серого неба, незаметно сливавшуюся сгрязным, лежалым снегом. И всё это на фоне покосившихся, чёрных от времени зданий, оккупированных, вольготно усевшимися на заборы и коньки крыш стаями каркающего воронья. Мрак, одним словом!

Поблуждав так по городу, в сгущающихся сумерках, мы повернули своих коней на выезд из этой обители скорби и печали. У Изяслава Мстиславича на подворье было куда как живей и веселее – сделал я однозначный вывод.


На седьмой день моего пребывания в Смоленске, распорядок дня в основном вернулся на круги своя, в привычную, ещё по жизни в изгнании, в Зарое, колею. Этому не очень приятному для меня обстоятельству, весьма поспособствовал приставленный к моей особе пестун Перемога. Дело он своё знал, поблажек почти не давал, вот и сейчас Перемога инструктировал своего главного подопечного.

– Не так княжич, смотри на меня, как надо, – говорил пестун, чьё тело уже принимало боевое положение, – движения делай мягше, и локоть правой руки сильно вверх не задирай. Следуя этим не сложным инструкциям, я отпустил натянутую тетиву, стрела глубоко вошла в тело полуметровой круглой мишени.

– Хватит дядька, сам видишь, в мишень я попадаю, давай лучше меня на мечах по–обучай. – Учиться стрелять из лука было, откровенно лень, особенно в свете вынашиваемых мной планов по изготовлению арбалетов и ружей.

– Верно, попадаешь, – согласился Перемога, – но до настоящего лучника тебе ещё лет пять ежедневно заниматься стрельбой надоть. Тогда с такого расстояния будешь не в чурбак попадать, а в самый глаз белки. А мечами после обеда займёмся!

– Некогда будет. После обеда уеду по делам! Так, что давай, напоследок на мечах разомнёмся.

– Дела, дела, – передразнил Перемога княжича, – дела твои должны быть в ратном учении токмо!

– Перемога, не забывай, что я не только воин, но и князь, – парировал я возражения дядьки–пестуна, – а князьям надо уметь не столько в беличий глаз попадать, сколько разумно управлять своими людьми. Так, что не бурчи!

– Куда ты хоть собрался? Князь, кстати, тебя отпущал? – недовольно сверкнул глазами наставник.

– Отец знает. Кузнецу хочу самострел особый заказать.

– Тьфу, – от досады сплюнул Перемога, – на кой ляд он тебе нужён? Ежели ты был бы косоруким неумёхой, то да, а так лук во всех делах ратных для тебя и лучше и сподручней будет, особливо верхом на коне.

– Скажи ка мне, дядька, – спросил я, хитро прищурив глаза, – а ты закованного в добрую броню воина стрелой сможешь пробить?

– Насовсем краткое время оглушить, сбить с ног, нутро чутка отбить, – то да, – рассуждал Перемога, – если броня на самом деле добрая, то пробить её стрелой можно, если только совсем в упор стрелять, и то, как повезёт.

«– Правильно, – подумал я, – особенно если учесть, что в наконечниках стрел редко используют закалённую сталь, а в основном мягкое железо»

– А мой самострельный болт пробьёт, – продолжил я пикировку, – потому как его сила натяжения много выше, чем у лука.

– А вот тут ты княжич, – хитро улыбнулся Перемога, – не совсем прав, поэтому я и говорю, что учиться тебе надо, стрелой в глаз белки попадать. А нужда будет, так тому же рыцарю в глаз иль другую бездоспешную щель, как той белки, всадишь. И никакой самострел тебе не надоть будет! – сказал пестун и с торжеством посмотрел на меня.

– Так, самострел я буду делать много мощней нынешних, – я говорил тоном человека, абсолютно уверенного в своих словах, – а во–вторых, ими можно будет вооружить ополченцев, ведь мало кто из них хорошо луком владеет, а самострел в самый раз им придётся. Бьёт мощнее лука, а обучиться стрельбе за день можно.

– Ну, – Перемога почесал затылок, – коли так, то да …, хотя с другой стороны, не особо хорошо выйти может.

– Ты это о чём? – спросил я у засомневавшегося пестуна.

– Опаска меня берёт. Самострелы смердам выдавать … о таком я ещё и не слыхивал. Хотя, – Перемога махнул рукой, – сколько энтих самострелов будет, несколько десятков погоды на бранном поле не сделают! По разу пульнуть успеют, десяток воев завалят, а потом за топоры, как привыкли, схватятся. – Тут он опять задумался. – Но, урон лишний самострелы врагу нанесут. А в битвах пустяков не бывает, потерять в начале боя десяток добрых воев для супротивника, может уже через час стать той не хватающей для победы последней каплей. Так, что, дело ты задумал верное, одобряю.

«Да ты, дядька прям философ, знал бы ты ещё, что арбалеты будут, по моим планам исчисляться не десятками, а сотнями. И в ополченцы я планирую брать не взбалмошных вечевых горожан, а самых распоследних крестьян и холопов. Только бы производства запустить, да деньжатами разжиться» – подумал я, но не стал озвучивать столь крамольные мысли, согласился пестун со мной, вот и ладно.

Не успел я расстрелять из своей тули все стрелы, как самые пронырливые, тренирующиеся вместе со мной «дворяне», тут же побежали к мишени и быстро принялись выдёргивать стрелы, видать соревновались, кто больше стрел княжичу принесёт.


Далеко идти, чтобы заказать изготовление арбалета не требовалось. Князь имел собственную кузню с домницей и лучших мастеров. Я по вышеозначенному вопросу обладал, главным образом, лишь теоретическими знаниями, но сдаваться не собирался. Пошли вместе с Перемогой, никого из дворян с собой брать не стал, чтобы не создавать излишней сутолоки и шума.

Если с устройством ложа мы разобрались довольно быстро (винтовочной формы, с эргономичным прикладом), то с замком и воротом случился полный завал.

– Впервые слышу, чтобы на самострелах дуги из уклада (стали) делались?! – воскликнул удивлённый Перемога. – Составная дуга из дерева и рога, как у луков, то да, есть такое, а из уклада … – растерянно взревел Перемога, а находящиеся рядом мастера согласно поддакивали.

– Кроме того, из железа будем делать несущую часть ложа, а также натяжной реечно–редукторный ворот – бодро заявил я, чем окончательно добил всех присутствующих при разговоре.

– А чьи, княжич, мне прикажешь укладные мечи на дуги к самострелу переводить? Ты, Изяславич, верно не знаешь, чтобы хороший меч из уклада выковать нужно дорогое немецкое железо не один день перековывать?! – возмущённо вопрошал старший кузнец.

Я на краткий миг задумался, вспоминая самую простую из известных мне технологий получения стали, а потом выдал.

– Точных пропорций не знаю, но попробуй смешать чугун … э … вы вроде его «свиное железо» называете, и за ненадобностью, если оно в горне образуется, вместе со шлаком выбрасываете. – Когда все разобрались, о чём идёт речь я продолжил.

– Так вот, чугун надо с мягким кричным железом переплавить, в запечатанных горшках, без доступа воздуха. Хотя в следующий раз можно будет попробовать вовсе обойтись без чугуна, должно хватить и простой железной крицы. Надо будет и так и этак испытать. Так вот, очень важно добавить в горшок известь – для удаления из металла вредных серных и других примесей. Глину горшечную надо использовать огнестойкую, керамическую. Правда, чтобы чугун расплавился и закипел, вам придётся попотеть, ему жара надо больше того, чем вы используете сейчас для расплавки железной руды.

– Уголь в горшок кинуть?

– Не надо, нам хватит и частиц угля, содержащихся в дыму! Достаточно будет, если вы просто горшок будете обжигать в угле. В начале разогрева крышку тигля можно держать открытой, но как только его содержимое (железо или железо/чугун) начнёт плавиться, горшок нужно будет плотно закупорить, а то от переизбытка угольного дыма мы вместо уклада получим чугун!

Как я впоследствии убедился, на Руси не знали и не применяли тигельного способа получения стали. Не встретился мне и способ цементации (т.е. науглероживание поверхности или всей массы железного изделия), если не считать закалки клинка в крови животных.

Железо получали в сыродутной печи (или в домнице), смешав и переплавив древесный уголь и руду. Полученную железную крицу помещали в кузнечный горн и засыпали углём. При нагреве происходило науглероживание железа, в определённый момент кузнец вынимая крицу и охлаждал её в воде или снегу. Сталистая поверхность крицы получала закалку и становилась хрупкой, кузнец оббивал её молотом, при этом сталистые чешуйки отлетали от корки крицы. Их собирали и повторяли операцию, пока вся крица не закончится, превратясь в стальные пластинки. Затем эти пластинки обычным способом сваривают между собой. Так, долго и трудно, с огромным расходом материалов, получалась сварочная сталь (уклад).

– Хм … попробуем спытать, – неуверенно пробубнил старший кузнец. – Придётся особую горшечную печь (тигельную) для этого сложить.

Тут же все присутствующие разом принялись обсуждать идею княжича, позабыв, для чего они вообще здесь собрались. Появились гончары и приутихшее было обсуждение, разгорелось с новой силой. Как мог я описывал знакомый мне лишь теоретически процесс тигельной плавки стали. Начали раздаваться вопросы, откуда это княжичу известно, но я ничего определённого ответить не мог, дескать, предполагаю, что так надо и всё! При этом, всё время, вставляя волшебное слово «логика». Говорильня продолжалась бы ещё долго, но при помощи Перемоги порядок вскоре был восстановлен, и вновь я был атакован вопросами, теперь уже касающиеся устройства арбалета.

– А запирающий тетиву замок, зачем железный делать, из ясеня ведь проще выйдет?

– А выдержит ли он давление тетивы в два – три десятка пудов, а? – подначил мастера.

– А на шо, такая тугая нужна? Ведь самострел мы делаем не крепостной?

– А тех же рыцарей немецких на поле боя ты каким х…ем останавливать будешь? – закричал я, войдя в раж, окончательно озверев от мастеров. – Сказано вам уклад и железо, значит из того и делайте! Самострел сначала можно и нужно целиком из дерева выточить, поупражняться со всеми его новыми, диковинными устройствами, а уж потом всё в металл перевести. Ясно?!

Перемога неожиданно поддержал своего воспитанника:

– Что олухи молчите? Как княжич объясняет, так и делайте!

Мастера сразу потеряли все свои доводы для возражений, и наконец приступили к более предметному разговору.

– Тетива должна будет накладываться на роликовый замок. – Пришлось пояснить мастерам свой рисунок на бересте.

Тут же, ожидаемо раздалось: – Что такое ролик?

– Он походит на колесико, вот оно показано на рисунке. Его вам надо будет в действующем самостреле изготовить из уклада. Как вы видите, – я водил пальцем по своему рисунку, – ролик имеет спереди выступ для тетивы, а с обратной стороны упор для шептала, удерживающего ролик от проворачивания под действием натянутой тетивы. Ролик надо посадить на металлическую ось и с двух сторон ось хорошо закрепить, чтобы ролик под напряжением не выскочил из гнезда, и в то же время, мог бы в гнезде свободно проворачиваться на оси.

По ходу разговора выяснилось, что княжеская кузница самостоятельно может и не справиться, необходимо привлекать сторонних мастеров–замочников (для выделки тех же пружин), а также мастеров–серебряников (ювелиров) – для производства мелких деталей.

«Производственное совещание», но уже с привлечением посадских мастеров было перенесено на следующий день. Я, как мог, объяснял устройство относительно простого и в тоже время очень надёжного замка. Ещё больше вопросов возникло по устройству ворота: он работал по принципу домкрата, представляя собой реечную гребёнку, по которой при вращении двигался редуктор. Но кое–как, с Божьей помощью и какой–то матери, со всем более–менее разобрались, мастерам были розданы задания.


На следующей день я опять направился в кузню. Местный пролетариат меня встретил настороженными взглядами, не зная, что нового выкинет юный княжич. Их потаённые ожидания в полной мере подтвердились. Недолго я смог спокойно наблюдать за ручной проковкой. Некоторое время я размышлял, как механизировать работу молотобойцев. Прикинув, что мастерить ворот на конной тяге дело слишком долгое, я решил остановиться на простом блоке. Дождавшись окончания расковки слитка я позвал кузнецов в сени, те было принялись в очередной раз обсуждать устройство арбалета, но я их разглагольствования пресёк на корню новым откровением.

– Придумал я, как можно молотить большим весом, прилагая при этом меньшую силу. – В этот момент стоило увидеть вытянувшиеся от удивления лица окружающих. Вглядевшись в них и не заметив во взглядах явного скепсиса я, вооружившись щепками, принялся объяснять свою немудрённую задумку. – В качестве молота послужит тяжёлая чугунная болванка, подвешенная при помощи ремней на деревянных блоках. Удар таким молотом будет получаться сильней не только из–за тяжёлого веса болванки, но и за счёт большей высоты подъёма.

– Только бить такой подвесной молот реже будет, – первым очнулся посадский кузнец, быстро уловивший суть предложенной мною простейшей механизации.

– Зато удары будут много мощнее, а потому лучше будут из железа шлак выгонять, – тут же нашёлся я что ответить. – Делов–то, тьфу! Найти брёвна, ошкурить их, установить под потолком в ячейках, чтобы могли вращаться, пропустить между ними ремень, отлить болванку потяжелее – и готово! За пару дней управитесь!

– Мысля княжич у тебя интересная! – согласился кузнец, – приспособы для ентого дела не больно хитрые, должно всё получиться! Пару дней, не пару, но за седмицу точно всё сладим!

Забегая вперёд, скажу, что только через пол года (!!!), несмотря на моё страстное желание подогнать этот процесс, арбалет, или по–здешнему самострел, наконец–то был изготовлен и готов к применению. Как говорится, если долго мучиться, то, что ни будь получится. Вот его некоторые ТТД:

Выполненный в металле ворот вышел довольно тяжёлым – порядка 3 кг. Хотя при вращении рукояти и требовалось малое усилие, но сам процесс натяжения тетивы до запорного механизма занимал около 20 – 30 сек., что, следовательно, обеспечивало скорострельность до 3–х выстрелов в минуту. Стальные дуги были длиной около 50 см. и вывернуты наизнанку (в противоположную от стрелка сторону), что увеличивало ход тетивы и уменьшало габариты. Вес болта – 70 г., длинна – 30 см., наконечник – четырёхгранный, древко болта оперено двумя деревянными пластинами. Сила натяжения арбалета не менее 400 кг. (для сравнения: сила натяжения восточного составного лука порядка 40–50 кг.; английского простого лука – до 30 кг.; а мощность современных арбалетов, использующих рычажный взвод типа «козья нога» или вовсе взводной поясной крюк была в пределах 100–150 кг.). Но опять же, всем этим вооружением нужно уметь ещё правильно пользоваться.

С дистанции до 100 м. болт уверенно пробивал 1,5 мм. стальную пластину (к слову, современный средневековый немецкий арбалет даже миллиметровую стальную пластину не пробивали). Чтобы понять всю убойную мощь получившегося арбалета достаточно сказать, что ныне самый распространённый доспех воина – это кожаное покрытие с железными пластинами толщиной не более 1 мм., либо кольчуга.

Прицельная дальность стрельбы около – 85 м., максимальная – до 250 – 300 м. (в зависимости от погодных условий и рельефа местности). Соответственно и убойная дальность поражения не меньшая.


Численность дружины Изяслава Мстиславича начала расти как на дрожжах, заполняя остававшиеся вакантные места. Терпящие из–за неурядиц убытки смоленские купцы сильно сокращали или же и вовсе распускали свои отряды. На «Рынок труда» оказались выброшены десятки профессионалов, коих князь по результатам «собеседований» старался устроить под своей крышей. Благо деньги у него ещё водились. Когда Изяслав Мстиславич в прошлом году в спешке покидал столицу, то успел захватить с собой всю свою великокняжескую казну.

Поэтому я периодически наведывался в Дружинную избу, знакомясь с контингентом новоприбывших. В помещениях было темно. Хорошую иллюминацию здесь устраивали лишь по праздникам, зажигая стенные подсвечники и паникадила, висящие под потолком. Восковые свечи стоили денег и понапрасну их жгли, стараясь обходиться вместо них более дешёвыми эквивалентами – дурно пахнущими сальными свечами, лучинами или смоляными витнями (факелами). В избе, как впрочем, и всегда, царила удушливая атмосфера, что, в общем–то, и неудивительно. Полторы сотни тел в ограниченном, замкнутом пространстве всегда создают удушливую атмосферу. Плюс, не очень приятным ароматам способствовали специфические осветители органического происхождения.

Народ кучковался по кружкам–интересам: два десятка дрыхли на лавках, уставленных вдоль стен, кто–то за огромным дружинным столом играл в зернь, или в кости. Но большинство бодрствующих азартно резалось в домино. Кто автор сего «изобретения», думаю, пояснять не надо. Делов–то – заказать у плотников деревянных пластинок с выковырянными точками! Князя, вместе с ошивающимися в его обществе более высокопоставленными гриднями и боярами я тоже часто заставал за игрой, набравшей, с моей лёгкой руки, бешеную популярность. Заразительная, вирусная игрушка получилась. Сначала мы с младшими дворянами «в втихаря» ею забавлялись, потом эта «зараза» распространилась на взрослых дворян и младшую дружину, а перед отъездом в Смоленск в домино увлечённо играл, наверное, весь городок Зарой.

Находящиеся в должностях от десятника и выше имели в тереме собственные комнатки и закутки. Остальные дружинники обитали в Дружинной избе, весьма похожей на казарму. Первый этаж избы перегородкой был разделена на две части: в одной половине обитали дворяне («детские» – вольнонаёмные, и «отроки» – холопы), в другой, более просторной – «гридни». Многие старшие дружинники (бояре и командиры), имеющие жильё в городе, постоянно ни в Избе, ни в тереме не жили, появляясь там лишь по делам службы, ну или во внеслужебное время, например, оставаясь переночевать после бурного пира с обильными возлияниями.

После переезда в Смоленск Изяслав Мстиславич слегка реорганизовал свою дружину. Часть дружинников перевёл из младшей дружины («гридей») в старшую («бояр»), выдав им жильё в городе, пустующих дворов из–за болезней и голода хватало. А многих дворян, из числа «детских» (вольнонаёмных), Изяслав Мстиславич перевёл в более престижную категорию – в «гридней» (в младшую дружину).

Освободившиеся было вакантные места в «гриднице» долго не пустовали. Ежедневно на княжий двор приходили группки людей, по одному – два человека, желающие записаться («детские») или запродаться («отроки») в дворяне. Княжеские гридни проверяли воинские умения соискателей, заворачивая большинство претендентов. Тем не менее, медленно, но верно, Дружинная изба и «гридница» в тереме заполнялись новобранцами.

Все игроки привстали со своих мест и лёгким поклоном головы поприветствовали моё появление в их обществе. Всё чаще, в последние дни, мне на глаза попадались ранее не известные, новые лица. Я не брезговал подходить к новичкам и знакомиться с ними. Вот и сейчас, за столом сидело два парня, принятых, по всей видимости, вчера на службу. Оба, во все глаза, наблюдали за новой для них игрой, изучая её не сложные правила. Заприметив их ещё издали, я сразу подошёл к ним и поинтересовался.

– Здорово дружинники! Кто такие и откуда будете?

Ответил старший:

– И тебе поздорову Владимир Изяславич. Бывшие купеческие «дети» (т.е. вольнонаёмные купеческого отряда), два лета служили смоленскому купцу Мытанову, пока он от болезни не преставился. А сами–то мы двуродные братья. Я зовусь Сбыславом.

– А я Елферий– тут же представился второй.

За соседним столом кто–то хрюкнул, раздались смешки.

– Да какой с тебя Елферий?! Еля – и буде тебе!

– Не! Ещё рано ему Елферием зваться! – авторитетно заявил мой старый, Заройский знакомец гридень Клоч, повышенный недавно «в звании» до десятника.

Я ещё раз окинул взглядом новиков – доходяги да и только! Голодали видать парни!

– Хватит зубоскалить, Клоч! Или ты хоробрствовать вздумал? – откуда–то нарисовался Малк, хоть и оставшейся по–прежнему десятником, но получивший от князя собственное жильё в Окольном городе – Давно ли ты сам гриднем стал?

Клоч замешкался, не зная, что ответить. Уж больно порубленная и неправильно сросшаяся физиономия Малка, да репутация отменного бойца отбивала напрочь, у всякого здравомыслящего человека, желание вступать с ним в дискуссию.

– Княжич, садись с нами сыграешь! – послышалось вполне ожидаемое предложение от Станилы, двадцати четырёх лет от роду, уже в Смоленске перешедшего из категории «детских» в гридни.

– Забавную игру ты измыслил. Играешь, играешь, и наиграться не можешь!

– Ага! – подтвердил Клоч, – не успеешь оглянуться – и день прошёл!

В это время Избу ввалилась пара десятников, в лице Аржанина и Бронислава. Дружинники их появление практически и не заметили. Дисциплина та ещё!

– Хватит бездельничать! – рыкнул Бронислав.

– Все новики во двор, натаскивать вас будем! – не менее воинственно заявил Аржанин, сведя руки за спиной.

Народ в гриднице потихоньку зашевелился.

– Десяток Твердилы тоже с нами пойдёте, поднимайте свои кости и поживее! – злобно оскалился Малк. – Покажите молодым свои умения, а то совсем скоро жиром зарастёте!

– А сам Твердила где? – поинтересовался молодой гридень Нежка из десятка Твердилы.

– Где–где? На Луне! – заржал во весь голос Бронислав. – У князя в тереме воет, аки волк!

Все присутствующие понимающе заухмылялись. Твердила – это был кадр! Лично я его полностью трезвым ещё ни разу не видел.

Из–за спин гридней откуда–то «вынырнули» мои «младшие дворяне».

– Княжич! – с порога закричал Вториж. – Там, во дворе, тебя барчуки кличут, играть зовут!

– Во что? – с мукой в голосе спросил я.

– Снежная горка подтаяла, снег в лёд обратился. Борзо с ней спускать на салазках стало!

– Не хочу! Без меня обойдётесь! – заявил я тоном, не допускающим возражений.

Вот ещё! Не хватало мне по–дурости промокнуть по такой погоде.

– А ты что будешь делать? – никак не унимался «меченоша».

– Пойду в кузню...

– Мы тогда с тобой! – с решительностью в голосе заявил Усташ.

– Как хотите, можете идти с барчуками поиграть, всё равно вас в кузню не пустят, будете у дверей без дела толкаться.

– Ну да! Ну, мы тогда с барчуками за двором поиграем, если что – кликнешь. С тобой будет Усташ.

– Что ты тут раскомандовался!? – со злостью ощерился на Вторижа Усташ. – Или возомнил себя начальным человеком!?

Пикировку приятелей я пропустил мимо ушей, мысли мои переключились на злосчастный арбалет, что пока никак не получалась полностью собрать даже, хотя бы, в деревянном виде.

– Идите уже! Не мешайте играть! – недовольно крикнул на младших дворян кто–то из заядлых игроков – Токмо с толку сбивают! – Пробурчал он, пересчитывая своим толстым пальцем дырочки в выданных ему костяшках домино.


Возвращаясь в терем с кузни, злым как чёрт, натолкнулся на бояр, которых я просто органически не переваривал. Очередное совещание с князем у них, видать, закончилось и теперь они, разодетые, словно попугаи в парчовые шубы, пошитые золотою нитью, в усыпанных жемчугами шапках, с подвешенными на поясах мечами в богатых ножнах, держа в руках посохи, вальяжно выплывали на крыльцо. Пришлось, соблюдая политес, с ними некоторое время расшаркиваться.

В течение первой недели пребывания в Смоленске я сумел изучить рабочий график великого смоленского князя. Он с первых дней устоялся и далее не подвергался существенной ревизии. Если не случалось каких–то экстраординарных событий, вроде грандиозных попоек и выездов на охоту, то распорядок рабочего дня Изяслава Мстиславича выглядел примерно следующим образом.

Большую часть времени «на рабочем посту» князь проводил в общении с многочисленными смоленскими родовитыми боярами. Они вставали с восходом солнца и дули во дворец. Изяслав Мстиславич в это время, одетый при помощи «спальников» по заведённой ранее предшественниками традиции, отбывал заутреннюю службу, слушая молитвы своего духовника.

А бояре в это время уже начинали съезжаться во дворец, и по цепочке «просачивались» в переднюю княжеских хором. Здесь они усаживались по только им ведомому старшинству на лавки, и начинали обсуждать свои дела. Причём отсутствие князя их нисколько не смущало. Такие посиделки проходили по понедельникам, средам и пятницам. Исключение составляли разве, что большие праздники, на которых все отдыхали. Ну что поделать, если ещё нет ни ТВ, ни Интернета, ни газет, а новости, особенно деловым людям, получать откуда–то надо, вот им и приходится посещать «информационный центр» при княжеском тереме.

Но в первую очередь эти визиты бояр к князю были вызваны тем, что имелся ряд вопросов, решение которых целиком и полностью находилось в компетенции только княжеской власти. Бояре в этих случаях никак не могли действовать ни самостоятельно, ни через Вече, или ещё как–то в обход князя, без его одобрения. Этими животрепещущими проблемами, очень волнующими бояр, были вопросы расширения вотчинных земель, формирование новых погостов, где «тиунами» и «волостелями» выступали бы сами бояре–просители, либо их родичи, а также получение иных «хлебных» должностей.

А должностей таких было прорва! Князь назначает бояр воеводами по городам. Из бояр князь выбирал посадников, ведавших судом в городах княжества. Все тиуны – городские и сельские назначались князем. Тиуны являлись не только управителями княжеского вотчинного хозяйства, но и отправляли судебные обязанности, а также осуществляли чисто полицейские функции, например, тиун на волоке обязанный наблюдать за порядком при погрузочно–разгрузочных работах.

Только таможенники избирались на вече из числа купцов или бояр. Они занимались сбором торговых пошлин, фиксацией ввоза и вывоза товаров с территории княжества. Рядовые сотрудники таможни назывались «куноёмцы».

Даже из этого усечённого перечня боярских должностей отправляющих княжескую службу становится понятно, что множество бояр являлась в княжеский дворец ещё и по долгу службы.

Ещё одной, не менее веской причиной частых встреч бояр с князем, составляла группа вопросов, если так можно выразиться – совместной компетенции. Это те вопросы, что не могли быть решены князем самостоятельно, без поддержки общегородского Веча. На нём, хоть и собиралось всё свободное население города, а всё же бояре на этих собраниях, беззастенчиво пользуясь своим влиянием на «мизинных людей» играли здесь «первую скрипку». Как–то всерьёз менять внутренние порядки, издревле заведённые в княжестве, без одобрения вече князь не мог. Он имел право издавать новые постановления, НО (!!!) прежде чем из княжеской канцелярии выйдет какой–нибудь акт, вопрос предварительно обсуждается, разрабатывается и решается на совещании князя с вечем. А ещё «предварительнее», как показывает здешняя практика, чтобы князю по поднятому им вопросу не осрамиться и не нарваться на отрицательное решение городского вече, лучше заранее подстраховаться и обсудить возникший вопрос в узком кругу, с наиболее влиятельным боярством и епископом.

На дипломатическом поле князь тоже имел ограниченный простор для манёвров. С ним сносятся князья других княжеств, к нему обращаются иноземные правительства и купцы. Он отправляет посольства. Но во всём этом князь участвует не единолично, а вместе с боярами. Бояре подписывали вместе с князем договоры с соседними государями, и подобно князю целовали крест в их выполнении. Также бояре отправляют посольскую службу.

Широки полномочия князя в области судопроизводства, но при условии, что князь, в толковании споров, опирается на соответствующие нормы «Русской правды». Князь мог осуществляет судопроизводство лично или через своих чиновников. Присяжные грамоты пишутся от его имени. Но и здесь, опять же, бояре часто привлекались князем для судебных разбирательств, помогая князю выявить истину в судебной тяжбе. А в провинциальных городах княжества судом вообще заведовали местные посадники. Судебные исполнители именовались «детские». Они арестовывали виновного, взыскивали долги, выдавали должника «головой» кредитору. В их пользу шла часть платы с истца.

Помимо светского, существовало ещё и церковное судопроизводство. В Смоленске оно вершилось в епископских палатах, на территории бывшего детинца, в присутствии местной знати, игуменов, приходского духовенства (попов) и черноризцев. На этом судилище мог присутствовать и князь.

Сам суд, что церковный, что княжеский был довольно прост и незатейлив. Церковные или княжеские слуги приводили обвиняемого из мест заключения – городские тюрьмы, «поруби», «церковные дома» или монастыри. Затем вели обвиняемого по центральным улицам города, что позволяло горожанам вволю поизмываться – словесными оскорблениями и даже побоями над этим горемыкой. Простой народ набивался в епископальный или княжеский двор, скапливался на окрестных улицах и площадях – количество зрителей напрямую зависело от резонанса данного конкретного дела. Сам судебный процесс не отличался справедливостью и скорее напоминал расправу. Решение по тому или иному делу почти всегда было заранее известно, варьировалась зачастую лишь тяжесть самого наказания. Но в любом случае, последнее слово, в зависимости от юрисдикции суда, оставалось за князем или епископом.

А вообще непосредственно до судов, из–за их коррумпированности и предвзятости, доходило мало дел. Стороны пытались решить все свои разногласия полюбовно или во внесудебной форме разбирательства.

Важной функцией, которую, слава Богу, у князя ещё не успели отнять, была, выражаясь современным языком, регистрация гражданских актов. Князь прикладывал свою печать и скреплял ею коммерческие договора. Это мне в будущем должно пригодиться, существенно облегчив мою деловую активность.

Близкую связь с князем имело и смоленское купечество, оно было, благодаря обширным торговым связям и поездкам за границу, самой информированной частью общества. Смоленское купечество делилось на сотни, из которых каждая имела своего патронального святого, в его честь строилась церковь, бывшая центром торгового товарищества, хранительницей его товаров. Кроме того, за пределами княжества, смоленские гости также могли организовывать общины, как это было сделано в Прибалтике. Во главе этих зарубежных общин стояли сотские, старейшины, к которым прежде всего и следовало обращаться в случае, например, не уплаты гостем долга кредитору.

Церкви при Торговых площадях контролировали все торговые меры (веса, объёма). Образцовые «весовые капи» для взвешивания товаров хранились в двух местах – в соборе и в католической (латинской) церкви. Наблюдением за взвешиванием товара (мёд, воск, а также золота, серебра и драгоценных изделий) заведовали княжеские «весцы», за что получали особую пошлину.

Кроме того, князь является предводителем смоленских ополчений, но последние участвуют далеко не во всех княжеских предприятиях, особенно за пределами княжества. В последний раз земские рати Смоленска участвовали в Липецкой битве, в 1216 г. Князь мог двинуть земские ополчения только с согласия веча, кроме того на вече проговаривались и другие организационные моменты, в том числе определялись конечные цели похода. Но и это ещё не всё! Уже в самом походе смоляне могли на месте стоянки организовать вече, и решить, в случае возникновения каких–то непредвиденных обстоятельств, следует ли продолжать начатое военное предприятие, или лучше от него отказаться, или же изменить первоначальные цели похода. Даже казакам такая вольница не снилась! Водить такое, излишне самостоятельное ополчение, куда бы то ни было, мне совсем не улыбалось.

«Тысяцкий», начальствует над смоленскими ополчениями и назначается на свою должность князем, НО (!!!) им не может стать человек из дружины князя, а только член местного смоленского боярства. Ниже его стояли «сотские», они выбирались самими смолянами. Смоленск делился на концы, представляли их «конецкие старосты», избираемые на вече.

То есть, так или иначе, а главную военную силу княжества составляло боярство. Смоленские бояре вместе с княжьей дружиной являлись ближайшими советниками князя во всех вопросах военной проблематики.

Но если смоленские бояре, не смотря на всю любовь, питаемую к княжескому терему, всё же проживали у себя дома, то про княжескую дружину – гридней и дворян я промолчу, эти вообще на постоянной основе были у нас «прописаны». Ладно, хоть они в основной своей массе были «военными косточками», не склонными к подковёрным интригам. Получался не дворец – а прямо таки большая коммунальная квартира!

Картина получится не полной, если сюда не будут добавлены многочисленные княжеские слуги. По большей частью фактически они были «привилегированными холопами», т.е. рабами полностью зависимые от князя, но выполняющие управление от лица князя в его дворцовом хозяйстве, личных уделах и волостях. Такими слугами были, например, «ключники», «тиуны» и «огнищане» — заведовавшие и управлявшие княжеским хозяйством удельными или вотчинными землями. Поэтому реальный "властный вес" таких княжеских "рабов" мог быть поболее многих бояр.

Больше всего беспокойства Изяславу Мстиславичу, да и мне тоже, по нижеизложенным причинам, доставляла боярская «шобла», через день собирающаяся в княжеском тереме на междусобойчики. Обсудив свои дела, заботы и тревоги, быстро исчерпав все свои «профессиональные» темы, бояре неизменно переходили к никогда не иссушаемому источнику для интересных разговоров – начинали сплетничать, перемывая косточки себе и другим.

Вот типичный и довольно распространенный меж боярами разговор о личности и повадках княжича, дословно переданный мне Вертаком.

– Что думаешь, о нашем княжиче?

– Странный он какой–то. Не по годам разумный, да только откуда он мог такие разумения взять?

– Я своих сынов грамоте не обучаю, чай не дьяки, а родовые бояре, есть, кому за них на бересте карябать!

– А на нас он глядит так презрительно, будто мы его холопы.

– Ты думаешь презрительно? Мне так кажется, что с еле видимой ухмылкой, да такой, какой он, как я заметил, поглядывает на шутов, да гусляров.

–А ведь твоя, правда! Бог, ведать ему разум затуманил, если над «наибольшими» людьми насмехается!

– Да … лучше пускай книги читывает, и про меж себя посмеивается, нам–то что! Не он же наш князь, а будет ли, и когда – Бог ведает!

– Твоя, правда! Поперёд княжича имеются есчо старшие родичи!

После нескольких часов проведённых в тереме, бояре, наконец, разъезжались по домам. Изяслав Мстиславич отдыхал или занимался своими делами, но с первыми ударами колокола к вечерне некоторые из «отмороженных» бояр могли за какой–либо надобностью заглянуть во дворец и проторчать там до ночи, без передыха работая главным боярским органом – языком. Моими поистине любимыми днями недели стали вторник, четверг, суббота и воскресенье, так как, по давно заведённой традиции, в эти дни бородачи в горлатых шапках принципиально не гостили у князя. Могли объявится в тереме или по персональному приглашению, или, если не дай Бог, случается какое–либо ЧП общегородского масштаба.

Моей скромной персоне бояре уделяли внимание не только на словах, но и на деле. Если со своими дворянами и прочими детьми дружинников (главным образом бастардов, незаконнорожденных), проживающих, как и их отцы, постоянно с князем, я в силу объективных причин общался в круглосуточном режиме, то с детьми смоленских бояр встречаться, ещё не доводилось. Но спустя седмицу с момента моего приезда в Смоленске, бояре исправили это упущение.

После полудня бояре нашли меня в обществе моих дворян–оруженосцев и без лишних разговоров всунули в нашу устоявшуюся компанию своих отпрысков.

Барчуки тусовались во дворе. При моём появлении все низко склонили головы, послышалось:

– Здравствовать тебе, княжич!

– И вам всем не хворать!

Затем прошёлся, знакомясь, по всему этому немалому, шумному скопищу подростков. Барчуки все как на подбор были моими ровесниками (плюс–минус пару лет).

Князь с боярами, присутствующий при нашем знакомстве, с умильной улыбкой на устах, указав мне на сбившихся в кучу барчуков сказал.

– Идите на дворе играйтесь!

Только этого мне не хватало! Кто бы знал, как я «рад и жажду общения» с этими избалованными, сопливыми юнцами! Но слово князя закон, хочешь – не хочешь, а придётся с ними развлекаться. Вместе со своими дворянами, я первым делом перезнакомился с молодой боярской порослью, стараясь запомнить их имена. Как оказалось, с некоторыми я был ранее знаком, вернее бывший хозяин теперь уже моего тела. От барчуков не укрылось то обстоятельство, что я никого из них совсем не помню. То–то будет теперь пересудов у родителей этих великосветских малолеток! Да и пускай языки мозолят! Им не привыкать!

Лучше всего людей сближает какая–либо совместная деятельность, детей и подростков – прежде всего игры. Но у местных с фантазией было туго, из коллективных игр, кроме догонялок и пряток они ни во что более не играли. Не долго думая сыграть я с ними решил в футбол, разделив подростков на две команды, благо численный состав подобрался подходящим для этой игры. Вкратце объяснив правила, и набив шерстью кожаный мяч (правда больше похожий на регбийный) мы весело принялись его гонять. Вечером, барчуки с явным сожалением покидали подворье, до того их захватила новая игра.

В первый день среди подрастающего поколения для себя я выделил следующих оболтусов, в будущем могущих мне быть полезными. По крайней мере, в них читался интеллект, присутствовала определённая харизма, сила воли и соответственно организаторские способности.

Притомившихся и вспотевших футболистов, внимательно наблюдавший за «матчем» Перемога, сразу же погнал в тепло, чтобы не простыли на улице. Усевшаяся передохнуть на лавки молодёжь взахлёб болтала и пила квас, обменивавшись меж собой яркими впечатлениями от княжичей забавы. Я лишь польщённо принимал в свой адрес возвышенные дифирамбы, сохраняя при этом не свойственное моему возрасту спокойствие и степенность.


На следующий день, я вместе с Перемогой и своими дворянами обедал в опустевшей гриднице. Князь с дружиной отправились на охоту, с ночёвкой в селе Погоновичи. Прибыть в Смоленск они должны будут завтра вечером. В княжьем дворце сразу стало заметно спокойней и тише.

Еженедельно устраиваемые князем охоты были вовсе не блажью, а насущной необходимостью. Прокормить полторы сотни дружинников, регулярно находящихся при князе можно было лишь, периодически устраивая охоту на дикое зверьё, плотно заполонявшее местные лесные дебри. А если всё потребляемое дружиной и дворней мясо покупать только лишь на рынке – то недолго и разориться. Свежая дичина – кабаны и олени весьма недурственно дополняли суровый, по моим слегка избалованным меркам, рацион питания. Закончив обед, я хотел было направиться к плотникам, но был в сенях перехвачен Завидом – сыном кузнеца.

– Эй, княжич, – окликнул меня внезапно вынырнувший из–за угла чумазый паренёк лет тринадцати, – батя мой просил тебя, если сможешь, то вечером зайти, заготовки хочет показать.

– Лады, Завид, – ответил я, но видя, что сын кузнеца отчего–то замялся, спросил:

– Что у тебя ещё, говори!

– Эта, княжич, – Завид из чумазого мигом превратился в красного, как рак, – хотел спросить, ты вот, из Зароя себе в услужение смердов взял. Вот я и подумал, может ты и меня к себе, на службу возьмёшь?

– А может, ты холоп, кнута хочешь отведать, разреши княже, мы его на конюшню сволочём, а то этот раб, похоже ума в своей кузне лишился, – первым, на речь сына княжьего холопа среагировал «конюший» Лют.

« – Всё–таки в Зарое я взял свободных смердов, а Завид – холоп, по сути, раб», – подумалось мне уже успевшему нахвататься местных предрассудков.

– Умолкни, Лют, – я сразу осадил не в меру ретивого подростка, на несколько секунд задумавшись, ответил Завиду.

– Значит так, в дворяне, пока ты в холопстве, я тебя произвести никак не могу, может быть в будущем, если окажешься полезным для меня человеком, – от этих слов Завид приободрился и расправил ссутулившиеся по–началу плечи, – но для этого ты должен стать прежде всего грамотным, как, есть у тебя желание научиться читать, писать и считать, а?

– Есть, княжич! – с этими словами Завид бросился мне в ноги, горя желанием их облобызать.

– Встань! – сын кузнеца нехотя поднялся, – кроме тебя из княжьих челядинов ещё кто захочет учиться, как думаешь?

– Мыслю я, княжич, что захотят чуть ли не все! – от этих слов мне пришла в голову интересная мысль. Самому обучать челядинов мне уж точно не позволят, а вот дворяне – вполне смогут! «Всего–то делов – создать нечто вроде пирамиды образовательной, я учу четырнадцать дворян, а каждый из них по десятку челядинников, и будут у тебя через пару лет больше сотни образованных людей, а там их хоть в княжью канцелярию, хоть в тиуны, хоть куда угодно ставь!

– Иди, и к вечеру собери мне всех желающих обучаться грамоте, с обоих княжьих дворов. Выбирай только от семи до шестнадцати лет, младше или старше названного мной возраста гони, они не подойдут.

– Где людей–то собирать повелишь? – спросил озадаченный Завид. Я задумался, а в разговор вступил «меченоша»Нерад.

– Княжич, отец твой с дружинниками на охоте, конюшни пустые, там челядь можно собрать.

– Так и порешим! – я рубанул рукой, – давай Завид, беги, собирай желающих учиться, а я подойду в конюшни к вечеру.

Завид низко поклонился и тут же сорвался в «галоп».

– Княже, на кой тебе это надо? – рядом раздался густой бас Перемоги, заставшего конец разговора, и прибывающий от него в слегка обалденном состоянии. – Что за блажь тебе в голову стукнула. Это же надо додуматься холопов грамоте учить! Век тому не бывать, невместно князьям в обучении вместях с холопами состоять, князь тебе это не позволит. Давай я велю всех челядинов разогнать, а Завида выпороть, а? – с надеждой в голосе спросил Перемога.

– Не надо, дядька. Я сам лично их обучать ничему не буду. Обучать челядинов будут мои дворяне, каждый из них получит своих учеников. А в начале следующей зимы я этих учеников у дворян лично проверю, какие они успели получить знания. – С последними словами я окинул взглядом внимательно прислушивающихся к нашему разговору мою малолетнюю свиту. – Тот из дворян кто лучше всех своих учеников выучит – получит от меня подарок, а если кто из дворян за полгода толком ничему своих учеников выучить не сможет, то такой ближник мне вообще не нужен будет, из дворян изгоню! – сказал как отрубил и уже пристально посмотрел на особо ярых «смерданенавистников». Те стояли притихшие, погружённые в глубокий мыслительный процесс.

« – Ничего, привыкайте, я ваше средневековое болото быстро растормошу!» – думал я, улыбаясь с лёгкой издёвкой.

– А как это всё, княжич, происходить будет? – спросил первым пришедший в себя Вертак.

– То, чему обучаю вас я, вы этому же обучаете своих учеников. Где их учить, когда, сколько времени – дело ваше, но исходить, я думаю, надо из их успеваемости.

– Так ты мне княжич так и не ответил, зачем холопам грамота? – опять встрял, будь он не ладен, Перемога.

– Из них потом выйдут хорошие воины, тиуны или писцы, а там видно будет. – Недолго думая ответил своей назойливой няньке.

– Какие войны из них, смех один!? – не желал сдаваться Перемога.

– Дружинниками командовать само–собой они вряд ли смогут, а вот, скажем отрядами городских ополчений – вполне! Опять же, из них добрый чиновный люд может выйти, сам ведь знаешь, что князю толковых людей всегда не хватает. Перемога без всякого энтузиазма, но согласился с моими доводами, сказав напоследок.

– Пускай сам князь решает, потыкать твоей прихоти, али нет, – и не довольно пробурчал, – Совсем, Изяславич, от твоих выходок у меня ум за разум заходит!

Толпа разгорячённых, раскрасневшихся от споров, буквально брызжущая эмоциями юнцов вывалила во двор. Мне всё–таки удалось их убедить, что ничего зазорного в преподавании нет, даже наоборот, они, обучая челядь, сослужат княжичу добрую службу, т.к. подготовят грамотных людей, столь необходимых всему княжеству. Эти доводы их не очень трогали, а потому пришлось торжественно пообещать, что учительствовать они будут только два года, а затем будут раз и навсегда избавлены от этой тяжкой повинности. Ну а если кто, всё же, пожелает продолжить преподавать, то я для того особую должность при князе измыслю. На том, к всеобщему удовлетворению, и порешили.

На улице было холодно, земля была покрыта ещё не истоптанным свежевыпавшим снегом, зима, не смотря на март месяц, всё ещё не желала уходить. Из конюшни доносились крик и ругань – кто–то кого–то пытался выпроводить, видимо что–то не могли поделить, но при появлении княжича со свитой сразу установилась мёртвая тишина. Десятки и десятки юных глаз пристально уставились и принялись с затаённым страхом и любопытством рассматривать вошедших. ­­­­Впрочем, нам тоже было на что посмотреть.

Собравшиеся в одном месте две сотни молодчиков отчего–то напомнили мне жертв немецкого лагерного геноцида. Все они были, как на подбор одеты в нечто вроде бараньих тулупов, под которыми просматривались длинные, сношенные холщовые рубахи и портки, на ногах лапти одетые поверх утеплённых портянок. Ну чем не ученики?

– Слухайте, холопы, что вал княжич молвить хочет – прервал установившуюся тишину Перемога, и с сомнением посмотрел на своего подопечного.

– Мои дворяне возьмутся вас обучать в течение двух лет чтению, письму и счёту. Всех нерадивых и дурней они будут отсеивать, каждый второй из вас будет моими дворянами отчислен за неуспеваемость. Те из вас, кто сможет выдержать два года учёбы, из грязных холопов превратятся в княжий служивый люд.

– Благослови тя Бог, княжич!

– Спасибо!

– Век молить за тебя будем!

Немую толпу вдруг разорвало криками, народ начал лезть друг на друга, из задних рядов в передние, желая лично высказать слова благодарности. Первые ряды дружно бухнулись на колени, начав креститься и громко молиться. Гул и сутолока всё нарастали, пока один из дворян громко не щёлкнул кнутом, прокричав:

– А ну замолкли! – поймав мой одобрительный взгляд «меченоша» Вториж, ещё более зычным голосом продолжил, – живо порядок навели, богомольцы хреновы!

Меньше чем через минуту установилась первозданная тишина, все взоры опять были прикованы ко мне.

– Завид, сколько людей собралось, сосчитал? – я спросил, наверное, у единственного в этой толпе умеющего считать больше ста, сына кузнеца, отиравшегося в первых рядах.

– Две сотни и ещё семь человек, княжич, – уверенно и с поклоном ответил невольный катализатор всего этого действа. – Из них больше сотни городских …

– «Примерно по пятнадцать человек на «брата» – быстро в уме я разделил количество учеников на учителей.

– А теперь, слушайте меня, – сказал я, думая о том, как бы всю эту толпу распределить по своим дворянам, – выходим из ворот по одному человеку, медленно и не спеша. Как скажу стоять – все сразу остановились. Давайте, с Богом, потихоньку на выход, по одному! – Такие меры предосторожности были необходимы, чтобы избежать возможной сутолоки и давки.

Первые ряды с недоумением потянулись к выходу. У каждого на лице застыл вопрос «А как же обещанная учёба?». Вслух никто ничего не посмел даже пикнуть, а лишь покорно последовали за вышедшим на улицу княжичем с его свитскими.

Тем временем я принялся отсчитывать выходящих из конюшен. «Тринадцать, четырнадцать, ага вот какой–то заморыш и будет пятнадцатым» – про себя скрупулёзно пересчитывал выходящих на «свет Божий».

– Стоп! – что есть сил проорал я, к моему голосу присоединились выкрики дворян: – Стоять! Кому сказано? Стойте! Все замерли и уже привычно, с немым вопросом на устах, уставились на меня.

– Вертак принимай своих учеников. Самых тупых и нерадивых через месяц можешь выгнать, предварительно мне отчисляемых показав!

«Меченоша» в полном изумлении беззвучно, как рыба открывал и закрывал рот.

– Вспоминай, как и чему я вас учил и ту же науку преподавай вот этим, – я указал на сгрудившихся в кучку пацанят, – теперь уже своим ученикам. По первости их перепиши, заднепровцев здесь размести, а с завтрашнего дня начинай учёбу. Городские пускай сами за себя думают, как и когда они к тебе будут на занятия приходить. Ученикам своим ты теперь в день несколько часов выделяй, так что распланируй свой распорядок дня. Иди, принимай, – я хлопнул всё ещё ошарашенного Вертака по плечу, а сам обратился к оставшимся дворянам, дабы их приободрить.

– Вы вот ещё о чём думайте. Я вам помимо прочего учеников даю, чтобы вы учились с людьми работать, а не только мечом махать! Вы ведь будущие воеводы, а потому для вас наука эта должна быть первостатейная по своей важности. Копьецом дырявить супостата и обыкновенные вои смогут, а вот командовать множеством людей, этому тоже надо долго и упорно учиться. Верно, я говорю, дядька? – я обратился к авторитетному мнению Перемоги, надеясь, что тот меня поддержит, и не ошибся в этом.

– Верно княжич. Бывает такое, что дружинник отменный рубака, а поставь его хоть бы десятником, так он с ними никак сладить да управиться не может, а бывает наоборот, рубится хуже новика, а поставь его хоть над тысячей – и сам не пропадёт и ей не даст. Тут ты, княжич, верно подметил.

– Слышали? – я вновь обратился к слегка отошедшим от шока дворянам, – та учёба не только самим ученикам, но и вам самим впрок пойдёт! Поэтому, следующие пятнадцать учеников, Нерад, твои будут. Шагом, по–одному, пошли на выход! – прокричал я в приоткрытые ворота.

Вернувшемуся с охоты князю я хоть и с трудом, но сумел объяснить мотивировку своих действий, доводы приводил всё те же, что и своим дворянам с Перемогой. Особенно князя слова, что мне надо учиться управлять большими массами людей. А вот чего я не ожидал, так это того, что подобное массовое образование не понравится церкви. Они, во главе с епископом, некоторое время что–то бубнили про бесовские, не освещённые церковью цифирь и письмена, но после длительных разговоров и подаренных князем весей (деревень), всё–таки, с недовольной миной на лице, умолкли.

За первые пять недель обучения было отсеяно семьдесят человек. Среди отчисленных были тугодумы, лентяи и просто лица не заинтересовавшиеся учёбой. Здесь, подобный контингент тянуть за уши к светочу знаний никто не собирался. В последующем, для круглого счёта, планировалось выявить и отчислить ещё три десятка не успевающих учеников. Чтобы дворяне не перегибали палку, я лично беседовал с подлежащими отчислению, и нескольких учеников вернул обратно на учебную стезю, заменив им «преподавателей».

Образовательная программа дала мне возможность более уверенно смотреть в будущее, по крайней мере, управляемость княжеством, когда эти ученики закончат свою учёбу, резко возрастёт. И нынешняя, скорее номинальная власть князя, из–за острого дефицита управленческого аппарата, вскоре должна будет превратиться во вполне реальную. Во всяком случае, я в это верил и искренне этого желал. В противном случае, уже начавшаяся складываться в моей голове программа дальнейших действий может рухнуть, так и не начавшись.


По последнему снегу в Смоленск, на санях, нагрянула княжеская кодла. Были они Ростиславичами, т.е. нашими родичами, признававшими на словах, старшинство и законное право княжить в Смоленске за Изяславом Мстиславичем. Князья желали на междусобойчике обсудить недавнее изгнание обратно в Полоцк Святослав Мстиславича – главного оппозиционера и недавнего узурпатора.

Ещё перед пиром, по случаю долгожданной встречи «любящих» братьев–князей, у меня состоялся конфиденциальный разговор с Изяславом Мстиславичем. Меня он просвещал на счёт того, “who is who” в обширном семействе ныне здравствующих князей Ростиславичей.

– Слухай, сыне меня со всем вниманием и добре запоминай. После того, как четыре года назад умер Мстислав Давыдович, князь Смоленский, старейшим в роде Ростиславичей стал Владимир Рюрикович, ныне великий князь Киевский. Поскольку он от княжения в Смоленске отказался, то по–старшинству очередь править перешла к внукам старшего сына Романа Ростиславича. А ныне в живых их всего трое – старшой Святослав, князь Полоцкий, гад ползучий, Полоцка вишь ему мало оказалось, Смоленск ещё подавай, – с ненавистью стиснув зубы выговаривал Изяслав Мстиславич, желая успокоиться прошёлся по светлице, затем продолжил.

– Я, внук Романа Ростиславича и средний сын Мстислава Романовича! Ныне по всем законам я есмь единственный законный правитель земли Смоленской. Следующий по старшинству идёт мой младший брат Всеволод, бывший князь Новгородский. Не станет меня, то по лествицеименно он должен будет стать князем Смоленским. А аспид Святослав для смолян уже отрезанный ломоть, если он выбрал править Полоцком, то и ему и его потомкам там и сидеть!

Я не только внимательно слушал, но и конспектировал родословную смоленских князей. Глянув с одобрением на сына, Изяслав Мстиславич продолжил свою «лекцию».

– Но Всеволод тебе не большой соперник. После Новгородского княжения, сидит он себе тихо на своих смоленских удельных землях в городе Кричев, а главное сыновей не имеет.

Изяслав Мстиславич мимолётно улыбнулся каким–то промелькнувшим у него в голове мыслям.

– А вот между Всеволодом и тобой стоит, пожалуй, что твой главный соперник на смоленский стол, Ростислав Мстиславич, удельный князь Дорогобужский – видя, что княжич напряг лоб и начал перечитывать свои записи, пояснил. – Это родной сын умершего четыре года назад Смоленского князя Мстислава Давыдовича, с которого я тебе и начал этот сказ.

– А, понятно! – я, к пущему удовлетворению отца, опять что–то принялся записывать.

– Кто–кто, а Ростислав Мстиславич тебе не уступит, зубами вцепится, ведь у него вдобавок ко всему пять сынов. Ведь и такое сейчас правило входу, что если отец при жизни не был великим князем, то и дети его ими быть не могут, даже если по лествице им и положено.

– Понял, отец, а имена детей Ростислава помнишь?

– Величает своих детей он только христианскими именами: Глеб, Фёдор, Михаил, Константин и Юрий.

Моё стило опять быстро застрочило.

– То есть, не поминая лихом аспида Святослава и киевского князя Владимира Рюриковича, по лествице поперёд тебя на Смоленский стол сесть могут только двое: твой родной дядька Всеволод и двуродный дядька Ростислав.

– Отец, так ведь дети Владимира Рюриковича по старшинству тоже меня опережать будут?

– Не–а, – с ленцой в голосе ответил князь, – Рюрикович уже стар, скоро ему шесть десятков сполнится, сынов у него в живых никого не осталось. Есть правда дети от второй жены, но ещё слишком малые они годами. Зато жив и здоров, будь он неладен, его внук – Владимир Андреич, удельный князь Вяземский. Вот поэтому я и хочу Владимира Рюриковича с киевского стола скинуть, чтобы поперёд себя туда Святослава не пустить. Ведь Владимир Рюрикович дружен с полоцким князем, а заодно его внука Владимира ослабим. По лествице ты старше Владимира Андреича, он, если ему дед не подсобит, тебе должен уступить Смоленск. Поэтому–то Владимир Рюрикович князю Полоцкому благоволит, хочет чужими руками путь к Смоленскому столу для своего внука сволочного расчистить.

– Тебе отец видней что делать, – не стал я пререкаться и вступать в дискуссию по не совсем понятной мне теме

– Само собой! – согласился Изяслав Мстиславич, – это я тебя упреждаю, чтобы ты знал о наших делах, но обо всём здесь услышанном – молчок!

– Конечно, я не враг сам себе!


Перед началом официальной встречи «в верхах» удалось накоротке познакомиться с князьями, из тех, что приехали в столицу. Их было двое: Всеволод Мстиславич и Ростислав Мстиславич. Владимир Андреич, уд. кн. Вяземский и по «совместительству» внук Владимира Рюриковича Киевского, а также владетель города Лучин Святослав Ростиславич на встречу не явились. Остальные князья – Василий Мстиславич уд. кн. Ржевский, Давыд Мстиславич уд. кн. Торопецкий, хоть формально и входящие в состав Смоленского княжества, были уже давно самостоятельными володетелями. Их отцы не были великими князьями смоленскими, а значит и их дети такого права лишались. Поэтому им не было смысла, да и желания, появляться на мероприятиях подобного рода.

Изяслав Мстиславич гордо восседал на стольце в зеленых сафьяновых сапогах и в красном кафтане, сделанном из качественного немецкого сукна. На широком поясе, расшитым золотыми нитями висел меч, отливавший позолотой ножен и рукоятки. Воротник шёлковой рубашки князя украшала кайма, расшитая бисерной нитью. Поверх одежды на массивной золотой цепи, обвивавшей княжескую шею, была подвешена большая, с чеканным изображением его герба золотая бляха. Рядом с князем, на расписном креслице меньших размеров, скромно притулился и я, собственной персоной.

Входящие в гридницу князья и смоленские бояре (куда уж без них!) здоровались с князем со всем вежеством, а Ростиславичи ещё и лезли лобызаться – троекратно целовались. Ладно, хоть не по–брежневски, без засосов.

Наконец, все приглашённые расселись на скамьях. Ближе к смоленскому князю места заняли князья, а за ними умостились бояре.

Позже всех явился смоленский епископ с двумя игуменами крупнейших смоленских монастырей. При его появлении все поднялись и опять же по очереди – сначала князья, а потом бояре стали подходить к его святейшеству для благословения. Алексий осенял всех крестным знамением и давал целовать свою морщинистую руку, густо покрытую волосом. Ну и мне, соответственно, пришлось приложиться, вслед за князьями, к длани епископа.

Закончив с ритуалами Алексий, опираясь на посох и что–то бормоча внос, взгромоздился на специально подготовленное для него кресло. Уселись и все остальные.

Изяслав Мстиславич, окинул взглядом стоящие полукругом скамьи, обратился к присутствующим.

– Братья князья и господа бояре! Все вы знаете, какая беда приключилась в прошлом году в Смоленске. От голода и мора в городе ужасно много людей померло. В четырёх больших скудельницах (ямах) положили 32000 человек кроме тех, кои на кладбищах погребены!

– И мать–земля в прошлом годе сотрясалась, – дополнил князя Алексий. – То нам всем был Знак Господин! Грядёт Апокалипсис и Страшный Суд! Думайте о своих грехах крепко. Не жалейте ничего матери–церкви, потому как токмо в ней вы обрящите спасение!

Кто о чём, а вшивый о бане! Без смеха на этого клоуна в ризах я смотреть не мог, а от его гнилой патетики, так и тянуло ему хорошенько вмазать.

Впечатлённые пророчеством бояре забыли, как дышать, а меня от накатывающего смеха так и пробирало.

Изяслав Мстиславич помолчал, обдумывая услышанное.

– Пути Господни неисповедимы, владыка! Не время и не место обо всем, об этом сейчас говорить. У нас тут свой Каин объявился – Святослав, от того и «котора» (распря, междоусобная княжеская война) возникла! Три лета тому минуло, как я грамоту договорную со Святославом полоцким подписал и он крест целовал не затевать со мною распрю за великое княжение Смоленское. Но уговор он сам же и порушил! Потому спрашиваю вас, пойдём на Полоцк войной, али простим Святослава? Кто, что сказать имеет?

Бояре, пребывая на бесплатном представлении, пока помалкивали.

Поднялся Ростислав Мстиславич уд. кн. Дорогобужский.

– Братья князья и вы, господа бояре, дозвольте мне слово держать. Изяслав Мстиславич прав, гроза превеликая над нами пронеслась, тут спору нет. Но много ли нам выгоды от похода на Полоцк будет? – последние свои слова он адресовал боярам.

– Правда, твоя, Ростислав Мстиславич! – вскочил как наскипидаренный тысяцкий Михалко Негочевич – Какая нам выгода? Нет никакой! Сами от невзгод за малым чуть не померли, а князь нас уже зовёт клятвопреступника покарать! Если он ещё раз в наши края заявится, то мы его встретим людно и оружно, но самим СЕЙЧАС переть на рожон …

Большинство присутствующих бояр своими одобрительными репликами поддержали тысяцкого, но некоторые, хмуря лбы отмалчивались.

Ростислав Мстиславич с удовлетворением взглянул на бояр. Усиливать смоленского князя полоцкими землями было совсем не в его интересах.

– А ты, брате, чего отмалчиваешься? – обратился Изяслав Мстиславич к своему младшему брату.

С трудом, производя всем своим внешним видом впечатление глубоко больного человека, поднялся Всеволод Мстиславич – бывший князь Новгородский, уд. кн. г. Кричев.

– Ты, брате Изяслав, ходок, да больше супротив своих! Вспомни ка молодость, сколько раз ты приводил половцев под стены Киева?

– Про то не поминай, чего старое тормошить! – Изяслав Мстиславич явно занервничал. – Не для того мы сейчас собрались.

– Как не поминать, коли оно, как шило из мешка, торчит? – негромко, но внятно произнес Всеволод, тяжко усаживаясь обратно на своё место.

Тут, чуть не уронив посох, вскочил боярин Пантелей Братонежкич – «конецкий староста» Ильинского конца

– Верно, Всеволод говорит, зачем нам усобицу продолжать? Будь Изяслав Мстиславич мудрее Святослава, тот распрю начал, а ты её закончи!

Изяслав Мстиславич вскинул на боярина уничтожающий взгляд, недовольно качнул головой.

– А тебе, боярин, пока речь ведут князья, и помолчать не грех.

Тут не вытерпел знакомый мне ещё по Зарою боярин Дмитр Ходыкин.

– Правильно Пантелей Братонежкич, только закончить прю надоть князю смоленскому в Полоцке, согнав оттудова Святослава!

В гриднице угрожающе стал нарастать гул голосов.

– Вече не согласится ратиться с Полоцком, а князь с полутора сотней дружины дальше Витебска не пройдёт! – вскипел Артемий Астафьевич, смоленский посадник.

Все бояре подскочили со своих мест и заголосили, каждый на свой лад. Поднялся шум, крики, взаимные упреки и даже угрозы. Иные уже за оружие схватились. Страсти накалялись …

И тут вопли заглушил громкий стук по полу посоха Алексия, восседающего в своём кресле. В стихнувшем шуме раздался его повелительный голос.

– Уймитесь, нечестивцы! – епископ притопнул ногой. – Не то я всех вас, окаянных, посохом в разум приведу!

– Правда твоя, отче! — встал Изяслав Мстиславич, и уже обращаясь к боярам — Утихомирьтесь! Не место здесь на совете, свару затевать. Нам тут речи держать надо миром да ладом, по согласию. Охолоньте малость, господа бояре, и садитесь по своим местам.

Бояре, издавая невнятное ворчание, послушно расселись.

– Но хочу я спросить у смоленского князя, на ком вина лежит за разжёгшуюся «котору»? – Опять подал голос Ростислав Мстиславич. Говорил он негромко, вкрадчиво и даже мягко, но его губы все время кривила какая–то неприятно–загадочная ухмылка. – Ходили слухи, ещё до прошлогодних событий о том, что ты, Изяслав, хочешь уйти, добывать великокняжеский столец под Владимиром Рюриковичем Киевским. А в Смоленске, порушив лествицу, посадить своего сына. А нам всем ведомо, полоцкий и киевский князья дружны меж собой. Может поэтому, Святослав своим ударом по Смоленску упредил тебя? Что скажешь, брате?

В притихшей было гриднице, снова возникло оживление. Изяслав Мстиславич крепко сжал ручки кресла, левая бровь его чуть заметно задрожала. Сдерживая себя от бешенства, он резко ответил своему двоюродному брату:

— То лжа голимая и поклёп! – безапелляционно заявил Изяслав Мстиславич. – И слухи те злонамеренные Святослав–Иуда распускал, чтобы меж нами рознь посеять!

Ох, лукавил князь, лукавил! Знаю я, что он о Киеве мечтает, будто на нём свет клином сошёлся. Поверили ли ему князья? Сомневаюсь. Всеволоду, кажется, всё по барабану, а Ростислав тот ещё лис, его на мякине не проведёшь!

Поднялся боярин Якун Домажирич руководитель посольской службы, чтобы высказать своё мнение, но смоленский князь его остановил взмахом руки.

– Всё мне ясно и хватит нам ужо изводиться! Согласия меж нами нет, на Полоцк идти ратью большинство из вас не желает. Поэтому, – Изяслав Мстиславич отойдя от стольца, вежливо поклонился на три стороны. – Братья князья! Епископ, игумены! И вы, бояре! Закончим совет! Теперь вы все мои гости дорогие. Пройдёмте в трапезную, прошу вас отведать, чего Бог послал!


Хоть совет и закончился пшиком, но пир был грандиозным, с перерывами на сон, он продолжался трое суток. Я присутствовал на нём эпизодически, так как ещё не достиг четырнадцати лет, а потому, по местным меркам, считался несовершеннолетним.

На четвёртые сутки, чуть живые от перепоя, князья разъехались по своим дворам. Приехавшие в Смоленске на сходку князья постоянно в городе не жили, бывали в нём наездами. Большую часть своего времени они проводили в своих уделах, расположенных на территории княжества. В городе вышепоименованные князья владели собственными подворьями, что располагались рядом с княжеской резиденцией. Проторчали князья здесь, целую неделю. Сюда, насколько я понял, они являлись лишь для того, чтобы держать нос по ветру, если удастся – то половить рыбку в мутной воде.

Вот и сейчас они приехали, чтобы выведать обстановку, узнать о царящих в городе настроениях. Но если Всеволод был индифферентен, то Ростислав Дорогобужский активно водил своим жалом по сторонам. Всё время своего пребывания в столице он тихорился, перешёптывался с боярами, подлизывал своих сторонников среди бояр, купцов, вербовал новых. Изяслав Мстиславич обо всём этом знал, но, не обращал внимание, почитая своими главными врагами Святослава Полоцкого и Владимира Киевского. Ну, ещё вспоминал и внука киевского князя – Владимира Андреича, которого на дух не переносил! А на Ростислава, чуть ли не в открытую вербующих себе среди смоленских бояр агентов влияния, смотрел сквозь пальцы. При встречах князья мило друг с другом расцеловывались и нагло лицемерили, прямо как известные политики моего времени. Действительно, ничто не ново под луной!


Внезапные приезды и отъезды князей навели меня на одну дельную мысль, которую следовало бы проверить. На некоторых крышах зданий княжеского подворья я обнаружил прижившихся здесь голубей и даже их гнёзда. Стоит попробовать организовать голубятню. Странно, но за всё время пребывания здесь я не видел, чтобы князь или кто–то из бояр использовал для связи голубиную почту. Соколиная охота существовала, другое дело, что Изяслав Мстиславич был равнодушен к такой охоте. На прямой вопрос, что он знает о голубиной почте, князь промямлил что–то невнятное. Что–то о существовании почтовых голубей он слышал, но что это такое и с чем это едят, не знал.

В качестве эксперимента я приказал отловить одного голубя, мы его пометили, чутка испачкав углём. Вместе с выехавшими на охоту дружинниками я отослал одного из своих дворян, вручив ему клетку с помеченным голубем и распоряжением выпустить его подальше от Смоленска. К вечеру во двор влетел испачканный в саже голубь, недовольно уселся на крышу крыльца и принялся чистить свои пёрышки. Я обрадованно хлопнул по плечу Корытю стоявшего рядом, со словами:

– Голубиной почтовой службе быть!

И на следующий день принялись сооружать голубятню. Старшим поставил одного из челядинников, проходящего учёбу у моих дворян, с приказом кормить, холить и лелеять голубей, чтобы приручить их к себе. Как только будку–голубятню поставили, приказал холопам начать аккуратный отлов голубей, выдав всем заранее смастерённые сачки. Далее – проще простого, голубей продержали в голубятне несколько дней, усиленно кормя, потом открыли форточки, но выгнать их на улицу оказалось проблематично, улетать с тёплого местечка, отъевшиеся за несколько дней на казённых харчах голуби не желали категорично. С этого дня все дворовые голуби обитали на голубятне, вылетали в город по своим «птичьим делам», но всегда возвращались в пригретое ими местечко – в мою голубятню. ялБ, как это паршиво звучит! Чуть позже, голубки обзавелись в голубятне гнёздами и высиживали здесь же своих птенцов. Следующее поколение будем испытывать уже на более дальних дистанциях.


Когда наступало, всеми здесь тщательно соблюдаемое и свято чтимое время послеобеденного отдыха и сна, я обыкновенно с частью бодрствующих дворян, когда с Перемогой, когда с выделенными им дружинниками, выезжал на конные прогулки по городу и его пригородам. Благодаря этим выездам, всегда удавалось узнать или приметить что–то новое, да и смолянам полезно лишний раз на своего потенциального в будущем князя поглядеть. Всё на пользу пойдёт моему нарождающемуся авторитету среди горожан, кроме того, и смолянам мой искренний интерес к их житью–бытью льстил.

Первое своё знакомство с городом я начал с обследования крепостных и защитных сооружений. У надвратной башне, где осуществлялся въезд/выезд из Окольного города, всегда толпился народ и присутствовала вооружённая охрана.

– Позовите боярина Пивова, – обратился Перемога к воротной страже. – Княжич, Владимир Изяславич, желает осмотреть вашу городню.

– Боярин Ян Васильевич Пивов, он и его люди отвечают за охрану этой надвратной башни, княжич, – пояснил мне пестун.

Искомый боярин явился верхом, минут через десять. Я всё это время с интересом наблюдал за простым народом, безостановочно снующим туда–сюда у ворот.

Боярин лет пятидесяти, с напыщенным достоинством спешился, отдав поводья сопровождающему его стремянному.

– Будьте здравы княжич и вы, люди православные! – кланяясь всем сразу, сказал он.

– Здрав будь боярин, – ответил за всех Перемога. – Дозволишь ли княжичу осмотреть Окольные стены и вежи (башни)?

– За всегда рад угодить нашему князю и его наследнику! – чуть поклонившись, следуя местному политесу, ответил боярин.

Живой цепочкой, следуя один за другим, по внутренним лестницам, поднялись на мощные, рубленные из дуба стены. Так началась довольно занимательная, и чего уж там, познавательная экскурсия, растянувшаяся на пару часов.

Укрепления Смоленска состояли из непосредственно городских укреплений (окольный город), укрепленного посада и монастырей. Валы с деревянной стеной, окружавшие город, располагались от верховьев Пятницкого оврага на западе и до оврага Крутой боярак на востоке. На востоке южный вал, дойдя до верховьев оврага Крутой боярак, поворачивает на север, и дальше восточная часть городских укреплений шла по верху левого склона оврага и выходила на Костеровскую башню, где стояли Крылошевские ворота. Речка, впадающая в Днепр перед этими воротами, образовывалась слиянием Зеленого и Георгиевского ручьев. Западная граница городских укреплений определяется также достаточно четко. Южный вал поворачивал к северу выходил на Васильевскую гору и по ней спускался к Пятницким воротам. С запада эту часть городских укреплений защищал глубокий овраг с протекающей по нему Пятницкой речкой. Северная граница городских укреплений проходила вдоль берега Днепра от Крылошевской башни до Пятницких ворот.

Вышеописанные укрепления очерчивали территорию, которую называли «окольный Старый город». Окольный город пересекался улицей под названием «Большая дорога», которая делила его ровно пополам на Пятницкий и Крылошевский концы. С запада к Пятницкому концу окольного города примыкал так называемый Пятницкий острог. На территории острога располагался главная городская площадь и рынок в одном лице – Торг. Западнее острога, за речкой Чуриловкой на Свирской горе стоял княжеский дворец вместе с дворцовым храмом Михаила Архангела. Часть хозяйственных построек дворца (различные амбары) была вынесена ближе к устью речки Чуриловки. Речными путями доставлять грузы на Руси было много удобней.

На правом берегу Днепра (Заднепровье) располагался Ильинский (по–другому назывался ещё Городенский) конец Смоленска. Он был втиснут между речкой Городянкой и Ильинским ручьём. Здесь же, сразу за речкой Городянкой, была расположена ещё одна княжеская резиденция и при ней дворовая Церковь Петра и Павла.

То есть, Смоленск, подобно Новгороду, делился на концы. Центрами концов были церкви. Главной церковью самого густонаселённого Пятницкого конца была церковь св. Параскевы – Пятницы. Ильинского конца – церковь св. Пророка Ильи. Обособленно от остальной части города стоял Смядынский монастырь (в честь св. мучеников Бориса и Глеба) – он лежал в низменной местности, на берегу Днепра, при впадении речки Смядыни. Смоленские князья принимали здесь пострижение и погребались.

Рядом с городом размещались сёла Ясенское и Дросенское, принадлежавшие епископской кафедре.

На левом берегу Днепра располагались важнейшие пристани. Нижняя пристань находилась в месте, где в Днепр впадает небольшой приток Кловка, здесь был Нижний Волок. На запад от Кловки шли труднопроходимые песчаные бугры и глубокая речка Ясенная. Выше Смоленска находилась верхняя пристань (Верхний Волок). Здесь выгружались товары, привозимые с востока: Средней Азии, Персии, Булгарии, а также из Ростово–Суздальской земли. Обе пристани соединялись Большой (Великой) дорогой. Между Верхним и Нижнем был Средний Волок, проходящий по Западному логу.

На правой стороне Днепра, на Покровской горе, стоял Крестовозвиженский монастырь.

Смоленск был вытянут вдоль Днепра узкой полосой, протяженностью примерно в восемь километров от Троицкого монастыря в устье реки Кловка на западе и до кафедрального храма на восточной окраине речки Рачевки. Ширина жилой полосы занимала не более километра, следовательно, общая площадь города по левому берегу составляла 8 кв. км. Заднепровье имело площадь 3 кв. км. Таким образом, общая площадь города была ориентировочно около 11 кв. км. Такой типичный для начала двадцать первого века областной райцентр. И численность населения ему под стать – 11,5 тыс. чел., хотя ещё совсем недавно в городе проживало 35 тыс. чел. (для сравнения в Киеве до 70 тыс. чел., в Новгороде до 30 тыс. чел.). Но мор, неурожаи и голод сделали своё чёрное дело. Тем не менее, было заметно, что город начинает потихоньку возвращаться к жизни, выжженные в противоэпидемиологических целях дома уже стали потихоньку отстраиваться приезжими.

Так как Смоленск всецело, за исключением некоторых церквей, был городом деревянным, то из–за высокой пожароопасности, здесь преобладала дворовая застройка усадебного типа. Такая застройка помимо защиты от выгорания города, также позволяла горожанам иметь приусадебные участки, на которых выращивались капуста с репой, содержался скот (у смолян были свои загородные выпасы и сенокосные угодья) и птица (зерно закупалось у крестьян).

В Смоленске постоянно проживало большинство крупных бояр–феодалов и купцов. Дворы этих личностей сразу бросались в глаза, они были и много богаче, и по размерам раза в три больше дворов рядовых горожан. Чисто аристократических кварталов (Рублёвок) не было, боярские родовые гнёзда располагались чересполосно с кварталами, заселёнными рядовыми горожанами. Это обстоятельство сильно способствовало распространению влияния бояр на городские низы, мешало консолидации последних.

К тому же, в боярских усадьбах жило и трудилось множество народа, в том числе и из числа вольнонаёмных работников. В этих усадьбах располагались всевозможные производства – кузнечные, литейные, гончарные, бондарные, косторезные, ювелирные, кожевенные, деревообрабатывающие, ткацкие и др.

Жилые усадьбы–дворы ограждались от улиц и соседей крепким деревянным частоколом из вертикально стоящих брёвен. Этот тын делался из еловых брёвен диаметром 13–18 см. Высота частокола достигала 2 – 2,5 м. К моему удивлению, на некоторых заборах были вырезаны ругательства, а на глиняной обмазке встречались скабрезные рисунки.

Сами улицы были крайне узкими, две повозки могли разъехаться с трудом, да и то не во всех местах.

Из камня в Смоленске были возведены двадцать шесть храмов, такие как: Успения Пресвятой Богородицы (Мономах, 1101 г.) – или Успенский собор, Святых Бориса и Глеба в Смядынском монастыре (Ростислав, 1145 г.), церковь Св. Архангела Михаила (Давид Ростиславич), храм Св. Иоанна Богослова (Роман Ростиславич). Вышеназванные храмы отличались великолепной внутренней отделкой, драгоценными окладами на иконах и внешним величием.

Улицы города были покрыты деревянными мостовыми, вдоль них, а также с территории усадеб, была проложена целая система дренажей и водоотводов, избавляющие город от излишков воды. По ним сточные воды стекали в овраги и ближайшие речки.

Накануне я посещал Успенский собор – главный храм города, в 1150 г. князем Ростиславом Мстиславичем он был передан в Смоленский епископат в полное ведение вместе с княжьим детинцем. В этом соборе хранилась одна из главных святынь православной Руси – византийская икона Одигитрии.

На восточном, северном и западном склонах Соборного холма размешались небольшие усадьбы церковной братии, соединенные переулками и проулками. Южный склон не был заселен, так как имел большую крутизну. Крепостные сооружения, опоясанные сухим рвом, объединяли всю эту систему в надёжное оборонительное кольцо. Рядом с собором стояла плинфяная (кирпичная) церковь, являющаяся домашней церковью смоленских епископов. Также я обратил своё внимание на кирпичную башню, находившуюся у въезда на собственно территорию соборного двора, играющую оборонительную роль. Применённый здесь при строительстве кирпич меня серьёзно заинтересовал, так как камень в условиях Смоленска представлен в виде бутового камня, гравия, валунов и булыжников, но это не самый подходящий материал для массового строительства (кроме, конечно фундамента), в отличии от повсеместно залегающих глин, годных для производства тех самых плинф, а также керамики и черепицы. Побеседовав с настоятелем, я выяснил, что плинфы производят малыми партиями в Смядынском монастыре, поэтому именно туда я и направился на следующий день.


Вместе со мной на ознакомительную «экскурсию» в монастырь, выполняя представительно–охранные функции, поехали три дворянина и четверо широко зевающих, из–за пропущенного послеобеденного сна, княжеских дружинника.

Первое, что бросилось в глаза ещё при подъезде к монастырю – это возвышающейся над монастырским селением золоченый крест церкви Святых Бориса и Глеба. Архимандритом Борисоглебского (Смядынского) монастыря был владыко Валерьян, не так давно сменивший почившего Феодосия – прежнего монастырского настоятеля. Местный церковный босс, довольно молодой, приятной внешности мужчина, примерно возраста Христа, встречал нас у монастырской речной бухты. Уж, каким образом он узнал о приезде к нему незваных гостей, для меня осталось загадкой.

Перекрестившись и вручив подбежавшим служкам своих коней «паломники» вошли внутрь «Святых врат». Мне и сопровождающей мои персону кавалькаде пришлось спешиться и далее медленно брести в компании с архимандритом, по пути неспешно обозревая окрестности. Эта прогулка проходила под непрерывный аккомпанемент негромкого и слегка простывшего голоса архимандрита. Всё, на что я бросал свой взгляд тут же отцом Валерьяном комментировалось. Архимандрит поведал мне много нового об этом величественном, шестистолповом трёхапсидном крестовокупольном храме.

Неспешно ведя великосветские беседы, мы посетили княжескую галерею–усыпальницу. «Вотчий» княжеский храм изначально был задуман как место упокоения потомков Ростислава и их семей, как мавзолей Ростиславичей. Кроме них Давидом Ростиславичем из Вышгорода сюда были привезены деревянные гробницы святых братьев Бориса и Глеба, в честь которых, собственно говоря, Смядынский монастырь получил своё второе название – Борисоглебский.

Обследовав некрополь и храмовые внутренние помещения, поставив свечки и помолившись в ещё одной малой церкви, Васильевской, расположенной здесь же, на монастырской территории, мы с Валерьяном, наконец–таки, вышли на свежий воздух, пройдя сквозь монастырские ворота.

Пока я крутил головой, рассматривая открывшейся пейзаж, мы незаметно миновали чернеющие, ещё не засеянные огороды, предназначенные под посадки столь любимыми смолянами капусты и репы. Сразу за огородами находилась небольшая деревянная поварня, в которой вариликапусту, выросшую на этих самых огородах, а также деревянные погреба, где вышеназванный продукт хранили в квашенном и свежем виде. Около огородов раскинулись кельи, где жили, по словам архимандрита, «старец огородник да детеныши».

Наконец, сделав кругаля по окрестностям процессия, ведомая архимандритом, вернулась к монастырским Святым вратам.

– Здесь мы селим гостей, кои приезжают на монастырские ярмарки, – проинформировал архимандрит, указав на «гостиный двор» и с намёком продолжил, – если, княжич, не побрезгуешь, то можешь здесь с дорожки отдохнуть и вкусить скромную монастырскую пищу.

– Некогда, чесной отче, – ответил я не раздумывая, сразу же уловив посмурневшие лица дружинников, – меня больше монастырское хозяйство интересует.

– Не бойсь плинфы наши? – хитро прищурился архимандрит.

– И они тоже, но давай, отче, всё по порядку, вон там, – я указал на стоявшие рядом с «гостиным двором» здания, – что у вас?

– Амбары для хранения ярморочных товаров, справа конюшни, куда ваших коней уже отводят, а рядом две житницы, в одной из них хранят овес, в другой – седла, узды, подушки, попоны, косы, полсти, возжи, – перечислял архимандрит, слегка расстроившись по стынущему на гостином дворе так и невостребованному полднику.

– И какими же товарами вы на своих ярмарках торгуете и откуда их берёте?

– Не берём, а сами делаем, – с гордостью ответил архимандрит, – а товары наши не хитрые, но всем нужные. Мастерят наши монастырские умельцы и ремесленники–холопы из глины – плинфы и горшки, а из дерева – сани, телеги, оси, дуги, оглобли, колёса и всякой иной санной и тележной запас. Вот ентим всем, с Божьей милостью, и торгуем потихоньку.

– «Вот тебе и монастырь, – подумалось мне, – по современным меркам это самый настоящий промышленно–сельскохозяйственный гигант!»

– Ещё зёрна на водной мельнице жерновами в муку перетираем, правда, сама мельница отсюда далече, – скромно потупившись, добавил архимандрит, чем меня окончательно добил.

А я–то думаю, каким макаром мне организовать производство водяных колёс, а тут уже есть всё готовое, приходи и бери. Без мастеров или подмастерьев я из этого монастыря ни в жисть не уйду! Понятно, что здешним водяным колёсам до своих аналогов времён Петра Первого как раку до Луны, но сам принцип их производства, а, что самое главное для меня, материал, то есть породы применяемого дерева уже известны и не надо никакие эксперименты ставить!

Пока я обдумывал, как лучше «выкрасть» у архимандрита умельцев изготавливающих плинфы и водяные колёса, отец Валерьян, неспешно ведя своих «высоких» гостей, то и дело, тыкая по сторонам пальцем, рассказывал о предназначении тех или иных монастырских построек.

– Вон там «двор служен», – архимандрит указал на два десятка рубленых клетей, соединённых сенями, – желаешь ли их княжич осмотреть?

– Нет, покажи мне лучше умельцев, делающих водяные колёса!

– Это нам надо на «санный двор» идти …

– Пошли, отче, посмотрим.

Архимандрит, нехотя повернул налево и с явным недовольством повёл навязавшуюся на его голову честную компанию по раскисшей от грязи тропе.

– Нашу монастырскую мельницу водяную измыслил брат Мефодий, он сам родом из ромеев, у них там, в империи, подобных чудовин много, – говорил архимандрит, стряхивая с обуви налипшую на неё грязь.

На «санном дворе» дворе стояли четыре больших избы: в двух из них делали сани, телеги, колёса и все сопутствующие им детали, а в двух других жили «чернеческие (монастырские) холопы», которые по мере сил и способностей помогали в производстве.

Первым делом мы зашли в жилую избу, там, два десятка оборванцев, соревнуясь кто быстрей, наперегонки хлебали из горшка чечевичную похлёбку. При нашем появлении все они повыскакивали с лавок и повалились на колени.

– Где Алексий? – спросил архимандрит у монастырских работяг, а мне, после их ответа, пояснил, что Алексий главный их мастер в колёсном производстве.

– Понятно, – ответил я ему, – брат Мефодий у вас теоретик, а Алексей практик.

– То ты, верно, подметил княжич. У Алексия золотые руки, у брата Мефодия – голова.

А мне на эти слова архимандрита вспомнилась народная мудрость «Дурная голова рукам покоя не даёт». Алексий нашёлся в производственном секторе, активно «колдуя» над тележным колесом.

Как оказалось, само водобойное колесо было на зиму снято с речки, а все его механизмы, валы–шатуны разобраны и хранились прямо в этой же мастерской. Я не только тщательно осматривал все конструкции, но и активно переговаривался с отирающимися рядом рабочими, пытаясь понять, кого из них следует сманить у архимандрита к себе. Ненавязчиво я смог узнать у работяг кто из них участвовал в постройке и может в принципе смастерить подобное колесо с мельницей, про себя выделив и запомнив имена самых перспективных «робят пустошки». Покончив с расспросами, я попросил архимандрита провести меня к месту гончарного производства.

Монастырский «гончарный двор» делился на три секции. Горшки и иная глиняная посуда производилась в помещении, всё плинфяное производство размещалось прямо под открытым небом, а продукция обоих производств обжигалась в странного вида гончарной печи. Гончары весело наяривали на ножном гончарном круге: в нижней части оси он имел маховое колесо, приводимое в движение ногами. А в выкопанной посреди двора яме несколько покрытых глиняной коростой мальцов, упорно месили ногами глину с песком. Здесь я также, в ходе «экспресс–допроса», выяснил кто из присутствующих соображает в плинфяном производстве, а также имеет представление о том, как складывать печь.

После того, как по настоятельной просьбе отца Валерьяна, в местной «столовой» был утолён разыгравшийся от производственной экскурсии аппетит, мы вдвоём с архимандритом направились в его келью для приватного разговора.

– Давайте чесной отче не будем ходить вокруг да около, а сразу поговорим начистоту. Мне нужны ваши подмастерья из санного и гончарного двора, – начал я с места в карьер.

– Позволь узнать у тебя княжич, на коль они тебе потребны? – спросил архимандрит.

– Плинфы и печи я буду делать для себя, не на продажу. Водяные колёса мне потребуются для кузни. Сани и телеги я делать не буду и цену вам в этом деле не собью.

«Слова не князя, а купца, не мальчика, но мужа» – подумал архимандрит, глядя на не по годам разумного княжича, а сам спросил.

– Зачем тебе княже понадобились на кузне водяные колёса, молоть железо что ли хочешь? – с затаённой издёвкой спросил архимандрит, перекрестившись добавил, – прости меня грешного.

– Угадал отче, вместо жернов приспособим молот и будем шлак из криц выбивать.

Архимандрит с таким удивлением на меня посмотрел, что мне подумалось, уж не нимф ли у меня над головой появился … или рога, даже на всякий случай провёл ладонью по волосам, чтобы убедиться, что там ничего не выросло.

– Действительно …, – задумчиво почёсывал заросший подбородок архимандрит, – интересная у тебя задумка, и ведь может из неё толк выйти!

– Ну, так как отче, уступишь мне нескольких подмастерьев?

– Кого ты хочешь забрать?

Я перечислил ему приглянувшихся мне работяг.

– Да княжич … – вздохнул архимандрит, – губа у тебя не дура и глаз–алмаз, самых лучших подмастерьев увести хочешь …

– Я попрошу князя возместить вам понесённые убытки, сумму отче назови?

– Сделаю доброе дело, так их забирай, – архимандрит решительно махнул рукой, – мастера у меня останутся, и подмастерьев они себе новых выучат.

– Спасибо чесной отче, я твой должник, потребуется от меня помощь обращайся, а за людишками я завтра княжьих челядинов с телегами пришлю, они их и заберут.

С последними словами я встал и протянул архимандриту руку, после секундного замешательства Валерьян вскочил и крепким рукопожатием были закрепили словесные договорённости.

Растерянный и весьма задумчивый Валерьян, проводил княжича за ворота. Там его уже заждались дружинники с дворянами. Конюший Борислав услужливо держал за поводья серого, в яблоках жеребца. Быстро забравшись в сёдла, кавалькада немедля тронулась в обратный путь, архимандрит лишь задумчиво их перекрестил и целиком погруженный в свои мысли удалился в келью.


Приехав из Смядынского монастыря, долго беседовал с княжескими «ключником» Жданом. И узнал от него много нового о княжеских финансах. Все доходы княжьей казны, согласно ещё действующей «Уставной Грамоты Ростислава», проистекали из следующих источников: судебные пошлины (вира, продажа, урок), налоги (прямые и косвенные) и доходы от личной собственности князя.

Главным прямым налогом (данью) было так называемое «погородие» – заранее определённая дань, взымаемая с городов. Погородье взымалось деньгами, натурой (мех, воск, мёд, хмель, жито, рыба и т.п.), на что богата данная местность и продуктами обрабатывающей промышленности – ремесленными изделиями. Всё вышеперечисленное приносило смоленскому князю около 3 000 гривен в год.

Ещё около 1 000 гривен в год князь собирал косвенными налогами: «гостиная дань» – взымалась не с товара, а лично с купца приезжавшего в Смоленское княжество; «торговая дань» – взымалась за право торговли; «мыто» – за провозимые товары; «вощец» – специальная пошлина с привозного и вывозного воска; «перевоз» – за перевоз товаров и людей через реки; «корчемное» пошлина, «весовая» пошлина – взымалась при продаже и покупке весовых товаров.

Отдельной строкой шёл церковный налог «почестье» – он взымался с городов и поступал смоленскому епископу.

Собственных монет на Руси не было, обращались лишь крупные серебряные слитки – гривны серебра (весом около 200 г.). Гривна серебра делилась (рубилась – отсюда «рубли») на 4 гривны кун. Одна гривна кун (50 г. серебра), в свою очередь, делилась на 20 ногат (1 ногата = 2,5 г. серебра), или на 50 резан/кун (1 резан = 1 г. серебра), или на 150 вевериц/векша. То есть одна веверица/векша весила 0,33 г. серебра. Роль мелких денежных единиц выполняли случайные товары – от беличьих шкурок до украшений.

Значительную долю доходов от личной собственности князя приносили крупные города княжеского домена – Мстиславль, Ростиславль, Изяславль и другие города, построенные когда–то по прямому указанию смоленских князей, а также сельская местность вокруг них с более мелкими городками, такие как, например, Зарой – где князь вынужденно зимовал.

Раньше под контролем великого смоленского князя были и такие крупные княжеские домениальные центры как Дорогобуж, Вязьма, Можайск, которые не так давно вышли из подчинения великокняжеского стола, оказавшись в удельной собственности многочисленных Ростиславичей, что серьёзно ослабляло центральную власть. Некоторые смоленские земли (Торопец, Ржев) уже давно преобразованные в уделы и к сегодняшнему дню де–факто превратились в самостоятельные княжества, совершенно независящие от центральных властей.

Остальные города и центры волостей княжества, сложившиеся, по большей части самостоятельно, в ходе, так сказать, исторического развития, хоть и подчинялись смоленскому князю, но не являлись его личной собственностью. Они имели собственные органы самоуправления – вече, в них присутствовали представители князя, в лице бояр–тиунов. Эти города подчинялись Смоленску и легитимному смоленскому князю, которого признаёт и делает легитимным смоленское вече. А имя этого князя для них не имеет значение, будь то Изяслав, Мстислав, Владимир – этим городам всё равно. Они платят заранее установленные им налоги в центр, а кто именно будет сидеть, и править в Смоленске – решает в итоге совокупность факторов, таких как уже подзабытое «лествичное право», сила княжеских дружин, авторитет и популярность претендентов на престол, интересы крупных землевладельческих смоленских бояр, купечества. Всё это было до боли знакомо и понятно, о подобных вещах приходилось не раз и не два слышать и даже сталкиваться, где–то там, в тумане грядущего.

В сельской местности существовало три основных вида поселений: погосты, сёла и веси.

Территориально община–вервь состояла из нескольких посёлков (весей/деревней), её центром был погост/селище. Погосты (зачастую открытые, реже укреплены частоколом) были центрами обложения прилегающих к ним территорий повинностями (уроками и данями). На погосты распространялись княжеский и церковный суды, в них также размещались церкви и кладбища (не случайно, через некоторое время, слово погост стало синонимом слову кладбище). Рядом с весями лично свободных крестьян–общинников соседствовали сёла – так назывались владельческие поселения феодалов (князей, бояр, епископов). Несколько погостов составляли волость (напр. волость «Вержавляне Великие» складывались из девяти погостов. Каждый такой погост платил ежегодно смоленскому князю более 100 гривен налогов (дани).


Уже к обеду три монастырских подмастерья (один спец по колёсам, два по гончарному делу) вместе со своим скромным скарбом были благополучно размещены на княжьем дворе. Никаких поручений давать им пока не стал, пускай вначале попривыкнут и обживутся на новом месте.

Сегодня я решил навестить иноземных гостей в немецкой слободе, появились на их счёт кое–какие планы.

Немецкое торговое подворье было огорожено высоким частоколом из брёвен и состояло из двух десятков дворов. Что касается внутреннего содержания, то чисто внешне Немецкая слобода на вид мало чем отличалась от остального Смоленска. Всё те же, уже привычные глазу, деревянные мостовые, торговые подворья, расположенные на первом этаже совмещённые с постоялыми дворами и трактирами на втором, амбары складские и производственные (поварни, воскобойни, пивоварни). Глаз цепляла разница в одежде, да и то не очень существенная, мода европейская и русская ещё не сильно меж собой разошлись.

Немецкая стража, стоящая у ворот, быстро, без долгих разговоров, проводила нас к местному старосте – Людольфу. Он постоянно проживал и торговал в Смоленске, можно сказать осел на этой земле, про свою родную Ригу уже и не вспоминал. Поэтому я и не удивился чистоте языка этого немецкого старосты–купца.

– Рад тебя приветствовать, Владимир Изяславич, – почтительно склонился Людольф, при этом скинув с головы шляпу с перьями, – что привело тебя на наше скромное подворье?

– И я рад тебя видеть и познакомиться. А привело меня к вам лишь моя природная любознательность. Хочу узнать, чем вы здесь торгуете, что покупаете, что продаёте.

– Похвальное желание молодого наследника великого князя! Что же, если ты не желаешь с дороги откушать наших скромных угощений, – и вопросительно глянул на меня, но увидев отрицательный кивок головой продолжил, – то изволь пройтись со мной, всё своими глазами и увидишь.

– Gut! – ответил ему на немецком. Впрочем, кроме этого слова на языке ещё не рождённого Гёте, я знал лишь только два выражения «Ханды хох!» и «Гитлер капут!»

Первым делом Людольф повёл меня к ротонде.

– Эта наша церковь Пресвятой Богородицы! – указал немец на самое высокое в слободе здание, при этом перекрестившись, – построено и содержится на взносы нашего купеческого общества.

Со слов Людольфа выходило, что эту немецкую церковь в Смоленске возвели более полувека назад под руководством шведского зодчего, но силами, то есть руками, местных смоленских мастеров.

Общаясь, мы с купцом обошли по кругу церковь. Композиция этого здания не имела ничего общего с архитектурой Смоленска. Это была кирпичная постройка круглой формы – ротонда – со столбами внутри. Диаметр ротонды составлял без малого двадцать метров. Такого типа круглые церкви были в это время широко распространены в Северной Европе.

Затем мы зашли во внутрихрамовые помещения. Молельня выглядела на фоне убранств русских церквей аскетичной, росписи, икон и фресок здесь не наблюдалось. Людольф молился на крест, а я в это время молча созерцал, ожидая, когда освободится мой провожатый.

Ждать долго не пришлось. Взбодрившейся молитвой Людольф повёл меня на экскурсию по этажам храма и каменным пристроям. Немецкая церковь оказалась поистине многофункциональной! Она служила своим прихожанам далеко не только обычным местом духовного окормления. Первый этаж и подвальные погреба церкви использовались как склад для хранения особо ценных товаров. Само кирпичное здание церкви, выполненное в виде трёхэтажной башни, было хорошо приспособлено к круговой обороне. Что же, разумная предосторожность! Во–первых, весь этот немецкий торговый район находился вне линии городских укреплений. Хлипкий частокол, опоясывающий со стороны Днепра Торг, серьёзным препятствием для серьёзно настроенных людей не являлся. Во–вторых, эпизодически случающиеся конфликты со смолянами тоже способствовали использованию церкви в качестве крепости, служащей в это время для немецких купцов надёжным замковым убежищем.

Кроме того, храм имел все признаки банковского учреждения! Такая практика использования церквей в средневековье была весьма распространённой. Церковный капитал, образуемый денежными взносами немецких купцов, активно пускался в торговый оборот, и использовался для кредитования. Аналогично немцам поступали и русские купцы, создавая свои торговые общества и строя на денежные взносы от них в различных концах города церкви.

Меня неприятно поразило и разозлило зрелище по переплавки воска. Хотя староста и не желал показывать процесс переплавки, но всё–таки дозволил его понаблюдать из–за забора, вероятно испугавшись мигом посмурневшего Перемоги. Охраняли немцы свои производственные секреты! Как оказалось, из–за начавшегося ледохода (длящегося на Днепре в среднем 9 дней) перевозка грузов по реке оказалась заблокирована, а немецкие купцы, не теряя времени даром, активно пользовались этой заминкой, переплавляя прямо на месте купленный у местных сырой воск.

Опять Россия торговала сырьём! Ну что мешает смоленским купцам продавать немцам уже плавленый, куда как более дорогой воск? Глупость или предательство?

– А почему наши купцы сами ленятся воск плавить, ведь плавленый много дороже сырого?

– Великий Смоленский князь Мстислав Давыдович заключил с немецким купечеством, в лице Рижского епископа Альберта, в 1229 г. от Рождества Христова свод торговых правил, прозываемых «Смоленской торговой правдой». По ней немецкие купцы имеют право на внутреннюю в том числе «мелочную» торговлю по всему княжеству. Вот наши купцы и закупают товары, а сырьевые товары закупать часто выгодней, чем готовые. Воск нам выгоднее покупать сырой. Но! – подчеркнул немец, подняв вверх указательный палец, – точно такие же права имеют в немецких прибалтийских землях смоленские купцы.

Только интересно, как активно пользуются наши купцы своими правами в немецких городах? Сомнительно звучит вся эта выгода, а вот то, что мы свою обрабатывающую промышленность губим – так это 100%. У немцев наши купцы, скорее всего, опять же уже готовые немецкие товары закупают и здесь продают. А немцы у нас, кроме полуфабрикатов – тех же кож и сырья, готовых товаров не покупают. Всё это в конечном итоге наносит двойной удар по нашей обрабатывающей промышленности: немцы не закупают наши готовые товары, а продают у нас свои, а наши купцы из–за снятия торговых ограничений в этом деле немцев волей–неволей вынуждены поддерживать, если не хотят обанкротиться! Мне–то прекрасно известно, что свободная торговля выгодна в первую очередь наиболее промышленно развитым странам, а развивающиеся страны без протекционистских мер, в условиях свободной торговли, развитые никогда не догонят, в лучшем случае превратятся в узкоспециализированных производителей определённых групп товаров. Без Навигационного акта и других более ранних протекционистских мер, Англия, вряд ли бы не стала ведущей промышленной державой мира. По пути Англии пошли и США, и та же Германия с Францией – правда с разной степенью жёсткости проводимой протекционистской политики. И уже благодаря запретительно–поощрительным мерам на разгульный, не регулируемый импорт/экспорт, эти страны создавали собственную национальную промышленность и уже после этого стали активно выступать за открытый рынок. Товары с высокой добавленной стоимостью помимо более высокой цены создают гораздо больше высококвалифицированных рабочих мест, чем сырьевые товары. А наши же князья по собственной глупости делают из нас сырьевой европейский придаток! Сцуки!

– Ты говорил «русские земли», – спросил я у старосты, постаравшись взять себя в руки. – С какими ещё княжествами у вас заключён подобный договор.

– Нас на нашей Родине именуют купцами "рузариями", потому как мы ведём торговлю в русских землях. «Смоленская торговая правда» распространяется также на полоцких и витебских купцов и соответственно на эти Кривицкие княжества. В достопочтенном городе Смоленске, как ты видишь, мы имеем свои торговые склады и грузовые ладьи, на которых мы сплавляемся по рекам до Киева на юге, Булгара на востоке и Новгорода на севере.

– Провозных пошлин не ваши, не наши купцы тоже, наверное, не платят?

– Всё верно княжич! Но весовое мы выплачиваем. Ты заинтересовался выплавкой воска, так вот, перед покупкой воск взвешивают и княжескому весцу мы платим одну куну с двух капи воска (с 8–ми пудов). Тоже самое при покупке золото али серебра, от гривны золота весцу платим одну ногату, от гривны серебра – две векши.

– А при продаже своих товаров вы никаких пошлин не платите?

– Правильно, Владимир Изяславич, ничего не платим, как и ваши купцы у нас, – опять подчеркнул немец.

Всё меня агитирует, верно, боится, что придя к власти, могу этот, если хорошенько подсчитать, не особо выгодный договор пересмотреть. Но вначале посмотрим, что у меня получится со своим производством, как бы немцы сами в будущем от этого договора не взвыли, усмехнулся про себя.

Кроме так возмутившего меня сырого воска, склады немцев были заполнены главным образом досками, кожей, смолой, пенькой и ёмкостями с мёдом. На мёде я опять «встал в стойку», мысленно сделав зарубку в памяти узнать как здесь пчёл «разводят на мёд» ульями или всё ещё бортями в лесах. Что–то мне подсказывало, что здесь всё ещё применяется второй, гораздо менее продуктивный способ. Надо будет на досуге вспомнить устройство улья и всё, что связано с пасеками.

Отдельно шли транзитные или реэкспортные товары из Византии и Востока всё ещё направляемые через Русь в Европу, хотя Крестовые походы открыли для Запада новые пути на Восток в обход русских княжеств. А если к вышесказанному добавить непрекращающиеся княжеские усобицы, плюс половцев частенько блокирующих днепровский торговый путь – всё вместе это серьёзно девальвировало значение Руси как посредника в торговле Европы со странами Востока.

– А какие немецкие товары самые ходовые в Смоленском княжестве? – спросил у Людольфа.

– Оуу …, – на миг задумался староста, а потом ответил, – перво–наперво сукна, княжич.

– Откуда?

– Сукна ипрские, трирские, скарлат …

– Что это ещё за скарлат?

– Скарлат – это красное галльское сукно, оно как раз на тебе одето, – и немец пальцем указал на выглядывающий из–под плаща красный кафтан.

Мне оставалось лишь про себя чертыхнуться.

– Кроме сукна, чем ещё торгуете?

– Всем помаленьку, княжич, – ответил невозмутимый немец и, указав пальцем на собственные чулки продолжил, – чулками галльскими, имбирем, засахаренным в горшках, миндалём, а также копченой сёмгой, треской, сладкими винами, солью и, наконец, различным оружием, доспехами, даже шпорами!

При словах немца «копченая сёмга, треска» – у меня опять возникло крайне неприятное ощущение, от чего даже непроизвольно скривилось лицо. Да у нас, оказывается, ещё и рыбу коптить не умеют! И я действительно вспомнил, что ничего из холодного копчения в пищу ещё не употреблял, в отличие от быстро портящихся продуктов копчения горячего.

«Не забыть организовать холодную коптильню!» – сделал в памяти очередную зарубку.

– Скажи мне, Людольф, купцов, из каких именно немецких земель более всего в Смоленске? – спросил я у немца, так как хотел кое–чего для себя заказать.

– Из острова Готланд, городов Любек, Бремен, Сесть, Кассиль, Грёнинген, Мюнстер, Дортмунд, Брауншвейг, вообще вся Вестфалия, и Рига – с готовностью ответил купец.

Больше половины названий этих городов я никогда не слышал, ну, да ладно, не суть важно.

– Смогу ли я у вас купить олово, медь, свинец и ртуть?

– Тебе княжич повезло, окончания ледохода здесь дожидается купец из Магдебурга Арнольд Крисп, он тебе в этом деле должен помочь, Арнольд торгует металлами и всякой алхимией. Сейчас я за ним пошлю! – ответил Людольф и тут же что–то «пролаял» на немецком кучкующейся рядом группе соотечественников. Один из слуг сорвался и исчез в неизвестном направлении.

– Ещё мне требуется рудознатец–инженер с опытом подземных разработок и десяток рыцарских коней, – продолжил я перечислять свои надобности.

Немец задумчиво почесал гладковыбритый подбородок.

– По поводу штейгера ээ … рудознатца, по–вашему, тебе опять же может помочь Арнольд. А рыцарские кони тебе потребны обученные или нет, потому как по цене это две большие разницы. Сразу тебя Владимир Изяславич вынужден предупредить, что кони дорогие и для их покупки потребуется задаток. И коней можем продать только холощённых!

А я хотел конезавод организовать, а он мне, гнида, меринов подсовывает!

– Изяславич, – вмешался в разговор Перемога, – у твоего отца в дружине хорошие кони, конечно, не такие тяжеловозы как дестриэ, но у нас и воев, закованных в тяжёлые латы вместе с конём, никогда не было и не надо! – сказал как отрезал дядька.

Мне оставалось лишь согласиться с пестуном.

– Прав мой дядька, обойдёмся без ваших дестриэ!

Немец, понимающе, ехидно так улыбнулся.

Не прошло и «полгода» как появился тучный, раскрасневшийся от быстрой ходьбы Арнольд Крисп. Людольф ему тут же что–то прошептал на ушко и принялся переводить слова распаренного толстяка.

– Купец, спрашивает у тебя, Владимир Изяславич, на какие дела тебе будет потребен штейгер, и как глубоко под землёй он будет работать?

– По–первости глубоководный колодец в крепости он должен будет помочь выкопать. А потом я ему и другую работу найду, будет руды искать и топу подобное. Поэтому опыт работы должен быть на глубине 100 шагов под землёй.

В общем, поговорили, поторговались. Свинец и медь пообещали доставить завтра на княжий двор и там же получить оплату за эти товары. Придётся «ключнику» раскошелиться на двести гривен, но всю сумму в серебре немцы не требовали, соглашаясь на бартер. Уверили меня, что штейгера, а также ртуть и олово обязательно привезут по–осени, из уважения к княжичу предоплату за них брать не стали. Ну, и на том спасибо.


Ну что же, самое главное свинцом я разжился, медь в княжьих кузнях и своя ещё была, но лишними новые закупки не станут, размышлял я на обратном пути. Теперь свинцом изнутри выложить бочки и можно будет приступать к производству серной кислоты – основы основ всей химии. Жаль, что на азотную кислоту не стоит рассчитывать пока не «созреет» под землёй селитра.

По пути домой решил заехать на Торг, узнать цены на воск, у немцев как–то не удосужился спросить. Из–за начавшегося ледохода людей на «центральном городском рынке» заметно поубавилось, так как реки, используемые зимой в качестве зимних дорог, перестали выполнять свою функцию, лодки ещё не могли сплавляться из–за плывущих по течению глыб льда, дороги же были покрыты толстым слоем непроходимой грязи.

Тем не менее, на Торгу наблюдались снующие в разных направлениях люди, слышался гомон торговцев, рекламирующих свой товар, скрип тележных колёс, да конское ржание. За лавками в торговых рядах «обитали» одетые в меховые шубы, а кто победнее – в шерстяные кафтаны, бородатые купцы. Заметив среди этой братии купца торгующего кадками с мёдом и восковыми свечами, я остановил перед ним своего коня. Подскочивший первым «конюший» Лют, тут же помог мне спуститься на землю. Купец, до того чинно восседающий на бочке, медленно поднялся, с достоинством склонил голову, приветствуя княжича.

– Здрав будь, Владимир Изяславич! – торговый гость (гости – высший слой купечества, они занимались, в том числе и международной торговлей) Фёдор Волковников, как позже выяснилось, входил в организацию купцов «вощников», что объединяла торговлю воском не только Смоленска, но и соседних земель.

– И тебе здравствовать торговый гость! Ответь мне, пожалуйста, по какой цене нынче мёдом да воском торгуешь в Смоленске, и в какую цену он продаётся в немецких землях?

Купец принялся объяснять, поминая то и дело малопонятные мне весовые единицы измерения. Чтобы прикинуть, сколько это в килограммах мне пришлось навестить стоящую рядом с Торгом одну из церквей, там хранились эталоны мер и весов. Церкви же служили патрональными храмами крупных купеческих корпораций, в том числе и купцов–вощников, где состоял Волковников. Как оказалось, после длительных пересчётов, в Любеке, в среднем, в зависимости от качества продукта, за 4 кг. воска платили одну марку, или примерно 234 г. серебра. В Смоленске воск стоил раза в три дешевле, чем в Европе. А ковшик мёда стоил 2 резана серебра. В Европе, опять же, мёд стоил многократно дороже.

По прикидкам купца, переведённым мною для «внутреннего пользования» в удобоваримый метрический вид, за год из всей Руси вывозилось около 100 т. воска. Причём его большая часть не сразу поступала конечным потребителям, а сначала оседала в Ревеле и Риге, а там уже немецкие купцы реэкспортировали воск до конечных потребителей. Зарабатывая при этом на транзите громадные деньги, в районе 6 тонн серебра в год! И это только воск, а готовые свечи ещё дороже стояли! Воск применялся и в ремесле, в частности в металлургии (литьё по восковой модели).

Для сравнения: годовые доходы всего Смоленского княжества составляли 4 000 гривен, ещё такую же примерно сумму составляли личные доходы смоленского князя как вотчинного феодального владетеля. Итого 8 000 гривен или 1,6 тонн серебра. – НО это только в денежном исчислении, большая часть суммы взималась натурой, которая уже потом продавалась или обменивалась товар на товар русским купцам или тем же немцам. То есть немцы от транзита одного лишь только русского товара – воска получали прибыль почти в 4 раза большую, чем князь далеко не самого маленького и бедного княжества. От такой бухгалтерии так и хочется закричать «Караул! Грабят!!!». Но опять же, не стоит забывать, что здесь гривны и марки выступали в основном как условные счётные единицы, решающую роль в торговых сделках играл бартер, по принципу воск в обмен на сукна, но всё равно, перекосы в стоимости, и навар немецких транзитёров всерьёз нервировал.

Волковников также поведал, почему лишь немногие русские купцы осмеливались путешествовать дальше немецкой Прибалтики. Оказалось дело в том, что они справедливо опасаются тех же немецких купцов, которые при каждом удобном случае, без раздумий, принимали пиратскую личину стоило им лишь узреть, на Балтийских водах, русский торговый корабль. Плюс русские суда проигрывали немецким по грузоподъёмности и мореходным качествам.

Нажили наши князья себе в Прибалтике гнойник, в котором уже начали скапливаться все европейские отбросы и авантюристы – в первую очередь те же немцы, датчане и шведы. А дальше – больше, скоро немецкие «цивилизаторы» начнут крестовые походы на Русь организовывать! Дожили бл …!!!

А на юге другая беда. В 1204 году крестоносцы штурмом овладели Константинополем и создали там свою Латинскую империю. Из–за этого всю черноморскую торговлю захватили итальянцы. Теперь не русские, а итальянские корабли везут в Константинополь продовольствие и сырье из Крыма. Оттого и в Константинополе русских купцов нагло вытеснили макаронники, беззастенчиво пользуясь покровительством католических монархов и рыцарей.

Вследствие установления контроля над черноморской и левантийской торговлей для республики Св. Марка и Генуи уже началась эпоха процветания, торгового господства на Средиземноморье. Теперь товары из Византии и других южных стран начали поступать в Европу в обход древнерусского торгового пути «из варяг в греки».

В практическом плане это значит, что роль Киева и других Днепровских городов, в том числе и Смоленска, будет ослабевать. Это собственно, до моего здесь появления, ускоренными темпами и происходило. Чтобы улучшить своё положение, ну, по крайней мере, сохранить свой прежний статус днепровских городов как крупнейших европейских торговых центров, необходимо или брать под свой контроль черноморскую торговлю, или начать самим производить пользующейся спросом товар. А лучше сделать и то и другое. Иначе днепровский торговый путь быстро зарастёт и окончательно превратится в захолустные задворки Европы. В РИ реализовался худший сценарий.

Своё значение всё ещё продолжает сохранять Волжский путь, но монголы и его в ближайшие годы перекроют, а затем вместе с Булгарией и северо–восточной Русью возьмут под свой полный контроль.

Если на Руси всё рушится и ветшает, а былое богатство, на итальянских и немецких кораблях, уплывает из рук, то в Европе происходит всё наоборот. Прокладываются новые торговые пути между Севером и Югом, Западом и Востоком. Товары из средиземноморских стран, благодаря посредничеству пронырливых итальянцев, поступают в Европу в обход Руси. По Рейну и Дунаю плывут корабли по Германским землям и далее идут в Нидерланды, Англию, Данию, Швецию. Нидерландская и Итальянская торговли расцветают пышным цветом – русская хиреет и деградирует. Проявляется во всей красе закон сообщающихся сосудов – если где–то прибыло, значит, откуда–то убыло.

Если в IX–XI веках Европа, особенно Балтийский регион, без Руси просто не могли бы развиваться, то в XIII веке, в первую очередь из–за смещения торговых путей, Западная Европа перестаёт нуждаться в Руси. А дальше хуже! Великие географические открытия 16 в. сместят оси мировой торговли на запад, в Атлантику. Черноморская и Балтийская торговля сразу по части прибылей существенно просядут и перестанут быть особо актуальными. Но далеко ходить не надо, уже при монголах Русь вообще перестанут замечать, о её существовании забудут на многие века.

И ситуацию быстро не исправить, здесь требуется, как было в моём времени модно говорить, «комплексный подход». Состоящий как из мер внутреннего характера – объединение страны, развитие собственных производств и создание механизмов правового регулирования, обеспечивающих поступательное развитие экономики и общества, так и внешнего. Во внешней политике требуется избежать разгрома со стороны монголов, сохранив суверенитет Руси. Ну, а решив краеугольную монгольскую проблему, можно будет задуматься над тем, как взять под контроль балтийскую и черноморскую торговлю. А решение элементарное – иметь собственный конкурентоспособный торговый флот, и, как минимум, торговать своими и реэкспортными товарами самостоятельно, без иноземного посредничества. С южной торговлей дело будет сложнее, потребуется или восстановить независимость Константинополя или брать его под собственный контроль. Не думаю, что латиняне, без боя, дадут возможность свободного прохода русских кораблей через проливы Босфор и Дарданеллы.


С тяжёлой от грустных мыслей головой, приехав на подворье, и по–быстрому поужинав первым попавшимся под руку, я вызвал к себе главного княжеского бортника – Никифора. Хотелось с ним прояснить некоторые моменты бортнического лесного промысла. Заявился Никифор, я указал ему на ближайшую лавку, гость с благодарностью присел.

– Владимир Изяславич, чем могу тебе услужить?

– Ответь мне, сколько одна княжеская вервь в среднем имеет бортий в лесу?

– Тут, княжич, зависит от размера верви и соседствующего с ней леса. И опять же, далеко не в каждой верви есть знающие бортное дело людишки.

– И всё же? – настоял княжич.

– Ну, обычно бортей в деревьях выдалбливают от 100 до 500, – ответил Никифор, но тут же добавил, – но опять же, какой лес …

Названной цифрой я впечатлился.

– А сами борти, каких размеров?

– Глубиной от 5 до 6, шириной от 4 до 5 вершков, – быстро, не задумываясь, ответил бортник.

«А зачем тогда вообще с ульями заморачиваться, если каждая деревня десятки и сотни бортий в лесу имеет?» – подумалось мне, но всё же решил уточнить у Никифора.

– И что, все выдолбленные в деревьях борти мёдом по–осени заполнены бывают?

– Что ты, – возмущённо замахал руками главный пчеловод, – хорошо если каждая десятая, а то и двадцатая борть бывает пчёлами занята, а в остальных осы селются!

– Вот, оказывается, где собака зарыта! – вслух высказал возникшую в голове мысль.

– Ась? – переспросил удивлённый Никифор.

– Дальше рассказывай!

И Никифора понесло … Мне удалось узнать много новой, но не нужной мне информации. Например, о методах отпугивания от бортий медведей, о весенней чистки бортей от мёртвых пчёл, паутины, заплесневелой вощины и ещё много других «полезных» сведений.

– С мёдом мне всё ясно, а сколько воска с одной борти вырезают?

– От 4 гривен и больше.

«От 800 г.» – перевёл мысленно.

– А кто у нас воскобойным делом занимается? Купцы, горожане, смерды?

– Пробойкой воска что ли? – удивился Никифор новым словосочетанием, – Ведомо, смерды, кои завязаны на купцов.

– А почему тогда немцы сами воск выплавляют?

– У них есть хитрые «воскотопки». В вёдрах или чанах укрепляют особое решето, через которое вверх всплывает чистый белый воск. У наших смердов такой приспособы нет, и воск выходит более грязный, коричневого цвета, а потому более дешёвый. Вот немцы посчитали выгодней самим перетапливать, чтобы большую деньгу заработать.

– А наши, что не могут такую же «воскотопку» смастерить?

Никифор лишь пожал плечами, и ответил, что мол, и на коричневый воск спрос тоже есть, потому наши и не чешутся.

«Понятно, опять показывает себя во все красе наше распиз…ство!» – с возмущением подумалось мне.

Наконец, выпроводив бортника, я улёгся на кровать и начал мысленно вспоминать всё, что знаю или когда–либо слышал об ульях, сотах, пасеках, разведении пчёл и тому подобных вещах, чтобы попытаться завтра с утра попробовать смастерить улей.


Едва княжий двор осветился первыми лучами восходящего солнца, как я вплотную занялся запланированными на сегодняшний день делами, наотрез отказавшись от тренировок. А день сегодня грозил быть до чрезвычайности насыщенным. Самостоятельно умывшись при помощи глиняного рукомойника (мыться с участием холопов, льющих воду из деревянных бадей, для меня оказалось делом долгим и некомфортным), на ходу позавтракал и отправился искать ключника, решать намечающиеся финансовые вопросы.

Первыми с утра заявились немцы – привезли свинец с медью. Княжий ключник под надзором Перемоги, кряхтя, нехотя, но рассчитался с Арнольдом. Затем я сразу отправился в кузню, помимо кузнеца с домником–литейщиком здесь присутствовали бондарь и пара в недавнем прошлом монастырских гончаров. Потребовалось больше часа, чтобы объяснить им, местами зарисовать угольком, устройство свинцовых бочек и глиняного змеевика.

Заодно приказал Перемоги закупить у смоленских кузнецов побольше серы, объяснить, тем кто не знает способ её выплавки из руды. А сам, тем временем, с колёсным дел монастырским мастером принялся мастерить улей. После обеда улей был готов – благо ничего сложнее досок и вставных рамок для сот в нём не было.

Отобедав, я снова вызвал Никифора и продемонстрировал ему результат своих, правда, главным образом умственных, трудов, попутно объясняя для чего, а вернее для кого этот домик создан. Никифор прибывал от происходящего в самом натуральном футурологическом шоке. Он уже мысленно представлял, какие новые горизонты открывает для всего пчеловодства задумка княжича, но боялся поверить вырисовывающимся перспективам. Не совсем придя в себя, принялся задавать мне абсолютно глупые и дилетантские вопросы. А тут, кстати, и князь нагрянул со своими ближниками, ведать заинтересовался происходящем, очень уж Никифор имел обалденный вид. Мне появление князя было на руку, так и так я собирался с ним на «пасечную тему» переговорить.

– А как же княжич мы заставим пчёл там жить?

– В бортях они живут, а этот улей, чем хуже? Наоборот, во много раз удобней для пчёл. И пчелиные пасеки можно прямо в вервях устраивать, незачем будет бортникам по лесам бродить, да по деревьям лазить.

– Но как же, деревья это одно, а домик энтот …, – Никифор вспоминал как княжич его назвал, – .. улей – совсем другое дело.

– Никифор, но ведь он тоже деревянный, какая пчёлам разница?

Никифор, заметив на себе вопрошающий взгляд примолкшего князя, задумчиво закивал головой, затем спросил.

– А как же их из леса выманить, чтобы они стали в улье жити?

– Здесь тебе уже виднее. Ты же сам рассказывал, что по весне пчелиные рои распадаются и ищут себе новые дупла или борти. Вот, вскоре наступит самое время, можно эти рои словить в мешок, да заселить в улей. Или можно прямо из борти пчёл или саму борть вырезать и опять же, в улей заселить. А ещё можно, чтобы пчёлы себя уютней в новом улье чувствовали, туда заранее воск с мёдом положить.

– Верно! – воскликнул Никифор, – тогда они сразу догадаются, что ентот домик – их новое жильё!

Я про себя улыбнулся, вспомнив мультик про Вини–Пуха и его умных пчёл.

– А по–осени, – продолжил я, – бортники, вернее теперь уже пасечники, просто поднимут крышку улья и вынут часть рамок с сотами. Весной же, когда рои будут делиться, им надо не проворонить и успеть поселить новые роя в другие ульи.

– Да–да, – соглашался Никифор, а потом резко повернувшись и склонившись перед присутствующим здесь же и заинтересованно слушающего разговор князе, попросил: – Дозволь, княже, придумку Владимира Изяславича спытать. Чуя я, что польза великая может с этого выйти!

– Так ты думаешь Никифор, – уточнил Изяслав Мстиславич, – что ульи эти окажутся лучше лесных бортий?

– Да княже, за деревенской пасекой с ульями куда как сподручней следить. Не то, что в лесу, чтобы все борти обойти, надо по–лесу вёрст двадцать пройти. А если ты вздумаешь в каждую борть по дереву залезть – то не одна неделя потребна. А здесь …, – Никифор с затаённой любовью посмотрел на улей, – все борти … то есть ульи, прямо под рукой, и вздыматься вверх никуда не надо! И зверья лесного опасаться опять–таки не нужно. Великий благой розмысел сотворил княжич!

Изяслав Мстиславич удовлетворённо кивнул головой и сказал:

– Ну что ж Никифор, поручаю тебе это дело, спытывай сначала в моих вотчинных землях сию задумку, а польза выйдет, так по всему княжеству распространим.

Изяслав Мстиславич подозвал меня к себе, подошедши я сходу заявил:

– Сразу говорю, колёсного мастера Тетера, кто этот улей смастерил, не отдам, он мне для других дел нужен будет.

– Каких же сыно? – Изяслав Мстиславич лукаво улыбнулся, – И вдобавок ответствуй мне, откуда у тебя на новые дела деньги возьмутся?

– Моя задумка с ульями должна повысить взымаемые тобой дани многократно, – не растерялся я и нашёлся что ответить, – вот хотя бы с этого ты мог бы мне в долг деньги выделить. А уж про дармовой «булат» для твоей дружины я промолчу!

Действительно, пару дней назад, когда я возвращался из поездки по городу, застал по приезду на княжий двор перевозбуждённую дворню, которая вместе с дружиной во главе с князем, веселилась. Дружинники бросились меня поздравлять, хлопали по плечам, норовя ненароком задушить в объятиях. Изяслав Мстиславич вообще сиял как новый гривенник, а челядь, весело суетясь, готовилась к устраиваемому князем пиру. Как выяснилось, по предложенному мной рецепту производства уклада вышло что–то, нечто похожее по своим свойствам на булат. Правда, он имел, не характерные для классического булата, серый цвет и рисунок. В любом случае, получившаяся тигельная сталь, по своим характеристикам, вышла не хуже местного уклада (сварной стали), но изготовлялся эрзац–булат не в пример проще, быстрее и дешевле уклада. То, что наш самодельный булат отличается от эталонного восточного в общем–то и не мудрено, особенно если принять во внимание исходный продукт – бурый железняк, несовершенство рецептуры, да и явно не до конца отработанную технологию – долго варить не получалось, глиняные тигли не выдерживали. К тому же, насколько мне помнится, Аносов варил булат больше пяти часов, с добавлением в шихту не известняка, а доломита (содержащего магний), не угля, а графита. Вот потому у нас клинки и получались вместо чёрного – с серым грунтом, вместо искривлённых линий узора – прямые.

Но всё равно, мечи из такого эрзац–булата значительно превосходили своих собратьев сварганенных из железа со стальными режущими накладками и по простоте изготовления превосходили мечи из кузнечной сварной стали. Но больше всех были счастливы мастера, по двору они не ходили, а летали как раздувшиеся воздушные шарики. Князь был горд за сына, рад за свою дружину, коя должна в ближайшее время сменить железные мечи на «булатные» (реально, у большинства гридней были железные мечи с наварным стальным лезвием). В общем, княжича и отец, и дружина зауважали, а кузнецы прям боготворили. Однако, воспользовавшись благодушием Изяслава Мстиславича, я тут же вставил князю «фитиль» напомнив ему про секретность и не желательность расползания технологии получения «булата» в другие, недружественные края. Изяслав Мстиславич сказанным проникся, веселье мигом поутихло (хотя «скромный» пир всё же состоялся), а с кузнецами и домниками, участвующих в создании металла, была проведена соответствующая разъяснительная беседа.

Дружина Изяслава Мстиславича начала потихоньку оснащаться новыми клинками. А мечи рядовых дружинников стали подвергаться простой, но эффективной цементации на животном угле (пережжённые в уголь рога, кожа, копыта, кости). Для их железных мечей, со стальными полосами, это было то, что доктор прописал! Цементированный меч мог противостоять ударам и сотрясениям, не ломаясь при этом, из-за поверхностного науглероженного слоя и внутренней пластичной железной начинки. Мечи стали сочетать в себе преимущества крепкой стали и гибкого железа, а их цементация практически ничего не стоила. На все эти ухищрения с цементацией я пошёл, так как тугоплавкая глина мне нужна была не для её постоянного перевода в черепки, что происходило при плавке «булата», она мне вскоре потребуется для кирпичей и кладке огнеупорных печей.

– Ладно! – рассмеялся князь. – Прям не княжич, а купец! Говори, что ты там ещё надумал?

– Отдай мне, вернее в моё распоряжение, Ильинский княжий двор.

– Зачем он тебе? – удивился князь.

– Буду размещать в нём свои новые производства. Очень уж удачно там речки Городянка и Ильинка протекают. Я хочу их запрудить, а на запруды поставить водяные колёса. К водяным колёсам приспособить разные механизмы: от жернов – зерно перетирать, до молота – железо делать.

– Как же это так выйдет? – не понял князь.

– Вода из запруды будет падать на водяные колёса, – увидев непонимание на лице князя, я уточнил, – ну, вроде тележных колёс, только в несколько раз больше и с лопатками, на которые будет падать вода и их вращать. А это вращение посредством особо сделанных приспособ будет вращать, например, жернов и перемалывать зерно. Такая перемолка выйдет и быстрее и больше ручной. Впрочем, в качестве привода могут служить впряжённые во вращающейся ворот лошади.

Я посмотрел на князя, и тот, вернее его выражение лица, напомнило мне только что виденное у Никифора – одновременно потрясённое и задумчивое. Изяслав Мстиславич живо представлял только что описанный княжичем производственный процесс.

– Да сыно, – только и смог сказать князь, – у тебя после беспамятства голова и впрямь просветлела. Это ж надо до такого додуматься!

На последние слова отца я лишь смущённо пожал плечами и грустно ответил:

– Каким я был раньше, до болезни, я почти что ничего и не помню, так … лишь смутные обрывки. А о таких водяных колёсах мне говорил наш духовник, они есть у византийцев и даже у нас в Смядынском монастыре. Поэтому, с водяным колесом, я колесо заново не изобретал, а просто послушал умного человека!

Изяслав Мстиславич весело хмыкнул и, задумавшись на некоторое время, произнёс:

– Так и быть, дозволяю я тебе коли захочешь после окончания ледостава перебраться на Ильинский княжий двор. Будешь там по своему усмотрению заведовать, дам тебе и денег на твои запруды и мельницы. – Тут Изяслав Мстиславич что–то вспомнил и непроизвольно стукнул себя кулаком по лбу. – Да … на днях на Вече буду говорить о вывозе навоза для твоей пороховой придумки. Поэтому завтрева поезжай с Перемогой на Торг, купишь себе невольников. – Увидев недоумённый взгляд сына, князь с улыбкой пояснил:

– Средь смолян ты таких дурней, как твои новые «пороховые» дворяне не сыщешь!Мало найдётся желающих с навозом смрадным погаными делами маяться. – Весело глядя в глаза сыну с издёвкой проговорил князь. Ирония отца меня никак не задевала, ибо я был счастлив, что мои планы наконец–то сдвинулись с мёртвой точки и вскоре начнут потихоньку осуществляться. Поэтому я лишь уточнил у отца:

– Мне бы участки под бурты заранее осмотреть …

– В Заднепровье участок выделю около Шклянной «горы». Там, кстати, речка Шклянная течёт прямо посередь оврага, думается, для твоей запруды хорошее место будет. Земли эти по соседству с Ильинским подворьем, с протекающими там речками Городянкой и Ильинкой – всё княжьи земли, так, что смело, можешь там строиться, возразить ни один пёс не посмеет. Ну а по левому берегу, кроме как за Кловским оврагом ближе места, под твои бурты, не сыскать. Тут сам знаешь, вся землица наперечёт, да и горожане, если вблизи их домов ты будешь навоз месить, начнут носы воротить. Лучше уж с их чёртовым Вече не ссориться, а то нашли бл…ди с кого пример брать – с новгородских самоуправных торгашей!

Изяслав Мстиславич возмущённый до глубины души продолжал свою обличительную речь, прохаживаясь крепким матным словом про собравшейся в Вече сиволапый сброд, всячески мешающей ему, великому князю править в своей отчей земле. На гневные тирады отца, мне оставалось лишь понимающе кивать головой. Меж тем, попытался вспомнить как с вечевой, а позднее боярской вольницей боролись московские цари. Ничего кроме Опричнины в голову не лезло. Впрочем, как установить в княжестве самодержавную, неограниченную вечем власть было и так понятно – необходимо иметь в достаточном количестве внутри города, а не как сейчас снаружи, верные князю войска. Но ни о чём таком говорить не стал, так как безземельных дружинников для усмирения горожан маловато, а к боярам, с их личными дружинами, доверия быть не может – они с вечевыми старейшинами одного поля ягодки. Единственный выход – создание собственных, не зависимых от Вече и местных бояр войск. Но чтобы новые войска хоть как–то оснастить необходимо, налаживать металлургическое производство. Кроме того, воинов ещё надо набрать, обучить и т.д. и т.п. – подумать страшно, сколько на это потребуется сил, средств и времени!


С утра пораньше, в очередной раз, отказавшись, к великому неудовольствию Перемоги от утренней тренировки, мы направились за покупками, прикупить, так сказать, рабов. Размышляя о превратностях судьбы, я с эскортом, ехал по мощеным деревом улицам столицы. Из смоленских дворов доносилось умиротворенное похрюкивание свиней, блеяли козы, на не застроенных участках местности паслись коровы, с овцами поедая прошлогоднюю жёлтую траву. В общем, типичная городская идиллия. Жилых домов в привычном понимании не было, всё пряталось за высокими заборами, а обширные подворья знатных горожан более походили своим грозным видом на крепости.

Болезнь покинула город, с каждым днём появлялось всё больше приезжих. Теперь улицы наполняли самые разнообразные субъекты – от разномастной детворы до степенных купцов. В среде купцов и бояр, особое внимание уделялось бороде и животу, чем они пышнее и больше, тем считался более высокороднее и богаче их носитель.

Такие же чудачества наблюдались и среди женской части населения. Но только здесь волосы наоборот прятались под платки, да и количество открытых участков тела тоже было сведено к минимуму. Но особенно неприятно меня удивили лица некоторых местных гламурных див, особенно знатных – все белые от муки, а щёки густо накрашены каким–то красным веществом. Первоначально, я от таких дам от испуга шарахался, пока не обвыкся. В своих пышных одеяниях, с разукрашенными лицами, они мне казались ожившими гигантскими куклами.

Сердцем города была Торговая площадь. Товары русского происхождения были главным образом пищевые, кожаные и незамысловатые кузнечно–ремесленные изделия. Европа была представлена сукном, немецким оружием и всякими бесполезными финтифлюшками вроде французских чулок. Главными же восточными товарами были шёлк и персидские ковры. Всё происходящее на улицах возрождало в моей памяти российские города начала 90–х гг. Торговали все и всем, начиная от репы и кончая рабами. С удивлением узнал, что нынешние законы не воспрещали отцу продать в рабство своих детей, а муж мог сбыть за звонкую монету супругу. Последнее мне особенно понравилось, жаль, что в моё время не было подобных норм права. Эх, … забросило бы сюда каких–нибудь феминисток–скандалисток … Всё как обычно – мужчины на рынках группировались в тех рядах, где торговали оружием, конями, инструментами труда, женщины в привычных для себя «продуктовых отделах», и, конечно же, их всегда можно было застать за «святодейством» – изучением «лепного» шмотского ассортимента.

Выехав на «набережную» Днепра мы направились к располагавшемуся здесь невольничьему рынку. Со всех четырёх сторон он был окружён высокими амбарами, предназначенными для проживания рабов. Купец, торгующий живым товаром, перед тем как пустить нас в амбар с невольниками, долго и витиевато, на восточный манер, расшаркивался передо мной. В тёмном и мрачном амбаре, с тусклыми, небольшими оконцами наверху, невольники сидели, лежали, стояли на соломенных тюфяках, прикованные цепями к стенам, они затравлено поглядывали на вошедших посетителей. Купец тут же три раза хлопнул в ладоши, от чего все невольники, повинуясь его команде и побрякивая цепями, дружно поднялись, приняв вертикально положение.

Прошёлся вдоль рядов, приглядываясь к этим несчастным людям, а за моей спиной, тенью следовал купец, разливаясь соловьём нахваливая свой товар. Большинство невольников оказалось литовского происхождения, проданных купцу после очередного военного похода гроднецкими дружинниками. После окончания ледостава, все рабы нераспроданные в Смоленске должны будут направиться в Булгарию и дальше на Восток. Тут мне в голову пришла мысль, что неплохо бы иметь в окружении человека владеющего литовским языком. Ведь как пить дать, с прибалтами придётся повоевать

– А нет ли у тебя славянина, свободно владеющего литовским языком? – спросил я у продолжающего что–то упорно гундосить за моей спиной купца.

– Есть, есть княжич, как не быть! Правда, молод он, всего двенадцать лет …

– Показывай!

Купец стремительно выскочил вперёд и повёл нас к только ему ведомой цели.

– Вот! – указал он пальцем, остановившись рядом с измождённым пареньком. — Владеет и родным славянским и литовским и немецким языками.

– Откуда он их знает?

– Во время набега литовцев был ими полонён. Потом продан в услужение немцам. Затем опять оказался в руках у литовцев, когда они напали и разграбили немецких купцов. А этой зимой гродненцы его ужо полонили. Языками, кстати владеет отменно, – поспешил добавить купец, – лично проверял, даже малость читать на немецком могёт! Себе бы оставил, да бедствую, займы нужно отдать, а то не ровен час, сам на его месте окажусь! – притворно сокрушался хитрющий купец.

– Кто ты и как тебя зовут? — спросил я у малолетнего узника

– В хресте Яковом, а по–простому Якушкой кличут, – с не по–детски серьёзным видом ответил паренёк.

– Хочешь мне служить? – спросил, чуть помолчав. Подумал я о том, что парнишка должен быть толковым, коли уж даже немецкую грамоту покусился осилить.

– Благодарствую! — Якушка, зазвенев цепями, в благодарном порыве души упал на колени.

– Суровы, небось, с тобой немцы были – влез в разговор Перемога, сделав относительно Якушки свои какие–то выводы

– Ага, батоги страсть как любят.

– А родители, братья, сёстры у тебя есть? – Перемога окончательно взял инициативу на себя, ну что ж, флаг ему в руки, барабан на шею, как у нас принято было говорить.

– Нема никого.

– Ты от своего нового хозяина часом не сбежишь? – продолжил допрос наставник.

На лице паренька появилось удивление.

– Куда мне бежать? Крестьяне сами голодуют, ремёслам не обучен, возрастом я ещё мал … зачем из неволи новую неволю искать? – задал риторический вопрос Якушка.

– Будешь при мне с делами разными помогать, заодно грамоте учиться, если хорошо себя покажешь, то заслужишь вольную. – Я перетянул на себя нити разговора, устав от бессмысленного допроса Перемоги. По моему мнению, если человек будет сыт, одет, занят интересным делом, то куда он удерёт? Силком такого не заставишь никуда сбежать!

Якушка смотрел на меня во все глаза, в них читался напряжённый мыслительный процесс, он просто не верил своему счастью.

– Шпрехан зе дойч? – задал я напоследок единственный вопрос на немецком, который мог озвучить, литовским же я абсолютно не владел, даже ни разу не слышал как этот «чухонский» язык вообще звучит.

Паренёк тут же поспешно в ответ что–то «залаял». На мой непритязательный слух, вроде как у него получалось довольно бодро шпрехать.

– Берём! – дополнительно утвердившись в своём мнении, я указал Перемоге на малолетнего полиглота. – Из остальных невольников выкупи здоровых и желательно славян, или любых других, но знающих русский. Ну, ты и сам всё лучше меня знаешь, не буду тебе мешать! – слегка, для пользы дела, польстил своему пестуну.

Вместе с увязавшимися со мной дворянами мы по–быстрому покинули эту обитель скорби и печали, ведь, как всем известно, не царское это дело с презренными купцами торговаться. С Перемогой остался десяток дружинников для конвоирования на княжий двор нового пополнения челяди.


Зайдя в княжью светлицу, уже привычным жестом руки перекрестился на образа. Изяслав Мстиславич в этот момент разглаживал свои усы, красуясь перед металлическим зеркалом. Заметив меня, он лишь кивнул в сторону лавки. Усевшись на нее, я принялся в который раз рассматривать висевшие на стене панцирь со шлемом и оружием – всё восточной работы. Затем мой взгляд зацепился за расставленную на столе дорогую оловянную посуду. Теоретически я знал, что зеркала можно получить, вылив расплавленное стекло в оловянную или серебряную ванну, добавив туда ещё целую куеву тучу присыпок, однако подступаться к подобным экспериментам на практике пока не решался, да и не было пока такой возможности.

Вдруг Изяслав Мстиславич внезапно заговорил, причём весьма довольным голосом:

– Убедил я вече уменьшить «погородье» и часть платы взымать навозом, всякой требухой и прочей падалью. Улыбались заразы, подумали, что князь малость головой стукнулся. Что будет чище и меньше болезней – не особо поверили, ну, да и чёрт с ними! С сегодняшнего дня копай свои навозные ямы. На это дело можешь всю дворовую челядь забрать.

– Спасибо отец, это дело, что ты мне доверяешь, в будущем прославит наш род в веках. У нас все будут учиться воевать по–новому! – счёл нужным потрафить самолюбию князя.

Довольный услышанным князь мечтательно, на краткий миг закатил глаза, но быстро очнувшись от грёз продолжил.

– А тиунами, за сим пока ещё не великим, но уж точно смрадным делом надзирающими, – с улыбкой подколол князь, – будут, как мы и договаривались, твои дворяне–пороховщики, ставь их около навозных ям, там пускай дежурят и ведут учёт. Сам за ними будешь следить, я в вашей упрощённой писанине, не шибко разбираюсь!

«Ага, – подумал я про себя, – ты и в обычной, ныне действующей грамоте также не шибко силён. Видел я, как князь читает – чуть ли не по слогам, трудно и напряжённо, примерно так же, как в наших начальных классах».

– Был я на Торге, разговаривал с одним бывшим купеческим приказчиком Василем Клепиком, он не против возглавить «Ямчужную службу», – умоляюще поглядел на князя. – Мои пороховщики без догляда взрослого не справятся, ну не мне же, в самом деле, у тех ям ежедневно вместе с ними караулить?

– Будь, по–твоему! – отмахнулся князь.

Выделенные под бурты площадки оказались заросши кустарником и редким молодняком, пришлось всю эту поросль срочно выкорчёвывать. Лучшего участка не нашлось, окружающие столицу безлесные пространства уже находились в чьей–то собственности.

Челядь расчищала поляну, где были намечены места закладок буртов. Мои дворяне «пороховщики» во главе с Клепиком были снабжены письменными инструкциями «на все случаи жизни».

И, вот, уже через несколько дней дозорные на крепостной стене Смоленска теперь каждый день наблюдали разномастную толпу, состоящую главным образом из подростков, стариков и детей. Дети, забросив лопаты на плечи, с важным видом и гордо поднятыми головами (в отличие от взрослых) направились к недавно очищенному от пней и валунов полю, в трёх километрах от столицы. Эту недавно созданную рабочую артель, княжич назвал «Ямчужной службой».

Боярский десятник Лукьян, лишь ухмылялся в усы, глядя на бравых мальчишек, на днях получивших первую зарплату, а потому прямо таки пылающих в трудовом порыве. Облокотившись на деревянные крепостные перекрытия, он скривил нос, из ворот выезжала телега до отказа набитая навозом и ещё каким–то мусором – горожане спешили уплатить налоги не нужными никому отходами и прочими отбросами, а потом перевёл взгляд на удаляющуюся «службу».

– Вот уж служба так служба! Видать ребятки ещё не разумеют, куда их княжич сосватал, – окликнул Лукьян своего сослуживца.

Фома оскалил зубы в улыбке.

– Кто–то говорит, что в таких ямах какой–то горючий порошок образуется, другие говорят про какой–то лечебный, в ямы, есчо, вроде что–то подливать надоть. И княжич потом этот порошок за большие деньги продавать будет! Во как!

– Ну, не знаю, думается мне, брехня это всё. Лучше слухай, что я тебе скажу! Мой сосед Николка Кривов сказывал, что в енту службу он пасынка своего отдал.

– Ха–ха–ха, – задорно засмеялся Фома, – за что ж он его так наказал?

– Говорит, что за непослушание. Прежде много раз он его побивал, уча уму–разуму, а толку всё не было …

– Ну, учудили князья с этими навозом!

– Да, твоя, правда. Но хоть народ повеселили.


Поднявшись с жёсткого деревянного табурета, я потянулся, чтобы размять затёкшие мышцы. Слюдяные оконца свет пропускали не очень охотно, а то, что творилось на улице, мог разобрать человек только с очень хорошей фантазией. Ничего, придёт время, и вами вплотную займёмся!

А на улице повсюду и полновластно вступала в свои права весна. Просыпающаяся природа, а вслед за нею и люди были охвачены каким–то радостным движением возвращающейся из промёрзлого небытия жизни. Снег вместе с сосульками стремительно обваливался со скатов крыш, смоленские холмы зияли проплешинами жухлой прошлогодней травы. Днепр вздулся, подтапливая талой водой бревенчатые речные причалы набережных, в отдельных местах сокрушая их плывущими льдинами. Городские пустыри облюбовали прилетевшие с юга грачи. Наступала первая моя весна в этом мире!

Но мне некогда было любоваться природой. Сразу после совместной утренней тренировки (на которой отрабатывались взаимодействия в плотном строю) дворяне, обрётшие с недавних пор, не без моей помощи, новое хобби – преподавание, разбрелись по двору в поисках своих учеников. Они прекрасно уяснили, что за качеством их преподавания княжич будет неустанно следить, а потому ударить в грязь лицом в глазах своего шефа никто из них не хотел. Отсюда серьёзное отношение к порученному им делу. Я лишь мысленно порадовался глядя на недовольные физиономии некоторых дворян, понуро побредших исполнять свои новые и непривычные обязанности. Сам же, оставшись лишь в компании Перемоги и нескольких дружинников, участвовавших в тренировке, направился к гончарам.

Была проблема с огнеупорным кирпичом для металлургических печей. Дело в том, что местные не знали огнеупорных глин. Самое лучшее, чем они располагали, были тугоплавкие глины. Но и их применение было исключением из правил, в основном домницы и кричные горны складывали из природных огнеупорных камней – песчаника или кремнистого сланца, связывая их вяжущим известковым веществом, а сверху обмазывали легкоплавкими глинами. Но даже эти примитивные печи, часто, после плавок железа нуждались в ремонте. Что уж говорить о полноценном металлургическом производстве с температурами тех же мартеновских печей в 1700`С.

Но самое обидное заключалось в том, что относительно рядом со Смоленском, высокоогнеупорные «шамотные» глины имеются в изобилии, они подстилают на всём своём протяжении пласты местных бурых углей.

Кроме того, в самом буром угле, встречается серный колчедан, состоящий на половину из серы. А вся беда в том, что глубины залегания угля составляют от 60 до 100 м., поэтому, по крайней мере до приезда немецкого инженера–штейгера, я решил обходиться лучшим из имеющимся – тугоплавкими керамическими глинами. Ещё, правда есть доломит – тоже прекрасный огнеупорный материал и отличная добавка в тигли, так как он содержит магний. Но, опять же, доломит залегает в пределах Ржевского удельного княжества, вышедшего из подчинения Смоленска. Вести на чужой территории разработки полезных ископаемых будет выглядеть, по меньшей мере, странно, да и никто мне этого не позволит сделать. Поэтому, футеровать печи изнутри придётся пока кирпичами из керамических глин. Но и здесь всё было не слишком хорошо.

Со слов гончаров выяснилось, что тугоплавкую керамическую глину они закупают в Дорогобуже. Добывают её местные гончары в деревеньке Молодилово под Дорогобужем прямо по пологому склону левого берега Днепра. Но это был удельный город Ростислава Мстиславича, поэтому как–то напрямую влиять на добычу дорогобужских керамических глин я не имел никакой возможности. Оставалось надеяться лишь на добрую волю местного князя, что он существенно не задерёт цены на свою глину, и тем паче не введёт против меня «санкции». Ведь этих тугоплавких глин при развёртывании всех мною запланированных производств потребуется огромное количество.

Место, где искать легкоплавкую, но качественную керамическую глину, для производства кирпича и черепицы я знал – в Гнёздово. В будущем там возникнет промстройкомбинат, но даже сейчас там велась, по словам княжьих гончаров, добыча и кустарная выделка глины. Иных трудностей в размещении в Гнёздово кирпично–черепичных производств не предполагалось, этот город личной вотчиной князей Ростиславичей не был, подчинялся центральной власти. Глина, подходящая для кирпичей была и поближе, в окрестностях столицы, но она, на мой взгляд, была излишне запесоченной, и не годилась для выпуска высокомарочного красного кирпича.

Песчано–гравийный материал (бутовый камень) – добывали за речкой Рачевкой, в карьере в районе Бабьей горы на левом берегу Днепра. Кстати, на Рачевке тоже наличествовали пригодные для кирпичного производства глины, но земли эти были в частной собственности горожан. Перекупать их пока не стоило, Гнёздово за глаза в ближайшие годы хватит.

Известняк же, из известковых туф, добывали чуть ли не в черте Ильинского (Заднепровского) княжьего двора на берегу речки Городянки, а также на берегах Заднепровской речки Стабны.

Переговорив с мастерами, выдал им задания на производство глиняных баллонов, змеевиков и небольшой печи для содового производства прямо на территории Ильинского княжьего двора. Сам я окончательно должен был переехать туда на днях, Днепр ото льда почти очистился.

Глава 3


Глава 3.

Апрель (цветень) 1233 г.

Ильинский княжий двор был вымощен брёвнами, посреди двора возвышалась Петропавловская церковь, соединённая крытым переходом с резным узорчатым княжьим теремом. Оконные карнизы хором были разукрашены затейливой старославянской росписью и резьбой. Кровля над зданиями была выполнена из тёса. А всё остальное дворовое пространство заполняли многочисленные складские амбары, конюшни, хлева и иные служебные, производственные и жилые помещения.

В помещениях дворца царила довольно–таки специфическая атмосфера. В большинстве комнат было прохладно, затухло, сыро, местами даже присутствовала плесень. Однако некоторые помещения были буквально закопчены дымом, словно какие–нибудь коптильни из–за наличия печей–каменок.

Перемога, по приезду, первым делом начал налаживать караульную службу, а заодно гонять дворовую челядь почём зря. Я же, в первые дни, отвлекаясь на занятых делом мастеров, слонялся от дворца до речной пристани – наблюдал за «Великим переселением народов». В нём участвовали пять десятков дружинников под командой Перемоги, все дворяне со своими учениками, значительная часть княжих ремесленников и их подручных.

Вскоре здесь предстояло начать выстраивать заводские корпуса, печи, плотины и ещё множество сопутствующей «мелочи». К работам князь разрешил привлекать за отдельную плату местных жителей. Все эти производства должны будут разместиться по берегам заднепровских речек Шклянная, Городянка и Ильинка.

У правого берега Днепра покачивались привязанные к кольям лодьи. А местные «мостники» сооружали через Днепр очередной, незнамо какой по счёту деревянный мост. Простоит он до весны и в половодье будет снесён ледоходом и потоками талой воды.

Заскучав, от наблюдения за монотонной разгрузкой перевозимого вместе с нами имущества, я ненароком перевёл взгляд, на ошивающегося поблизости Еремейку – талантливого и весьма многообещающего ученика моего «спальника» Веруслава. Одиннадцатилетний паренёк был настоящим вундеркиндом, буквально всё схватывая на лету. Он, стервец, уже успел «верхушек» нахвататься в немецком и литовском языках у недавно купленного на Невольничьем рынке Якушки.

Еремей чему–то поучал, тыкая пальцем в берестяной листок своего нового коллегу по учебному процессу Сеньку, купленного за компанию вместе с Якушкой. Но в отличие от последнего, он пока ничем выдающимся похвастаться не мог. Двух сирот, Сеньку с Якушкой определил на обучение к своему дворянину Веруславу, он казался, на мой взгляд, самым толковым преподавателем.


На пятый день своего пребывания в Ильинском я собрал «старую гвардию», ту, что уже закладывала селитряные бурты за Кловским оврагом, и направил их с аналогичной целью теперь уже за Шклянной «гору».

– Вершину той Шклянной «горы» разровняйте и поставьте четыре сруба, насколько там места хватит. – Я инструктировал назначенного мной главу отряда Клепика. – Ну, а как бурты капать тебя уже учить не надо, верно?

– Верно, княжич! С закладкой буртов я справлюсь, а вот на что потребны будут эти срубы ..?

– Я уже с князем договорился, будем там заготавливать рыбу холодного копчения, она должна получиться вроде той, что немцы сюда к нам завозят. Правда, в отличие от немцев рыбу будем речную коптить. Кроме рыбы займёмся ещё мясом, салом и колбасами.

Василь задумавшись, машинально почесал затылок.

– Срубы–то я поставлю, а вот как там копчение обустраивать …

– Об этом не беспокойся. Поручение моё исполни, а уж дымоходы к этим срубам будем вместе ковырять.

Борода Василя дёрнулась от улыбки.

– Хорошо княжич, пойду людей сбирать.

Посидев ещё немного на апрельском солнышке, я отправился в мастерские, проведать, готов ли там уже давно заказанный им свинцовый бочонок. Ведь всё остальное не хитрое оборудование, включая змеевик, было сделано. Вчера литейщик вместе с кузнецом клятвенно обещались к сегодняшнему обеду смастерить.

Во всех этих отливках и иных работах связанных со свинцом, я благоразумно не участвовал, из–за боязни им отравиться. Наслушался, понимаешь всякие бяки про свинец в своё время. Ну а литейщик с кузнецом о вреде свинца даже не подозревают, вот пускай с ним сами и возятся.

С подобными крамольными мыслями я зашёл в литейку, там меня встретили два субъекта, лыбящиеся во все 64, или сколько там у них зубов.

– Принимай княжич работу!

С интересом осмотрел бочонок, потом спросил.

– Герметичен? … – поняв, что ничего не ответят, переформулировал вопрос. – Воду в него заливали?

– Спытали уж, вода в нём и сейчас залита, нигде ничёх не пропускает, сам глянь, княжич, на полу ни капли воды не видать.

– Да, действительно, – я засунул первую попавшуюся под руку палочку в отверстие в бочке, вода там присутствовала. – Молодцы! Хвалю! Зайдёте к Перемоге, получите свою награду!

– У него быстрее синяк под глаз получишь, – весело отозвался бондарь, наблюдавший за происходящем со стороны.

Рядом с кузнецом стоял и внимательно слушал наш разговор его сын Завид, в своё время страстно возжелавший обучаться грамоте вместе с дворянами. Учился он, кстати говоря, отлично, в группе одного из моих «меченош» – Вторижа.

– Знаешь, в какой амбар этот бочонок надо закатить? – обратился я к Завиду.

– Знаю, княжич! В «опытный»!

– Ну, так возьми, кого из ребят и закатите его туда.

Неизвестно откуда "нарисовалась" малолетняя челядинка с курносым носом и упрямо торчащей косой, весьма напоминающей во всём – и цветом и внешним видом, разлапистый соломенный стог.

– Чего тебе? – спросил я у девицы, с интересом меня разглядывающей.

Неудивительно, сейчас застать вельможу за мужицкой работой, очень даже не просто. Разве, что такое зрелище можно ненароком увидеть на охоте или во время военного похода. А что уж говорить про князей! Им и подавно подобная деятельность, как считается, претит и весьма портит имидж.

– Зовут тебя полдничать, княжич. – Ответила мне блондинка красивым, звонким голоском.

Я прислушался к своим ощущениям. А ведь действительно, проголодался! Но и с другой стороны, тратить своё и так дефицитное время на весь этот обеденный церемониал, тоже, не было никакого желания.

– Вели сюда обед подать! – девушка недоумённо уставилась на меня. – Будем питаться по–простому, по походному! – попытался я найти разумное объяснение своему экстравагантному поступку.

Теперь я на собственном подворье правила сам буду устанавливать! Чем сидеть в тёмной, занюханной трапезной, лучше на свежем воздухе питаться.

– Чего неясно?! – прикрикнул на замершую в недоумению челядинку дворянин Нерад. – Княжич, позволь я твою волю сполню, от этой курицы проку никакого нет!

– Давай, одна нога здесь, другая там! – одобрил я эту во всех смыслах похвальную инициативу. – Только киселя не надо, лучше компот ... эээ ... ягодного взвара вели подать!

– Слушаюсь, княжич! – Нерад унёсся на кухню ураганом.

"Походный" режим питания очень быстро утвердился уже на постоянной основе в моём распорядке дня.


Провозившись пару дней с бочками и змеевиками, добиваясь их герметичности на стыках, я направился на Шклянную «гору», организовывать там холодные коптильни. К моему приезду первый селитряный бурт, в окрестностях «Шклянной», был уже выкопан. А рабочие уже были заняты насыпкой подъездных путей от Ильинского, так как катать ежедневно навозные телеги, проваливаясь при этом по борта в грязь – дело во всех смыслах малоприятное. Сняв с этих «дорожно укладочных работ» десяток человек я вместе с ними направился к так называемой «горе», явившейся при ближайшем рассмотрении просто высоким холмом. Его вершину украшали свежесрубленные постройки, теперь к ним осталось лишь провести дымоход – и дело в шляпе.

– Вот княжич, – обрадовался моему появлению Клепик, – поставили наверху срубы, всё как ты велел!

– Молодцы! Теперь остался сущий пустяк – прокопать в холме дымоходы к этим коптильным камерам, а потом прикрыть их сверху землёй.

– А дым–то откель браться будет?

– Костры будете разжигать у подножия холма. Пойдём по ближе, покажу, что надо сделать!

Клепик, вместе с образовавшейся вокруг княжича толпой, побрёл к будущему «хладокоптильному предприятию».

– Здесь, у подножия холма, где будут разводиться костры для копчения, ставите навесы, – распоряжался княжич. – Предварительно прокапываете к коптильным камерам дымоходы глубиной по пояс, сверху дымоход заложите ветками с дёрном.

Затем я ещё целый час объяснял тонкости технологии холодного копчения, в частности, какие продукты сколько времени потребуется коптить, какими опилками коптильные костры засыпать, как хранить конечный продукт.

– Всё равно я княжич в толк не возьму, – не сдавался со своей тупостью Василь, – ведь рыбу можно коптить на дыму, просто подвесив её над костром, как мы всегда и делали, зачем все эти придумки?

– Дым, пройдя под землёй, по склону холма эти десять – пятнадцать шагов, сильно охладиться, – терпеливо объяснял я, – станет холодным, поэтому, такое копчение холодным дымом, сильно отличается от обычного вашего копчения. Как я уже говорил, такие продукты много дольше хранятся, и иной вкус приобретают. Сами скоро увидите! Чур, первую рыбку мне на пробу!

Колбасу, приготовляемую в промытых кишках животных я здесь не то, что не пробовал, даже не видел. А ведь такие колбаски можно и отварными есть, и обжаривать и подвергать ещё их копчению. Плохо, что нет мясорубки, но можно обойтись и ножами, мелко нарубив мясо с салом. Ладно, как только с рыбой разберусь, озабочусь колбасой!

И озаботился. Уже через неделю, к открытому недавно на Торге «рыбному дворику» добавился «колбасный дворик». Поступающие туда ежедневно деликатесы не залёживались, моментально разбирались выстраивающимися к ним с утра очередями. Колбасы продавали не только копчённые, но и варенные, жаренные, а также со специями, закупленные у булгарских купцов.


По нынешним временам я обладил уникальными знаниями в области химии, а потому грех было ими не воспользоваться. Смоленские «домники» самостоятельно с выплавкой из руды серы возиться не стали, продали, а скорее всего, перепродали Перемоги крупную партию огнива. Ну, что же, и «пирит» нам сойдёт.

Пирит медленно начал плавиться, а сера стекать в накопительный поддон. «Обессеренную» руду (оксид железа) я планировал использовать в качестве катализатора в сернокислотном производстве.

За мной, как три тени, ходили субъекты десяти–пятнадцати лет, из наиболее успешно учившихся в «дворянской школе». Именно между ними будет распределена ответственность за производство серы, серной кислоты, сульфата натрия и соляной кислоты.

– Помните правило, – поучал я своих начинающих химиков. – Сначала вода, потом кислота, иначе случится большая беда! При разбавлении всегда приливайте кислоту к воде, или иной используемой жидкости малыми порциями. Иначе из–за выделения большого количества тепла кислота может разбрызгаться или лопнет сосуд, а главное вас обожжёт.

В железную бочку, имеющую два отверстия, поместили растолчённый пирит, и начали его нагревать, закачивая в воздуходувное отверстие, с помощью мехов, воздух. Образующийся в бочке газ по трубе стал набегать в другую бочку, в которую предварительно был помещён катализатор – глиняные черепки пропитанные красным оксидом железа. Катализатор тоже был нагрет где–то до 500 °С (в моём, средневековом случае, до начала красного каления). Самый лучший катализатор – это, конечно, оксид ванадия (V2O5), но приходиться использовать лишь доступные, буквально подручные ресурсы. Оксид серы, поступающий из первой бочки начал взаимодействовать на катализаторе с кислородом воздуха во второй бочке, в результате стал образовываться оксид серы, или если по–научному: 2SO2+O2 = 2SO3. Полученный газ (2SO3) из второй бочки, по трубе, начал поступать в третью, футерованную внутри свинцом бочку содержащую воду. Так, в этой третьей бочке начался процесс образования серной кислоты. Аллилуйя! Теперь, чем больше «зарядим» воду в третьей бочке газом из второй бочки, тем «ядрёнее» получится серная кислота.

После первых удачных пусков сернокислотного «завода», дожидаясь завоза соли из Торопца, решил заняться менее сложным производством сульфата натрия и соляной кислоты. Для их получения, грубо говоря, достаточно нагревать обычную соль с серной кислотой. При сильном нагреве получается сульфат натрия с хлористым водородом. Выделяющейся хлористоводородный газ, поступающий по трубопроводу, поглощается водой, образуется соляная кислота.

Самым сложным было изготовить оборудование, хоть оно в своей массе и было глиняным, но новые, неизвестные здесь формы, вылепить было намного сложней, чем какой–нибудь привычный кувшин или горшок. Но всё–таки смядынские гончары подтвердили свою квалификацию, справившись с моими поручениями.

Нагревание соли с серной кислотой осуществлялось в специально изготовленной свинцовой реторте. Хлорвыделительный трехгорлый баллон я распорядился изготовить из глины, он мне был необходим, так как хлористоводородный газ я был намерен, пускать не только на производство соляной кислоты, но и на производство хлора контактным способом, по формуле: хлористый водород (4HCL) + воздух (O2) + катализатор = хлор (2Cl2) и вода(2H2O) применяя, в качестве катализатора сернокислую медь (медный купорос), нанесённую на битый кирпич. Позже, контактное вещество я планировал заменить на более эффективную хлорную медь.

К хлорвыделительному баллону подвёл кузнечные ручные меха, для прокачки сосуда воздухом, битые плинфы обработал порошком, образовавшемся в результате реакции серной кислоты и меди. По глиняной трубке направил в баллон хлористоводородный газ, а получающейся на выходе в результате реакции хлор, переправлялся по трубопроводу, проходя через гашеную известь (в обожжённую известь добавил воду, а саму известь получил обжигом известняка с коксом). В результате получился готовый к применению белильный порошок (хлорная известь). Такое сейчас никто в мире не производит, а используемое естественное беление (под лучами солнца) занимает месяцы и труд множества людей. Европейская, да и Азиатская лёгкая промышленность такой белильный порошок должны будут отрывать с руками.

Чуть позже, в мае месяце, я пропустил хлор через раствор поташа, в результате был получен раствор хлористого калия («жавелевая вода»). Беление таким способом не портило материала, но большой расход поташа делал этот способ весьма дорогим.

Пока, понятное дело, не было речи о промышленных размерах производства. Для этого надо строить специализированные печи, и в соответствующих объёмах закупать соль и заготавливать сульфаты, но для показа, в рекламных целях, иностранным купцам и малых пробных образцов будет достаточно.

Второй компонент – сульфат натрия (Na2SО4, Глауберова соль или Мирабилит) был необходим для производства соды. Её я был намерен использовать не только как экспортный товар, но и для внутренних целей – в металлургии (для удаления серы из железа и стали), как моющее и очищающее средство, в мыловаренном производстве, в стекольной, текстильной промышленности. Кроме того, соду используют для производства эмалей, красок, продуктов питания (сдобы), в лекарском деле, а также в кожевенном производстве. Я же, помимо вышеперечисленного, нашёл в лице соды прекрасный порошок для чистки зубов. Сода очищала зубы несравненно лучше, чем местные эрзац–средства вроде лущённых веток или поедание яблок с репой.

К тому же, после того, как переговорил с купцами, мне известно, что и в Европе сода высоко ценится. Там, для её производства используются щелочесодержащие растения. Получение соды не из растений, а химическим путём будет открыто во Франции, во времена их великой революции, лишь в конце XVIII века. До этого момента сода будет дорогим и дефицитным товаром.

«Домники» по моему эскизу выложили пламенную печь, относительно небольших размеров, рассчитанную на загрузку до 150 кг. Эта печь имела два пода: один — для плавления у самой топки, за ним следует второй под, несколько выше первого — для предварительного подогревания смеси. Далее печь соединяется с отделением, в котором находится выпарительная сковорода для щелоков. Огонь из топки идет над порогом; проходит над плавильным и подогревательным подом, поступает в канал под вогнутым дном выпарительной сковороды и, пройдя по дымоходам, около боковых ее стенок отводится в дымовую трубу.

Пробную партию соды я обжёг по способу Леблана, перемешивая при обжиге сульфат натрия, чистый известняк и уголь. В итоге получил 15 кг. содового плава (сырой соды). Непосредственное изготовление соды я поручил углежогам. Особых секретов, кроме самой производственной технологии и устройства печи, в производстве соды не было Абсолютно всё невозможно засекретить, особенно в моих условиях. Благо, что секрет изготовления главного компонента – сульфата натрия знали лишь несколько человек. Обычные работяги максимум – смогут разболтать лишь устройство печи, но откуда берётся сульфат натрия для них останется неведомым. Поэтому, даже если этих чернорабочих сманят, какого–либо урона моему зарождающемуся бизнесу они при всём желании не смогут нанести.

Для получения кальцинированной соды, содовый плав подвергался выщелачиванию (промывкой водой) с целью отделения соды от нерастворимых примесей, в частности от сернистого кальция (CaS), а остаток выпаривался досуха. Крепкий рассол, вытекавший из промывочного сосуда, я отводил в специальный резервуар. Он содержал, в том числе и едкий натрий (каустическую соду), что являлось для мыловаренного производства весьма желательным. Раствор едкого натра выпаривали, а затем он поступал в плавильные горшки (все они для лучшей сохранности, были оборудованы чугунными донцами), обогреваемые голым пламенем, где едкий натр плавится и одновременно очищается.

Впрочем, для производственных целей можно сразу использовать содовый плав (сырую соду), не подвергая её дальнейшей обработки, так как в её составе уже имеется всё необходимое. Другое дело, что этот плав нельзя экспортировать, так как он плохо переносит длительное хранение при транспортировке, в отличие от запечатанной в горшок сухой каустической и кальцинированной соды.

Едва успел мастерам дать новое задание – изготовить дедовский деревенский самогонный аппарат, как был срочно вызван князем в Свирский детинец.


Не успел я даже поздороваться с князем, как тот налетел на меня словно коршун.

– Пока ты там у себя на Ильинке хе…й маешься, час назад прискакал гонец из Волыни! У Шумска, две седмицы назад, случилась великая брань между галицко–угорским королевичем Андреем и Волынскими Романовичами, – начал пересказ последних доставленных с юга новостей Изяслав Мстиславич. – Бились до самой ночи, пока угры не побежали к Галичу, преследовать их Романовичи не смогли из–за понесённых потерь.

Изяслав Мстиславич замолчал, вероятно, ожидая услышать от меня реакцию на эти события, а я в ответ недоумённо захлопал ресницами и растерянно спросил:

– А кто такие Романовичи с королевичем Андреем?

Изяслав Мстиславич хлопнул себя по лбу.

– Всё время забываю, что у тебя память отшибло. Раньше я тебе о тех князьях не раз сказывал. Ну, что же, теперь тебя придётся заново просвещать.

Я согласно мотнул головой и приготовился слушать.

– Мой двуродный стрый Мстислав Удатный после того как пять лет назад помер, оставил Галицию сыну угорского короля Андрею …

– Почему русское княжество отдали венграм? – вслух удивился я, ненароком перебив князя.

– Потому как княжество было ОБЕЩАНО Удатным уграм! Тем более, собственных сынов у него в живых не было.

– Так себе повод, – сморщился я.

– Вдобавок галицкие бояре и купцы хотели себе угорского царевича и защиты от Венгрии.

А, ну вот теперь стало понятно, галичане в своём репертуаре. Века меняются, а нравы всё те же.

– А Романовичи кто такие и что им надо?

– Даниил Романович приходится зятем покойному Мстиславу Удатному. Три года назад Даниил, выманив Андрея из Галича, и сумел захватить столичный град. Но поддержки у галицкого боярства он так и не обрёл – были на него и заговоры и покушения, потому он и вынужден был бежать на Волынь, а в Галич вступил угорский королевич Андрей. Но это всё предыстория, теперь слухай о самом важном для нас.

Я постарался придать лицу максимальную сосредоточенность.

– Михаил Всеволодович Черниговский так и не сумевший закрепиться в Новгороде два года назад взялся за «старейший» киевский стол. Прознав об этом, киевский князь Владимир Рюрикович обратился за помощью к Даниилу Романовичу Волынскому. Так вот, Даниил Романович сразу согласился помочь, потому как Чернигов и Венгрия – союзники.

– Враг моего врага – мой друг! – выдал я заумным философским тоном.

– Ха–ха! – рассмеялся Изяслав Мстиславич, – в точку сыне попал! Лучше и не скажешь! – и привычным движением потеребил волосы. – Угорский королевич Андрей решил разрушить этот опасный для него союз, а потому двинул войска на Киев. Кроме галицкого ополчения и угорских войск в той рати были и дружины Александра Белзского и Болоховских князей. У реки Случ случилась первая неудачная для галичан сшибка, и Андрей решил отойти назад. Но Даниил с братом Васильком бросились за начавшим отход противником и догнали его около Шумска. Исход сечи ты уже знаешь …

– Дааа …

– Сейчас Андрей стягивает в Галич королевские угорские войска, а Даниил зовёт присоединиться к походу на Галич меня. Также к Даниилу обещаются присоединиться половецкий хан Котян и киевские дружины Владимира Рюриковича.

– Зачем тебе отец во всё это ввязываться? Освободить Галич от венгров дело конечно хорошее, но где Смоленск и где Галич, какой с этого тебе толк?

– Что я, сдурел, по–твоему!? Владимир Рюрикович будет подсоблять Галич освобождать, а Киев–то без князя всё это время будет! Смекаешь? – язвительно промолвил князь.

Я сразу насторожился.

– Уж, не в Киев ли, отец, ты собрался?

– Где твой порох? – метнул он в меня обжигающий взгляд

– Не раньше чем через два года будет.

Изяслав Мстиславич со всей дури всадил кулаком по столу. Вскочил со скамьи и начал метаться по комнате.

– Э–эх!!! Какой случай упускаем!

Нервно расхаживая взад вперёд, он начал дёргать себя за усы, а потом вдруг резко остановился.

– Знаешь, как ворота Киевские отворить? – чуть ли не умоляющим голосом спросил князь, при этом глаза его лихорадочно блестели.

– Да, что ты там один, отец, сможешь в Киеве сделать, даже если войдёшь?

Мне требовалось время, что бы обдумать ситуацию.

– Покойница, супружница моя, племяшкой доводилась Котяну, – Изяслав Мстиславич, вновь принявшись расхаживать взад вперёд, не останавливаясь, прямо на ходу перекрестился на икону. – Поможет мне Котян, чёрт степной! Я в Смоленске только последние четыре года правлю, ну … с перерывом. А раньше мы с ним столько славных дел ратных свершили! – взгляд князя на мгновение затуманился, а губы непроизвольно растянулись в мечтательной улыбке.

Какие он там подвиги вместе с половцами совершал, мне было доподлинно неизвестно, о своих «славных ратных делах» князь предпочитал отмалчиваться.

– Так ведь Котян тоже собирается идти Галич освобождать, как он тебе поможет?

Князь посмотрел на меня как на скорбного умом.

– Как пойдёт, так и уйдёт! Что ему, долго завернуть коней хвостом к Галичу, а мордой на Киев? Киев на «поток» отдавать ему не буду, если, конечно, кияне не вздумают кочевряжится. Отдам хану всю свою казну! Сам стану великим киевским князем и тебя с собой возьму, а Ростиславу Мстиславичу Дорогобужскому отдадим Смоленск. А как он отойдёт в мир иной, то тогда уж, по лествице, Смоленск станет по праву твоим и за тобой же, после меня, останется право на Киев. А ежели Ростислав помрёт раньше, то вообще лепота будет! Я буду в Киеве сидеть, а ты в Смоленске! А!? Каково!? – князь прям, засиял как новый гривенник.

Но мне что–то все эти «маниловские прожекты» князя совсем не внушали доверия.

– Дозволь узнать, отец, а с чего ты вообще взял, что Ростислав Мстиславич скоро помрёт? Ведь ему ещё и сорока лет нет?

Князь на секунду замер, с видом человека сболтнувшего лишнее.

– Ты меня не заговаривай, – досадуя, произнёс он, притопнув ногой. – Прямо мне ответствуй, можно твоими какими–либо приспособами Киев вскрыть?

– Извини отец, но никак нельзя! Потерпи пару–тройку лет.

Князь устало, словно из него выпустили всю переполнявшую его секундой ранее энергию, опустился на скамью.

– Ладноть, может быть, замятня на юге этим годом ещё не кончится, продлится чуток …

– Я тоже так думаю, – успокаивал я князя – Может даже угры Владимира Рюриковича ненароком зашибут …

Не успел я договорить, как князь был уже на ногах. Потом о чём–то молча подумал, покивал сам себе головой и опять пришибленно опустился на скамью.

– Ладно, сыно. Ступай к себе.

Ну, и, слава Богу, что одумался! Выходя из светлицы князя, я вполне искренне перекрестился на икону. Такую авантюру князь удумал, что хоть стой, хоть падай!


Из покоев князя спустился в гридницу. Княжеский кормчий Анфим бросил на меня хмурой взгляд.

– Что, княжич, назад тебя в Ильинку сплавлять?

– Не–а, сегодня здесь останусь, но завтра надо будет сходить до Гнёздова. Хочу глянуть, что там к чему.

– Хм, – главный смоленский пират слегка удивился. – Князь мне говорил, быть готовым отплывать к Киеву. Что он передумал?

– Да, нечего там делать.

– Ха! Нечего делать! Это в Гнёздово нечего делать! Из судовой рати перевозчиков сделали туда привезть, оттуда отвезть. Что эта за жизнь настала! Токмо сидим как дурни и в домино твоё играем!

– С Гнёздово вернёмся, – проигнорировал недовольство Анфима, – сходишь в Дорогобуж.

– На кой ляд?

– Загрузишься по полной глиной, с тобой поплывёт мой гончар.

– Ну, вот опять … ясно, княжич. Сходим, давненько я в тех краях не бывал. Слышь Осляд? – кормчий позвал своего заместителя. – На сегодня отбой, а завтра десяток дружинников готовь к отплытию.

– Да я слышал, о чём вы говорили. Сделаем.

Еле сдерживая зевоту, отправился в свои прежние покои.

Утром следующего дня погрузились в лодку, она стояла на приколе у Чуриловской пристани. Князь полночи с горя пил, в одно лицо. С утра так и не поднялся, отказавшись принимать бояр, хотя сегодня день был «приёмный».

Анфим вывел лодку на быстрину, гребцы не напрягались, течение само нас несло в нужную сторону.

Я смотрел на медленно проплывающие берега, всей грудью вдыхая прелый весенний воздух. По берегам реки виднелись чернеющие участки огородов, на которых копошились бабы, рыхлящие землю. Чуть подальше огороды сменили ещё голые рощицы.

Остаток пути больше слушал, Анфим взялся просвещать меня тонкостям своего ремесла.

Речное путешествие выдалось совсем коротким, от Смоленска до Гнёздово было не больше пятнадцати километров.

– Приплыли! – кормчий с борта лодки первым ловко заскочил на причальный настил.

А вдали уже скакали всадники – местное начальство. Надолго задерживаться не стали, так как Анфим мне настоятельно советовал не въезжать просто так в город, тут, оказывается, тоже нужно соблюсти целый ритуал. Спорить и упираться по пустякам я не стал, послушался моремана. Посадника предупредил о скором прибытии в город мастеровых, потом объехал на специально выделенном мне коне городские окрестности, а затем мы отплыли назад.


Как только подъездные пути к «Шклянному производственному комплексу» были проложены, я снял оттуда большинство рабочих, и занялся обустройством территории своего Ильинского подворья.

Поскольку кирпича собственного производства ещё не было, а закупать монастырские плинфы было бы весьма накладно, то я решил на своём подворье возводить все производственные помещения, цеха и иные постройки на основе саманно–каркасных технологий, в Европе больше известной под названием "фахверк". (нем. Fachwerk, от нем. Fach — панель, секция, и нем. Werk — сооружение). Кирпич (плинфы) придётся использовать разве только для выкладки фундамента вместе с бутовым камнем. Такие помещения будут, конечно, похуже кирпичных зданий, но много лучше пожароопасных деревянных конструкций.

Фахверковые дома имеют жёсткий несущий каркас из стоек (вертикальных элементов), балок (горизонтальных элементов) и раскосов (диагональных элементов), которые и являются основной отличительной особенностью конструкции фахверка. Раскосы придают жёсткость и прочность каркасам фахверковых домов. Пространство между элементами каркаса заполнялось смешанными с глиной камышом, ветками, соломой или различным строительным мусором; полученные панели штукатурились, при этом сам каркас оставлялся на виду. Элементы каркаса визуально расчленяли белые стены и придавали облику зданий особую выразительность, которая стала главной архитектурной особенностью фахверка. Именно так были, точнее, ещё только будут построены сотни тысяч деревянно–саманных домов в Европе, которые простоят по 300—500 лет, а это лучшее доказательство надёжности технологии.

Хотя этот архитектурный стиль в имперских землях ещё только зарождался, тем не менее, в немецкой слободе при помощи Людольфа мне удалось найти специалиста–домостроителя, участвовавшего в возведении каркасных домов у себя на Родине. При этом дополнительно снабдив этого немецкого домостроителя местными плотниками.

Как только были укомплектованы штаты рабочих, на стройплощадке сразу же началась активная деятельность. И не только на моём подворье забурлила жизнь! Нанятая артель гончаров, занялась в своих мастерских профильными работами – смешивая в ямах массу наполнителя с глиной. Плотники же, под надзором немца, принялись стругать деревянные конструкционные элементы, строители – разбирать старые хозпостройки и расчищать места под фундамент будущих каркасно–саманных строений.

Как вскоре удалось выяснить, в ходе частых разговоров с немцем, по ныне применяющимся технологиям каркас заполняют глиняными кирпичами–блоками, с последующим их оштукатуриванием известью. Здесь уже я внёс своё рационализаторское предложение. Стены стали строить при помощи скользящей опалубки. Такие монолитные стены возводились намного быстрее саманно–блоковых, здания стали расти буквально не по дням, а по часам. В опалубку рабочие укладывали массу слоями до 20 см., затем её плотно трамбовали, поднимали выше опалубку и снова повторяли свои не хитрые манипуляции. Работа с каркасными деревянными балками, стойками, раскосами и перекрытиями у местных смоленских мастеров–плотников особых сложностей не вызывала – им было не занимать опыта, ведь они строили и куда более сложные в конструктивном плане деревянные церкви, терема и хоромы.

Забегая вперёд скажу, что уже к концу лета моё подворье изменилось до неузнаваемости. Оштукатуренные известковым раствором белые стены производственных и хозяйственных построек, оттенялись проваренными в дёгте чёрными балками деревянного каркаса. Все здания красовались нарядными черепичными крышами, а детинец был дополнительно обложен слоем кирпича и покрыт всё той же черепицей собственного производства. Впоследствии мода на саманно–каркасную архитектуру широко распространилась в столице.


В то время как Тетер со своей командой «колдовал» над водяным колесом я с задумчивым видом прогуливался по берегу речек Городянки и Ильинки, их обе предстояло запрудить. Под ногами противно чавкала грязь. Не переставая моросил противный дождик. Небо было затянуто низко висящими облаками, а земля холодным туманом. В воздухе смешались запахи речной сырости и прогорклого дыма костров.

Плотина постепенно, день за днём вырастала, и уже робко проглядывала из речных вод. Сваи уже были вбиты, и теперь мужики перекрывали речное русло, таская на носилках землю, глину и камни.

Одноколёсные тачки здесь бы пригодились, они куда как лучше носилок. Проблема в том, что совсем некому было поручить их мастерить. Даже смоленские ремесленники, кто согласился взять мои заказы, уже на много недель вперёд были загружены работой.

Завидев княжича, люди на краткий миг прерывали работу, снимая шапки, кланялись, и затем поспешно возобновляли прерванное дело. На стройке трудились не только княжьи челядины, но и «охочие» люди – вольнонаёмные рабочие, состоящие в основном из жителей Ильинского конца.

– Княжич, к причалу лодья подошла с бутовым камнем под фундамент, – ко мне подбежал староста наёмных смоленских строителей, – разгрузить надо бы …

– Придётся часть землекопов с плотины снимать, фундаменты под производства закладывать, – вслух раздумывал я, – где тиун, пусть какую–нибудь артель снимет!

– Так нетути его тут, – развёл руками строитель, – пошёл к «творильной» яме, известь «гасить». Послать за ним?

– Ладно, я сам распоряжусь, беги к лодьи, скажи сейчас люди подойдут, пускай готовятся …

– Слушаюсь княжич, – почтительно склонил голову строитель, и быстро пошлёпал к берегу.

Я заглянул в одну из ям, там копошились как жуки, два десятка перемазанных грязью мужиков. Приметив меня, они мигом прекратили работу, поклонились, кто, как мог, и уставились на меня с немым вопросам во взглядах. «Чего тебе от нас надоть?»

– Кто у вас главный? – задал я вопрос в толпу.

Из ямы шустро выполз чумазый косматый мужик, стянув с головы шапку, ещё раз поклонившись, произнёс.

– Меня люди главарём избрали, зовусь я Хромов.

Окинув мужика оценивающим взглядом, я продолжил.

– Слушай меня Хромов, и вы все! Плотину теперь уж без вас выстроят, а вас всех я перевожу на закладку фундаментов под производства. Сейчас первым делом разгрузите ладью с камнем, сносите его вон к той площадке. Там и яма почти, что готовая уже есть, только её слегка расширим, забьём туда колья, забутим камнем и зальём известковым раствором.

Заметив, что Хромов как–то мяться начал, спросил.

– Спросить чего у меня желаешь?

– Так нам велено было тиуном ентот ров, вон до той избы прокапывать, – жестикулируя, произнёс главарь артельщиков.

– Что ты брешешь, тебе ТАМ велено будет, где княжич укажет, хоть под водой! – обрушился на Хромова следовавший за мной по пятам дружинник Клоч.

Яодобрительно кивнул головой десятнику и жёстко произнёс, обращаясь к мужикам.

– Ещё вопросы есть?

Мужики, молча из стороны в стороны затрясли слипшимися от грязи бородами.

– Тогда вылезайте из ямы, и вперёд с песней на трудовые подвиги!

Дружинник громко рассмеялся, а землекопы лишь рассеяно захлопали глазами.

– Оглохли что ли, – взревел Клоч, – вылазьте, и к причалу побыстрее шагайте! А то тут как черви ужо закапались! – и опять громко рассмеялся.

Весёлый, однако, мне сегодня телохранитель достался.

– Айда за мной! – махнул рукой Хромов, и мужики начали выкарабкиваться из ямы.

Разобравшись с землекопами, я направился к плотникам, посмотреть, как Тетер строит свой «водяной двигатель». В готовом виде он должен будет представлять собой обычное вертикальное деревянное водяное колесо с лопатками, диаметром около трёх метров. Вода будет поступать на лопатки колеса сверху, что серьёзно повысит его мощность. Колеса планировалось использовать для обслуживания воздуходувных мехов, молотов и некоторых, ещё существующих лишь в моей голове станков. Мощность одного водяного колеса не превышала десятка лошадиных сил.


Незаметно подкрался май месяц.

Соли было мизер, поэтому, изготовив предпродажные образцы товаров, не требующих существенного расхода соли, я занялся мелкооптовым производством других веществ. Сбывать я их также намеревался иностранцам, ориентируясь при этом, прежде всего, на самый легкодоступный материал – дерево. На производство поташа пошла вся «некондиционная» древесина, естественным образом образующаяся при строительстве.

Среди княжеских челядинников не оказалось знатоков производственного процесса карбоната калия, поэтому перепоручить это дело кому–либо ещё я не мог, приходилось самому впрягаться. Обычно это выглядело так: утром я даю углежогам (которых я дополнительно нагрузил поташным производством), задание на день, вечером они приходят ко мне с отчётом, рассказывая о том, что и как они сделали. В течение нескольких дней углежоги на кострах пережигали древесные отходы на золу. Из березы, сосны, ели удавалось получать менее 1% чистой золы, не содержащей угля. Кроме того, они по моим эскизам изготовили деревянные чаны для выщелачивания золы. Этот чан имел второе продырявленное дно, соединение осуществлялось через трубку, служащую для опускания щелока.

Сегодня предстояло получить сам поташ, на Руси его уже выделывали и добавляли в стеклянные изделия. Накануне я распорядился смочить золу водой и тщательно его перемешать.

– Заполнишь сделанный вами чан золой и зальёшь её водой на 4 часа, – внушал я главному углежогу.

Для замера времени использовались изготовленные по моему заказу примитивные водяные часы, установленные рядом с мастерскими. Конечно, точность у них была плюс – минус лапоть, но лучше, так, чем ориентироваться по солнцу. У часов был установлен круглосуточный сменный пост, часовой заливал в сосуд воду и отмерял время мелом на деревянной табличке.

–.Золу используешь ещё два раза, сливая щёлок через два часа. Второй и третий щелока получатся слабыми, поэтому используешь их повторно на чане со свежей золой. То есть, в конечном итоге, с одного чана ты выщелачиваешь золу три раза, в первый и второй раз слабым щелоком, а в третий раз водой. Когда скопите достаточно щёлока для выпаривания – позовёте меня!

– Всё уразумел, княжич! – углежог удалился скорой походкой.

Утро следующего дня началось с выпаривания поташа. Углежоги, полученный ими грязновато–бурый щёлок вылили из глиняного кувшина на железную сковороду и поставили её на огонь. Я внимательно наблюдал за процессом, никуда не отлучаясь.

При мне находились дворяне с наиболее способными учениками, уже во многом превзошедших своих учителей. Не теряя времени даром, поглядывая на сковороду, я преподавал то, что помнил из геометрии. Чертил на восковой табличке всевозможные треугольники, подсказывая ученикам как определить равнобедренный треугольник. Урок закончился, когда, наконец, из потемневшего щёлока начали выделяться твердые соли. Я сразу прекратил учительствовать, сосредоточившись на производственном процессе. Сковородку с огня.

– Теперь, когда начали выделяться соли, необходимо прекращать нагрев поташа, иначе потом не отдерём его со стенок сковороды, – давал я объяснения своим действия внимающим мне углежогам. – Этот сырой поташ необходимо прокалить в печи.

Мы всей толпой переместились к построенной домниками пламенной печи, её я ранее использовал для производства соды, сейчас она по причине отсутствия соли, необходимой для содового производства, простаивала без дела. Главное теперь было следить за температурой, чтобы не допустить сплавления поташа.

Через шесть часов, уже глубоким вечером, был получен кальцинированный поташ, имеющий, как и положено, пористую твердую массу белого цвета с синеватым оттенком

На следующий день я показал, как изготовить едкую щёлочь (едкий кали). Для этого кальцинированный поташ растворил в воде, добавил гашеной извести и поставил на огонь. В тот момент, когда взятая из этого варева проба, при взаимодействии с соляной кислотой стала выделять пузырьки, снял чан с огня. Каустический поташ (едкий кали) был готов.

Поташ обработал серной кислотой и получил сульфат калия – отнёс его литейщикам, пускай там с ним «поколдуют». В металлургии его применяют в качестве флюса.

Углежоги всё запомнили, с этого момента надобность в моём личном присутствии на этом производстве отпала. Я им прочитал лекцию о технике безопасности, о том, что следует беречь от попадания едкого кали на кожу и особенно слизистые оболочки, вроде осознали, изуродоваться или ослепнуть никто не хотел.

Сода и поташ во многом взаимозаменяемые вещества, другое дело, что процесс приготовления поташа более громоздкий и трудоёмкий, зато не требует дорогой соли. Но соляная кислота и хлористый водород мне были нужны не только для содового производства, но и для других целей, поэтому без оптовых закупок соли всё равно не обойтись. Поэтому, буду совмещать оба производства.

Но на этом я не остановился, так как получил все исходные компоненты необходимые для производства искусственного красителя так называемой «Берлинской лазури». Все красители в этом времени имеют растительное или минеральное происхождение, и некоторые образцы, дающие яркую окраску, стоят больших денег.

Получить сульфат железа (железный купорос) при наличии серной кислоты и железа труда никакого не составляет. Железные обрезки и прочий лом достаточно растворить в слабой серной кислоте и нагревать этот раствор до кипения, затем промыть в горячей воде и оставить кристаллизоваться. Полученные кристаллы слегка обмыть холодной водой и высушить при комнатной температуре. В результате получим синевато–зелёные кристаллы, пригодные не только как компонент для дальнейшего производства, но и как вещество годное для самостоятельного применения. Сульфат железа – это уже по–сути полноценный пигмент, используемый в красильном деле. Служит для изготовления чернил, чёрной краски и как протрава.

Гексацианоферрат калия («жёлтая кровяная соль») – азотосодержащие соединение, поэтому получить её в здешних условиях я мог только переработкой отбросов животного происхождения (рога, копыта, мясо, кровь, кожевенные и шерстяные отбросы). Всё это органическое сырьё необходимо было сплавить с сырым поташом и железными опилками. Кстати говоря, этот процесс сопровождается выделением газового аммиака, но на него я пока махнул рукой, не стал нагромождать печную трубу улавливателями.

Кузнецы сейчас использовали кровь животных для закалки выкованного оружия, поэтому моя просьба принести мне с убоя горшок с высохшей кровью, вместе с рогами и копытами была воспринято более–менее адекватно. Перемога, правда, некоторое время понаблюдал, что я со всем этим буду делать, но убедившись, что никакие ритуалы я не провожу и в сыром виде всё это не поглощаю, а всего лишь его воспитанник направился со всей этой мерзостью к своей многофункциональной пламенной печи, удалился прочь.

Кузнецы затопили печь, в выпарительную сковороду были внесены поташ и железо. Когда поташ расплавился и нагрелся до светлого каления – я приказал начать по не многу прибавлять азотистые материалы, каждый раз, сильно перемешивая массу. Кузнецы послушно начали потихоньку опорожнять свои мешки, закидывая в поташ требуху, кожу, копыта. Сразу знатно зашипело, завоняло. Часа через три плавку закончили. Смердело немилосердно, прискакавший князь высказал мне свой «фи». Все эти безобразия он немедленно не прекратил лишь благодаря моим уверениям, что образовавшаяся кровяная соль будет обращать железную поверхность в стальную, только после этого, Изяслав Мстиславич недовольно пыхтя удалился.

При сплавлении всех вышеперечисленных материалов сразу жёлтая кровяная соль не образуется, вместо неё я получил синеродистый калий KCN, и в небольших количествах другие цианистые соединения.

Полученный сплав я приказал разбить на куски, поместить в глиняные котлы (с чугунными донцами), облить водой и поставить на огонь. Далее, привлечённые мной работники, более двенадцати часов нагревали сосуды с содержимым, не доводя их до кипения. Затем сняли с огня и дали расплаву кристаллизоваться. Из расплава на воздухе выделяется сырая соль и маточный раствор. Сырую соль, подогревая опять сгущают, при кристаллизации выделяется кровяная соль, загрязнённая хлористым калием. Кровяную соль очищают от примесей, растворяют в воде и снова кристаллизуют. Наконец, образуются кристаллы жёлтого цвета – так называемая «жёлтая кровяная соль». А маточный раствор выпаривают досуха и остаток («синь–кали») употребляют для замены части поташа при следующей плавке. В последующих плавках, выход жёлтой кровяной соли составлял в среднем около 15% на вес употребляемого сырого поташа.

С цементированием кузнецы были уже знакомы. Ничего сложного здесь не было. В горшок натолочь угля и вложить туда лезвия, запечатать его глиной и на несколько часов поставить в гончарную печь, заодно можно и глиняные плошки – горшки обжечь. Далее клинок закалялся в льняном масле.

Но теперь, благодаря новым веществам полученными мной, можно было пойти дальше и сварганить намного более лучшую закаливающую массу. Ведь железисто–синеродистый калий («желтая кровяная соль») прекрасно цианирует железо, т.е. обладает способностью поверхностного превращения железа в сталь.

– Поэтому, после цементации закалять стали вы будете не в льняном масле, как сейчас, а в особом составе. Готовые изделия из тигельной стали тоже можно будет в этом составе дополнительно закаливать.

Княжеские кузнецы слушали меня заворожённо, с недавних пор, после всем известным событиям (получения тигельной стали) я у них пользуюсь небывалом авторитетом. В принципе, цианировать сталь можно было при помощи одного железисто–синеродистого калия («желтой кровяной соли»), но я туда добавил канифоль (получаемую при сухой перегонки лиственного дерева или сосновой живицы), медный купорос и льняное масло.

– Чтобы закалить инструмент, нагреете его до вишнево–красного каления и втыкайте в эту массу, – внушал я кузнецам, – затем эту сталь еще раз нагрейт и погружайте в холодную воду. Если сталь плохого качества, то процедуру можно повторить. Два–три раза подряд погружать, каждый раз перед этим накаливая ее, в закаливающую массу.

Предложенная мной «закалка» кузнецам очень понравилась, сталь становится очень упругой, в чём особенно нуждались арбалетные дуги.

Для закалки напильников и инструментов я вспомнил хороший науглероживающий состав, включающий в себя толченое стекло, поваренную соль, животный и древесный уголь, ржаную муку, канифоль и, конечно же, желтую кровяную соль. Эти составные части растираются в порошок и замешивают в спирте до получения густого теста. Этим составом покрывают стальные предметы перед закалкой.

Производство железисто–синеродистого калия я повесил на кузнецов. Остальные компоненты, типа канифоли, планировал выделывать в Гнёздове. С этого дня очередь на пламенную печь была расписана не по дням, а по часам. Команда углежогов изготавливала в печи соду и поташ, команда кузнецов – жёлтую кровяную соль. Я для себя решил, что нужно срочно заняться кирпичным производством, печей вскоре потребуется – страх сколько, даже не считая металлургических. Кстати, из жёлтой кровяной соли легко получается цианистый калий и синильная кислота, но связываться с ядами в мои планы пока не входило.

Смешивая растворы жёлтой кровяной соли и сульфата железа (железного купороса) получался белый осадок, который быстро окислялся воздухом, превращаясь «берлинскую лазурь», точнее в «железную лазурь» – именно такое название я дал новому пигменту.


Закончив со всеми делами в Смоленске я, вместе с нанятой для меня князем строительной артелью, отплыл в Гнёздово.

Здесь следует пояснить следующее. В Смоленске действовали две профессиональные строительные артели (или как они себя ещё именовали «дружиной» или «сотней») каменщиков–плинфотворителей. Одну из них князь нанял к себе на работу, для осуществления задуманного его сыном. Вторая же артель была зависима от смоленского епископа Алексия, а потому она специализировалась на строительстве учреждений церковного культа.

Зодчий Авдий был старостою нанятой князем артели. Ядром артели были мастера каменщики, в количестве шестнадцать человек, которые вели кладку фундаментов, кирпичных или каменных стен и сводов. Кроме каменщиков в состав артели входили: два плотника для сооружения лесов, кружал и других деревянных устройств, была ещё группа так называемых «плинфотворителей», состоящая из формовщиков кирпича и обжигальщиков – всего семь человек. И самая многочисленная группа в артели – это подсобные рабочие, не входящие на постоянной основе в состав артели. Их число варьировалось в зависимости от предстоящей работы.

Эту артель, годовой найм которой, кстати говоря, обошёлся в 120 серебряных гривен, я планировал использовать на самых ответственных участках, прежде всего для возведения доменной, кирпичеобжигательных, известково–обжигательных, черепица обжигательных, содовых печей и горнов, а также для других факультативных целей вроде формовки отливных изделий.

Надо пару слов сказать, для общего понимания, что из себя представляют такие ремесленные объединения как «артели–дружины–сотни». Военизированные городские отряды ополченцев – так называемые «сотни» одновременно выполняют не только военную функцию (защита города, военные походы), но и представляют из себя профессиональные объединения ремесленников (каменщиков, плотников, мясников, хлебников и т.д.), и помимо всего прочего участвуют в политических процессах (вече). Некоторые из сотен являются хорошо организованными, едиными, монолитными организациями. Другие, из–за всяческих внутренних раздраев, выглядят довольно аморфными и ничего серьёзного из себя не представляют. Теневыми лидерами (впрочем, иногда и явными) сотен выступают различные боярские кланы (значительная часть ремесленников по найму вообще трудиться на территории боярских усадеб). Строительные сотни каменщиков (вроде дружины Авдия), «городников» (ремонтирующих городские деревянные стены) традиционно находились под покровительством смоленских князей (завися от княжеских заказов), были также зависимые от церкви «сотни».

Чтобы ослабить «мизинный люд», внести в него раскол, сделать его менее монолитным князья с боярами противопоставляли профессиональным сотням деление по чисто территориальному признаку на улицы и концы. Поэтому в Смоленске, как и во многих других русских городах, получилась химерная двуединая конструкция, где сотские старшины умудрялись как–то сосуществовать с кончанскими старостами. Явным приоритетом городские сотни пользовались разве, что во время военного сбора городского ополчения.


Ладьи, под руководством недовольного Анфима, загруженные каменщиками, гончарами, печниками и иже с ними, сплавились вниз по Днепру, свернув с днепровской стремнины, плавно уткнули свои носы в Гнёздовскую пристань. С развернувшихся бортами и принайтованных речных корабликов, я одним из первых ступил на сосновый настил пристани.

Рядом с красным сосновым бором виднелись, покрытые свежей зеленью гряды холмов, часто застроенные жилищами и хозяйственными постройками. Самый большой из холмов окаймляла невысокая деревянная городская стена с высокой сторожевой башней – это собственно и было Гнёздово.

Из городских ворот и из ближайшего посада на пристань высыпало множество любопытного народа. Больше всего их заинтересовала моя скромная персона – на меня таращились во все глаза, как на невиданную зверушку. Ну, да и Бог с ними, с меня не убудет … Местные жители уже знали, что вблизи их городка будет развёрнуто плинфяное производство. Поэтому наиболее активные из них, распознав в Авдии «большого начальника», уже начали приставать к нему насчёт найма на работу.

– Пошли в крепость, – обратился я к Перемоги.

– Обожди Изяславич, – оглянувшись на лодьи, ответил пестун. – Ещё твоего коня не сгрузили на пристань. Ты княжич, а потому в крепость на коне должён въезжать! – наставительно он проговорил. – Кроме того, тебя ещё местные бояре как положено не встретили. Вон они, кстати, только из ворот появились.

Действительно, впереди показалась процессия, возглавляемая важным боярином, это оказался уже знакомый мне по первой поездки гнёздовский посадник боярин Гаврил Хотеславич. Ему было примерно сорок лет от роду. Сегодня он предстал передо мной в полном боевом облачении, прикрытым плащом непонятного серо–буро–малинового оттенка, а на голову напялил высокую горлатую шапку, совсем не сочетающуюся с доспехом. Рядом с ним бодро вышагивали ещё три боярина, выряженные в примерно таком же стиле, как и первый. За боярами шли куда как скромнее одетые в холщовые рубахи и штаны ратники, держа в руках копья и овальные щиты с металлическими умбонами. Из–за спин последних виднелась не в меру суетящаяся боярская челядь.

Перемога хлопнул меня по плечу, выставляя на передний край. Последовала церемония приветствия: бояре и воины поклонились, а челядь упала на колени, уткнув лбы в уже порядком истоптанную землю.

– Здравствовать желаем тебе княжич, – обратился с приветствием местный посадник, – и вы здравствуйте вои честные! Кто не знает, звать меня боярином Гаврилом Хотеславичем.

– Здорово Гаврил, – сказал Перемога и полез к посаднику обниматься, видать, они давние знакомые. Сопровождающие меня дружинники тоже начали приветствовать местных. Я взял слово.

– Вы, как я погляжу, бояре, с моим пестуном Перемогой и княжьими дружинниками уже и так знаетесь, – обратился я к гнёздовским боярам, и, указав в сторону сгрудившихся поблизости кучек приплывших со мной людей начал их представлять. – Это мои дворяне со своими помощниками. Это княжеский огнищанин Пётр – он будет здесь заведовать всем моим хозяйством. А это Авдий – зодчий–мастер, глава строительной артели, вон его люди разгружают лодьи.

Пришедшие вместе с княжеским тиуном местные бояре тоже приняли самое непосредственное участие во взаимном расшаркивании друг перед другом. Когда все перезнакомились и вдоволь друг дружке наславословили нас всем скопом посадник повёл в свои пенаты на пир, устроенный по случаю приезда высокого начальства.

Боярские хоромы Гаврила ничем особо примечательным не отличались, на подобного вида строения я вдоволь насмотрелся ещё в Смоленске. Свои хоромы боярин услужливо предложил под временное наше местожительство, пока не будет срублен княжеский терем. Разместившись в хозяйской спальне я часок покемарил, к началу пиршества меня разбудили, пришлось уважить хозяина, и пару часов провести за столом занимаясь обжорством.

Набив до отказа желудок, я вместе с дворянами отправился погулять по городку. Чтобы получше осмотреться мы первым делом забрались на высокую сторожевую башню. С неё открывался прекрасный панорамный вид на всё поселение. Было прекрасно видно, как приплывшие со мной рабочие неспешно сгружают с лодьей на пристань свой скарб и различные припасы.

Вдали виднелась впадающая в Днепр река Ольша – одна из транзитных рек Днепро–Двинской водной системы. Эта река по вышеописанной причине, а также из–за своих приличных размеров, для запруживания плохо подходила. В отличие от протекающей рядом и идеально подходящей для этой цели речки Свинцы. Значительную часть земель под будущие производства и карьеры князю, поскрипывая от злости зубами, пришлось выкупать у местных мизинных людей.

Повезло и в том, что здесь, судя по тому, как нас встретили, имеются квалифицированные трудовые ресурсы, которых, за отдельную плату, можно будет привлекать на работы. Как поведал в ходе застолья боярин, местные жители активно занимаются различными ремеслами, торговлей как внутренней с сельской округой, так и заморской. В городе развито кузнечное и слесарное дело, ювелирное, стеклоделательное, керамическое производства и др. Среди промыслов распространены охота и рыболовство. Среди женщин широко распространено ткачество, огромное количество людей были заняты в изготовлении лодей и в домостроительстве.

Рабочие до конца дня успели не только разгрузить лодки, но и перетащить все грузы к месту строительства будущего княжеского подворья. Там же на поле, сбившись в кучи, закутавшись с головой в тряпки, они и переночевали, в срубленных на скорую руку шалашах.

На завтрашний день, с первыми лучами солнца, работный люд, позавтракав на скорую руку, и не теряя времени даром, принялся вырубать произрастающий по соседству сосновый бор и копать землянки – всё в целях решения неотложной жилищной проблемы. Другая часть рабочих принялась в указанных Авдием местах копать глину.

С зодчим я заранее договорился о новых для него стандартах формата плинфы –кирпича. Авдий кривился, долго меня отговаривал, увещевал образумиться, но, как и следовало ожидать, сломался и согласился выпускать новые плинфы – кирпичи в привычных мне габаритных размерах 250х120х65 мм. Куда ему было деваться, в конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку. Теперь, хоть с этой стороны я подвоха не ожидал, связываться с непонятными мне узкими, как блины, плинфами толщиной всего 2,5 см. я не имел ни малейшего желания.

Ближе к обеду, в то время как я с трудом отбивался от ударов меча Перемоги, дуэлирующего со мной в пол силы, прибежал огнищанин Петр. Дождавшись пока мы закончим он, косясь на хмурый взгляд Перемоги, заговорил.

– Княжич, Авдий у тебя спрашивает, принимать ли ему на стройку охочих людей, с утра его донимают?

У речки Свинцы, под аккомпанемент криков Авдия и его мастеров, копошились, как в разворошённом муравейнике, рабочие. А рядом с зодчим толклась целая прорва народа – по всей видимости желавших наняться на работу. При ближайшем рассмотрении среди обступивших Авдия людей я рассмотрел не только мужиков, но и женщин с детьми и подростками.

При моём появлении народ уважительно расступился и склонился в поклоне.

– Авдий, не морочь ни мне, ни людям голову, – начал я, – сказано ведь было, чтобы набирал всех желающих. – От таких слов толпа одобрительно зашумела. – Работы полно будет, и не только здесь, тебе ещё в Смоленске печи класть предстоит.

– Неужель и баб с дитятками брать? – растерянно спросил зодчий.

– И их тоже! – со стороны толпы раздались довольные многоголосые женские выкрики. – Бабам можно, например, поручить готовить, чтобы мужиков от дела не отвлекать, ту же глину ногами мешать. – Да и дети, хоть в малости какой, а помогать смогут.

– Можа, княжич, без баб обойдёмся? А дитки малые нам вообще ни к чему, – упрямился зодчий, не привыкший работать с женским коллективом.

– Ещё раз говорю, бери всех! Бабам можно половинное от мужиков жалование платить. Лето короткое, кирпичей не успеешь в нужном количестве выделать! В конце концов, я плачу, я и определяю, кого брать на работу, а кого нет. Поэтому, мой тебе наказ – пристраивай к работам всех желающих.

– Но дитям я платить не буду. Если захотят, то пусть за кормёжку робят! – сидящая в Авдии жаба не желала смириться с беспрекословным поражением.

– Ладно, так и быть! Бывай до вечера!

Авдий не уходил, отчего–то мялся.

– Ну, что у тебя ещё? – спросил я.

- Пойдём, княжич, отойдём в сторонку, поговорить надо! – мы отошли от собравшейся толпы.

– Я тут намедни слышал краем уха уроки, что дают твои дворяне своим ученикам и очень заинтересовался расчётами.

– Какими именно? – поинтересовался я.

– Разными, – махнул рукой зодчий. – и наклонной плоскости, где вычисляются углы, градусы и прилагаемые усилия. Рычагом с подсчётом плеча, блоками подвижными и неподвижными.

Авдий горестно вздохнул.

– Беда в том, что индийскую цифирь я не разумею, потому плохо понимаю, что мне объясняют. Разреши мне княжич, хоть за отдельную плату, брать уроки у твои дворян?

– О плате договоришься с учениками дворян, на первое время тебе и их познаний за глаза хватит. Кроме цифири изучишь новую азбуку. И учиться ты будешь не один, а со всеми своими мастерами. Мне нужны грамотные строители!

– Спасибо тебе княжич! – вежливо поклонился зодчий.

Решив трудовые споры, я уединился с дворянами (наиболее успевающих учеников направил преподавать строителям), коих я захватил с собой в Гнёздово, и до самого ужина мы решали с ними математические задачки. Так, моими ежедневными неустанными трудами, с младых ногтей, взращивался будущий бюрократический аппарат.


Самому прикладывать руку к формовке кирпичей–сырцов мне, по понятным причинам, категорически запрещалось. А потому я «бесплотной тенью» слоняться по стройплощадкам, время от времени выдавая ц.у. Вмешиваться и как–то осовременивать производственный процесс возможностей практически не было. Построить хотя бы приближенную к стандартам второй половины ХХ в. кольцевую печь было решительно невозможно. Для этого требовалось туева куча уже готового кирпича (которого в нашем случае ещё только предстоит обжечь), множество металлических изделий (рельсы, вагонетки, задвижки и т.п.). И самое главное, чтобы всё это возвести требовались квалифицированные рабочие руки, которые уже были заняты на строительстве плотин, зданий, оборудования в Ильинском подворье.

Поэтому долгими майскими, а затем и летними вечерами, я делился с Авдием планами дальнейшего развития гнёздовского кирпично–строительного предприятия. Рассказывал зодчему, как было бы прекрасно запрудить местную речку Свинцу и установить на ней водные колёса, построить новые глинообрабатывающие машины: бегуны, вальцы, глиномялки, формовочный пресс. Ну а, слушая про кольцевые и металлургические печи, с невиданным до сели оборудованием, Авдий просто млел от удовольствия, закатывая от нахлынувших видений глаза.

Авдию и его помощникам, что тоже часто присутствовали на наших «творческих вечерах», я, преследуя свои корыстные соображения, решил объяснить, что такое моделирование, и с чем его едят. Мужики сразу зажглись новой идеей, по достоинству оценив её не только эстетическую сторону, но и прикладную ценность. На то мой информационный вброс и был рассчитан! Рыбки с радостью заглотили наживки и я, пользуясь по полной моментом, попросил их смоделировать не только кирпичеобжигательную, но и доменную, пудлинговую (я её назвал «перемешивающую») и тигельную печи. До самого моего отъезда мастера были обуянные юношеским энтузиазмом и задором. Всё своё свободное время они проводили за модельной лепкой (из маленьких глиняных кирпичиков) спроектированных мною на бумаге печей. Разгорались жаркие споры, в которых участвовали заинтересовавшиеся новым модным трендом дворяне с учениками. Мне, корча недовольную физиономию, приходилось выступать третейским судьёй. Хотя на самом деле я себя чувствовал котом, объевшимся сметаной. Ещё бы не быть довольным, если в этих словесных баталиях фигурировали единицы измерения, делались различные элементарные математические расчёты. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Как раз осенью я думаю заняться строительством металлургических печей. С кондачка этот вопрос сложно будет решить, построить такие сложные печи с нуля, без соответствующего практического опыта будет сложнова-то. А вот повозившись несколько месяцев с моделями, перебирая в них по многу раз каждый кирпичик, не один вечер, поломав голову над металлическими заслонами дымоходов, продумав технический аспект попеременной подачи в топку воздуха – уже совсем другое дело. Количество ляпов и явных несуразностей должно очень резко сократиться. Поэтому я и озадачил Авдия с его помощниками моделированием, вреда от этого профессионального «хобби» – никакого, а пользы – вагон и маленькая тележка. Чем потом сотню раз реальную печь перекладывать, пускай мужики покамест с модельками повозятся, всё меньше мороки и финансовых растрат в будущем выйдет.


Но лирика – лирикой, но и о рабочем процессе никто не забывал. Гончары были заняты работой по своему профилю – выкладывали кирпичеобжигательную печь–времянку из высушенной плинфы–сырца, заранее закупленной у Смядынского монастыря. Печь, по нашему совместному проекту, должна была быть круглой формы, диаметром до 4,5 м., и вообще не иметь сводчатого верха. Загрузка и выгрузка кирпичей будет осуществляться через дымоход, стенки которого поднимутся на высоту до трёх метров, а сверху на них будет насыпан тонкий слой песка и шлака. От дождя печь будет защищать деревянный навес.

При обжиге температура в печи должна будет постепенно (несколько дней) поднимать. Горячие газы, распространяясь по главному и поперечным топочным каналам, будут равномерно обжигать уложенные на рёбра кирпичи. А затем они вместе с печью будут не менее недели остывать. Весь цикл работы печи – от загрузки до выгрузки продукции будет составлять 2,5 недели. Топливом послужат обычные дрова.

Условия труда, из–за затянувшейся весны, выдались поистине каторжные! Во рвах и ямах «охочие люди» вместе с княжьей челядью стояли по колено в грязи. Из этих ям они выкидывали наверх тяжёлую мокрую глину, другие, на носилках, оттаскивали вынутый грунт к месту, где его смешивали с песком и затем долго и упорно переминали босыми ногами.

А в это время, поставленные Перемогой дружинники переквалифицировались в надзирателей, и, покрикивая, бродили между мужиками, время от времени, вбивая затрещинами радение к княжьему делу. Прямо картина маслом, ещё только ватников и тачек не хватает …


Не теряя времени даром, я организовал в Гнёздове производство берёзового дёгтя – он требовался для различных мазей, а также использовался кожевниками для жирования кож. Когда же был собран перегонный аппарат, я начал понемногу выделывать неизвестный в этом времени скипидар, методом сухой перегонки хвойной древесины. Всё той же сухой перегонкой смолы получил смоляное масло. Перегоняя лиственные породы древесины, получил уксусную кислоту. Сначала из «подсмольной воды» отогнал древесный спирт и ацетон (прекрасный растворитель), остаток обработал известью, в результате образовалась уксуснокальциевая соль («древесный порошок») – исходный материал для получения уксусной кислоты. Конечно, до пищевой эссенции я её даже и не пытался очистить, но для технических целей кислота вышла вполне пригодной.

Подрядил на работу малолетних детей – им было поручено собирать терпентин (живицу) – получаемую из надрезов хвойных деревьев. Терпентин, после отгонки летучих частей (скипидара), оставляет твёрдый остаток – канифоль. А она мне была нужна, прежде всего, для производства сургуча.

В расплавленную канифоль добавил терпентин и другие «подручные» вещества – смолу, мел, растёртые краски, сажу и др. в зависимости от того, какой цвет желаю получить. После череды опытов с составом остановился на пяти цветах сургуча. Красный сургуч – с добавлением вместо киновари более дешёвых свинцовых суриков и прокаленной окиси железа. Жёлтый сургуч – с добавлением охры. Чёрный сургуч – с добавлением сажи. Белый сургуч – с избытком в составе мела. Синий сургуч – с добавлением полученного мной красителя «железной (берлинской) лазури».

По охре надо сказать пару слов отдельно. Эту минеральную краску жёлтого цвета успешно добывали без моего участия, её выходы имелись на берегах Днепра, практически в городской черте. Из себя она представляет глину, богатую окислами железа, из–за чего имела соответствующий цвет. Для приготовления краски сырую охру сушат, измельчают в порошок, замачивают в воде, если есть желание получить красные оттенки – осторожно обжигают.

Над всеми вышеперечисленными производствами поставил начальных людей и оставил при «химических мастерских» охрану из десятка дружинников. Образцы новых товаров, ещё раньше, приказал отвезти немцам, в их Смоленский торговый двор. Гансы примчались в буквальном смысле «как наскипидаренные» – прямо в Гнёздово приплыли на своих лодьях, и после не долгого торга, всё на корню скупили! Торговаться им было сложно, при осмотре товаров из их уст всё время невольно вырывались восторженные междометия. Особенно им понравился сургуч, как альтернатива киновари – жизненно необходимый в это время материал, без которой не могли обойтись при проставлении на документах и письмах печатей. Сургуч я договорился им отпускать только в обмен на киноварь по формуле «три веса сургуча в обмен на один вес киновари». Немцам такая арифметика показалась выгодной, а мне – тем более! Особого труда и капиталовложений производство сургуча не требует, исходное сырьё растёт прямо за воротами. Но немцы технологиями сухой перегонки не владеют, знали бы – ни за что не согласились с таким не выгодным обменным курсом. Ведь киноварь – это сульфид ртути, используется в европах не только для печатей, но и как основной пигмент красной краски. Но не всё коту масленица, и не всё только немцам нас облапошивать!

После чего, оставив в Гнёздове два десятка дружинников, отбыл в Смоленск, там меня тоже ждала и не могла дождаться ещё одна стройка.

Вместе с захваченным с собою сургучом, сразу направился к своим металлургам. При помощи сургуча можно было осуществить закалку стали, которая придаст ей особую твёрдость, что она даже, подобно алмазу, будет способна резать стекло. Для этого всего лишь достаточно шило, лезвие ножа или любой другой инструмент накалить до ярко красного свечения и тотчас же погрузить его в обыкновенный сургуч на одну лишь секунду. Операцию погружения в сургуч нужно повторить несколько раз, выбирая каждый раз для погружения, свежее место в сургуче до тех пор, пока сталь не остынет, и не будет уже более входить в сургуч. На этом процесс закалки считается законченным. Остается очистить приставшие частицы сургуча. При употреблении закаленного таким способом острия или лезвия из стали, желательно каждый раз смачивать его скипидаром.

Ещё я осчастливил кузнецов, показав им способы травления и зеркальной полировки поверхности металла. Готовую натриевую селитру удалось купить у транзитного булгарского купца. Воздействие на селитру серной кислоты дало в мои руки азотную кислоту. Желая подлизаться к Изяславу Мстиславичу, взял его старый латный доспех и погрузил его на некоторое время в смесь из 1 серной кислоты на 20 по объему воды, затем вынул, тщательно прополоскал водою и оставил высушиваться в древесных опилках. Когда доспех обсох, погрузил его на одну–две секунды в азотную кислоту, после чего вновь прополаскивал водою, оставив высушиваться, после чего хорошенько обтёр доспех. В этот момент на меня глядело моё зеркальное отражение. Поверхность старого тусклого доспеха стало блестящим, как зеркало, иными способами достигнуть такой совершенной полировки – невозможно. Изяслав Мстиславич вместе со всей дружиной был сражён видом некогда старого, полуржавого доспеха. Крепости доспеху я, конечно, не прибавил, но внешний лоск обеспечил на все сто! Бесплатно отполировал доспехи княжеским ближникам, а для остальных бояр, пылающих алчным взором, выставил такую цену, что у абсолютного большинства отбил охотку. Цену на зеркальную полировку доспеха установил в размере 50 гривен. Такой суммы не испугались лишь те, для кого понты дороже денег, вот на них–то, до конца года, я заработал 1000 гривен. Причём не только смоленские бояре обновили свой прикид, но и несколько заезжих соблазнились.


В Ильинском детинце запустил самогонный аппарат.

Вызвал Твердилу, главного, в княжеской дружине, ценителя хмельных напитков. На него я возложил особо ответственное мероприятие по дегустированнию полученного продукта.

– Что это такое, Изяславич? – шмыгнул носом десятник, явно улавливая что–то знакомое.

– Что–то вроде крепленой медовухи. Водка называется!

Твердила, своей треморной рукой жадно схватил протянутый ему трёхсотграммовый бокал. Не успел я и глазом моргнуть, как он с размаху глыть!

– Буль–буль–буль, – заходил вверх вниз кадык, – выпучив от удивления глаза, десятник не сдавался и настойчиво продолжал пить, намереваясь до дна осушить посуду.

– Вещь!!! – одобрительно крякнул десятник, вначале жадно занюхав рукавом, а потом принялся вытирать выступившие с непривычки слёзы и вспотевший лоб.

– Твоя сестра, я слышал, хмельным торгует?

Твердила сразу не ответил, прислушивался к ощущениям в собственном организме.

– Торгует! – алкоголь начал действовать, на десятника наползла блаженная улыбка. – Хочешь через неё эту штуку продавать? – моментально сообразил Твердила, хоть его уже и начало слегка клонить в разные стороны.

– Возможно, да, если мы с ней в цене сойдёмся …

– Сойдётесь, княжич! Хороша у тебя медовуха, ажно до кишок меня пробрала, а потом в мозги вдарила!

– Ну, ладно, пускай в гости ко мне как–нибудь зайдёт.

Твердила замялся на пару секунд

– Так может это … Владимир Изяславич. Надоть ей сначала отнести отведать, чтобы она знала об чём торг будет вестись? Я могу ей прямо сегодня отнесть …

– Давай так и сделаем! Кувшин с водкой у самогонщиков возьмёшь.

– Кто такие?

– Те, кто водку эту варят, они во–он в том амбаре находятся, – пальцем я указал направление, – не пропадёшь, спросишь, если что.

– Ага, я мигом метнусь, – Твердило настропалил свои лыжи в указанную ему сторону.

Я его окликнул:

– Только, смотри, в пути кувшин не разлей и не разбей!

– Ни в коем разе, княжич! – торопливо ответил десятник и затрусил дальше.

На доходы от продаж продукции холодного копчения и алкоголя я планировал закупить побольше соли для нужд химических производств.


На следующий день вместе с главным княжьим бортником Никифором отправился в инспекционную поездку в образцово–показательную весь, спрятавшуюся в лесах, в десятке километров от Смоленска. В этой небольшой деревушке, в несколько домов, проживали бортники, поэтому именно здесь Никифор и затеял устроить экспериментальное пасечное хозяйство.

Вокруг деревеньки величественно раскинулся дремучий бор, полный всевозможно зверья – лоси, медведи, белки, куницы, кого тут только не было! Фауна всё ещё прибывала в первозданном богатстве. Проживали здесь пяток семей. Мужики занимались, главным образом, промыслом зверя, бортничеством, да валили лес, а бабы потихоньку драли землю меж пней, засевая её рожью, да овсом. Оброк платили князю самыми ходовыми товарами – пушниной, воском, да мёдом, а излишки продавали на столичном рынке.

Въехали мы в эту деревеньку по плохо приметной, заросшей лесной просеке. Отряд состоял из Никифора, местного тиуна, моих дворян и десятка дружинников во главе с неизменным Перемогой.

Жители этой утопающей в лесу деревушки, все как один выстроившись вдоль домов, склонили в поклоне головы. Значит, определил я, здесь проживают вольные людины или смерды, если бы были холопы, то при нашем появлении упали бы на колени. Такие уж на Руси порядки.

– Дозволь слово молвить, княжич! – обратился ко мне один из мужиков, видать староста поселения.

Я одобрительно кивнул головой.

– В избе у Сорника мы ужо накрыли стол яствами, свежатина лесная есть ...

– Потом! – я нетерпеливо махнул рукой. – Хотя, вон, пускай дружинники садятся явствовать, а ты мне покажи своё хозяйство!

Дружинники, дождавшись одобрения моего приказа со стороны Перемоги, последовали в избу, от которой доносился будоражащий желудок запах печеного мяса и квашеной капусты. А в это время мужик запнулся, силясь понять, что именно меня интересует, но ему тут же подсказал Никифор.

– Покаж, Ермил, княжичу свою пасеку с ульями!

– А ... милости просим, Владимир Изяславич! – и мужик кабанчиком метнулся вперёд, обгоняя наших лошадей.

То, что мы приближаемся к ульям, я понял по характерному жужжанию, усиливающимся с каждым шагом, а вдали уже виднелась пасека с множеством однотипных деревянных домиков.

– Княжич, дальше лучше пешком, иначе лошадей закусают! – произнёс слегка запыхавшийся пасечник. – Да и людей могут ненароком запросто пожалить! Злые они! Может, ну оно, так, с дали поглядишь?

Я подумал, что действительно, пчёлы–то дикие, лесные. Селекционной работой над ними никто и никогда не занимался. И тут, получше приглядевшись, я заметил, что лицо Ермила какое–то синеватое и подозрительно опухшее.

– Пчёлы покусали? – спросил у старосты.

– Они, родимые! – с улыбкой согласился Ермил.

– Как пчёлы прижились? Трудно ли их было заселить? Сколько всего ульев? – Я всё–таки решил отказаться от близкого знакомства с пасекой, своим фейсом очень уж не хотелось рисковать.

– Пчелиных роев по–весне тьма тьмущая, весь лес гудит! С мужиками, да сыновьями роёв пчелиных набрали на все три десятка ульев. Пожалили нас, конечно, пчёлки хорошо. Ну, да мы люди к ентому привычные! В улью положили вощину с медком, подержали малось там рои. Им в домиках, видать понравилось, только несколько роёв слетело, а остальные прижились.

– Ну и как тебе теперь нравиться пасечником быть, лучше, чем борти ставить?

– Конечно! Я теперь в лес хожу токмо на ловлю зверя, больше дел могу по хозяйству сделать!

– Осенью, когда мёд соберёте, велю всем вам – мужикам и сыновьям, кто постарше, проехаться по княжьим бортническим деревенькам. Будете с тамошними бортниками делиться своим пасечным опытом, да по одному улью оставите им, как образец для подражания, повторения. Большого труда смастерить улей нету, особенно, когда перед глазами уже готовый есть. Никифор – я указал на главного княжеского бортника, – выделит возничих вам в помощь, выдаст пару сотен ульев, да приплатит вам деньгами за ваши труды. Так ведь, Никифор?

– Сделаю, Владимир Изяславич, – бортник поклонился. – Хороша у тебя придумка, знающих людей по весям пустить! А я, по повелению твоего отца голову ломал, хотел ужо бортников сбирать, да сюда их, для показа привозить. А по–твоему много лучше выходит, никого не надо сейчас никуда везть, да от дел отрывать! А по зиме мы всё сладим, на пару десятков мужиков саней я найду, да запущу их по всему княжеству!

– Вот и договорились! Поэтому, ты Ермил, да другие твои соседи–пасечники всё примечайте, а зимой будете опыт свой передавать, рассказывать и, если надо, показывать, как вы научились по–новому с пчёлами обращаться.

– Слушаюсь, княжич! – с задумчивой миной лица поклонился староста. Ему пока было не совсем понятно, что от этого поручения ждать – добра или худа.

Глава 4



Глава 4

Лето 1233 г.

В двадцатых числах июня месяца я вновь объявился в Гнёздове. Строительные и производственные площадки были залеплены засохшей глиной. Люди собранные здесь кто добровольно, кто принудительно, жили по–звериному, в сырых землянках, утопающих во время дождя в воде, или в лучшем случае, в построенных на скорую руку срубах, крытых дёрном.

Тем не менее, работа под присмотром княжеского тиуна активно велась.

– Пётр, надо бы людей из землянок в срубы переселить, а то, как бы люди не захворали от сырости.

– Ничёх! – Пётр, лишь махнул рукой, – до осени как–нить перебьются. Сейчас у нас каждый день на счету, нельзя время зазря терять, а кто из этих останется, – он указал на разбросанные в беспорядке землянки, – осенью, до первого снега успеют обустроиться.

– Ага, – подтвердил командир дислоцированной в Гнёздове дружины, десятник Аржанин. – В землянках живуть не только твои, княжич, челядинники, но и множество «охочих» людишек. Пускай дурней еще, где ищут, чтобы их задарма обустраивали, да жильё ладное справляли! Всё равно они зимой кто куда разбредутся, глину копать немочно будет!

Я кивнул головой, соглашаясь с подобной аргументацией.

– Хвались успехами, Пётр, – я вновь обратился к тиуну.

С его слов вырисовывалась следующая картина. Десяток формовщиков сумели заложить около 20 000 кирпичей–сырцов.

– И самое главное, княжич, вчерась вынули из печи изготовленные по измысленный тобой брусковой формы плинф… эээ … кирпичи, как ты их прозвал, – говорил тиун, а сам прямо весь от радости светился, – так вот, вынули их, попорченных кирпичей как обычно и бывает, каждый 5–6–й, зато остальные кирпичи все на загляденье, спытали их на крепкость, так они куда как лучше плинф оказались. А самое главное, как ты княжич и говорил, кирпичей в печи можно в два раза больше поместить и обжечь, чем плинф.

В выстроенной гончарами печи, в одном её ряду, можно было разместить до 500 штук кирпичей, число рядов было – 20. Здесь уж постарался я, придав тонким, легко поддающимся деформациям плинфы вид современных мне брусковых кирпичей. Такие кирпичи можно было укладывать на рёбра высотою, как уже было сказано, до 20 рядов, а плинфы, из–за несовершенства их формы, нельзя было поднимать выше десяти. Таким образом, в печи можно было одновременно обжигать до 10 тыс. штук кирпичей (в отличие от 5 тыс. штук плинф). Учитывая, что цикл работы печи был примерно 2,5 недели, то за сезон одну печь можно было использовать 8 – 10 раз, и она могла дать до 100 тыс. кирпичей. При этом примерно каждый 5 – 6–й кирпич уходил в брак.

– Как ты и приказывал княжич, – меж тем продолжал хвастаться Пётр, – все полученные кирпичи пойдут на закладку девяти новых кирпичеобжигательных печей, позже ещё две печи заложим для обжига черепицы. Только вот дорогобужская глина закончилась, надоть ее побольше к нам завесть. Ещё тысячу кирпичей сделали из этой огнестойкой глины.

Тиун, продолжил что–то восторженно бормотать о новых формах кирпича, повёл меня показывать своё печное хозяйство. Меж тем, я в уме прикидывал, сколько удастся изготовить кирпичей до конца сезона.

Если строить новые печи капитально, с минимальным использованием сырца, то на одну печь уйдёт около 3 тыс. штук кирпича. Следовательно, из полученной партии 10 тыс. кирпичей можно построить три печи. Из них, обязательно, одну печь надо построить для пережога соды, да и печь для пережога известняка тоже потребуется. По подсчётам выходило, что на металлургические печи кирпича не хватит, а значит нужно срочно закупать ещё плинфу и складывать из неё новые печи.

– Пётр, – обратился я к тиуну, Тебе надо будет плинфы ещё закупить и закладывать больше печей.

– Как прикажешь княжич, – склонил голову тиун.

Ночевал в выстроенном для меня срубе–пятистенке, более–менее приличный терем строить было просто некому. Точнее говоря, мастера были как свои, так и наёмные, но отвлекать их я ради личного комфорта было бы последним делом.

В комнате стояла духота, знойная летняя ночь не даёт заснуть. Прямо раздетый вышел на улицу, чуть поодаль от выхода сидели на завалинке и тихо переговаривались два дежурных гридня. Меня они не замечали.

Немного постоял, рассматривая ярко горящие в небе звёзды. Из всех созвездий я знал только ковшики медведиц, которых вскоре благополучно отыскал на небосводе. Но начавшие противно пищать комары, загнали меня обратно в дом.

Утром следующего дня прошёлся по гнёздовскому химическому производству. Тут вроде бы всё окончательно устаканилось, производственные сбои возникали всё реже, мастера освоили новые рецептуры, поэтому, пора было его несколько обновить и расширить. Гнёздовской детворе и прочим желающим подзаработать кроме терпентина (живицы) предложил собирать и сдавать моим служащим ягоды (фруктовый уксус) и «чернильные орешки» (их можно было найти в окрестных дубравах). Орешки представляют собой наросты на листьях дуба, в них содержится танин – дубильное вещество. Эти чернильные орешки просто вывариваются, полученный раствор выпаривается в порошковый танин, содержащий таниновую кислоту – незаменимую вещь для кожевенного и мехового производства. Также «чернильные орешки» можно использовать для производства чернил.

Опорожнил склады готовой продукции. Уже выработанные материалы и вещества сплавил за серебряные слитки проплывающим мимо немцам. Назначил ответственного за выработку дубильной кислоты и отплыл в Смоленск.


После совместной утренней трапезы мы с Изяславом Мстиславичем тихо–мирно, как отец с сыном, беседовали, обсуждали мои коммерческие и производственные дела. Я отчитывался, что сделал, за какую сумму продал, сколько денег надо вложить в развитие. И тут в горницу шумно ввалился десятник Бронислав с известием о том, что в наш стольный град на ладье приплыли Ростислав Мстиславич – уд. кн. Дорогобужский вместе со старшим сыном Глебом. Хоть у него и был свой собственный двор на берегу Чуриловки, но, тем не менее, направлялся он в гости к смоленскому князю и по совместительству своему двоюродному брату.

– Идём, сын, к крыльцу! – промолвил Изяслав Мстиславич, вставая из–за стола. – Встретим наших родичей, как подобает. – И уже обращаясь к прислуге громко скомандовал. – Живо на стол накрывайте! Гости в тереме!

Во двор Ростислав Мстиславич с сыном въехали на конях, но заметив у крыльца Изяслава Мстиславича тут же спешились. Охрана дорогобужских князей осталась за воротами. Братья обнялись как–то по–медвежьи – сильно, но неуклюже, а потом троекратно расцеловались. Следом и мне пришлось облобызаться с родственничками.

Внешностью и статью дорогобужец весьма сильно походил на своего двоюродного брата – Изяслава Мстиславича, а вот его сын Глеб – мой ровесник и троюродный брат, наверное, был похож на мать, так как с отцом ничего общего не имел. На улице моросил тёплый дождик. Намокшие и слипшиеся иссини чёрные локоны Глеба, поблескивали в лучах проглядывающего из–за туч солнца, а его карие глаза казалось так и выискивали во мне хоть какую–нибудь слабину, за которую можно будет зацепиться.

– Ты меня верно, брат, с Ахиллом спутал?

– Что!? О чём ты говоришь? – не сразу въехал Глеб, – Ты Владимир!

– Есть такая книжное идиома – «Ахиллесова пята», слышал, небось?

– Книжек не читаю! – с вызовом бросил Глеб.

– Да племяш, – вмешавшись, решил разрядить накаляющуюся обстановку Ростислав Мстиславич, – твой брат совсем не книгочей – токмо саблей машет, да на коне скачет!

Князья весело заржали.

– О каком Ахилле ты толковал? – заинтересовался Ростислав Мстиславич, отсмеявшись. – Я тоже, признаться, не шибко грамотен.

Ну, я им вкратце пересказал древнегреческую легенду.

– А к чему ты про Ахиллеса–то этого вдруг вспомнил? – на лбу Ростислав Мстиславич образовались грядки морщин.

– Да просто Глеб меня так жжёт взглядом, как будто продырявить хочет.

Ростислав Мстиславич с Изяславом Мстиславичем опять натужно засмеялись, переводя всё в шутку, а Глеб ещё больше запыхтел.

– Вы с ним два года назад подрались, с тех пор …, – и тут Ростислав Мстиславич притворно стукнул себя по лбу, – ах да, мне же сказывали, что ты опамятовался! Не помнишь ничего? – лицо князя, казалось, так и лучилось радостью.

Я хотел было ответить колкостью, но тут вмешался Изяслав Мстиславич, заметив в моих глазах злой сарказм.

– Что ты Ростислав, сам не видишь!? Владимир как пописанному говорит, к тому же языки греческие и латынские изучил! А потеря памяти у него временная была, уже почти всё вспомнил!

Далее князья завели речь о собственном здоровье, житии–бытии. Развлекать Глеба у меня не было никакого желания, и мы молча, шествуя позади отцов, направились в трапезную.

С Ростиславом Мстиславичем вечером обсудили мои закупки в его уделе керамических глин и закладку по осени шахты для добычи каолина. Сошлись на том, что все расходы мои, а добытый шамот и уголь делим пополам. Хотя, что он путёвое с бурым углём сможет сделать, для меня осталось загадкой.

На следующий день гости свалили на своё подворье, а ещё через неделю умотали обратно в Дорогобуж. Как говорится, скатертью дорожка …


В середине июля закончили кладку пламенной печи. Старая, под непрерывным действием едких щелочей уже вовсю дымила и грозила рассыпаться. Надо успеть, до начала ледостава, продать соду немцам, так как финансы, после закупок соли, выплаты зарплат, покупок материалов, уже начинали петь романсы.

Из части рабочих задействованных в производстве угля, дёгтя, смолы оперативно был сформирован трудовой коллектив Содового завода. Построенная местными умельцами по «моему» проекту содовая печь, с ручным перемешиванием смеси, при круглосуточной работе могла производить 6 тонн сырой соды в сутки.


Отвалы земли у глиняных карьеров росли с угрожающей скоростью. Поэтому, получив деньги за продажу химпродукции, нанял из г. Мстиславля строительную артель, коей и поручил запрудить гнёздовскую речку Свинцу. Прибывшая артель, усиленная мстиславльскими же разнорабочими, разместилась в частично опустевших времянках рабочих принятых на работу ещё по весне. Так как сами эти старожилы уже переехали в строящиеся здесь же бараки.

Мстиславцы запруживали Свинцу достаточно оперативно, находясь, всё время под присмотром специально выделенных для этой цели смоленских артельщиков. Последние товарищи уже имели опыт постановки запруд и водяных колёс в Заднепровье. И сейчас они давали мстиславцам ц.у., загнав гостей по пояс в воду и с помощью воротов с «деревянными бабами», забивали сваи, быстро углублялись в илистое дно. Другие рабочие, по выстроенному помосту, тащили брёвна и катили тачки с камнем и землёй. Наиболее квалифицированные столяра из числа мстиславцев, опять же, под присмотром смолян, изготавливали непосредственно водяные колёса с приводными механизмами. Для меня тоже нашлась работёнка – с помощниками Авдия мы моделировали глиномешалки и другое оборудование, что должны будут в будущем году существенно поднять производительность труда.


В палатах Ильинского терема было душно, словно в бане. Отхлёбывая понемногу квас, откинулся к стене, закрыл глаза. Сегодня был для меня важный день. Предстояло провести переговоры с очередным купцом, на сей раз итальянцем.

Накинув на голое тело кафтан, вышел на «гульбище». Всё подворье, перерытое и засыпанное пылью, превратилось в одну сплошную стройплощадку, над которым висело горячее дымчатое марево. Но зато хоть перестало вонять черти чем – все самые вонючее химпроизводства окончательно переехали в Гнёздово.

Созерцать уже опротивевшую мне стройку не было никакого желания, прошёлся по гульбищу дальше. С новой точки наблюдения вид открывался куда как лучше прежнего. За крепостным частоколом под знойным солнцем сверкали воды Днепра.

Вчера немецкие купцы сильно озадаченные огромным количеством соды, которую на Руси раньше нельзя было сыскать днём с огнём, полдня грузили её на свои суда с главной пристани Ильинского конца. На задаваемые ими вопросы о происхождении соды люди княжича лишь скромно отмалчивались, поскольку сами доподлинно не знали, из какого растения и каким способом княжич её вываривает. Чувствую, долго будут немцы гадать, из какого растения сын смоленского князя так много соды умудряется получать! Пускай на здоровье ищут не существующую чёрную кошку в тёмной комнате.

А сейчас у самого причала притулились венецианские лодьи с обвислыми парусами. Внешне эти суда ничем не отличались от русских. Венецианские морские «галеи» грузоподъёмностью в 150 тонн, добравшись до Днепра, перекладывали товар на более низко сидящие лодьи, часто даже русской постройки.

А вообще итальянцы в Смоленске были редкими гостями, в отличие от тех же немецких купцов. В Киеве ими была устроена складка товаров, и в дальнейшим доставленные ими товары расходились по Руси уже посредством киевских купцов. Поэтому этогогостя с Апеннин мне никак нельзя было упускать. Во–первых, киевским посредникам не хочется переплачивать, а во–вторых нужно диверсифицировать поставки, зависеть в этом вопросе только от немцев – смерти подобно! Они уже и так начали на меня косо посматривать.

Но, что–то итальянцы долго на встречу собираются, подумалось мне. Неторопливо вернулся в свой кабинет, усевшись на топчан, продолжил понемногу пить из глиняного кувшина недавно принесенный из погреба квас.

На столе у меня были разложены образцы товаров, которые я был намерен всучить венецианцу. Глиняные кувшины были заполнены уксусом, скипидаром, дёгтем, смолой, эмалями, разноцветными чернилами, спиртом, отдельно от жидкостей в глиняных блюдах демонстрировался сургуч, поташ, сода и красители.

– Buongiorno, синьор ди Скарпанто, – поприветствовал пришедшего ко мне венецианца, одетого в ниспадающий до земли пурпуровый плащ, под которым виднелся чёрный бархатный камзол, а на голову итальянца, был водружён красный берет с пером.

– Для вас я просто Марко, ваше высочество.

Говорили мы с ним на странной смеси латинского и русского языков. Ни он, ни я в достаточно хорошей мере не знал языка собеседника.

Вначале я повёл потчивать гостя и завёл с ним весьма интересный для себя разговор. Долго и упорно расспрашивал его о делах, творящихся в республики Святого Марка. Из ответов венецианца выходило, что в италийских городах сейчас активно начала складываться банковская система, а бюджет Венецианской республики, подумать только, имел всё возрастающий год от года государственный долг! Эти откровения итальянца навели меня на некоторые интересные мысли …

Закончив трапезничать, мы с ним прошли в мою комнату, по центру которой был установлен стол с товарами.

– Этот белильный порошок (хлорная известь), – втолковывал я итальянцу, – можно применять для быстрого беления любых материй, тканей, пряжи. Может быть, для других каких–то целей сможешь найти применение этому порошку.

– А эта «жавелевая вода», показывал я венецианцу раствор хлорноватистокислого калия, – отбеливает и совсем не портит материал!

Соды итальянцу я продал всего один, да и тот последний бочонок, зато поташа, сразу двух видов (кальцинированный и каустический) предложил в куда больших объёмах.

– Для промывания шерсти, в красильном и отбельном производствах лучше моего едкого поташа ты нигде не найдёшь! – рекламировал я итальянцу каустический поташ, – его также можно использовать для производства жидкого мыла, бумаги, в медицине.

– А в медицине зачем? Тоже, как и сода от изжоги? – навострил уши венецианец.

– Пяти процентный раствор сводит бородавки! – это было особенно актуально, учитывая царящей в Европе смрад и антисанитарию.

– О! – обрадовался итальянец, – не знал!

– Но не вздумай применять его для лечения в чистом виде, только раствор, иначе сожжёшь кожу, а особенно не допускай попадания в глаза – если что сразу промой, иначе ослепнешь! Помни сам и других своих клиентов предупреди!

– Спасибо, княжич, что предостерёг! – поблагодарил итальянец. – Ещё может быть есть у княжича какое–нибудь лекарство, я куплю!?

– В тереме у меня имеется слабительное … – чуть подумав, я, решил продать итальянцу сульфат натрия, всё равно итальянцы не сообразят, из чего он изготовлен, так почему бы его не продавать им в малых дозах как лекарство. – Пока больше ничего из лекарств предложить не могу.

– Я куплю! – без раздумий согласился торговый гость.

Затем я перешёл к краскам.

– Это красильное вещество, – рекламировал я невиданный ранее итальянцем сульфат железа (железный купорос), – может использоваться не только для окрашивания ткани в чёрный цвет, но и как протрава и чернила! Если нанести это на садовые деревья – то она избавит их от всех пожирающих дерево паразитов! Соответственно можно и корабли ей обрабатывать, чтобы избавиться от всяких короедов!

– А новая краска «железная лазурь»!? Это вообще нечто! – я открыл горшки и высыпал их содержимое, прямо под нос итальянцу, согнувшемуся в три погибели. – Благородный, насыщенный цвет от светло– до тёмно–синего! (цвет зависел от содержания калия). Если в «железной лазурью» покрасить ткань, то такую покрашенную ткань потом можно будет кипятить, и краска ни капельки не сойдёт! Но честно предупреждаю, это краска боится мыльных растворов, а так, обычной водой – хоть закипятись, ни капли не потускнеет! Опять же, «железную лазурь» можно использовать в качестве чернил! Полностью безопасна для здоровья человека, ни раздражений на коже, ни каких отравлений не бывает! Потом показал покрашенные краской различные ткани.

Экспрессивный итальянец, не в силах был скрывать эмоции, лишь восхищённо охал, ахал и всё время бормотал: «Мама миа!!! Беру! Беру!», разбавляя свою речь словами сожаления «Мало! Больше надо!».

Договорились мы с ним о поставках крымской соли и селитры, тисовых молодых деревьев (они мне требовались для будущего производства английских больших луков «longbow»), меди из Восточной Пафлагонии, ныне пребывающей под властью Кастамонского эмирата. Этот Эмират продавал ежегодно меди на десятки тысяч дукатов, а также «киновари» из города Самсун.

Только на вопросах делового партнёрства мы не останавливались. Я его пригласил на ужин, обмыть, так сказать, сделку. Содержательно побеседовали и на иные темы. Хоть разговор и вёлся в доверительной форме, но своих производственных секретов я ему, естественно, не раскрывал. Венецианец к подобному обороту дела отнёсся с пониманием.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что венецианец, помимо прочего, по безумным ценам продавал пользующиеся популярностью у европейских толстосумов духи. Понятное дело, что эти духи были на основе вытяжки из компонентов природного происхождения. Некоторые русские с достатком тоже иногда ими обливались, особенно любили этим делом пофорсить зимой, когда вокруг ничего не цвело и не пахло. Привозились эти духи, главным образом, из стран Востока. В этой связи, особенно когда я узнал цены на эти ароматические воды, я опять всерьёз задумался. Поэтому, мысленно прикинув, что к чему я прикупил у купца лимонов – они мне понадобятся для получения цитрусового масла. Заодно можно будет отдушить мыло, что улучшит и повысит цену уже имеющемуся ассортименту скобяных товаров.


Но не только у меня, после заключённых с итальянцев сделок, было хорошее настроение. Подозрительно как–то оживился Изяслав Мстиславич. Утром у князя был черниговский посол, и они с ним шушукались целый час.

Я сидел в княжеской гриднице, лениво перебрасываясь словами с присутствующими здесь дружинниками, ожидая вызова от князя.

Теперь, в княжеской дружине все от десятника и выше ходили в обработанных химией блестящих доспехах, а рядовые вои имели в собственном арсенале цианированое холодное оружие. Настроение у всех было вполне благодушным, а вот меня терзали смутные сомнения. Приезд к князю послов меня в последнее время сильно нервировал. А ну, как он опять, замыслит всё здесь бросить и на юга умотать? Вот будет смеха! Совершеннолетним я стану только в феврале будущего года.

Со второго этажа, гремя железом, спустился дежурный гридень.

– Княжич! Князь тебя кличет!

Поднимался вверх по лестнице, как на эшафот.

Стоило мне лишь войти в княжескую светлицу, как услышал:

– А, сыне, заходи! Порох созрел?

Начало разговора было многообещающим! Нервно улыбнувшись, я лишь развёл руками:

– Нет, отец! Зреет ...

– Так прикаж своим недорослям в этих твоих гадюшных ямах поковыряться, может, найдут чего?

– Ну, найдут там, может какую ерундовину. Сам посуди, для подрыва ворот надо десятки, а может сотни пудов пороха!

– Ну, ладноть, это пока не к спеху.

У меня сразу отлегло от сердца.

– Правда, отец, нету пороха, но как появится, то обещаю, ты первым узнаешь!

– Может я и вовсе, без него обойдусь, сильные союзники у меня наклёвываются.

Я состроил на лице вопросительную гримасу.

– Хорошие новости доставил мне сегодня гонец! Королевич угорский Андрей, вместях с угорским воеводой Дионисием и черниговцами разбиты! Выступили они в волынские земли, подступили к городу Перемылю, где их уже поджидали Романовичи с киевлянами и половцами Котяна. Возле моста через реку Стырь произошло сражение и угров с черниговцами расколошматили! – произнёс князь не скрывая улыбки.

В моей голове случился когнитивный диссонанс. Ведь весной он, если мне не изменяла память, болел за совсем даже противоположную «команду».

– Чего же здесь хорошего, ну разбили Романовичи венгров, дальше что? – не понял я. – Тем более, ты же, мне помнится, был за венгров, желал, чтобы они Владимира Рюриковича побили?

– Я теперь с угром Андреем и Михаилом Черниговским в переписке состою, – важно ответил князь.

– И что?

– Ранее Михаил Черниговский с Андреем Угорским не хотели за мою им помощь отдавать мне Киев. Но теперь–то они битые, могут стать более сговорчивыми! – с непонятной угрозой в голосе произнёс Изяслав Мстиславич.

– А Владимир Рюрикович как же? – пасьянс в моей голове всё ещё не складывался.

– Да с него, верно, уже труха от страха сыплется. В последней сече кияне под сильный удар попали, много их полегло. Потому, этот скудоумец сейчас, может из союза с Романовичами выйти. Эти двое братьев, тоже не промах, Киев, небось, в тайне алчут к своим рукам прибрать. Сказывал мне гонец черниговский, что Романовичи намеренно этого старого дурня под удар угров подставили. Хоть угры с черниговцами и биты оказались, но больше всех Владимиру, будь он не ладен, Рюриковичу досталось.

– Так в итоге, я не понял, что ты собрался делать?

– Я отправил посла к уграм и черниговцам и прямо в послании им сказал – отдадут мне Киев – приду к ним на помощь, да ещё и Котяна на их сторону переманю! Вот так! Теперь жду от них ответа!

– Если они согласятся, то Смоленск ты на кого оставишь?

– А что такого? За мной он и останется. Я же пока от смоленского княжения не отказываюсь. Ни бояр, ни горожан с собой на брань не зову! Знаю, что бесполезно. Они после Липицкой битвы уже семнадцать годов сидят у себя за стенами безвылазно, ни с кем ратиться не желают. Хотя и разбили тогда вместе с новгородцами владимирские рати. Не понимаю я их! И вообще, дружина моя и дело моё как мне с ней быть! Здесь мне вечевики–сиволапники со своими боярами вовсе не указ!

Я согласно покачал головой, думая про себя, что горбатого лишь могила исправит.

– От того, мыслю, – продолжал витийствовать князь – сидючи за стенами перепрели, вот от мора и мрут как мухи! Нам вон со Злыдарем, Малытью, Фёдором, Анфимом, Перемогой и другими мои дружами всё нипочём! Где нас только не мотало по Белу Свету! В Смоленске уж четвёртый год, тяжко мне здесь сидится, продуха нет! До чего у смолян дошло, князей из города повыгоняли! Сижу здесь как пень в Свирском детинце, словно какой изгой. В Киеве с этим делом лучше. Там князь – это князь, правит киянами из самого града, а не как у этих, – князь махнул в сторону окна, – на отшибе сидючи! Зато смоленские бояре в окольном граде, а попы в коренном детинце засели, словно князья! Тьфу!

Поговорили ещё некоторое время с князем «за жисть», о его несчастной княжей доле, о злодеях Владимире Киевском и Святославе Полоцком, потом помечтали, как он ещё всем своим недругам покажет «кузькину мать» и только после этого князь отпустил меня восвояси, к моему немалому облегчению.


Наступил август (зарев) месяц.

– Теперь Авдий, мы с тобой вскоре займёмся самым главным – строительством доменной печи и горнами.

– А вы, – обратился я к присутствующим здесь же кузнецам и литейщикам, – вызовете ко мне завтра всех свободных смоленских кузнецов, кузнецов–оружейников, домщиков и иных железных дел мастеров …

– А «копачей» вызывать?

– И их тоже. Будет у меня завтра с ними, да и с вами тоже серьёзный разговор, о создании складного товарищества по типу купеческого. Но только оно будет заниматься производством железа, чугуна, уклада и изделий из них.

– А как же это ..? – начали выдавливать из себя очумевшие мастера.

– Все вопросы завтра! Идите лучше к смоленским мастерам. – Я решительно остановил их пробуждающееся любопытство.

Как же хорошо, что Изяслав Мстиславич отправился с дружиной объезжать свои земли, а Перемога в Гнёздове, а то сейчас бы от их вопросов только и успевал бы отбиваться. Типа невместно княжичу и всё такое прочее …

Планируемый мною металлургический завод по нынешним временам станет поистине грандиозным. Те из смоленских ремесленников, кто занят металлургическим производством и не захочет объединиться со мною в ближайшем будущем просто будут обречены на разорение, не выдержав конкуренции. Это было одной из причин почему я и хотел их привлечь в СП, так как их разорение неизбежно вызовет социальное обострение, что ни мне, ни Изяславу Мстиславичу крайне не желательно, и без того проблем хватает. К тому же, было бы просто замечательно, сманить на мой завод квалифицированные кадры смоленских мастеров.

То, что я хотел организовать – «паевой товарищество» на Руси не было в новинку. «Складниками» называли соучастников одного предприятия. Понятия «складьство» и «братчина» были равнозначными, эти товарищества, были широко распространены в торговой сфере.

С самого раннего утра, у входных ворот моего двора, собралась целая куча активно переговаривающегося между собой народа.

– Княжич, пущать энтих мастеровых, али гнать прикажешь? – спросил воротный страж.

– Заводи их в гридницу, – распорядился я.

В гриднице я занял место на специально выполненном для таких целей постаменте, удобно усевшись в резное креслице. Столы были загодя убраны, в помещении остались стоять вдоль стен лишь лавки.

Мастеровой люд начал входить, кланяться, сохраняя при этом настороженность. Я их понимал, кто знает, что от этого странного княжича можно ожидать? Наконец поток входящих иссяк, лавки были заняты. Люди сохраняли молчание, лишь время от времени бросали косые взгляды в мою сторону. Первым нарушил молчание княжий, а по–сути дела уже давно мой, главный кузнец. Он встал, поклонился и произнёс.

– Выполнил я твой наказ, Владимир Изяславич, привёл к тебе мастеровой железоделательный люд.

Жестом руки усадил кузнеца обратно.

– К сожалению, не со всеми из вас, уважаемые мастера, я знаком, поэтому попрошу каждого представиться. Давайте по–очереди, начиная с правой руки!

С помощью дощечки для писания по воску мой дворянин Нерад быстро записывал входящие данные на каждого мастера. Потом, всю эту мою писанину, ученики перенесут для сохранности на бересту. Если с этими людьми я планировал начать серьёзное дело, то имена их надо знать, в обязательном порядке.

– Теперь слушайте, зачем я вас здесь всех собрал. Надумал я создать большой железоделательный завод. Он один будет выплавлять железа и уклада много больше, чем вы все вместе взятые.

По помещению пронеслось скептическое шушуканье.

– Поэтому, чтобы не ввести вас в будущем в убыток, – невзирая на нарастающий в атмосфере скепсис продолжал я говорить, – а также для помощи в строительстве этого большого завода, я хочу предложить вам образовать со мной «складное товарищество», на паях, по типу купеческих и боярских «складьств» и «братчин».

В светлице мигом воцарилось тишина.

– На заводе этом будут делать из особого уклада брони и оружие, а также иные изделия из железа и чугуна. Спрос на эту продукцию будет у нас постоянный, князь будет перевооружать свою дружину, да и приезжим купцам тоже будет, что продать.

Мастера внимательно слушали.

– Вы сами знаете, что в Гнёздово у меня уже есть кирпичный, по–старому плинфяный завод, поэтому нам есть из чего построить большую доменную печь. Она будет выплавлять чугун, который мы затем в горнах будем обращать в особый уклад и в железо. Если вы войдёте со мной в паевое складное товарищество, то будете с прибыли от этого завода получать свою долю прибытка, в зависимости от величины пая.

– Будь добр, расскажи нам княжич, что это за паи и как мы их делить промеж себя будем? – из зала послышался первый вопрос.

– Всего у завода будет 100 паев. 51 пай будет у меня, а 49 паев будет распределено между теми из вас, кто захочет войти со мной в это заводское товарищество. Прибыль будем распределять следующим образом. Предположим, завод заработал за год 1000 гривен серебра. Из этой тысячи мы вычитаем все расходы и иные траты, скажем на расширение производства, и останется у нас чистой прибыли, к примеру, 200 гривен. Я из этих 200 гривен возьму себе 101 гривну, так как у меня 51 пай. Ты, – указал я пальцем на кузнеца, задавшего вопрос, – будешь иметь, к примеру, 5 заводских паев, значит, из чистой прибыли 200 гривен ты положишь себе в карман около 10 гривен. Ну и так далее, у кого сколько паев, тот столько и получает свою долю прибыли. Смысл ясен?

Присутствующие молча кивали головами, хмуря лбы, видать что–то подсчитывали.

– И как же ты, княжич, будешь эти паи между нами распределять?

– Паи не я буду распределять, а вы сами будете их выкупать своими деньгами, инструментами, материалами или даже работой. Всё, что вы вложите в это предприятие до первой его плавки, будет учитываться и подсчитываться.

– Деньгами, железом там отдать в общей котёл это я понял, а работой как можно будет пай получить?

– К примеру, получает копач одну «веверицу» в месяц, если он будет до окончания строительства, предположим 7 месяцев, работать бесплатно, то его вклад в общий котёл, как ты сказал, составит … 7 вевериц. Если доля выходит маленькая, меньше пая, то пай может дробиться, скажем, 1/5 часть пая, 1/10 и т.д.

– Кстати говоря, – вспомнил я, – работать бесплатно могут не только копачи, но и мастера, их труд тоже стоит денег, его тоже можно поработав несколько месяцев бесплатно в пай перевести. Паи будут записываться в особой паевой книге.

– Так этот пай будет пожизненно даваться, даже если сам на заводе не будешь работать? – прозвучал ещё один актуальный вопрос из зала.

– Конечно! Пай можно будет даже в наследство детям или иным родственникам передать. А кто захочет, может вообще свой пай кому–либо продать, и купивший его будет получать свою долю прибыли. Но преимущественное право выкупа будет за остальными пайщиками!

– Куны, за работу на этом заводе владельцы паев будут ли получать?

– Нет, только долю прибыли, исходя из размера пая. Хотя, впрочем, это как товарищество паевое посовещавшись, решит. За мной будет последнее слово, пока у меня большая часть паев. На заводе помимо пайщиков, сами понимаете, основная масса будет наёмных работяг, они никакого пая иметь не будут, и работать будут за плату.

– А если ты Владимир Изяславич, нас покинешь, и на другое княжение уйдёшь, а новый князь придёт и всё переменит? – послышался вопрос на злобу дня.

– Когда князь приедет, то он даст на рассмотрение вече новый закон о паевых товариществах. Если, что, то можно и по нынешним законам «складьство» создать. Из Смоленска я никуда уезжать не собираюсь, а если уеду, то свой пай могу оставить за собой или продать. А если закон на Вече будет принят, то только вече его сможет оменить.

Мастера задумались.

– В любом случае, даже если и придётся на краткое время из Смоленска, куда отъехать мои паи останутся со мной, ваши паи – живи вы хоть в Тмутаракани останутся с вами, по ним–то мы и будем чистую прибыль распределять. А «паевую книгу», с поимённым списком пайщиков можно будет хранить при церкви, ну или в другом месте, там, где порешит товарищество.

– А что с копачами будет, они ведь на домников работают, своих домниц не имеют? – спросил кто-то.

– Как работали, так и дальше будут работать. Только руду у них будет не домник, а завод покупать, если они, конечно, не захотят бесплатно за будущий пай поработать. Спрашивайте ещё, что не ясно?

– Что же выходит, оброков мы никаких платить не будем, а только лишь доход получать?

– Верно, мыслишь!

Остаток дня мы обсуждали вопросы доменного производства. Впрочем, всё больше ходили вокруг, да около, секретов получения железа, стали я им раскрывать не стал, заявив, что только с будущими паевыми товарищами, да и то не со всеми буду открыто разговаривать на эти темы. Никто не обиделся, народ понятливый. А то, что по моему рецепту чуть ли не булат получали, мастера уже знали, поэтому поверили мне на слово. Впрочем, все как один заявили, что окончательное решение о вхождении в паевое товарищество примут только после рассмотрения «закона о складных паевых товариществах» на вечевом городском сходе. Ну, на другой ответ я и не рассчитывал, главное, вроде бы, народ заинтересовал.


– Заварил ты кашу с паевыми товариществами, – жаловался Изяслав Мстиславич, отхлёбывая из кубка вино, – теперь вон ко мне купцы и бояре припёрлись, да принялись про это дело вынюхивать. Что им говорить?

– Я знаю, что говорить. Помимо товаров химпрома, членам Торгового паевого предприятия, когда заработает металлургический завод, можно будет продавать чугунные и железные изделия по оптовым ценам. И я буду иметь дела только с теми смоленскими купцами, которые образуют со мной товарищество (самому один хер лень и просто не с кем создавать торговую сеть, да и дружить с местными боярами–купцами ой как надо!). Но иноземцам товары буду сам продавать, без их посредничества, а пайщики будут по другим городам княжества и Руси торговлю вести.

– Лады! Раз ты такой не в батьку умный, то я организую тебе с боярами и купцами встречу, сам с ними и толкуй. Похоже, ты с торгашами одного поля ягоды, – сразу не поймёшь, то ли укорил, то ли похвалил князь.


Встреча с боярами была назначена на следующий день. Из покоев князя, в коих он давал мне последнее напутственное слово, я медленно спустился в гридницу. Она была ещё пуста, но на крыльце уже толпились бояре. В гридницу заглянул десятник Клоч и поинтересовался.

Княжич, бояр запускать или пущай ещё у входа потолкутся?

Я махнул рукой.

– Зови!

Вскоре в сенях послышался многоголосый шум.

Бояре один за другим важно входили, здоровались и рассаживались по отполированным задами лавкам вдоль стен. Я рассматривал лица входящих, большинство из них сгорали от любопытства.

Бояре степенно рассаживались, их взоры всё время скрещивались на мне. Выждал, когда за последним боярином закроется дверь, я встал со своего креслица.

Здравствуйте, господа бояре! Торговые гости! Купцы! – поздоровался со всеми сразу, и, по примеру князя, раскланялся на три стороны, затем вернулся на своё место.

– Князь повелел мне сегодня с вами говорить. И это правильно! Я производствами занимаюсь и соответственно только я могу за них держать ответ.

В городе уже давно все были в курсе о развёрнутом княжичем строительстве, о его торговле с иноземными гостями. Поэтому, никто из присутствующих в гриднице не удивился моим словам.

– Вижу много знакомых лиц! Боярин Олекс Микифорович, – обратился я к боярину рода Плюсковых. – Как там моя сода во Владимирских землях торгуется?

Плюсков встал, вежливо поклонился.

– С Божьей милостью, княжич, хорошо, даже очень хорошо! Мои люди её всю за седмицу распродали!

– А ты, боярин Милята Рядкович, удачно ли расторговался?

– Благодарствую княжич! – поднялся Кривцов. – Мой купец шлёт мне грамоты, белильный порошок ткачи покупают.

– А ты, купец Андрей Полюдович, несколько доспехов зеркалил, продал кому?

– Да княжич! – тяжело поднялся купец весом, наверное, полтора центнера – И уже новые заказы получил!

Бояре ожили, зашевелились, переглядываясь.

Практически все смоленские бояре вели торговлю либо сами, либо посредством своих доверенных людей. У многих в усадьбах были собственные производства. Прослойка чистых бояр–землевладельцев ещё не сформировалась. Русь с каждым годом хоть и сдавала свои прежние позиции, медленно, но верно смещаясь на периферию, но всё ещё оставалась довольно сильно вовлечённой в общеевропейские экономические процессы. Катастрофа ещё не случилась, но уже назревала. Сейчас монголы завязли в Китае, но Поднебесная империя была уже обречена. В марте месяце этого года Кайфын (Бяньцзин), Южная столица империи Цзинь сдалась монгольской армии под командованием Субэдэя.

– Созвал вас князь для того, чтобы предложить вам создать совместное со мной паевое торговое предприятие. Вы будете получать навар не более половины от продажной цены, всю прибыль сверх того – будете возвращать мне.

– Да как же это?! На кой ляд нам такое предприятие?! – со всех сторон послышались возмущённые реплики.

– Весь мои товары, что пойдут на русский и восточные рынки, я буду продавать только тем боярам и купцам, кои в «Смоленском паевом торговом предприятии» будут состоят! И никому более! Или вы думаете, что на следующий год ко мне не потянутся за товарами купцы со всей Руси? А? Хотите мимо денег пролететь?

Бояре, задумчиво поглаживая бороды, замолкли.

– Молчите? Правильно, так как понимаете, что я прав! А теперь хорошенько подумайте, с теми, кто войдёт со мной в дело, сможет продавать, к примеру, ту же соду по всей Руси и, при желании, Восходним странам! Более, никаким другим купцам, кроме немецким, да венецианским торговым гостям, я свой товар продавать не буду. Все излишки буду отдавать созданной братчине–товариществу, кое мы с вами создадим. А кроме товаров ныне продающихся, я пайщикам торговой компании, по весне, буду продавать металлическую посуду – котлы, сковороды, и так далее!

– Почему, княжич, ты так немецких, да италийских купцов привечаешь? – поднявшись, спросил Дмитр Ходыкин.

– С ними никакой «братчины» я создавать, не намерен! Просто мне кажется, вам пока за глаза хватит русского и Восточного рынков. В будущем, я может быть, Европейский рынок вам отдам на откуп, но пока европейцы поставляют много нужных мне товаров, расплачиваюсь я за них, в том числе и товарами собственного производства. Какая мне разница, где они купят мой товар в Смоленске или Риге. Вы–то всё равно серьёзного морского флота, чтобы плавать до их германских земель, не имеете. Вот когда обзаведётесь своими морскими судами, то тогда с вами и поговорим о немцах, венецианцах и прочих.

– А посуда откель возьмётся? – спросил боярин Есиф Симеонович.

– Сами же знаете, что я железоделательный завод строю, к весне он первый товар должен дать.

– Я вхожу в твоё «паевое торговое предприятие», княжич – вскочил, подавая голос, Андрей Полюдович.

И тут, как плотину прорвало, вслед за ним, пожелали вступить и большинство присутствующих на этом собрании. Чуть не возникла потасовка, так как некоторые из торговых людей, бояр друг друга на дух не переносили, а тут неожиданно оказались в одной связке.

Минут десять ушло, чтобы мои новые компаньоны перестали махать кулаками и успокоились.

– Через своих доверенных купцов, можно ли Владимир Изяславич в твоё предприятие войти? – подал голос смоленский посадник Артемий Астафьевич.

– Да, пожалуйста! В Уставе нашей братчины всё чин чином распишем, кто туда входит и на каких правах. Пока Днепр не встал, подвозите соль, она мне требуется в больших количествах.

– Скажи–ка, княжич, а ты, нам, своим новым пайщикам будешь раскрывать секреты производства? – спросил смоленский «тысяцкий» Михалко Негочевич, тот ещё жучара.

– Нет, конечно, вы со мной организовываете не производственное предприятие, а торговое. Производственные секреты вам знать не следует! Новые товары я сам буду производить, ваша помощь в этом деле мне не требуется.

– Верно глаголешь княжич, – меня поддержали сразу несколько голосов, – некоторым пронырам только покажи, так они сразу из товарищества выскочат и сами начнут в печах варить!

Затихшая было бранная перепалка, разгорелась с новой силой. Но минут через двадцать товарищи выдохлись, затихли. Тут прозвучал неожиданный для всех вопрос.

– Ответь нам княжич, поднялся Фёдор Волковников, входящий в организацию купцов «вощников». – Как быть если в твоём «паевом предприятии» будут купцы, состоящие в других купеческих «братчинах»? За такое двурушничество нас могут оттудова повыгонять. Что делать?

Присутствующие задумались, похоже, у многих из головы вылетело, что некоторые из них состоят где–то ещё. И им было непонятно, как на совместный бизнес с княжичем, посмотрят их компаньоны.

– Сами не можете, вписывайте своих людей, приказчиков или ещё как исхитряйтесь!

Снова разгорелась жаркая дискуссия. Сидел я во время этих склок совершенно спокойно, не шевеля ни единым мускулом, не произнося ни одного слова. Ждал, когда они успокоятся и обратят на меня своё пристальное внимание. Затем я, всё также спокойно, как ни в чём не бывало, продолжал с ними общение. Такая, абсолютно не свойственная подросткам, да и большинству взрослых, выдержка, волей–неволей заставила многих присутствующих, ещё больше зауважать наследника смоленского князя.

Наконец, купцы с боярами, состоящие в профессиональных организациях – «складчинах» и «братчинах» сошлись во мнении, что, так как бизнес с княжичем явно выходил для них не профильный, поскольку такими товарами на Руси если и торговали отчасти, то только восточные купцы с венецианцами, значит и торговые общества, в которых они состоят, не смогут им выкатить никаких претензий.

Дождавшись, пока собрание угомонится, и всё внимание снова сосредоточится на мне, я заявил.

– Но с вами, уважаемые господа, я хотел бы открыть не только торговое, но и создать совместные производственные предприятия …

– Зовёшь нас присоединиться к своим кузнецам в железоделательный завод? – спросил боярин Басин.

– Не угадал, боярин, – ответил я, чуть улыбаясь. – Я планирую начать производство стекла, бумаги и мыла.

Что тут началось после этих слов! Все, перебивая друг друга, делились своим энтузиазмом и мыслями по поводу услышанного. Но успокоились быстро, минут через пять. Наконец из «зала» раздался первый осмысленный вопрос:

– Ты княжич сказал, что хочешь завести стеклодельное предприятие, – подал голос боярин Андрей Микулинич – смоленский стеклодельщик. – А, что будет с нашей братчиной, в коей я вместе с ещё двумя боярами состою, у нас, между прочим, уже есть своя стеклодельная мастерская ..?

– Вы что выпускаете? – задал вопрос я, и тут же сам на него ответил, – браслеты, перстни, бусы, да посуду кой–какую. Я со своим предприятием вашему делу помехой не буду, так как другой стеклянный товар делать буду, – и тут я опять огорошил всех присутствующих, сказав, – оконное листовое стекло, разноцветные стеклянные камни и зеркала!

Собрание взорвалось. Если оконное стекло (оконницы) были делом привычным, о каких разноцветных камнях идёт речь бояре с купцами не поняли, то зеркала, до недавнего времени (до захвата крестоносцами Константинополя), кроме как в Византии, негде в мире не выпускались!

– Мы с боярами с тобой в деле! – быстро сообразил, чем пахнет производство зеркал владелец стеклодельной мастерской. – Только хоть убей меня, я не пойму, как ты зеркала будешь делать, да и восточные эти благовония – мыла, или твой отец и наш князь раздобыли, где византийского мастера?

– То не твоя забота, Андрей Микулинич, – спокойно ответил ему, – недаром сказано в Библии «Большие знания порождают большие печали». Так ты со мной, Андрей Микулинич?

– Конечно, Владимир Изяславич, с тобой! – боярин поспешно подтвердил своё участие,

– Только бы вот долю нашей «братчины» обсудить надо, ведь мастера, как я понимаю, наши будут, оборудование тож …

– Если ваша братчина согласится, то мы с вами только вчетвером и организуем стеклодельное предприятие. Никого больше туда брать не будем!

– Истину глаголешь, Владимир Изяславич, – обрадовался Андрей Микулинич, – Нам в этом деле торговцы рыбой, да мехами всякими вообще ни к чему! Но мы будем та коже и в бумажном и в мыльном предприятиях участвовать! – опомнившись поспешно добавил боярин.

Тут же со всех сторон понеслись возмущённые выкрики.

– А харя, Андрейка, у вас не треснет?

– Да я тебе твой же стеклянный перстенёк, что ребёнку на мизинец не на лазит, на твой червячный уд натяну! Ей Богу!

– Не в бумагу, не в мыльные дела, мы вас как будущие пайщики не пустим! Верно, я говорю бояре?

Окружающие одобрительно зарычали.

– Да, действительно, Андрей Микулинич, – снова взял я слово, – с вас и так будет достаточно стекла и зеркал. Тем более я на юге княжества, в Зарое, обнаружил много пригодного для стекольного дела песков, предприятие наше и так большое выйдет и на первых порах затратное. Погонишься, Андрей Микулинич, за двумя зайцами и ни одного не поймаешь.

Бояре с купцами слегка задумались, осмысливая сказанное. Через несколько секунд дошло, похихикали, напряжённая атмосфера сразу слегка разрядилась. Андрей Микулинич благоразумно не стал настаивать на своём повсеместном участии во всех проектах.

– Ну, коли так … – стеклодельщик лишь с лёгкой грустью махнул рукой, – как скажешь Владимир Изяславич.

Тут же, в образовавшуюся паузу, вклинился купец–вощник Волковников.

– От нас, для вступления пайщиками в бумажные и мыльные дела, что тебе княжич треба будет?

– Сущие пустяки, – с хитрой улыбкой ответил ему, – ТОЛЬКО ВАШИ ДЕНЬГИ и ваш работный люд!

Собрание разразилось весёлым, громким хохотом. Так, весело нервически, смеяться над денежным вопросом могут только настоящие скупердяи! Но бояре и купцы мне сейчас были нужны как воздух! Всё дело в том, что они имели в своих усадьбах целые производственные комплексы, работающие на них вотчинные мастера, были людьми множества нужных мне профессий и умений. Тем более что рынок свободных городских ремесленников я, так или иначе, уже вычерпал (кто–то работает на меня напрямую, кто–то опосредованно, например, поставляя мне свой товар или услуги). Осилить новые производства без привлечения бояр и купцов было просто не реально, во всяком случае, это забрало бы лишние годы, которых и так, с учётом нависшей монгольской угрозы, не было.

А вообще, в мои стратегические планы входило урезание боярской вольницы, очень уж много они на себя брали. Активно занимались торговлей, ростовщичеством, имели производственные мастерские. Занимались служебной деятельностью, во всех концах княжества они исполняли административные функции, за службу они получали определённый «корм», участвуя вместе с князем в дележе государственных доходов. Вдобавок к этому, большинство бояр имели собственные вооружённые отряды – дружины. Короче говоря, бояре, в моих глазах, выглядели типичными олигархами, но пока приходится их терпеть и с ними сотрудничать.

– Господа не всё сразу! – обратился я к прослезившимся от хохота бородачам. – Сначала организуем «Смоленское Паевое Торговое Предприятие». Потом уже более подробно обсудим и начнём строить мастерские.

– Сегодня всё обдумайте, а завтра приходите ко мне по–одному, будем подписывать с вами паевые договора на ваше участие в «СПТП». Касаемо производства бумаги и мыла – я вас соберу через пару–тройку недель, обсудим детали. А разведать пески для стекла уже сейчас можно. Поэтому, Андрей Микулинич, коли ты не против, то я к тебе завтра сам в гости заеду, посмотрю на твои мастерские, обсудим с тобой где и как искать песок.

Бояре с купцами вставали, с достоинством кланялись и покидали совещание, о чём–то друг с другом переговариваясь.

Виртуально присутствующий на собрании князь (он сидел в соседней комнате и внимательно оттуда слушал), лишь время от времени довольно покряхтывал. Очень уж ему понравилось, как сын вёл разговор с «наибольшими» людьми города.


Вечевой звонарь громко бил в колокол. Звон разносился по всем концам города. Над народом, собравшимся на площади слышалось недовольное карканье воронья встревоженного громкими звуками.

Мы с Изяславом Мстиславичем в окружении «вятших людей» города стояли на крыльце бывшего Пятницкого княжеского терема превращённого в помост, с которого прекрасно просматривался Торг, сейчас преобразившейся в Вечевую площадь.

Первым слово взял посадник, объясняя людям зачем они сегодня здесь собрались. Потом глашатый выдвинулся вперёд и долго, громко зачитывал статьи «харатьи» (закона) «О паевых товариществах».

Не знаю, много ли поняли вечевики из текста Закона, но на вопрос посадника, обращённого в толпу:

- Вольный Смоленск! Что скажешь? Нужна нам эта «харатья»? – Вече взорволось согласным рёвом сотен и сотен глоток.

И даже со стороны смоленского епископата не последовало привычных брюзжаний и возражений. Очень уж им пасечная система пчеловодства, придуманная княжичем, пришлась по душе. За это они даже закрыли глаза на творящуюся вокруг Владимира Изяславича «чертовщину».


На следующий после вечевого сбора день, сразу же после тренировки под руководством Перемоги, я отправился к боярину Андрею Микулиничу – главному смоленскому стеклодельщику. Территориально ещё два боярина, входящие в «братчину» смоленских бояр–стеклодельщиков, располагались за пределами Смоленска. Один – в Ростиславле, поставляя песок, второй из Копыса поставлял поташ, по нынешним временам страшно дорогой и секретный в производстве продукт!

С собой я взял штейгера, уже успевшего открыть, в окружающих Смоленск лесных дебрях, ещё не тронутые и довольно большие залежи луговой железной руды.

Неделю назад немцы доставили не только заказанные им весной материалы и руду, но и привезли сразу два штейгера или на русском шахтных инженеров и геологов в одном лице. Это были отец с сыном чешской национальности, что частично снимало языковую проблему. Их пришлось разлучить. Отец отправился в Дорогобуж организовывать там шахту. Людей, будущих шахтёров, обещался предоставить Ростислав Мстиславич. А сына, усилив свободными от производства учениками «дворянской школы», отправил обследовать окрестности Смоленска.

Вечером, в сопровождении десятка гридней въехали в «окольный город». Пока ехали, я вспоминал, где в Смоленской области в будущем добывали формовочный песок (белые кварцевые пески) для литейных цехов. Вспомнился лишь Краснянский район, там формовочный песок в своё время добывали на небольшой глубине, в долине реки Березины – в двух километрах от станции Гусино. Этих запасов нам хватит на многие десятилетия. Поделился своими знаниями – что, где и как искать, с чехом. Всё равно ему будет по–пути, т.к. формовочные пески залегают относительно рядом со стекольными. В тех местах я успел побывать даже в своей новой ипостаси, во время вынужденной отсидки князя в Зарое. Также рассказал штейгеру о предположительных местах залежей, вблизи Ростиславля, кварцевого песка и мела. Думаю, чеху не составит труда найти описываемые мною месторождения, так как их запасы составляют сотни тысяч тонн. Как говорится, только слепой их может не обнаружить. Чех, внимательно слушая мои отнюдь не дилетантские рассуждения, лишь тихо про себя дивясь столь необычным увлечениям княжича, но лишних вопросов не задавал.

Проезжая верхом на конях по узким улицам города то и дело наталкивались на стада коров, коз и овец, бредущих после выпаса по центральной улице. Хозяева у ворот уже поджидали каждый свою скотинку.

Наконец показался обширный боярский двор Андрея Микулинича, с возвышающимися, из–за забора, роскошными хоромами и слегка позеленевшим медным крестом дворовой церквушки.

Боярские холопы при моём появлении дружно повалились на колени, а свободные люди, во главе с боярским семейством, склонились в низком поклоне. Боярыня, приодетая по случаю в нарядные пышные платья, с поклоном преподнесла мне кубок с квасом, я, поблагодарив её, осушил сосуд до дна. Андрей Микулинич тут же принялся меня знакомить со своими родственниками, стоявших за его спиной полукругом. Старшая дочь была вместе с мужем, средняя дочь, судя по повязанному головному убору, тоже была замужней, но мужа не наблюдалось, а выяснять где и кто он такой я не стал. Младшая же дочь боярина, вместе с несколькими его внуками, ещё ходила под стол пешком. Сыновья сгинули во время недавних бедствий – чумы и смуты. Боярин, ещё раз склонившись, со всем почтением повёл меня на второй этаж своих хором, где мы сразу наткнулись на стол, ломившийся от яств. Пришлось обжираться …

Стеклодельные мастерские находились прямо на боярском подворье. Они представляли из себя несколько срубов, часть построек была вплотную присоединена друг к другу, некоторые объединялись с помощью сеней и переходов. В общем, по внешнему виду производственные помещения можно было отличить от жилых только по наличию у последних множества коптящих печных труб. Да уж ..! Что такое промышленная архитектура здесь, похоже, даже не подозревают, всё строят под одну гребёнку.

По словам боярских мастеров–стеклоделов для варки стекла, они брали две части песка, одну часть сурика (окиси свинца) и одну часть поташа. Сначала эту смесь нагревали в печи, а полученную в результате нагревания массу варили в специальном горне при высокой температуре, превращая её в прозрачный вязкий расплав, из которого изготовлялись стеклянные поделки (перстни, бусы, браслеты).

Насмотревшись на производство, я уединился с боярином, и его главным мастером–стеклоделом, проговорив с ними до самого вечера.

– Во–первых, Андрей Микулинич, маломерные стеклянные изделия можно изготавливать путём прессования стекломассы в раскрывных формах. Некоторую посуду выдували.

Заикаться о том, что облегчить процесс выдувания может сжатый воздух от компрессора, подаваемый в выдувную трубку, я не стал. Сначала надо хотя бы самую простую паровую машину сконструировать, потом уже языком трепать. Потом подумал и предложил боярину сконструировать воздуходувку на конном приводе для выдувания механическим дутьём.

Сразу пришлось пояснять мастеру, что такое воздуходувка с прессом и «с чем их едят». Более–менее разобравшись с конструкцией этих механизмов, продолжил далее делиться своими мыслями.

– Стеклянные изделия у вас получаются жёлто–коричневого оттенка, поэтому для разнообразия продукции её следует делать и других цветов.

– Секретных добавок не знаем, а то бы с удовольствием, – развёл руками боярин, хитро посматривая на меня, – может ты княжич что слыхивал?

– Если добавить марганец стекло должно стать фиолетовым, с добавлением окиси меди – цвет в зависимости от силы обжига – от зелёного до красного, соединение окиси меди и окиси марганца дадут синий цвет стекла.

Что такое окись меди я смог объяснить быстро, а вот с окисью марганца пришлось туго, долго объяснял его свойства, одно из которых характерное окрашивание кожных покровов. По всей видимости, боярин «закусил удила», византийским и киевским купцам (вспомнился запорожский Никополь, с его, когда–то общесоюзными залежами марганцевых руд) осталось только посочувствовать. В уме держал ту мысль, что если боярин добудет марганец, то его можно будет использовать в металлургии для легирования стали.

Появившейся у боярина меркантильный интерес к марганцу был понятен, ведь самым дорогим считалось византийское стекло именно фиолетового цвета. Мастер–стеклодельщик, ещё не успев для себя толком уяснить, что такое окись меди, предпринял попытку побега, с целью постановки производственного эксперимента. Удержать его на месте смогли лишь начатые мной описания постановки других, не менее важных опытов. А именно, о необходимости начать добавление в стекло соды (вернее содового плава), сульфата натрия – для улучшения его качества, нитрата калия (селитры) – для придания стеклу оптических свойств. Обрисовал им перспективу использования кварцито–песчаника, который планируется добывать под Ростиславлем. Кварцевое стекло очень тугоплавко и кислотоупорно, а это очень хорошие свойства для химического оборудования, а также для термометров, измеряющих высокие температуры. Но без применения специальных плавильных печей, не допускающих при плавке воздух, стекло будет непрозрачным, но как говориться «на безрыбье и рак – рыба». Поговорил о необходимости закупки для зеркального производства олова, не раскрывая пока, до составления паевых договоров, сам производственный процесс. С боярином договорились, что пока все расходы оплачивает их братчина, но с началом зеркального производства я вхожу в её состав, бесплатно забирая себе половину паёв всего предприятия.

Через десять дней, по прибытии двух других компаньонов, был составлен паевой договор нового товарищества, который был тут же завизирован князем. Боярину из Копыса, что поставлял для братчины поташ, я показал свою пламенную печь и поделился применяемыми мной более передовыми технологиями производства поташа. Боярин обещался аналогичную печь построить в Зарое и самому туда переехать. Вообще всё наше совместное стеклянно–зеркальное производство договорились разместить на территории личной вотчины Изяслава Мстиславича – в Зарое, прямо на территории детинца. Во–первых это обеспечит безопасность от соглядатаев, во–вторых рядом есть залежи стекольного песка. Теперь, обсудив организационные вопросы, можно было поговорить об изготовления искусственных камней, не специалисту отличить их от натуральных будет очень сложно.

– В производстве искусственных драгоценных камней вы возьмёте на себя поставку только лишь горного хрусталя, – объяснял я замершим напротив тройки бояр–стеклодельщиков, – всё остальное будет поставляться от моих производств.

В принципе, можно было обойтись и без немцев, используя вместо горного хрусталя растворимое стекло, но мне хотелось получить сравнительные результаты, локализовать производство, завязав его целиком на местные ресурсы – можно в любое время. Сейчас терять темп, растрачивая силы на дополнительные производства, если можно обойтись покупкой сразу готового и проверенного продукта, было бы не в моих интересах.

– Да где же мы княжич, возьмём ентый горный хрусталь? – наигранно удивился ростиславльский боярин.

– Будто ты не знаешь! Я лично узнавал, немцы им на своём Смоленском дворе торгуют, в их немецких горах такого добра хватает.

– Так он не малых денег стоит!

– Ну, так и что? Если вам не нужны поддельные драгоценные камни …

– Нужны–нужны! – разом ответили все трое. Только потом Андрей Микулинич усомнился. – Гоже ли это будет, княжич, нам подделками торговать?

– Какие подделки? Всех покупателей мы будем сразу честно предупреждать, что эти камни не настоящие, поэтому и цену сделаем на них много дешевле стоимости природных камней. – Сразу нашёлся я с ответом.

– Ну, коли так, то пойдёт! Раскошелимся мы на горный хрусталь, потом–то, что от нас потребно будет? – глаза Андрея Микулинича зажглись от интереса.

– Ничего более! Все остальные вещества я вам предоставлю. А дальше дело станет за вашими мастерами. Это производство сразу развернём, под охраной, в Зарое. Ни к чему рисковать, производя каменья в Смоленске, Андрей Микулинич, на твоём подворье.

– Как скажешь, княжич, ты теперь старшой в нашей братчины, – не довольно протянул Андрей Микулинич.

– Да и ещё, – я стукнул себя по лбу, – во многих камнях будет присутствовать кобальт, что в переводе с немецкого означает «злой дух, домовой». Эта руда не поддаётся выработке на металл, и металлурги Гарца её просто выкидывают, об этом мне рассказал мой чешский штейгер. Ты, Андрей Микулинич, с ним знаком, я его отправил с твоими людьми стекольный и формовочный пески искать. Через пару недель чех должен вернуться, потом я его отправлю на родину, чтобы он в Гарце, побольше закупил бросового кобальта.

– На кель нам этот кобальт? – копыский боярин.

– Кобальт придаёт стеклу синюю окраску.

– А! Тогда да! – бояре согласно закивали головами, такая «руда» им нужна.

– Владимир Изяславич, а какие именно каменья мы будем делать?

– К примеру, искусственный аквамарин. Необходимо сплавить вместе толчённый горный хрусталь, соду, сульфат натрия, сурик, селитру, окись железа,свинцовую соль и кобальт, но вместо кобальта можно обойтись медной солью (углекислой медью). Всё это у меня есть или я могу это произвести в своих химических мастерских. С вас только – горный хрусталь.

Бояре слушали малопонятные названия с благочестивым трепетом.

– Примерно такой же состав и по другим камням. Для искусственного опала потребуется дополнительно пережжённые кости и хлористое серебро, это я могу произвести самостоятельно. Для искусственного сапфира и изумруда, тоже, всё, что надо есть. Для искусственного лазоревого камня потребуется кобальт. Для искусственных граната и хризолита нужен будет марганец, – я выразительно посмотрел на Андрея Микулинича.

– Пускай твои люди, ищут марганец или его руду – пиролюзит (от греч. pyr – огонь и luo – растворяю).

Мы тоже будем купцов спрашивать! – откликнулись и двое других бородачей.

– Хорошо! Побыстрее перебирайтесь в Зарой. Как всё оборудование там установите я лично приеду, и начнём, помолясь, с зеркалами, каменьями, бесцветным стеклом вплотную заниматься. Быстрее начнём производить – быстрее и раньше к нам потекут деньги!


Среди прочих городских новостей Перемога сообщил мне, что какой–то купец отдал свою торговую лодью, вернувшуюся из долгого плавания в земли литовцев, с целью починки, на Касплянскую судоверфь. Услышав это известие, мне пришло в голову навестить смоленских корабелов. Отказать мне в экскурсии по судостроительным производствам не должны, так как среди прочих, на смоленских верфях периодически строятся и обслуживаются ладьи смоленского князя. Надо же с чегото начинать собственную судостроительную программу.

Но прежде чем отправиться в речное турне до Касплянского озера я сделал два дела. Во–первых, побывал на территории двух пригородных верфей устроенных в устьях рек Смядыни и Кловке. Там, по допотопным технологиям, производили как «однодревки», так и «учаны» – плоскодонные парусно–гребные судна. Контачить с этими корабелами я пока не стал. Мне для моих проектов требовалось единоначалие, а в этих слободах была установлена коллективная долевая собственность и соответственно децентрализованное управление.

А во–вторых, с дотошной тщательностью я облазил, с целью исследования, княжеские боевые ладьи. Меня они впечатлили разве, что только в историко–культурном плане. Корма и удлинённый нос этих кораблей были украшены какими–то резными зверушками – то ли птицами, то ли драконами. К бортам этих лодей крепились щиты красного цвета. Над ними были расположены места для гребцов, с каждой стороны ладьи было по двадцать уключин с вёслами.

С практической стороны ладьи были маловместительные, плохо подходящими для крупномасштабных десантных операций – ладья брала на борт 40–60, максимум до 100 человек, соответственно они были малопригодными и при транспортировке припасов – их грузоподъёмность не превышала 20 тонн.

С конструктивной точки зрения ладья представляла собой несколько модифицированную лодку–долблёнку. Она была вытянута в длину, имела низкие борта. Корма имела закругленную форму. Судно было одномачтовое, оперенное одним большим парусом, который вверху навешивался на рею, а внизу крепился к бортам. В наличии имелись элементы стоячего такелажа в виде носового и бортового вантов, а также фалов. На корму был навешен руль, управляемый при помощи румпеля. Поверх бортов для увеличения их высоты было набито несколько рядов досок. Длина ладьи составляла до двадцати метров, ширина до пяти метров, осадка до трёх метров. Мореходные качества у этих лодей, из–за отсутствия киля, были чуть получше, чем у топоров.

Для сравнения, итальянские (венецианские, генуэзские) и немецкие морские корабли "галея" и "когг" соответственно, были способны брать на борт до полутора сотен тонн груза.

Ставку я планировал сделать на речные парусно–гребные суда галерного типа. Но самостоятельно это направление я не потяну, по причине отсутствия соответствующих кораблестроительных знаний. Я могу указать корабелам только общую компоновку судна, задать желаемые мной характеристики, параметры и не более того. Поэтому, хочешь – не хочешь, но заказы на строительство речных судов транспортно–десантного флота придётся размещать на местных, частных судостроительных верфях.


Этим утром, казалось, Днепр дышал особенно густым туманом, растекавшимся плотными, непрозрачными сгустками, по обоим его берегам. Плотная пелена начиналась откудато с верховий и медленно струилась на запад, погружая всё в непроглядную белую мглу.

– Чуть мимо Лодейницы не проплыли! – громко переговаривались между собой замы Анфима Осляд и Вышата, – города вообще не видно было, всё в тумане …

– Ага, – подтвердил Вышата, – только по запаху поняли, что доплыли!

– Хватит болтать! Сушите вёсла! – гаркнул кормчий.

Лодейницы, подобно городкам Врочницы, Бортницы, Беницы, Солодовницы и др. – был специализированным поселением, с жителями занимающимися однородной деятельностью, определённым видом промысла. Из названия, было ясно, что жители слободы строили речные суда. И сам город Лодейницы и его плотбища стояли на берегу большого озера, Купринского. Прямо к этим верфям мы и причалили. Изяслав Мстиславич выделил мне свою ладью, с командой дружинников–гребцов. Правил ладьёй Анфим – командир княжеской судовой рати. Пройдённый нами от Смоленска до Лодейниц речной путь был, если можно так сказать, хорошо наезжен, так как являлся одним из ответвлений проторенного речного пути «из варяг в греки», а Купринское озеро – одно из его звеньев.

Этот город стоял вначале передаточного пути из Днепра в Касплю. Я думал здесь увидеть довольо капитальные верфи и доки, но, как оказалось, в своих мыслях я слегка погорячился. Чтобы назвать покосившиеся, хлипкие сараи с навесами кораблестроительными верфями нужно иметь очень богатое воображение. Русское название "плотбище" им действительно подходит куда как лучше.

Тем не менее, под тесовыми крышами городка кипела жизнь, артели местных плотников и корабелов были «по уши» завалены работой. Сезон был в самом разгаре – в летнюю пору здесь скапливалось множество русских и иноземных купцов. Одни из них шли на ладьях на север, к Новгороду, на северо–запад – к Полоцку и Риге, другие купцы путешествовали в противоположном направлении – на юг до Киева и Чёрного моря. В Лодейницах не только строили новые суда, но и ремонтировали, конопатили потрёпанные долгим переходом через моря и реки купеческие суда. Артельные рабочие верёвками и ручными лебёдками вытягивали суда на сушу, под навесы доков. Обстукивали корпус судна, меняли в обшивке прогнившие доски. Здесь же рядом стояли склады с просушенной древесиной. Часть досок и брусьев были закуплены с моей лесопилки.

С местными корабелами разговор не получился. Я им, было, начал рассказывать о моделировании, но быстро иссяк, натолкнувшись на стену непонимания. Один из мастеров по–своему интерпретировал слова княжича и с добродушной ухмылкой подарил мне игрушечный кораблик. Я чуть не разразился криком, мгновенно вскипев от такого глумления, приобретя красный цвет лица, но быстро успокоившись, нашёл в себе силы принять подарок и поблагодарить мастеров. Что–то им ещё объяснять у меня не хватило бы нервов! К тому же, здесь была та же самая коллективная форма собственности, что и на смоленских верфях. Более десятка мастеров–корабелов составляли меж собою не только артель, но и ещё являлись долевыми собственниками судостроительных производств. Одному человеку втолковать что–то новое сложно, а попробуй объясни это целому десятку скептиков! Свихнёшься быстрей!

Не успевшие толком передохнуть гребцы, исполняя волю княжича, вновь были вынуждены залезть в ладью и погрести на север, на Касплянские верфи.

Прямого водного маршрута с Купринского озера на Касплянское не существовало, поэтому пришлось ладью дважды прокатить на «кольях» поочерёдно по двум волокам. Услугами «волочан» – промышлявшим перевозкой грузов посуху мы, чтобы не терять времени, пользоваться не стали, но вот их инвентарь пришлось арендовать. Дружинники собственными силами, по каткам, вытянули ладью на берег. Но не тут–то было! Прискакал «волочский тивун» – он здесь ведал сбором платы за проезд. С нашим главным флотоводцем боярин был прекрасно знаком, со мной хоть и был знаком опосредовано, но тоже вежливо перекинулся парой слов. Тут же отдал своим сопровождающим какие–то распоряжения и уже через десять минут волочане к нам притащили воловьи упряжки с «колами», особыми повозками для транспортировки судна. Конструкция их проста – два колеса на оси со специальными приспособлениями для крепления ладей.

На нас бросали завистливые взгляды владельцы выстроившихся в очередь судов. Трафик здесь был интенсивный, создавались очереди из торговых речных караванов. Волочанам не хватало сил и технических средств обслуживать всех быстро и своевременно. Но делать нечего, купцам приходилось ждать, других вариантов здесь просто не было.

Вот и Касплянское озеро. Город Каспля– это не только верфи, но это ещё и центр богатой Касплянской волости, платившей князю ежегодной дани 100 гривен. Здешние плотбища – оказались просто вылитыми братьями–близнецами плотбищ в Лодейницы. Ну, да ладно, я сюда не любоваться индустриальными красотами приехал!

Хозяин интересующего меня плотбища, к счастью, оказался на своём рабочем месте. Он встречал нас с показным радушием, выстроив в линейку всех своих служащих. Над плотбищем разносился перестук топоров, в воздухе пахло свежеспиленными стружками и сосновой смолой, а от стоявшей на починке ладьи явственно воняло протухшей рыбой.

С хозяином и одним из мастеров–корабелов мы прогулялись по производству. За время этой экскурсии удалось узнать технологию строительства ладей. Зимой срубались деревья, скатывали их к воде, там их долбили или выжигали – получались "колоды". Весной эти колоды обшивались досками, превращаясь в ладьи или лодии. Им придавалась нужная форма, они оснащались рулевыми и гребными вёслами, уключинами, мачтами, ставился простейший такелаж. Ладьи, предназначенные для преодоления волоков, дополнительно комплектовались колёсами и катками.

Кроме того, кораблестроитель рассказал мне о новгородских торгово–транспортных судах – "соймах", пользующихся особой популярностью у купцов. Это было судно с килем, дополнительно защищённым фальшкилем. Оно было манёвренное, мелкосидящее, длиной до восемнадцати метров, шириной до четырёх метров, грузоподъёмность три – пять тысяч пудов, с двумя относительно невысокими мачтами однодревками и шпринтованными парусами. Спереди располагался закрытый отсек для продуктов, сзади для команды. Обычно для обслуживания сойм хватало двух – трёх человек. Распространён данный тип судов был на Ладожском озере и строился в основном там же.

С точки зрения конструкции, соймы были куда более прогрессивней по сравнению с ладьями. На сойме применялась шитая клинкерная обшивка. Другими словами, корпус соймы в отличие от ладьи, был наборным, был киль, который дополнительно для плавания по порогам и мелководьям, преодоления волоков, защищался фальшкилем. К килю крепились шпангоуты и штевни. И потом всё это обшивалось досками, причём доски клались не встык друг другу, а одна доска на другую, внакрой. Затем по всей длине доски соединялись друг с другом, сверлились отверстия с шагом примерно двадцать сантиметров через обе доски и они дополнительно соединялись по всей длине корнем можжевельника (вицей). Образовывался как – бы шов длиной во всю доску. В местах прохождения корня по поверхности доски заранее делались канавки, чтобы утопить вицу. В отверстия, где проходила через доску вица, дополнительно забивали деревянные нагели. Нагелями же дополнительно крепили обшивку к шпангоутам и штевням. Потом всю обшивку конопатили мхом и смолили.

Хозяину этого плотбища, мобилизовав все свои скудные знания в области истории судостроения, были предложены в черновую набросанные мной варианты строительства боевых парусно–гребных галер и торгово–транспортных судов. Так, для перевозки войск, а также их обеспечения припасами я решил использовать частью новый, частью заимствованный у новгородцев, тип судна – "дощаник".

В моём проекте это было судно построенное полностью из досок, в отличие от обычной для того времени выдолбленной из дерева основы. Оно также должно было иметь палубу. Возможности его передвижения – под прямым или косым рейковым парусом, на веслах или же на буксире.

Планировалось строить "дощаники" нескольких классов, в зависимости от их грузоподъёмности.

Галеры планировалось использовать для передвижения крупных десантных отрядов. По разработанному мной проекту, длина вёсел должна была составить 10 метров, число гребцов на вёслах – шесть человек. С каждого борта предусматривалось по 8 банок (всего 16 банок – скамей для гребцов). Всего 100 гребцов. Расчётная скорость под вёслами у такой галеры в стоячей воде и без использования парусов будет до 7–ми узлов. Галера должна будет нести 2 мачты со смешанным парусным вооружением – косыми и прямыми парусами. В носовой части у галеры будет иметься таран, а на помосте у носа судна я думал установить пару пушечных орудий. Длина галеры около 35 метров, ширина 5,5 метров, осадка судна без груза – полметра, с грузом – до полутора метров. Кроме того, каждая такая галера может перевозить до 16 лошадей, или соответственно увеличенный экипаж до 100 человек не считая 100 гребцов.

Посчитав количество потребных для строительства "дощаника" 1–го класса досок, хозяин загнул просто неприличную цену. Пришлось его обломать. По современным технологиям из одного дерева можно было получить одну, максимум две "топорных" доски. На моих же лесопилках уже начали выделывать "пильные" доски. С одного ствола дерева выпиливалось до пяти досок. Таким образом, не только в разы сокращалось время на производство досок, но и расход древесины уменьшался в три–четыре раза. Соответственно снижалась и цена постройки корабля. Так, по нашим совместным расчётам, которые мы тут же на месте и произвели, оценочная стоимость строительства одного "дощаника" снизилась в четыре раза.

Дело в том, что у меня более чем успешно работали две лесопилки ... Каменщики Авдия закончили выкладывать "пламенную (пудлинговую) печь" пригодную как для выделки высококачественного железа, так и для литья стали из крижного железа в тиглях. Металлургическое производство начало постепенно разворачиваться, одновременно с лесопильным. Причём, надо отметить, лесопильное производство опережало металлургическое с огромным отрывом. На запруженные речки – Ильинку и Городянку установили водяные колёса, но так как металлургический завод ещё только–только начинал строиться, и дабы оборудование не простаивало, водяные колёса начали использовать для привода пил. Поэтому сейчас на месте будущих металлургических цехов пахло свежераспиленным деревом, а всё пространство вокруг было заполнено звуками журчания воды, скрипа водяных колёс и визжащим скрежетом пил.

Получаемые здесь доски и бруски, даже без предварительной просушки, распродавались в миг, разлетались как горячие пирожки. Теперь у ворот частокола, огораживающего производственную территорию, всегда можно было встретить купеческие подводы, стоящие под загрузку сырых досок. На Руси доски выделывали долго и мучительно – при помощи топоров, а потому часто и выходили они не одинаковой толщины. Оттого неудивительно, что дешёвые и качественные доски с моей лесопильни пользовались столь ажиотажным спросом. А мне ещё одна морока – по весне хочешь–не хочешь, а придётся делать новые запруды и переносить туда эти временные лесопилки на постоянную основу. Все нынешние гидроприводные мощности без остатка станут использоваться для запитки совсем другого оборудования – молотов и воздуходувных аппаратов.

Строительство сразу нескольких "дощаников" разных типов и нескольких галер должно будет начаться уже со следующей весны. С верфи Гавша Стояновича мне был выделен мастер, который должен был начать отбирать "деловую древесину" и помогать заготавливать качественные доски необходимых для постройки судов.

Кроме того до касплянского корабела я всё же сумел донести, что такое опытное моделирование и обязал его построить зимой малоразмерные точные копии проектных галер и дощаников. Чтобы не транжирить впустую деньги и время требовалось сразу свести производственный брак к минимуму, а для этого необходимо было вчерне отработать новые строительные технологии, а также испытать поведение новых типов судов на воде, убрав при этом все выявленные недостатки перед началом большого натурного строительства.

Глава 5


Глава 5

Сентябрь 1233 г.

С началом сентября месяца на княжьи подворья начали свозить собранный урожай. Ежедневно на Свирское подворье князя съезжались на гружённых под завязку телегах множество окрестных людин, а у причала покачивались на речной ряби лодьи, приплывшие из отдалённых земель княжества, набитые под завязку всё теми же товарами: мёд, воск, меха, зерно. Всё это натуральное налогообложение, конечно же, надо изживать, но деньги являлись для сельских жителей редким товаром, во внутренней торговли процветал бартер. Наличность можно было заполучить, лишь перепродав купцам товары натурального налогообложения.

Моя химическая продукция ближе к концу сентября перестала распродаваться, и началось затоваривание складов. Крупномасштабная международная торговля активно велась лишь несколько летних месяцев в году, затем начинались сезоны штормов на море, и наступала зима, торговля замирала.

Планомерно работали и ряд других «производств» заготовительного характера – коптильни, заготовка леса, гашение извести, углежжение. Лес для строительных и корабельных работ планировалось начать заготавливать по зиме, когда он содержит меньше всего влаги, а, следовательно, наиболее пригоден.

Поставив вести, этот нескончаемый приёмо–сдаточный процесс княжьего тиуна, ознакомленного с разработанными мной новыми правилами ведения учёта и делопроизводства, сам я целиком и полностью сосредоточился, на, мой взгляд, эпохальном событии – начал строительство металлургических печей. Но перед этим, мы сообща с моими новыми компаньонами, оформили административно–хозяйственную структуру предприятия.

Так, при заводе, во главе с дворянином, бывшим «спальником» Веруславом, был создан специальный орган – правление, в функции которого входило не только ведение хозяйственных дел, связанные с функционированием строящегося завода, но и учёт материальных ценностей. Особенно правлению вменялось следить за тем, сколько, чего и когда пайщики инвестировали в строящийся завод. В этом правлении были не только мои представители, но и «доглядчики» от «миноритарных акционеров». Зодчий Авдий и ещё несколько его мастеров–каменщиков, тоже, кстати говоря, приобрели паи предприятия, печи которого они сами и клали.

К моменту началу строительства печей (доменной, пудлинговых, нагревательных, сталеварной) удалось изготовить множество дополнительного оборудования: прежде всего приводного, а также механические цилиндрические меха, огнестойкие керамические изделия (трубы, желоба, сопла и др.)

Сам завод, из–за дефицита гидравлических мощностей (речушки–то, скорее даже ручьи, мелкие), оказался разнесён на две соседние речки Ильинка и Городянка. Особых проблем в их запруживании не возникло. В плотинах, их перекрывающих, были проделаны специальные каналы для поступления воды в систему деревянных лотков, которые направляли воду к водяным колёсам, а вешнячный прорез в плотине служил для регулировки уровня воды, в том числе и для сброса излишков воды во время паводков. Образовавшиеся пруды быстро заполнились рыбой, которая теперь вместо вод Днепра, попадала в желудки рабочих. Дети местных тружеников днями напролёт удили рыбу.

На Ильинке разместили два «цеха»: первый – по «обогащению руды» (перед плавкой руда сортировалась, дробилась и промывалась для удаления пустой породы) и сталелитейный цех. Остальные металлургические производства разместили на речке Городянке, для чего её запрудили аж в трёх местах. Поэтому вырисовывающиеся предприятие, чьи производственные мощности оказались разбросаны по разным местам, совсем не соответствовало моим понятиям, как должен быть устроен завод. Но я понимал, что без применения паровых машин невозможно будет добиться компактности производства.

Перед началом строительства Авдий с мастерами под моим контролем изготовили глиняные модели металлургических печей.

– Никогда таких печей не клали, княжич, уж не обессудь, но я не поручусь, что вылепленная тобой печная …

– система, – подсказал я ему нужное слово зодчему.

– … ага,с и с т е м а будет работать. На словах–то у тебя всё лепо выходит, а как всё это кирпичом выложим …

– Не переживай Авдий, если выложите печи герметично (значение этого слова зодчий уже давно уяснил и даже сам его употреблял), то всё будет работать как надо. Правда придётся вам после каждого цикла внутреннюю облицовку печи поправлять.

– А без большого жара хорошего железа у тебя не выйдет …

– Всё так, Авдий, всё так …

– Ну, что же, если наша артель раньше Божьи храмы строила, то и печи твои мудрёные выстроим. Герметично! Но заработают ли они так, как ты мыслишь, я ещё раз повторю, не знаю!

– На том и порешим! План работ у тебя есть, делай своё дело, а я буду поглядывать за вашей работой, да подсказывать.


Посвятить свободное время только лишь одному строительству я не мог. Купцы, образовавшие недавно «СПТП» («Смоленское Паевое Торговое Предприятие») уже не терпеливо «били копытами». Они, делая вид, что приходят на приёмы к Изяславу Мстиславичу, а сами, то и дело, выискивали и подлавливали меня, приставая с одним и тем же вопросом « Когда зачнём бумажное, или мыльное дело?». Тянув время, я попросил их разделиться пополам, одна половина займётся мыльным производством, другая – бумажным. Около седмицы бояре с купцами делились, затем опять, с удвоенной силой начали мозолить глаза. Мы оформили наши отношения документально, приняв Устав и заверив учредительные документы у князя. Так образовалось два СП по производству мыла и бумаги. СП были паевыми товариществами, организовывались они по принципу 50% паёв у меня, 50% – у боярско–купеческой братчины. Как потом в этой братчине промеж себя они делили доли – я особо не интересовался.

Бояр, вошедших в СП по производству бумаги, я отослал пока подальше, пообещав заняться ими через неделю – полторы, как только разберусь с мыльным предприятием.

Когда все эти СП с боярами документально оформлялись у князя, я на недельку отправился в Гнёздово, чтобы всё подготовить для показа. Гнёздовские «химические мастерские» имели у себя соответствующее оборудование, приготовить в нём мыло – раз плюнуть! Я планировал боярам всё показать и объяснить, а уж строить печи с огромными чанами – это уже будет их забота! Когда они своими силами развернут производство, то я буду им лишь поставлять необходимые им для производства вещества.

В назначенный день и час явились, как в сказке «огнём горя двадцать два богатыря». К речному причалу прискакали 22 боярина, и они действительно горели, но не огнём, а нетерпением. Прибыли они не в одиночестве, а со своими мастерами, которых намеривались отрядить впоследствии на работу в СП.

Среди мастеров, прибывших вместе с боярами, каких только специалистов не было – гончары, гвоздочники, кожевники, лучники, древоделы, зиждители, каменщики, тульники, кузницы, котельники и даже мясники с пирожниками! Все они были или закупами или холопами, жили в боярско–купеческих подворьях, работали там же в мастерских, обслуживая боярское хозяйство, а также поставляя свою продукцию на рынок, естественно, с согласия боярина. Мне ещё подумалось, вот, где оказывается, квалифицированная рабочая сила зарыта!

Бояре подобрались разновозрастные и разной комплекции, а потому в лодью они залазили кто, кряхтя, а кто по–молодецки прыгая прямо с причала. По Днепру спускались меньше часа. Моё обширное Гнёздовское подворье нещадно дымило печными трубами, их было заметно ещё с реки. Дымный шлейф при перемене ветра иногда накрывал расположенный по соседству город, коптя луковки церквей.

У пристани бухты канаты быстро размотали дежурившие на Торгу речные ярыжки, принайтовали лодью к самому причалу и перекинули на неё сходни. Среди встречающих, как обычно, обтирался гнёздовский посадник и несколько местных бояр. Как только приплывшие смоленские бояре начали лобызаться со своими гнёздовскими коллегами, я тут же вскочил на подведённую дворянином лошадь и поскакал к себе на подворье. Гостей передал на попечение Петра. Мне нужно было убедиться, что для показа всё готово.

Бояре с купцами, узрев мои производства, лишь удивлённо качали головами. Мастерские в их подворьях и рядом не стояли с этой производственной площадкой. По размаху, разве, что крупнейшие монастыри, могли хоть как–то сравниться с увиденным ими здесь. С дороги я отвёл бояр в свой терем-пятистенок, пообедать. Не забыл о мастерах, прибывших с боярами, отослав их обедать в столовую находящуюся в бараке.

А затем повёл изнывающий от нетерпения народ в заранее отведённый закуток, рядом с мастерскими. Светить перед боярами и их мастерами пламенными печами и иным оборудованием в мои планы не входило. Мы, не стройной толпой, вошли под навес, и расселись по установленным здесь же лавкам, образовав периметр вокруг стоящего в центре чана с остывающем варевом. Во время моей последней поездки мы с рабочими уже успели отрепетировать весь этот не сложный производственно–рекламный процесс. Поэтому сейчас, мои люди сноровисто вливали, перемешивали, а я громко комментировал происходящее.

– В этом чане, – я встал с лавки и подошёл к привлекающей всеобщее внимание посудине. – Расплавленное и немного охлаждённое сало.

– Что за сало? – раздалось в унисон несколько голосов.

– Обычное свиное, без кожи и мясных прожилок, не солёное. Можно любое использовать, даже морского зверя (китовое), не это главное! Думаю, растопить сало ни для кого не составит труда и с этим всё понятно?

– Да! Понятно княжич!

– А в этом кувшине, – рабочие поднесли его поближе ко мне, – растворённая и подогретая в воде сода, если быть точнее едкий натр.

– Какой натр? Сода? – тут же со всех сторон послышались вопрошающие голоса.

– Да! Но не забивайте себе голову, соду для производства я вам буду поставлять, производить её вам не придётся!

– Мы готовы и соду делать! – сказал один из бояр, а остальные громко одобрили эту мысль.

– Знаю, что вы на всё готовы! Если хотите её производить – пожалуйста, закупайте морские растения, пережигайте их. Но, сразу скажу, это дело для вас будет хлопотным и не выгодным. Проще её у меня купить! Тем более, поставки соды на наше паевое предприятие будут бесплатными, своё я возьму на продажах мыла.

– Дальше что делается? – не выдержал один бородач, внимательно наблюдая за действиями рабочих.

А они, во время моего спича, начали выливать подогретый содовый раствор в чан с расплавленным салом.

– В расплавленное сало заливают раствор соды. В этом же растворе, для лучшего пенообразования, добавлено немного поташа. Поташ я тоже делаю в своих мастерских. Всё это вместе перемешивают, доводя до однородного состояния. Затем содержимое чана разливают по деревянным ящикам, хорошо окутанным сукном, и ставят в теплое сухое место на 4 – 5 дней.

Рабочие, в подтверждении моих слов, быстро осуществили все эти манипуляции, и не спеша принялись относить залитые жидким мылом ящики, в хорошо протопленный сарай.

– Вы знаете, на той седмицы я плавал в Гнёздово, и всё, что вы сейчас наблюдали, уже проделывал. Поэтому, нам нет надобности ждать несколько дней пока мыло затвердеет, уже есть готовое!

Тут же был внесён ящичек с кусковым мылом, вроде хозяйственного. Бояре шумной толпой налетели и принялись разбирать куски. Присутствующие здесь же боярские мастера, по приказу своих хозяев, побежали за водой. Через несколько минут бояре весело поласкались в мыльной воде, намыливая свои руки и одежду своих мастеров – пробуя, по моему совету, отстирать въевшиеся в них пятна и грязь. Установилась радостное, праздничное настроение. Неожиданно прозвучал вопрос, от которого все сразу стихли.

– Владимир Изяславич, так ты и сам можешь мыло делать, всё у тебя для ентого есть, зачем же мы тебе сдались?!

– Всё, да не всё! – чуть задумавшись, ответил я силлогизмом. – Чтобы наладить серьёзное производство необходимо строить большие печи с салотопленными котлами! А у меня на это нету ни времени, ни сил! Денег, тоже, на всё сразу не хватает, признаю прямо! Я, конечно, могу и своими силами начать производить, выиграю впоследствии в деньгах, но потеряю время!

– Княжич, да какие твои годы!? Всё наверстаешь, – весело заметил боярин Дмитр, на что сразу же получил гневную отповедь.

– Ты тут воду не мути, как говорит Владимир Изяславич! Что ты его отговаривать принялся, в своём ли ты уме!? Не любо тебе – так выйди из нашей братчины, никто тя силой не держит!

– Правильно! – Не твоего ума дело князей учить, что и как им делать! – тут же понеслось злым многоголосьем от остальных бояр и купцов. Бородачи солидарно обрушились гневным потоком на посмевшего высказать столь крамольную мысль, очень испугавшись, что княжич послушает дельный совет, да и решит обойтись без них.

– Тихо! Успокойтесь! – увещевал бояр присутствующий здесь же Перемога. – Всем слухать княжича! – все взоры опять обратились ко мне.

– Не будем городить огород! Решили делать дела вместе – значит, так тому и быть!

Обстановка сразу разрядилась, все уселись на свои места, не забыв при этом зажулить, всё вынесенное для демонстрации мыло.

– Всё, что я вам хотел показать и рассказать – вы увидели и услышали! Теперь дело за вами! Распределяйте между собой обязанности кто, чем будет заниматься, кто производить, кто закупать сало, кто и где будет продавать. Найдите место для производства, прикрытое от чужих глаз. А за мной дело не встанет, как только вы развернётесь, сразу начну вам поставлять, в счёт своей доли, соду и поташ.

Пару часов бояре, под моим присмотром, распределяли меж собой обязанности. Мне часто приходилось выступать третейским судьёй в перманентно разгорающихся спорах. Но, в итоге, обо всём сумели благополучно договориться. И уже вечером, эта шумная делегация, всем скопом отплыла обратно в Смоленск. А я остался в Гнёздове, продолжать подготовку для встречи с пайщиками бумагоделательного предприятия.

Я не стал заморачиваться с производством туалетного мыла. Для этого нужны экзотические масла, ароматические вещества и красители, которых на Руси, днём с огнём не найдёшь! Обычное хозяйственное мыло здесь будет пользоваться бешеным спросом. Здешняя публика, даже аристократическая, пока ещё совсем не избалована, моется в банях, натираясь золой. В Европе с этим банно–прачечным делом, пока ещё войну не ведут, но относятся к частому мытью тела настороженно. Мыло стоит втридорога, но его не так просто ещё и найти в продаже! К тому же, хозяйственным мылом можно не только мыться, но ещё и стираться, и мыть посуду, о чём я не преминул боярам заметить.

Через шесть дней ко мне в гости в Гнёздово приплыли 19 бояр–купцов, являющихся пайщиками пока ещё существующего лишь на бумаге, вернее на пергаменте, бумагоделательногопаевого предприятия.

В производстве бумаги тоже пока ничего сложного изобретать не стал, совсем отсутствовали нужные для этого станки и машины. Боярам я предложил два способа варки целлюлозного сырья (льна, конопли, соломы, опилок) – с использованием каустической соды («натронный способ») и с использованием сульфата натрия (сульфатный способ). В последнем случае, если специально не отбеливать хлорной известью, получалась желтоватая бумага обёрточного типа. Очень хорошая бумага, совсем не требующая отбеливания выходила из конопли. Натронная целлюлоза получается при очень высокой температуре, но варка её шла быстрее, чем при производстве сульфитной целлюлозы – здесь и температура ниже, но и операция длится дольше.

Впоследствии у нас чаще применялась натронная варка, причём, в целях экономии соды я объяснил рабочим предприятия, как выпаривается и прокаливается бывший в употреблении варочный раствор, чтобы его можно было повторно использовать с добавлением малого количества новой соды.

Бумажное сырьё, вместе с раствором на демонстрационном испытании, варилось в открытом чане, к этой массе добавлялись также мел, глина и клей. Впоследствии, для ускорения процесса, стали варить в закрытых котлах под давлением.

Полученная масса тщательно промывалась в корытах и вычерпывалась оттуда ситом, затем отжималась, но не на «прессе», а под камнем, поднятом при помощи ворота. По необходимости отбеливалась с помощью мною же и производимого «белильного порошка» (хлорной известью), затем опять промывалась и отжималась.

Далее бумажную массу выкладывали на деревянные формы с подложенным на них сукном. Сначала выкладывают один лист и накрывают его сукном, сверху кладётся новый лист и т.д. до 150 – 200 слоёв – образуется так называемый «столбок». Столбок кладется под «пресс» (под камень), после прессования сукно вынимается, а все бумажные листы снова прессуются, после чего вешаются для просушки. После просушки бумага снова прессуется для выравнивания листов. Затем листы сортируются и считаются.

Таким способом не мудрёным способом, при полном отсутствии механизации, в 1234 году бояре умудрились произвести 250 стоп бумаги, или, без малого 50 000 листов. Свою долю прибыли я договорился с пайщиками получать бумагой. Половина всей моей бумажной доли пошла на нужды делопроизводства и в школу.


Только было я собрался на боковую, как прискакал гонец от боярина Андрея Микулинича, компаньона стеклоделательного предприятия. Челядинин передал от гонца одно лишь слово «марганец!» и я тут подорвался с места.

В боярских хоромах не спали, и сразу мне предъявили для опознания горсть руды тёмно–коричневого цвета.

– Купил мой человек в Киеве, у ромейского купца, – указывая на руду, тихо говорил Андрей Микулинич, – бает, что энто пиролюзит! Владимир Изяславич, не обманули ли моего обалдуя ромеи?

– Хм, – я усмехнулся, – так надо было эту окись марганца, если это действительно она, сразу и испытать!

– Как же это? – всплеснул руками боярин.

– Раскочегарь свою мастерскую, да всыпь это в стекло!

– Точно! – боярин дёрнул себя за бороду, – чего я сижу? – он тут же вскочил и начал сыпать приказаниями. Я тоже, позёвывая, встал. Смысла ждать полночи, пока разогреют горны, не было никакого.

– Я поехал боярин, к себе посплю, завтра после обеда к тебе заеду!

– Так может, прямо здесь соснёшь? – я про себя усмехнулся. – Не–а, в родных стенах лучше спится, до завтра!

Утром не выспавшийся боярин светился от счастья как новый гривенник, всё было понятно и без слов. Мне были предъявлены пышущие жаром бусы, окрашенные в красивый фиолетовый цвет.

– Знать не обманул ромей, пиролюзит продал! – как заведённый повторял прибывающий в нирване боярин.

– Поздравляю Андрей Микулинич! Фиолетовые узоры можно и на глиняной посуде выделывать, и глазуровать её!

– О как ! – ещё больше обрадовался боярин.

– Но мы марганец переводить на глину не будем, мало её слишком! При сплавлении с литым стеклом, если применить пиролюзит в нужной пропорции, то можно очистить стекло, сделав его белым, вместо зелёного или жёлтого!

Услышав это, боярин онемел и чуть не задохнулся от счастья, порываясь, всё время меня обнять. Когда боярин немного отошёл, мы с ним ещё малость поговорили. Он уже, можно сказать, сидит на чемоданах, через пару дней отъезжает в Зарой к остальным нашим компаньонам. Я пообещался приехать к ним через пару недель. После чего поехал к себе, не забыв прихватить пол мешочка марганцевой руды. Из металлического марганца прекрасная присадка к стальным инструментам выйдет!


Пришло время переговорить с Изяславом Мстиславичем по поводу лелеемых мною планов по созданию нового рода войск – пешей панцирной рати, состоящей из пикинеров, лучников, арбалетчиков и стрельцов. А когда появятся первые пушки создать ещё один род войск – пушкарей. Но стрельцы и пушкари, если брать реальные сроки, смогут стать боеспособными единицами только через два-три года, именно столько времени потребуется на созревание первого урожая на селитряницах. Впрочем, с арбалетчиками тоже пока беда, я их смогу начать вооружать лишь после запуска на металлургическом заводе штамповочных производств. Да и сам завод строится без году неделя, запустить металлургические цеха раньше весны будущего года не получится. Единственное, что радует – не предвидится проблем с вооружением пикинеров, хотя бы на первых порах имитационными копьями, деревянные древки каждый боец сам себе может выточить. Доспехов, конечно, до лета следующего года тоже не будет, но главное начать отрабатывать тактические схемы, на «КМБ» подтянуть самих бойцов, научить их правильно исполнять и подчиняться приказам – тут будет и без арбалетчиков и прочего геморроя дел выше крыше.

Но всей этой нудятиной заниматься необходимо и жизненно важно, без новых войск, особенно в перспективе монгольского нашествия, никак не обойтись. Думаю, никому не надо объяснять, что меня совершенно не устраивало то, как воюют нынешние пешие рати земского ополчения – неорганизованной толпой, с криками «слава» и с топорами наперевес. Если ещё с ратями соседних княжеств так можно воевать и даже побеждать, то с войсками из Дальнего Зарубежья с таким вооружением и воинским искусством у нас возникнут фатальные проблемы. Нам такой хоккей не нужен!

Соображения подобного толка я и изложил Изяславу Мстиславичу вначале разговора.

– Правильно ли я тебя понял, сыне, – в неосознанной задумчивости зажевав ус, спросил Изяслав Мстиславич. – Ты хочешь за листопад месяц (октябрь) набрать 3 тысячи смердов и людин, причём не общинных, а с княжеских волостей и до следующего года обучать их своему новому ратному мастерству?

– Да! – согласился я. – Причём 2 тыс. по весне я отпущу домой – они будут числиться в запасных войсках («посошной рати»), вроде ополчений. А 1 тыс. человек, лучших из лучших, тех, кому воинская служба даётся хорошо и они сами к ней пригодны, я оставлю у себя, служить мне далее в пешей рати.

Князь только что упомянул «смердов» и «людин», разделив эти понятия на две категории, поэтому следует дать пояснения. Здесь есть свой тонкий момент, важный ещё столетие назад, но сейчас, практически, потерявший свою актуальность. Сельское население любой волости делилось на две категории – «людей» и «смердов». Свободное население волости, «люди», платили полюдье — общегосударственный налог, смерды были плательщиками дани, которая имела значение военной контрибуции. То есть исторически смерды – это недавно покоренные и обложенные данью племена, в том числе неславянские. Они жили на государственных (княжеских) землях традиционным бытом и внутри своих общин были свободны, но община «смердов» как целое облагалась данью. Смерды могли участвовать и действительно не раз участвовали под началом князя в военных ополчениях и походах наравне с людинами. Существовали ещё и «внутренние смерды» — то есть представители тех же даннических племен, переселенные вглубь земли–волости на положении государственных рабов. В Смоленском княжестве классические, если можно так сказать, смерды проживали на южных и восточных окраинах княжества. Это были литовское племя «голядь», заселявшее верховья Москва–реки и племена славянских радимичей – «дешнян» проживавших в верховьях Десны и в целом на юго–востоке Смоленской земли. За долги перед князем смерду грозило превращение в феодально–зависимого закупа. Но, на данном историческом этапе, граница между «людьми» и «смердами» сильно размылась, даже сами понятия переплелись. Потому как княжеские тиуны, излишне не утруждая себя всякими абстрактными частностями, взымали одинаковые подати и налоги, что с тех, что с других.

Тем временем, князь надолго задумался, «опустив очи долу».

– У меня к тебе целое море вопросов, – князь повёл головой, устремив на меня свой рассеянный взгляд, – ажно голова кружится! О твоих военных новшествах потом послухаю, я уже догадываюсь, что от них будет нести пороховым смрадом, вначале меня о других вещах просвети. Ну, во–первых, почему ты смердов из боярских и епископских сёл не хочешь призывать – понятно, они холопии других владетелей. Но зачем ты ограничиваешься только княжескими сёлами, нанося, тем самым, нам убыток. Смердов куда выгоднее изымать из свободных общин–вервей, а после службы, тех же запасников селить в княжеских сёлах! Так, глядишь, смерды прознают про то, что на княжеские сёла «призывной урок» не распространяется, сами в княжеские волости начнут перебегать. И не только к нам, но и к боярам и епископам – так как из их сёл тоже призыва нет, поэтому бояре с попами не должны сильно возмущаться, если свою выгоду поймут.

– Бояре и не должны возмущаться, – вставил я. – Гривны на мою затею будут тратиться не с налогов от Смоленского княжества, а с моих личных доходов и размещу я полки в Гнёздово, на княжеских землях! Это мои дела и веча не касаются, жителей Смоленска в учебных полках не будет.

– Так–то оно так, но и испуг бояр может пронять от собираемого тобой войска. А если они про свою выгоду прознают, то выгода завсегда может испуг переселить, и в наш с тобой карман больше кун накапает, если в княжеские села, свободные смерды общинники побегут. На том и порешим! И не спорь!

– Как повелишь отец!

– Я так и не понял, чем тебе дружинники не угодили, зачем хочешь их на смердов, поменять, от которых одни убытки с учёбы будут?

– Сам ведь знаешь, дружинники всегда могут, если им что–то не любо станет, к другому князю уйти. А пешая панцирная рать из простолюдин будет куда как более верна своему князю, просто так из неё уйти нельзя будет, это будет расцениваться как предательство, а за это будет только одно наказание – смерть! – назвал я самую понятную с точки зрения князя причину.

– Лихо! – улыбнулся князь.

– То, что жить они у тебя будут в особых хоромах, в казармах, с этим я разобрался. А какой будет срок службы у твоих панцирников, что ты будешь делать со старыми и увечными?

– Срок службы – 10 лет. На время службы семья призывника освобождается ото всех податей. Пехотинец, по возвращении со службы, получает во владение земельный надел, а также пожизненно освобождается ото всех податей. Увечных, не могущих трудиться на земле, пристраивать к посильной работе. На время обучения воинскому ремеслу денежные выплаты не предусмотрены, но уже с лета командному составу пешцев начнём платить деньги, размеры этих выплат определим позже.

– Что–же, деньги, у тебя свои появились, так что содержать своих панцирников будешь за свой кошт, у меня на их прокорм не вздумай спрашивать! – князь пригрозил мне указательным пальцем.

– Прокормить сам смогу, а вооружать и облачать начну лишь с весны, как завод пустим.

– С алхимией твоей у тебя лепо, конечно, получилось, – оценил мои торгово–промышленные таланты Изяслав Мстиславич. – Посмотрим, будет ли толк с твоего железоделательного завода.

Князь встал, прошёлся по светлице, периодически сам себе, хмыкая, потом опять сел.

– Ну, ты сыне и выдумщик! Мне бы так от болезни рассудком помутиться! – завистливо сказал Изяслав Мстиславич.

– Это как в игре в кости, но только выигрыш здесь один на несколько тысяч, а проигравшие становятся больными на голову.

– Как у тебя только в голове такие мысли родятся!? – задумчиво произнёс князь. – Но не о том у нас ныне речь. Давай лучше перейдём к ратному использованию твоего нового чудо–войска. Кроме того, что ты смердов обрядишь в панцири, наверное, удумал ещё и порох применять? – спросил Изяслав Мстиславич.

– Пушкари и стрельцы появятся не раньше чем через два года, когда поспеет селитра. Поэтому первое время я буду обходиться привычным холодным оружием. Чтобы было понятней давай возьмём для примера такую боевую единицу как батальон …

– Батальон, – хмыкнув, задумчиво проговорил князь. – Батальоны, пикинеры – всё названия непонятные.

– Новые войска, отец, оттого и названия им новые надо давать, чтобы путаницы не было.

– Ладно, – махнул рукой князь, – дальше толкуй.

Я взял принесённую с собой восковую табличку и принялся на ней чертить структуру войска, для наглядности, при этом комментируя свои линии, точки и другие каракули.

– Батальон, для лучшей управляемости делится на продольные шеренги и поперечные ряды. Так вот, – я начал царапать на табличке линии, – батальон будет иметь спереди две шеренги пикинеров, сзади две шеренги пикинеров и по бокам два ряда пикинеров. Всего в батальоне в каждой шеренге будет по 25 человек и соответственно в каждом ряду двенадцать человек. Всего в батальоне получается 132 пикинера. А в центре этого квадрата будут стоять стрелки – лучники – 110 человек, арбалетчики – 24 человека и стрельцы – 18 человек. То есть всего ратников 284 человека. Но в этом же квадрате, помимо обычных ратников будут присутствовать 1 комбат, 3 ротных, 6 взводных у пикинеров (во взводе 22 пикинера), 6 взводных у лучников (во взводе 18 лучников), 3 взводных у арбалетчиков и стрельцов, плюс помощники командиров 3 знаменосца, 3 барабанщика, 3 горниста/трубача, 3 вестовых. Всего 315 человек.

– Про арбалетчиков понятно, твой воротной самострел я видел, – Изяслав Мстиславич ехидно улыбнулся, – только вот беда, стрелки твои смогут только навесом стрелять, а иначе друг друга перестреляют. И про пикинеров поясни лучше, что это у тебя за зверь?

– Ратники с длинными копьями и облачённые в доспехи. При приближении к войску противника все две фронтальные шеренги присаживаются на колено. Первая шеренга упирает пики в землю – так они смогут удерживать даже конный удар, насаживая на острия пик коней противника. Вторая шеренга пикинеров кладёт пику на правое плечо первой шеренги или на щит. При необходимости первые две шеренги пикинеров усиливаются двумя тыловыми шеренгами.

– Лучники друг другу будут мешать стрелять! – сделал своё заключение Изяслав Мстиславич.

– Все две фронтальные шеренги пикинеров будут сидеть потому, что через их головы будут стрелять болтами, стрелами и пулями стрелки. Да и стрелки тоже будут время от времени присаживаться. А арбалетчики и стрельцы, выстроенные не по шеренгам, а по рядам – уж точно, им будет требоваться время для взвода ворота и перезарядки. Лучникам при ведении настильной стрельбы тоже придётся опускаться на колено целыми шеренгами.

Изяслав Мстиславич весело рассмеялся:

– Что это у тебя за сидячее войско выходит?

Пришлось пробуждать воображение князя, описывая ведение, таким батальоном боя, приводя в качестве примера расчётные цифры количества стрел, болтов и пуль, ежеминутно обрушивающихся на противника.

– … может так статься, что твоя дружина будет перебита таким батальоном, ещё даже не успев подойти к линии строя. Хотя, они, скорее всего после первых залпов развернут коней.

– Твои смерды и тетиву натянуть не успеют, как моя дружина уже у них под носом будет! Но, если даже смерды не разбегутся от коней, то в сшибке их конники опрокинут!

– Про пики, длинные копья, я тебе уже говорил. Дополнительно строй можно прикрыть рогатками, разбросать колючки. Поэтому, со всего маху врубиться в строй конникам не получится. А даже если они это сделают, то против одного всадника будут действовать по фронту минимум два–три человека, а за их спиной два–три ряда пехотинцев численностью в два или три десятка человек. Строй такой глубины, если пехотинцы не побегут, как ты правильно отец заметил, всадникам смять будет крайне сложно.

– А ежели конники ломиться не будут, а подъедут к твоему строю, окружат и начнут его обстреливать из луков и метать сулицы. Пикинеров твоих положат, а потом в прорехи врубятся?

Я–то знал, что глубоко эшелонированные колонны построенные в каре какие–то шансы разбить имеет разве что только тяжёлая рыцарская конница и то более поздних времён, а нынешним дружинам русских князей до них ой как далековато. Средняя и лёгкая конница просто физически не способна проломить построенную в колоннах обученную тяжёлую панцирную пехоту. А если, стоящие в центре пехотинцы будут вооружены, вдобавок, мощными арбалетами и ружьями – то это вообще дохлый номер!

– Посмотри, отец, на структуру батальона. Задняя линия пикинеров в две шеренги и половина стрелков просто развернутся. И батальон как ни в чём не бывало продолжит обстрел и спереди и сзади, и фланги тоже спокойно разворачиваются, как ты видишь по чертежу.

– Развернуться они у тебя смогут только в твоей голове, да на твоих схемах. В настоящей сечи управиться, тем более со смердами будет невозможно, вот были бы дружинники, тогда ещё может быть и успели бы развернуться и другие команды исполнить.

– Вот потому, отец я и хочу попросить у тебя отрядить для воинских учений дружинников, хотя бы тех, что ты мне уже выделил, а лучше больше. Они будут на мои батальоны шуточно наскакивать, а те должны будут успевать по командам перестраиваться и двигаться в бою. Если батальон будет таким способом подготовлен, то он и в настоящей сече не дрогнет, мои пехотинцы будут уже привычны к конным атакам.

– А это хорошая мысль! – согласился князь, – толк может выйти! Токмо оружие надо будет зачехлять, колоть обмотанными в тряпки концами копий, стрелять тупыми стрелами – такой шутейны бой, думаю, очень полезен для всех будет! А то мои дружинники уже начали жиром заплывать. С твоими смердами им пользительно будет размяться.

– А ещё я хочу на должности командиров поставить дружинников, хотя бы на уровне от ротного и выше.

– Ротного? Кто это?

– Вроде сотника, но будет командовать ротой бойцов. Старые названия я не хочу вклеивать в войска нового строя, я уже говорил про это.

– Ладно, сыне, подумаю о твоей просьбе. А охочие участвовать в твоей придумке дружинники найдутся, если ты их сможешь заинтересовать, когда они будут твои войска натаскивать. Кто из них захочет к тебе перейти и командиром стать – я препятствовать не буду, обещаю!.

– Ответь мне, – спросил князь, немного подумав, при этом лукаво сощурив глаза, – один только твой воротной самострел всю весну и лето мастерили, а в твоём батальоне их будет больше двух десятков, с такой скоростью ты их только к собственной старости успеешь вооружить.

– Во–первых, я одним батальоном ограничиваться не буду. Три батальона будут составлять полк, три полка – рать, если у меня будет хватать доходов от собственных производств. А что касается скорости, то детали арбалетов будут выплавляться и штамповаться массово, десятками в седмицу.

– Опять слово новое придумал, «шампаваться»! Язык сломаешь! – недовольно сплюнул князь, – что сиё слово означает?

Недолго думая я приложил резной перстень к восковой табличке, на которой тут же отпечатался след.

– Ну и к чему ты мне это показал? – не понял Изяслав Мстиславич.

– Железные молоты, на которых будет вырезана определённая форма, будут ударять по разогретым и оттого мягким, как воск, железным заготовкам. И таким способом, непрерывно ударяя молотом можно наштамповать десятки арбалетных деталей одного вида, а затем сменить на молоте форму на другую– и мы получим другие детали.

– Ну, ты и хитёр! – Изяслав Мстиславич своей рукой потрепал слегка по моим волосам.

– Теперь кое–что мне стало понятно, а вот с другим не очень. Ты думаешь, только одних доспехов хватит защититься от стрел врага? Я думаю, что вряд ли! Степняки могут такую тучу стрел поднять, что у тебя через несколько минут половина ратников будет ранена, не смотря на брони, тем более они у тебя не полные, много недоспешных мест, особенно у твоих стрелков.

– У пикинеров будут ещё и щиты.

– Как их держать? Тогда придётся пикинерам сильно укорачивать копья, такое длинное копьё только одной рукой не удержишь, особенно в бою им ещё надо вовсю шуровать и колоть. Про стрелков я вообще молчу, они у тебя недоспешные!

– Кирасы у воинов односторонние, будут прикрывать только перед и плечи, спина не будет защищена. Вот я и решил повесить за спину щиты. Поэтому при передвижениях щиты пикинеров не будут мешать держать двумя руками длинное копьё. Да и щиты будут не простые, а со специальными железными упорами, которые при случае будут хорошо втыкаться в землю. Пикинеры в случае обстрела смогут за ними укрыться. Или если в ходе боя поломают свою пику, тогда они достанут меч, а в свободную руку возьмут щит. А у стрелков (лучники, арбалетчики, стрельцы) вместо щитов будут широкие и большие ранцы со стрелами и болтами, носимые за спиной и с вшитыми в них защитными пластинами. Стрелки, в случае прорыва, для ведения ближнего боя будут дополнительно вооружены бердышами. Смердам, как ты говоришь, не привыкать орудовать топором.

– Почему решил их вооружать именно бердышами? – спросил Изяслав Мстиславич

– Обучить ратника владению бердышом куда как проще и быстрее, чем натаскивать его правильному мечному или сабельному бою. И в схватке, противник вооружённый бердышом будет иметь преимущества перед противником вооружённым копьём или мечом. Бердышом на среднем удалении можно и колоть и рубить и отводить удары противника и врагов с коней стягивать – он пригодится буквально на все случаи жизни!

– Здорово ты всё придумал, и на словах всё ладно выходит, но вот как оно будет на деле?

– Если не попробуем, то никогда и не узнаем …

– Твои задумки отчасти перекликаются с россказнями боярина Захария Давидовича про войско Никейской империи, где он в своё время служил. – Сделал неожиданный для меня вывод князь.

– Что это за боярин такой? – я пожал плечами, – не помню!

– Он уже старый, беззубый, седой и лысый, но ещё ум не растерял. Его сына ты должен был видеть ...

– Да, помню! – передо мной возник образ крупного чернобородого боярина. – Кажись он ромейский полукровка? Торговлю ведёт с Киевом и с византийцами, никейцами.

– Верно, сын! Мать боярина гречанка, а его отца, Захарий Давидович, местного уроженца ты прямо сегодня вечером воочию узришь! Он послухает твои придумки и ты послухай его былые воспоминания, – тут Изяслав Мстиславич встал. – Последнее слово я тебе не сказал, ни да, ни нет. Мне ещё надо самому покумекать.

Вечером того же дня покряхтывающий боярин Захарий Давидович с трудом выбрался из возка. Изяслав Мстиславич проявил к пожилому человеку уважение, встретив того у крыльца.

– На что я тебе дался, княже? – вместо слов приветствия недовольно заворчал старик.

– Разговор у нас с сыном к тебе есть. Буйную молодость свою ты ещё не позабыл? – осведомился князь.

– А–а–а! – беззубо улыбнулся старик, теперь для него ситуация с внезапным вызовом прояснилась. – Княжич захотел на ночь послухать сказку!

Боярина с отцом я встретил у княжеских апартаментов. Со всем вежеством поздоровался со стариком. За скромно накрытый стол мы уселись втроём. Пошамкав беззубыми дёснами новый продукт - котлеты, запив ужин киселём, боярин Захарий Давидович с затуманенным взором взялся за свой неторопливый сказ.

Послушать ветерана средневековых боевых действий было, конечно, интересно, но куда больше меня интересовало конечное решение князя относительно моей "придумки". Поэтому, вежливо перебив старика, предложив тому передохнуть и смочить горло, я рассказал ему о том боевом строе, что я вижу. Старик заинтересовано выслушал меня, при этом то и дело, причмокивая пивом из оловянной кружки.

– Неплохо придумано, только больше сотни пехотинцев набрать не получится – брони, и оружия таким твоим воям будет потребно, словно полнокровным дружинникам! Да и людей справных в воинском деле ещё поискать придётся! От конных дружинников толку завсегда больше, нежели от пешцев – они могут и конно и пеше биться. Поэтому, построение хорошее, напоминает непробиваемую для басурманской конницы фалангу тяжеловооруженных воев. Только у нас фаланга получается бестолковой и очень затратной, если уж удалось снарядить воя, то и коня ему завсегда найти можно. Поэтому фаланга только ромейцам по карману, на Руси выгоднее иметь конную дружину, так как на многотысячную фалангу ни у кого из князей денег не хватит!

Я заговорщицки подмигнул Изяславу Мстиславичу, дескать, мы–то с ним знаем, как расшить эти узкие места.

– То есть, ты боярин согласен, пускай даже чисто теоретически, что такой строй будет несокрушим для превосходящей численностью вражеской пехоты и даже для конницы.

– "Теоретически", – повторил слово боярин, словно щупая языком давно позабытое слово на вкус, – где ты только, княжич, успел этих греческих мудрых словес нахвататься! А я, Владимир Изяславич, не теоретик, а практик, если уж на то пошло! В любом случае исход боя решает не построения и доспехи с оружием, а воинское мастерство и боевой опыт.

– С боевым опытом не всё так просто, согласен, а воинские умения можно наработать в ходе учёбы.

– Здесь ты прав! Греки учили своих пешцев воинскому делу. Нашим городовым ополченцам до греческих пеших воинов – как до Луны! К тому же наши ополченцы созываются временно, на случай большой войны или осады города, отрываясь от своих привычных ремесленных дел, а греческие пешцы постоянно несут службу, проходят ратную учёбу и получают за енто деньги!

– Вот и расскажи Захарий Давидович нам, – перевёл разговор в практичное русло Изяслав Мстиславич, – поподробней о ромейских ратных построениях ...

– ... и о структуре никейских войск, составных частях их ратей – вмешался я под неодобрительный взгляд князя и удивлённый боярина.

– Сильно, Изяслав Мстиславич, мудрён у тебя сын! – то ли похвалил, то ли пожурил меня старик, по его интонации было не понять. – Заумничать я так словесно не умею, потому говорю, как могу. Я в рядах никейских войск без малого десяток лет сражался супротив басурманского Румского (Иконийского) султаната. Так вот, что касаемо ромейской пехоты. Впереди у никейцев идут бандофоры–стягоносцы и букинаторы–трубачи. За ними — фаланга тяжеловооруженных пехотинцев, которые называются скутатами. Легкая пехота по–ихнему "псилы" — окружает со всех сторон скутатов, помогает им во время боя. Колонны скутатов как живая крепость, за которой может спрятаться и конница, и легкая пехота. Все они в ярких плащах, в блестящих доспехах, с обоюдоострыми секирами и копьями, с булавами, с арбалетами–саленариями. А следом движется обоз, в котором везут воду, хлеб, зерно, корм для коней. А кроме того ромейцы с собой возют ручные мельницы, пилы, молотки, штурмовые лестницы, понтоны для переправы через реки. Сложно описывать это войско в бою! Это надо увидеть своими глазами как фаланга останавливает конный удар басурман и своими ушами услышать мерный шаг фаланги сметающей со своего пути боевые порядки неприятеля ...

Распрощались мы с боярином только глубокой ночью, слуги отвели его в одни из теремных гостевых покоев. Рассказ ветерана, в красках восхваляющего греческую фалангу, окончательно примирил Изяслав Мстиславич с моей неожиданной инициативой, сломал его последние внутренние преграды и развеял остатки сомнений.

Оставшись наедине, мой родитель сделал заявление.

– Поступим мы так! – князь почесал затылок. – Твой набор в панцирную пехоту объявим как созыв деревенских ополченцев для ратной учёбы. Вече, думаю, возражать не будет, тем более горожан призыв не коснётся, наоборот, им выгодно будет вместо себя, случись какая замятня, выставить вперёд себя деревенских. У бояр и епископа своя выгода, о ней мы говорили. Твоим боярам–товарищам теперь перечить тебе не с руки, участвуя в твоих затеях, они свой кошт набивают. Так, что, думаю, вече не взбунтуется, главное, что набор и всё остальное будут осуществляться на твои личные доходы, и набирать смердов будем подалее от Смоленска.

– В таком случае, я распоряжусь начать строительство казарм. А ты, отец, направь своих дружинников по весям, пускай призывников отбирают, но только молодых и здоровых, пригодных для ратной службы. Пусть всем говорят, что набирают ополченцев до весны, содержать будут всю зиму за княжий кошт. Так для всех лучше будет. Меньше знаешь – крепче спишь! – быстро затараторил я, до конца не веря в удачный исход разговора.

– Хорошо, пошлю дружинников! – криво улыбнулся князь. – Вспомним дедовские времена! Кроме дани мне, они тебе ещё смердов насобирают. У них глаз на это дело намётанный, рохлей брать не будут. Это дело мы с ними отдельно обговорим.

Выйдя из покоев Изяслава Мстиславича, я облегчённо выдохнул – всё–таки удалось продавить князя на не самое очевидное, противоречащее всему его прошлому жизненному опыту и мировоззрению, но жизненно необходимое мне решение


Получив принципиальное согласие Изяслава Мстиславича на создание новой пехоты, я немедленно, при помощи княжеских ключников и своих доверенных людей, кинулся размещать заказы на обмундирование. Столь масштабных и срочных заказов, размещённых не только в Смоленске, но и в других городах княжества, местные производители лёгкой промышленности не могли и припомнить! На многочисленных ремесленников – ткачей, клобучников (плели клобуки – шапки, головные уборы), портных и шевцов (кроили и шили одежду), кожевников и сапожников (работали с кожей) пролился самый настоящий "золотой дождь"! Всем им были выданы образцы требуемой продукции, которые ещё раньше, под моим непосредственным контролем, были изготовлены домашними княжескими мастерами–закупами. Иначе можно было получить нечто очень отличное по покрою и качеству изготовления, нежели первоначально заказанный товар.

А заказал я следующие изделия. Во–первых, укороченный (до середины бёдер) суконный некрашеный кафтан. Имел он некоторые, не свойственные данной эпохи особенности. Застёгивался на круглые деревянные пуговицы, дополнительно был снабжён внутренними и внешними накладными карманами, а также у него наличествовал откидной капюшон. До наступления морозов должны были подоспеть тегиляи (стёганки) – набитые шерстью и конским волосом. Их планировалось использовать не только как поддоспешники, служащих для смягчения ударов, но и как дополнительный утеплитель, для зимнего ношения прямо под кафтаном. Пока что всё равно, по прямому назначению тегиляи использовать не получится, так как доспехи должны начать появляться в войсках не раньше, чем через год. Во–вторых, заказали нечто вроде напоминающее по покрою солдатскую гимнастёрку середины ХХ века, сделанной на основе поскони (конопли). В–третьих, нательное льняное нижнее бельё. В–четвёртых, обувь – кожаные сапоги, с голенищем чуть ниже колена, ступни ног закутывались в портянки. Снабдить всех сапогами, тоже, раньше начала зимы не получалось. В–пятых, стеганые шапки–подшлемники, что шли в качестве головных уборов. Отдельно заказал изготовление берестяных фляг для воды и вещмешков для заплечного ношения, с двумя плечевыми лямками.


По пути в Зарой встретил своего чешского штейгера, выдав ему денег и порцию наставлений, отослав в имперские земли за кобальтом. А сам, по приезду в терем, отправился осматривать стеклоделательную мастерскую. Бояре, во главе с Андреем Микулиничем уже успели развернуться и рулили в княжеском тереме, как у себя дома. Изяслав Мстиславич, лишь услышав волшебное слово «зеркало» ломаться не стал, с ходу удовлетворил все потребности моего стеклоделательного товарищества, отдав нам на откуп свою Заройскую резиденцию. Немногочисленную княжескую челядь бояре с избытком разбавили своими работниками и гоняли их и в хвост, и в гриву. Молодцы мужики!

С собой я взял подмастерья Никифора Лукерьина, из артели Авдия. Ещё летом я ему поручил заняться модельной лепкой стеклоплавильной печи. Кроме того, Никифор непосредственно принимал участие в строительстве пламенных печей, был не понаслышке знаком с работой воздуходувного оборудования, имел представление о регенерации печных газов. Поэтому проблем с кладкой у него не должно возникнуть. Тем более что стеклоплавильные печи, имея собственные отличительные черты, в целом относятся к классу пламенных печей, немалый опыт работы с которыми Никифор уже успел накопить.

Лукерьину предстояло построить простую четырехугольную «горшковую» печь, отапливаемую дровами, в которой стекловарные горшки располагаются на поде. Чтобы плавить стекло непосредственно на поду, в ванных, нужны, прежде всего, хорошие огнеупорные материалы, подумав, я решил, что всё–таки новые горшки лепить проще, чем постоянно ремонтировать рассыпающуюся после каждой плавке печь.

Одновременно со стеклоплавильной печью Никифору предстояло выложить «каленицу» – калильную печь, необходимую для медленного отпуска, остывания и затвердевания стеклянных изделий, одним словом для закалки. Каленицу планировалось сделать в виде сводчатой пламенной печи, около пода которой сбоку помещается топка, печные газы удаляются в проделанное впереди окно (устье), которое вместе с тем служило для внесения закаливаемых изделий.

Плинфы бояре завезли самостоятельно и в достаточных количествах, поэтому, не отвлекая от дела печников, я собрал группу боярских стеклодельщиков–подмастерьев и продемонстрировал им привезённую из Смоленска выдувную трубку. Эта железная трубка, длиною более мера и диаметром 2 см., была изготовлена по моему заказу, особо ничего сложного в ней не было. Один конец трубки слегка расширяется конусом и служил для набирания стекла, противоположный (сосок) был закруглен и брался в рот для выдувания. Около одной трети трубки, для предохранения рук от жара, было закрыто деревянной оправой.

Лихорадочно вспоминая просмотренные тв–передачи, я вначале нагрел конусообразный конец трубки в кузнечном горне. Затем окунул нагретый конец в расплавленное стекло, провернул трубку несколько раз, легко наматывая массу в виде кома. Подув через сосок – и к удивлению собравшихся получил пузырь. Удовлетворённый проделанной работой я при помощи заворожённых увиденным зрелищем подмастерьев, срезал пузырь, опустил конец трубки в горшок и опять намотал стекломассу. Стеклоплавильные печи ещё не было, поэтому все эти опыты я осуществлял в литейной домнице, что присутствовала на княжеском подворье. Так вот, помахав трубкой, добился растяжения комка в вложил его в раскрытую деревянную форму. Плотно закрыв форму, я сильно подул в трубку. Мягкое стекло послушно раздалось в стороны, вплотную облепив стенки формы.

За моими манипуляциями внимательно и жадно, боясь что–то пропустить, следил весь персонал стеклодельщиков во главе с боярами.

– Формы будем отливать чугунные, как только завод заработает! – отдышавшись, сообщил я.

– Можно будет попробовать оправить глиной деревянные формы, чтобы они дольше служили, – робко заметил боярский мастер.

– Правильно, – я согласно кивнул головой, – вам я только показываю сам принцип работы, как весь этот производственный процесс можно улучшить – соображайте дальше сами.

Раскрыв дымящуюся форму, аккуратно вытащил бутылку, при этом умудрился погнуть горлышко, недолго думая, обрезал его к чертям ножницами, продемонстрировав наблюдателям стакан. И на такой неказистый товар найдётся покупатель, мысленно успокоил я себя. Мой «стакан» подмастерья быстро отнесли на дальнейшую закалку в кузню.

Потом я заставил выдувать бутылки непосредственно подмастерьев, у них тоже на ахти «шедевры» получались.

– Первый блин – комом! – вслух высказался я, обращаясь к суетящимся подмастерьям. – Но мне и не надо быть мастером–выдувальщиком, ими вы должны стать! Поэтому – учитесь!

– Слегка кособокие стакан с бутылями вышли – но и их продадим! – уверенно заявил боярин Андрей Микулинич.

Из горшка подмастерья, действуя по очереди, выдули ещё, помимо моего стакана, четыре бутылки и отнесли их на закаливание.

– Не–а! – одёрнул я боярина, так как мою голову посетила одна интересная мысль, – свой стакан и одну бутыль я себе на память заберу!

– И то верно, Владимир Изяславич! Оставшиеся бутыли от первой плавки мы с боярами себе тож, на долгую память оставим! Как я сразу не подумал!?

Пробыл в Зарое всего четыре дня. Перед отъездом я вручил местным стекловарам кое–какие записи. Плотно исписанный с обоих сторон лист содержал выдержки по производству стекла – всё, что мне удалось выудить из своей неожиданно ставшей феноменальной памяти. Конечно, достичь тех технологий и построить то оборудование, которое фигурировало в моих довольно абстрактных воспоминаниях, было не реально. Но, тем не менее, многое из того, что и как делать, в моей голове хорошо вырисовывалось.

На перспективу поделился составом оптического стекла. Удалось вспомнить о двух швейцарских сортах оптического стекла, произведённых в 1811 г. стекловаром Гинаном с их точной формулой. Сорт оптического стекла «крон» состоял из 72% окиси кремния, 18% окиси калия и 10% окиси кальция; сорт «флинт» состоял из 45% окиси кремния, 12% окиси калия и 43 % окиси цинка. В общем, данные для дальнейших практических исследований по этому вопросу были.

За сутки до своего отъезда я переговорил с боярами–пайщиками, получив от них "добро" на одну мою задумку. А уже на следующий день вызвал к себе Никифора Лукерьина и главного боярского мастера–стеклодельщика, что состоял при Андрее Микулиниче. Сначала я им вручил все свои записи по стеклоделию, сделав соответствующие комментарии. А потом во всеуслышание заявил мастерам, что если они справятся с порученными им заданиями, то каждый из них получит по 1% паев стеклодельного предприятия. Соответственно и боярский мастер–стеклодельщик выйдет из холопского состояния и станет лично свободным товарищем–пайщиком нашего предприятия. Мужики от таких новостей расчувствовались, дружно пали в ноги и долго благодарили за проявленную милость. Но в бочке мёда не обошлось без ложки дёгтя. Бояре взяли слово и строго предупредили новых компаньонов, что если они начнут разбалтывать производственные секреты или того пуще, сбегут – то неминуемая кара настигнет не только их, но и всех их родичей. Я согласным кивком головы подтвердил эти грозные слова–предупреждения. Прониклись оба потенциальных компаньона, но такой перспективы в серьёз не испугались и не расстроились. Видимо тайные умыслы в их головах ещё не успели возникнуть, ведь лицедеи из местных – так себе, при попытках «актёрствовать» я их на раз прочитываю.

Но это моя идея о расширении числа пайщиков далась мне с боем. Поначалу Андрей Микулинич и слышать не хотел, чтобы давать вольную своему главному мастеру, а уж делать его пайщиком – и подавно. Но я смог убедить его в том, что стеклоплавильные печи будут нуждаться в постоянном ремонте, поэтому артельный подмастерье, набив руку, может податься на вольные хлеба. А вот финансовая заинтересованность в результатах своего труда, привяжет его к нам лучше любого рабского ошейника. Но если давать пай главному печнику, то волей–неволей то же самое придётся дать и главному мастеру–стеклодельщику, иначе они просто не сработаются! Здраво рассудив, Андрей Микулинич, всё же согласился с моими доводами, что лучше потерять в малом, но быть уверенным в завтрашнем дне, чем, из–за богопротивной жадности, всем рисковать, и всё ставить на кон непредсказуемой игры.

Также с боярами договорились со следующего года начать опытное мелкосерийное производство, помимо зеркал, свинцового стекла (хрусталь и флинтглас – оптика), с непомерным задиранием вверх цен на хрусталь, всё–таки свинец целиком и полностью был импортным металлом. На том я и отбыл, пообещав, по возможности, приехать с проверкой зимой.

В Смоленск из Зароя прискакали, когда было уже совсем темно. И даже на княжеском Свирском подворье стояла тишина. Десятник стал громко барабанить в закрытые ворота детинца. Спящая воротная стража засуетилась, ворота со скрипом открылись. Помогать мне, спускаться с коня наземь, было некому. Все мои дворяне, их ученики, как–то незаметно для меня оказались разбросанными по производствам или выполняли другие данные им поручения. Поэтому пришлось самому слазить с опостылевшего за долгую дорогу седла.

На крыльце появилась засуетившаяся челядь князя. Под окрики сопровождавших меня в пути дружинников слуги стали торопливо выставлять в трапезной холодные закуски.

В свой Ильинский терем я не поехал, так как завтра предстоял важный день – князь собирался совещаться со своей дружиной, относительно предложенного мною проекта «панцирной пехоты» и моё присутствие там было обязательным. Будить среди ночи князя я не стал, а перекусив на скорую руку, как убитый завалился спать.

Глава 6


Глава 6 Октябрь–декабрь 1233 г.

В светлице Изяслав Мстиславич собрал весь командный состав своей дружины.

– Слушайте дружи, что я вам скажу! – князь обвёл взглядом собравшихся. – Разделитесь на полусотни и пойдёте имать из общин–вервей и весей «людин». Так, вы будете выполнять введённый мною «призывной урок»! Каждая полусотня за листопад–месяц должна привесть в Гнёздово семьсот пятьдесят молодых, здоровых отроков и «бобылей» (холостяков) до тридцати лет для ратного обучения.

– Княжич, верно, это дело измыслил? – не скрывая улыбки, спросил воевода Злыдарь.

– Вместе решили! Будем создавать пешие войска как в ромейских землях!

– И кто этими смердьими ратями верховодить будет? – подал голос Малыть.

– У меня счас двадцать десятков дружины. Может, кто из десятников и рядовых гридней согласится.

– За отдельную от меня плату, – вставил я свои пять копеек. – О её размерах поговорим позже, она будет напрямую зависеть от результатов вашей ратной науки. И сразу скажу, все командиры должны будут беспрекословно слушаться меня, и учить не только своим ухваткам и строю, но и тому, о чём я им буду говорить.

Первым поднялся Клоч, подмигнув мне при этом, потом не очень решительно встали десятники Малк, Бронислав, Аржанин.

– Я согласен, но токмо, если в цене сойдёмся – последним из присутствующих на собрании выразил желание присоединиться к затеваемому мной делу Твердила, нетвёрдо стоя на ногах и мучающийся с похмелья.

Десятник хорошо так на водку подсел.

– Вот и ладно! – князь довольно хлопнул в ладоши, – потом ещё некоторых рядовых гридней тоже к пешцам пристроим.


С бортов ладьи я любовался на проплывающие мимо берега, на ярко расцвеченную солнцем «золотую» смоленскую осень. Солнечные лучи просвечивали насквозь березовые рощицы, но терялись в густых ельниках, выглядывающих с песчаных круч.

Вдали от Смоленская я оказался вместе с одним из ладейных отрядов, состоящего из 50–ти дружинников, отправившихся в «поход за головами». Этим отрядом руководил второй сотник Фёдор. Мне хотелось лично проконтролировать рекрутируемый призывной контингент. К лодочным кормам были прицеплены ладьи, шедшие вслед порожняком. Из этого рейда, в срочно строящиеся Гнёздовские казармы, планировалось доставить триста–триста пятьдесят призывников.

Казармы возводились в Гнёздово, так как размещать учебные базы под Смоленском было крайне нежелательно. Войска никак не подконтрольные смоленскому вече, не входящее в смоленское ополчение, могли серьёзно разозлить горожан (подстрекаемых боярами), вплоть до бунта, благо имеются соответствующие печальные прецеденты. О чём можно говорить, если даже дружина смоленского князя размещена за пределами «окольного города»!? Поэтому Гнёздово виделся идеальным вариантом, с уже налаженной кое–как инфраструктурой.

Между тем ладья, вместе с её товарками, медленно выгребала вверх по студёным водам реки Вопь. Во время движения, с помощью сети ловили рыбу, а на стоянках, вдоль берегов, густо поросших ольхой, готовили уху. Мы направлялись в волость «Великие Вержавляне» исполняя введённую князем новую повинность «призывной урок». Наша задача по набору рекрутов сильно облегчалась тем обстоятельством, что ¾ деревенек (весей) Смоленского княжества располагались на берегу речек, поэтому удаляться в глубину лесов приходилось не часто.

– Глянь княжич на берег, – заговорил со мной сотник Фёдор. – Я тебя сейчас обучу, как надо определять, где смерды живут. С реки далеко не все приречные веси сможешь воочию увидеть. Видишь, как на том склоне реки лесок жидким стал, а за ним проплешины полей проглядываются? – я согласно кивнул головой. – Это верный признак деревень!

Всё верно! В прибрежных зарослях ивы обнаружилась хлипкая пристань. Первыми причалили к ней дружинники шедшей впереди ладьи, и стали быстро соскакивать на берег, готовые в любой момент занять круговую оборону и отразить внезапное нападение. Вслед за первой ладьёй и мы сошли на берег, оставив дружинников третьей ладьи на реке завистливо за нами присматривать.

Жители первой встреченной нами веси жили кто в рубленых избах, кто в полуземлянках, зимуя вместе со скотиной, так как печи–каменки не спасали от устанавливающихся время от времени лютых морозов.

Мирные пахари встретили нас на окраине своей веси вооружёнными. В руках они сжимали рогатины, дубины и луками со стрелами. На мой удивлённый вопрос по поводу оружия, Фёдор ответил:

– А что ты хотел, княжич, здесь у нас почитай каждый мужик охотник.

Жители, убедившись, что мы не тати, а княжьи люди, стали сразу менее настороженными, а зря!

Собрав всех мужиков в кучу, сотник зачитал княжеский указ:

– Великий князь Смоленский постановил ввести для вольных людин княжества новый «призывной урок». На воинскую ратную учёбу до весны каждая свободная община–вервь должна выставить справных уношей и молодых «бобылей».

– На кой энта напасть? Война никак с кем началась? – из толпы тут же раздались обеспокоенные голоса.

– Никакой войны пока нет, слава Богу! – при этих словах сотник поплевал через левое плечо. – Призывников будут у князя всю зиму не только учить ратной науки, но и кормить от пуза, а по весне отвезут по домам, успеют ещё пахарьством заняться! И вам, оставшимся здесь, лучше будет – жратвы заготовленный на зиму вам же больше достанется!

– Хрен с ней, с жратвой! – решительно махнул рукой староста. – Не было такого! Ни за что, ни про что мужиков из семей на всю зиму забирать! Мы положенный нам оброк – меха и воск с мёдом в погост уже отдали! Мужиков на зиму заберёте, а охотиться, кто будет, бабы?

– Ну, так мы не всех мужиков забираем, а только уношей и «бобылей», а из молодых охотники, сам знаешь, никудышные пока что.

– Не было такого «призывного урока»! – продолжал твердить своё староста.

– Князь постановил – значит, будет! – заявил, как отрезал сотник, подавая взглядом команду дружинникам. – А пока ты, ты, ты и ты отойдите ка в сторону, – указал он на молодых парней. – А ты пока оставшихся молодых на смотр приведи, – обратился он к вмиг посмурневшему старосте веси.

Видя, что староста никак не реагирует на его слова, сотник только махнул рукой в сторону веси, и к ней тут же побежали, гремя доспехами, дружинники. По всем правилам ратной науки они принялись окружать дома и выгонять жителей, держа оружие наготове. Из домов тут же стали доноситься детский плач и крики женщин. Вышедшие со старостой мужики, внезапно оказавшись в кольце ощетинившихся оружием дружинников, попытались было рыпнуться, но были остановлены властным голосом сотника.

– Не дёргайтесь! В домах ваших мы ничего трогать не будем, просто проверим, всех ли вы уношей нам на показ выставили. В ходе проверки выявили больше десятка «уклонистов», четверо из которых были подходящего призывного возраста.

– Всё ясно! – распорядился сотник. – Бородатые деды и малышня не в счёт, а вот эту четвёрку себе забираем!

Всего, с этой деревеньки набралось одиннадцать физически здоровых новобранцев подходящего возраста. Отделив их из числа сородичей, сотник тут же принялся ими командовать.

– Стройся по двое! – в это время бабы, наблюдавшие за всем происходящим с тупым удивлением, наконец, что–то сообразили, побежали и вцепились в своих сыновей и братьев, еле смогли их оторвать!

Молодые ребята, в лаптях и в длинноруких домотканых рубахах, с застывшем ужасом и непониманием в глазах то и дело оглядываясь через плечо на своих ревущих в три ручья женщин, но подгоняемые шутками и не злобными тычками дружинников, всё же побрели к лодкам.

Выяснив местоположение затерявшихся в глубине леса других соседних весей, сотник быстро приказал десятку дружинников оседлать уже сгруженных с ладей коней, и, поставив во главе конного отряда десятника, направил их по тропе в лес. А две ладьи отпустил вверх по течению, к соседним весям. Через пару часов конный отряд доставил нам пополнение, в количестве четырёх парней и двух «бобылей» возрастом сильно за двадцать лет. Загрузившись под усилившейся бабский плач, мы с облегчением отчалили от этих, поистине, печальных берегов.

В других весях изъятие призывного контингента где–то сопровождалось, как и в первом случае, мелкими стычками, где–то шло гладко и мирно. Правда, на третий день пути, в некоторых вервях, расположенных выше по реке, наблюдалось подозрительно мало молодых мужчин, поэтому сотник, недолго думая, предложил вместо уношей набрать баб! Подобные предложения быстро вразумляли старост и «отлучившиеся по делам» мужики быстро находились. Но во всех случаях изъятие из семей новобранцев, сопровождающееся криками, стенаниями и слезами. Это вызывало у меня на душе тяжёлое, гадостное чувство, тем более, во много раз усиливающееся, когда ты точно знаешь, что это всё происходит лишь благодаря твоей инициативе. Поэтому, больше на подобные призывные облавы я ездить зарёкся, и без меня есть кому, а нервы надо беречь.

– Южные, степные смерды побоевитее лесных будут, их и учить почти ничему не пришлось бы, даже на конях скакать горазды. А с этими, княжич, у тебя возни куда как больше будет! – на обратном пути рассуждал сотник.

– Это и хорошо, не надо будет их ничему переучивать. – Отвечал я рассматривал своих приунывших и притихших будущих панцирников.

Набором я был доволен – три с лишним сотен парней и «бобылей» постарше возрастом, и все они не понаслышке знакомы с охотой. Если уж, в своё время, наши цари сподобились научить маршировать на плац–парадах и воевать пахарей, не имеющих никакого охотничьего опыта и ничего не видевших кроме сохи, то мне справится с воинской подготовкой этих лесовиков – сам Господь Бог велел!


Встал я позже обычного, в последние несколько суток я всласть отсыпался после участия в беспокойной призывной облаве. На моём подворье уже было довольно светло. В конюшне стучал молоток – там, видать, подковывали лошадь, а из хлева предсмертно хрипел подыхающий поросёнок, пошедший на убой. В будке утробно лаяла собака взволнованная происходящим. Стройка тоже застыла. Попадающейся на глаза народ выглядел подозрительно – одет не по повседневному нарядно и чувствовалось, что люди настроены на какой–то торжественный лад. После беглого расспроса мои подозрения в полной мере оправдались, сегодня 14 октября, оказывается, у нас большой праздник – Покрова Пресвятой Богородицы.

В народной традиции в этот день отмечалась встреча осени с зимой. Само название праздника народная этимология связывает с первым снегом, который «покрывал» землю, указывая на близость зимних холодов.

Не успел я ещё толком позавтракать, как прискакал поддатый гонец от Изяслава Мстиславича. Князь приглашал меня пожаловать к нему на пир в честь праздника.

Волей–неволей пришлось ехать! Кони сопровождающих меня верхом дружинников своими копытами то перестукивали по деревянным мостовым, то чавкали по снежной слякоти. С хмурых, низко висящих свинцовых туч на землю падал снег вперемешку с дождём. Несмотря на это, на улицах города с самого раннего утра было непривычно многолюдно. Сегодня по всем городским скотным дворам хозяева забивали свою скотину – с началом морозов убоину можно длительное время и безопасно хранить не только в ледниках, но и в простых амбарах и сараях. Буксующие в снежном месиве телеги создавали на улицах заторы, усиливая общегородскую сутолоку.

Переправившись по мосту в Старый город, двигаясь по набережной, миновав запруженный народом Торг, наша кавалькада оказалась прямо перед княжеским детинцем. Караульные заметили нас ещё издали. Медленно открываясь, заскрипели створки ворот. Дежурившие у ворот дружинники при моём появлении, лениво позёвывая, нехотя кивнули головами, одновременно при этом здороваясь.

На княжьем подворье, как обычно, царил образцово–показательный беспорядок, по странному стечению обстоятельств только усилившийся с моим отъездом. По истоптанной, пожухлой траве, покрытой грязью вперемешку со снегом, бродили неприкаянные овцы с козами. Здесь же неподалёку, прямо на разведенных, на земле кострах запекались огромные части тушей кабанов, оленей, лосей и, возможно, каких–то ещё других обитателей леса. Дружинники со своих рейдов привозили не только призывников, но ещё и лесную живность. У амбаров с груженых телег пара челядинов стаскивали мешки с зерном. Один дружинник точил весь покоцанный в зазубринах меч о точильный камень.

– Нежка, – обратился я к нему, вспомнив его имя. – Чего мучаешься? Приходи ко мне на подворье, там тебе на точильном круге быстро меч заточат!

– Благодарствую, Владимир Изяславич! Зайду непременно! – при этих словах он вложил меч в ножны. – А то вишь как получилось, на охоте малеко побаловались, вот меч и подзатупился!

– Отца моего видел?

– В гриднице князь! Со вчерашнего вечера с «другими» своя пирует!

Десятник Твердила, плохо от выпитого держась на ногах, шатающейся походкой направился к сеновалу. Там, под навесом, зарывшись с головой в сене, спали какие–то люди.

Из распахнутых настежь окон дружинной избы пахло чем–то сивушным вперемешку с свежезажаренным мясом. Оттуда же доносились невнятные вопли, бабский заливистый визг, матерные крики, при этом при всём сильно разбавленные громким пьяным пением. Младшая дружина – рядовые «гридни», «детские» и «отроки» уже вовсю гуляли и веселились, как могли!

Княжеский терем в разгуле не сильно отставал от дружинной избы. В сенях на лавках валялись и храпели «сомлевшие» за ночь гридни с боярами. В самой гриднице стоял тот ещё духан! Дружина пребывала в разной степени опьянения – некоторые стояли на ногах и что–то громко обсуждали при этом, размахивая руками – наверное, вспоминают прошедшую «охоту». Другие сидели за столом и оживлённо обсуждали какие–то важные животрепещущие вопросы. Третьи тоже сидели за столом, но помалкивали, пьяно подперев голову руками. Четвёртая категория присутствующих просто и незатейливо валялась на полу, рядом с костями и прочими объедками, разбросанными повсюду.

– Сын явился!!!

Князь в изрядно засаленном и испачканном кафтане встретил меня с широко раскинутыми руками. Пришлось идти к нему обниматься и целоваться, при этом строя умилительную рожу и заодно старательно подавляя в себе чувство брезгливости.

Примерно через час князь отключился, как и большинство присутствующих к этому моменту. Две симпатичные, но слегка «наклюкавшиеся» челядинки, взяли князя «под белы рученьки» и повели в опочивальню. Воспользовавшись благоприятным моментом, я по–тихому сдёрнул к себе домой. Сильно напиться и опьянеть я не успел, поэтому у себя можно будет заняться какой–либо продуктивной, полезной деятельностью! Хотя сегодня как назло, скорее всего, будет не так–то просто уединиться и заняться повседневными делами.

Дело в том, что в ходе своих расспросов я установил, что именно с этого праздничного дня начинались традиционные вечерние девичьи посиделки. Причём их было два вида. На рабочих посиделках заготавливали продукты к зиме, шили, пряли, вязали. На посиделках с гулянием приглашались неженатые парни, и работы заканчивались угощением, пением песен, играми и танцами. С этого дня также брал старт осенний свадебный сезон. Боярские дочери, обычно собиравшиеся у вдовиц, устраивали аналогичные гулянья. Придётся как–то отмазываться от присутствия на подобных мероприятиях. Хоть какого–либо интереса принимать участие в этих подростковых сборищах у меня было аж ноль целых ноль десятых!

В тереме князя обнаружились три дворянина. С ними отправился назад в Ильинку.

На обратном пути миновать Торг просто так, без задержек, не получилось! К обеду выглянуло солнце, небо прояснилось, а народ потихоньку, что называется, разговелся. Казалось, что на рыночной площади собрался весь город – шумные толпы народа беспрерывно двигались и перемешивались. Моё внимание привлёк врытый в землю гладко ошкуренный столб облитый маслом. На его верхушки красовались сапоги, которые пытался достать взобравшийся на столб парень. Этот горе–добытчик резво сучил ногами, вызывая у собравшегося вокруг народа раскаты смеха, при этом, не продвигаясь вверх ни на сантиметр, а наоборот, плавно сползая вниз. Некоторое время и мы с дворянами верхом на конях постояли в этой толпе наблюдая за происходящем и хохоча вместе со всеми.

Владельцем этого платного конкурса (все желающие взобраться платили определённую таксу хозяину вкопанного бревна) был известный мне скоморох. Кроме того, саму идею этого довольно специфичного развлечения я сам ему пару недель назад подсказал, будучи в гостях у князя на очередной пирушки. Завидев меня, скоморох собрался было ко мне подойти, но я ему подал знак рукой оставаться на месте. Разговоры с ним разводить не было желания, просто хотелось постоять и посмеяться вместе со всеми зрителями.

Всё это время сбившиеся в отдельные группы молоденькие девицы наблюдали не столько за соревнующимися, сколько с интересом разглядывали нашу кавалькаду, строя глазки моим сопровождающим, да и мне, грешному. Дворяне, разгорячённые выпитым у князя, под их томными взглядами порывались принять участие в этом конкурсе, но я их быстро остудил, приказав всем ехать домой. Негоже моим дворянам становиться публичным посмешищем.

У Заднепровского терема, поджидая меня, отирались боярские отпрыски. С места в карьер, налетев словно вороны, они взялись меня агитировать, зазывая на вечерние гулянья–посиделки. Своих дворян, желающих принять участие в этих игрищах, я отпустил, но сам на увещевания и уговоры не поддавался, ссылаясь на занятость.

Зато, этим же вечером, моя аскетичная жизненная позиция нашла живой отклик у церковного клира. Церковь все эти языческие вертепы хоть официально и не запрещала, но уж точно не поддерживала и не одобряла. Поэтому, в то время как абсолютное большинство народа – «и стар и млад» угарно веселилась, я, без всякой лишней помпы, скромненько так, отметился присутствием на вечерней литургии в главном кафедральном храме города. Такой «самоотверженный» поступок заслужил безмолвное одобрение не только среди немногочисленной паствы молящихся, но, что не менее важно, моя персона враз набрала очков в глазах церковного клира во главе с епископом. К слову говоря, великий князь, на контрасте со мной, хорошенько проспавшись днём, весь остаток вечера и всю ночь напролёт шумно пировал в своём тереме вместе с дружиной, боярами и прочим, с точки зрения церкви, «нечестивым» людом, в лице скоморохов, гусляров и с другими такими же «безбожными язычниками».


В первых числах ноября берега Днепра уже покрылись ледяной коркой. Проходимой для лодей оставалась лишь относительно чистая стремнина. Ломая вёслами первый хрупкий лёд, мы спешили попасть из столицы княжества в Гнёздово.

Гнёздово встретило нас не прекращающейся ни на один день стройкой. Часть пополнения всё ещё ютилась в палатках и землянках. На всех просто не хватало выстроенных деревянных казарм–бараков. Совсем поникшие и промёрзшие от осеннего дождя призывники в срочном порядке возводили себе жильё – рубили и шкурили лес и под руководством опытных плотников сооружали длинные жилые клети казарм. Не просушенный лес, конечно, не самый лучший стройматериал, но продолжать жить в привычных им землянках была бы не самая удачная идея. Советской армией достоверно установлено, что сознание перестраивается на новый лад гораздо быстрее, когда бывшего крестьянина окружают совершенно непривычные и невиданные ранее бытовые условия. Скученные казармы для жителей весей состоящих из десятка домов–полуземлянок, это самый настоящий футур–шок! Поэтому я и стремился перед началом учёбы всех их обязательно расселить по казармам.

Вместе со мной прибыла очередная группа рекрутов в количестве двух сотен человек. В срочно достраиваемых гнёздовских казармах, а также во временно реквизированных на нужды армии складских помещениях разместилось более двух с половиной тысяч новобранцев. Ещё пять сотен должны вскоре прибыть с верховий р. Сожь. В общей сложности, до начала ледостава их число должно быть доведено до трёх тысяч. И на этом, до осени следующего года, всякое новое рекрутированние будет приостановлено. Кроме того, по плану уже этой весной, существенная часть призывников будет списана вовсе или переведена в резерв – в так называемую "посошную рать". Согласно моим замыслам, одобренным Изяславом Мстиславичем, главное предназначение "посохи" – это временная мобилизация на случай всевозможных ЧП. В боях "посошная рать" будет применяться только в крайних случаях, она всё больше будет рассчитана для несения гарнизонной службы или для установления контроля на оккупированных территориях.

Ныне используемым для схожих целей городским полкам я ни на грамм не доверял. Они не только слишком преисполнены излишней демократичностью и самоуправством, переходящим в лихую вольницу. Но, что самое неприятное, городовые полки были подвержены гипертрофированному влиянию со стороны местного земского боярства, являясь явно или скрытно проводниками их интересов. А, как известно, интересы боярства и князя далеко не всегда и во всём совпадают, скорее наоборот, особенно в моём случае.

Сдав новобранцев с рук на руки, я поехал на своё подворье. В Гнёздово добыча глины в карьерах полностью прекратилась, частично остановились кирпичные производства. Но жизнь на этом не замерла, продолжая, по–прежнему, бить ключом. Всего за полгода гнёздовский посад очень сильно преобразился, его было попросту не узнать. Разросшись раза в два, он и сейчас продолжал отстраиваться и далее увеличиваться в размерах. И это, не считая моего подворья, производств и казарм! Вот и сейчас отовсюду слышался перестук топоров, на обочине были свалены ошкуренные брёвна, сновали туда–сюда плотники с лесорубами.

Пахло едким дымом кострищ. Повсюду, из–под навесов крыш покрытых дранкой и белёсым инеем, поднимались дымы очагов – хозяева протапливали свои жилища и готовили пищу. Как это часто бывает, сапожники были без сапог. Печи, местные жители, продолжали строить по старинке – из речной гальки с глиною, а трубы – из желобов брёвен. Но оно и не удивительно, весь производимый здесь кирпич уходил на мои многочисленные строительные проекты, совсем не поступая в свободную продажу.

Под ногами сновавшего повсюду народа, поскрипывал первый свежевыпавший снег. Кстати, насчёт ног, обуты люди были, по большей части, в лапти и тёплые холщевые портянки. Те, кто по–богаче гордо вышагивал в нечто похожим на кожаные онучи. Сапоги были привилегией аристократии. Что меня удивило – так это полное отсутствие валенок, странно, но факт! О такой дешёвой, удобной и практичной обуви здесь никто и слыхом не слыхивал. Потом, поднапряг память и выудил из её бездн информацию о том, что валенки на Русь как раз таки монголы завезли. Непорядок! Как производят войлок, я видел в одной телепередачи – ничего особо сверхсложного, если не прибегать к машинным технологиям выделки. В общих чертах техпроцесс под названием "валяние войлока" выглядит следующим образом. Шерсть обдают горячей водой и, прикрыв его холстом, мнут руками или навертывают на скалки и катают по полу, пока из него не образуется одна сплошная масса. Производятся эти манипуляции руками либо машинами. Вот беда! Хоть сейчас создавай рабочую группу для занятия этим не хитрым делом, а деньги, до последней копейки, уже давным-давно все распланированы. А войлок, особенно в условиях зимы, материал поистине стратегический! Это не только валенки для пехотинцев, но и тёплые войлочные палатки.

– Вертак! – окликнул я едущего по–соседству, правда, на треть лошадиного корпуса поодаль от меня, дворянина. – Как–то слышал я, что торговые люди боярина Бориса Меркурьевича недавно привезли ему целую лодью шерсти из Переславля–Южного.

– Верно, княжич! Он шерсть немчинам перепродаёт!

– Отплывай–ка ты в Смоленск, пока лёд не встал, да пригласи ко мне в гости этого боярина, если он ещё не успел шерсть продать!

– А если продал?

– Тогда найди и привези того, у кого шерсть есть!

– Зачем далече ехать!? – встрял десятник Клоч, – Вертак, состриги лучше шерсть с Нефёда!

Все засмеялись, а дружинник недобро покосил взгляд на остряка.

– Когда отплывать повелишь, княжич? – шутку дворянин проигнорировал.

– А прямо сейчас, чего тянуть! Бери гребцов – и дуйте назад.

Распрощавшись с отбывшими, я продолжил инспекционную поездку по посаду, и быстро проскочив посадские огороды, въехал в рабочий посёлок (выселки). Здесь в отапливаемых бараках были размещены иногородние и прочие бездомные рабочие моих заводов. Необычный, по здешним меркам посёлок, вольно раскинулся частью вблизи глиняного карьера, некоторые бараки были вынесены поближе к расположенным по соседству от карьера кирпичному производству и химическим мастерским. В гнёздовском посаде, собственными домами обзавелись высокооплачиваемые мастера Авдиевой артели, главные ответственные лица химпроизводств, прочие вольнонаёмные мастера. Все остальные свежесрубленные посадские дворы, принадлежали и вовсе сторонним мне и моим производствам людям. Гнёздово как–то незаметно и быстро стал точкой притяжения слетевшемуся сюда из разных мест ремесленному люду. Новые жители, как то кожевники, пекари, квасельники и иже с ними, переселились сюда, чтобы обслуживать потребности населения города, резко скакнувшего в своей численности. Куда деваться – мультипликативный эффект действенен и в Средневековье!

Ночью в моём княжеском тереме–пятистенке плохо спалось, донимали клопы. Почёсываясь, я поднялся, натянул кафтан, надел сапоги. В сенях стояла бочка с квасом, зачерпнув квас берестяным ковшиком, быстро опорожнил его содержимое. За дверьми слышались голоса, кто–то с кем–то разговаривал. Вышел на крыльцо. На улице стояла непроглядная темень, но ближе к воротам был разожжён костёр. Разговаривающих я узнал. Это были Вертак, держащий за уздцы коня, и двое дежурных гридней, о чём–то с ним споривших.

– Ты, Вертак, о чём толкуешь! Княжича ему треба разбудить! Иди вон лучше в баньку, согрейся!

Понятно, если дворянин так быстро вернулся, значит, боярин шерсть ещё не успел продать.

И моё предположение оказалось верным. Уже к обеду этого дня в Гнёздово прискакали люди боярина Бориса Меркурьевича во главе со своим шефом. Раскланявшись друг с другом, я немедленно приступил к обработке боярина.

– Боярин Борис Меркурьевич, предлагаю тебе, совместно со мной, заняться одним прибыльным делом.

– Слушаю тебя Владимир Изяславич со всем вниманием и почтением!

– Что тебе известно о войлоке?

– Кошма, что ли? – увидев подтверждающий кивок с моей стороны, боярин продолжил. – Слышал, что степняки, для сугрева, обкладывают его вокруг своих юрт. Из него ещё делают потники, подмётки для сёдел, одёжу какую–то свою, ещё ковры, но они не больно лепые, особенно по сравнению с персидскими.

А боярин оказался в этом деле довольно просвещённым.

– А сам чего, шерсть регулярно продаёшь, а войлок не выделываешь?

Боярин задумался, действительно, почему?

– Да как–то не сподобился, – растерянно протянул он, а потом нашёлся, что добавить, – да и товар ентот басурманский и малоценный.

– Ой, ли! – усомнился я. – Конечно, боярам войлоковые ковры ни к чему, лучше и краше, конечно, тканные персидские. А те же смерды и ремесленники, я думаю, с радостью бы их покупали. Или дружина в зимнем походе вместо дорогих сукновальных палаток, могла бы использовать не только дешёвые, но и тёплые войлочные.

– Наверное, – не уверенно протянул боярин.

Вот, что значат стереотипы, подумал я. Вбили себе в голову, что войлок басурманский, значит, русскому человеку его использовать невместно и зазорно.

– Действительно, княжич, я как–то и не думал, что войлок на Руси пользителен хоть для кого–то будет, мы ж не нехристи копчённые! А сейчас над твоими словами думаю – и верно ты глаголешь, хорошая вещь войлок – тёплый и дешевше сукна.

– Прежде, чем продолжим разговор, ответь, ты согласен организовать со мной войлочное предприятие на паях?

– Каковы условия? – сразу подобрался боярин.

– Я так понимаю, что своими силами ты войлок изготовить не сможешь?

– Ну, ежели только в будущем году, и то если удастся найти в южном порубежье знающих людей и посулами сманить их в Смоленск.

– Мастера–суконщика или хотя бы подмастерья сможешь нанять?

– У меня в закупах таковой имеется!

– Ещё лучше. Я в общих чертах представляю, как выделывают войлок. Надо будет с твоим закупом встретиться и обсудить это не особо сложное производство.

– Ладноть! Хоть сегодня! – загорелся боярин.

– Не будем гнать коней, Борис Меркурьевич, мы пока ни о чём с тобой толком и не договорились. Так вот, продолжим разговор. Сразу у твоего мастера может и не очень хорошо получиться, тут надо, как и в любом другом деле развить в себе нужный навык, ловкость и чутьё, без этого никак. А так там, в валянии шерсти, ничего сложного нет. Если бабы степнячки с таким ремеслом справляются, то думается мне русский мастер и подавно не подведёт.

– Не должён! Сукно со своими помощниками он делает не плохое, правда, грубоватое, по сравнению с немецким, но зато прочное! – с гордостью в голосе похвалялся боярин достижениями своего закупа.

– Тогда, Борис Меркурьевич, слушай мои условия ...

В итоге сошлись с боярином на следующем. В обмен на 49% паев нашего с ним совместного Войлочного СП боярин не только отдавал мне свою шерсть, но и согласился взять на себя все прочие расходы, в том числе строительные, по персоналу предприятия (для ручной промойки, разрыхления и уваливания шерсти понадобятся шерстобиты и шаповалы) и закупке необходимого оборудования (гребней с железными зубьями и простого лучка со струнною тетивою – для взбивания и разрыхления шерсти). А чего такого? Нормальная схема получилась, его деньги – мои технологии и гарантированный госзаказ в придачу!

Войлочное производство решили развернуть в нескольких километрах к югу от Смоленска, в южном форпосте столицы, в Воищине – укреплённом городке, являющемся ещё и родовым гнездом этого боярина.

Обмыв заключённую сделку, оформленную пока только в виде рукопожатия, и плотно закусив, мы продолжили прерванный деловой разговор.

– А как ты думаешь, боярин, будет ли у мизинного люда пользоваться спросом войлочная валяная обувь или валенки, которая будет такая же тёплая, как меховые онучи иль сапоги, но намного их дешевле?

Боярин в очередной раз подвис.

– Думаю будет! Нет, уверен, что будет!

– Значит, кроме валенок, палаток мы будем изготавливать верхнюю одежду – вроде бурок, шапки, не будем забывать о подмётках для сёдел. Думаю, стоит заняться выделкой простых и окрашенных моими красками ковров разных видов – напольных, настенных.

– Ооо!!! – громко обрадовался боярин, – это замечательная мысль, Владимир Изяславич! Если войлочные товары твоими красками крыть, то они сразу в цене многократно прибавят!

– Должен быть сегмент дорогих товаров – искусно сделанных и покрашенных, а также дешёвых – грубой обработки и некрашеных!

– Всё верно! – не раздумывая, согласился боярин с рацпредложением, начавший витать где–то высоко в облаках.

Плюнув на все свои первоначальные планы, уже на следующий день мы с боярином и нашими свитами, укатали в Воинщину. Не терпелось мне поделиться своими теоретическими познаниями в валяльном деле и поучаствовать в организации производства. Боярину было ещё больше невтерпёж, расписанные перспективы чуть ли не повсеместного использования на Руси войлока, его просто окрыляли, не давая спокойно сидеть на месте.


Возвратился обратно в Гнёздово от боярина Бориса Меркурьевича, через четыре дня, сразу после того, как у его суконщика, быстро освоившимся в новом деле, стало получаться скатывать войлок приемлемого качества. По пути назад завернул в Смоленск, требовалось отчитаться перед князем, куда и зачем я мотался.

И вот теперь, наконец–то прибыв в Гнёздово, я сам себе дал обещание сосредоточиться хотя бы пару месяцев, только на своей рождающейся в муках армии. "Колдовству" в химических мастерских, металлургическим печам и прочим делам купеческим, отныне я посвящал не более пары часов в день, всё остальное время, стараясь проводить с новобранцами и их командным составом. Командиров, набранных из княжеских дружинников, тоже приходилось кое–чему учить в методическом плане, так как задуманная мной подготовка будущих ратников сильно отличалась от распространённой здесь практики.

Первые дни КМБ заставили меня сильно понервничать и усомниться в своей затеи. «Какие к чёрту могут быть стройные шеренги и ряды, если они валются как неваляшки?!» – думал я про себя, гладя на покрытых с ног до головы грязью новобранцев.

Десятник Клоч, получивший в моей доморощенной армии звание полковника, разорялся криком:

– Полк, бегом!

Сброд, иначе их нельзя назвать, с трудом побежал по полю.

Мы с новоявленным полковником поскакали рядом на конях.

– Полк! Стоять! Разом поворот налево!

От этой команды случился массовый завал. Призывники стали натыкаться друг на друга и повалились в грязь, образуя безразмерные кучи.

– Поймите дурни, – не выдерживаю я, встревая в учебный процесс, когда с горем пополам восстанавливается относительный порядок. – Вы падаете от того, что по команде «стоять» кто–то сразу останавливается, кто–то продолжает бежать и натыкается на спину остановившегося, оттого вы и падаете. Поэтому, чтобы этого не случилось, в следующий раз как услышите команду «стоять» каждый из вас делает два шага, одной ногой, второй и останавливается, замирая на месте. Далее слушаете новые команды, что вам надо сделать: повернуться направо, налево, перейти на шаг, лечь на землю или подпрыгнуть, все, что скажет ваш командир.

– Правильно княжич говорит, – поддержал Клоч, – если вы так завалитесь перед лицом врага, не сохранив строй – вас всех мигом перебьют, не успеете и глазом моргнуть!

Попрощавшись с полковником, я напоследок ему сказал.

– До начала лета боевого оружия получить не сможете, кроме луков однодревок, но они от тисовых будут сильно отличаться.

– Видел я княжич эти твои саженые луки. На конях с такими, конечно, не повоюешь, а вот пешцы с ними управляться смогут. – спокойно отреагировал на мои слова Клоч. – Пока рано им оружие настоящее выдавать, а то поубиваются. Бывалые дружинники, назначенные сотниками или, по-твоему, ротными – и те приноровится сразу к твоим т а к т и ч е с к и м построениям и перестроениям не могут, что уж о смердах говорить!

Хоть Клоч и был изрядным балагуром, но прекрасно понимал, когда и с кем шутить, а когда этого делать лучше не стоит. Парень явно дружил с головой, и ему было интересно всё новое и необычное, а такого добра вокруг меня было хоть пруд пруди. Командирами второго и третьих учебных полков я поставил десятников Бронислава и Малка, а их заместителями Аржанина и Твердилу. Штатные должности девяти комбатов и двадцати семи ротных заняли рядовые гридни князя.

– В следующий раз привезу вам трубы и барабаны. Трубами будете команды дублировать, а под барабаны будет удобно ходить в шаг, при плотных построениях.

– Вот это дело, княжич! Привози побыстрее! – обрадовался Клоч.

– Ладно, бывай полковник! – особо выделил новое звание Клоча в моих войсках.

– Да какой там полковник, Владимир Изяславич! – смущённо махнул рукой Клоч, но новое звание ему явно нравилось, хоть это он и пытался скрыть.

Вообще, первый месяц выдался тяжёлым не только для меня, но и для дружинников–командиров, приноравливающихся не только к новобранцам, но и к новым требованиям, предъявляемым к их подготовке. Не обошёл своим вниманием и теоретическую подготовку, раздав им специально выточенные деревянные "учебные кубики", каждый из которых обозначал человека (напр. пикинер, взводный, вестовой и др.) или целое подразделение (напр. рота, батальон, полк). Переставляя по столу эти кубики "офицеры" учились разворачивать маршевые колонны в роты, батальоны и полки. Уяснять для себя иные перестроения и движение подразделений на поле боя.

Ну, а особенно тяжёлым, что вполне естественно и объяснимо, прошедший месяц стал для оторванных от сохи землепашцев. Это, в общем-то, не было для меня новостью, так бывает во всяком новом деле. Рано или поздно тело призывников адаптируется к новым нагрузкам, у кого это не произойдёт – тех просто спишем. А вот переформатировать, в нужном ключе, голову у бойцов – задача намного сложнее. Ведь воин мыслит совсем не так как крестьянин и знания ему нужны совсем другого рода. Для успешной перестройки психики нужно особое, пограничное состояние сознания. По своему опыту я знал, что быстрее и эффективнее всего подобное душевное состояние достигается на войне или при тягчайшем психофизическом изнеможении. Мой жизненный опыт утверждал, и я с ним благоразумно соглашался, что именно тогда, когда тебе приходится себя ломать, превозмогая вся тяготы, не только закаляется твой характер, но и меняется само мышление, отношение к жизни, восприятие мира. Без этого внутреннего перелома, весь распорядок службы, все хитрые перестроения просто не приживутся. А вдалбливаемая служба и вся военная наука в должной мере, не въестся в кровь и толку от неё будет х…, да не х…! А значит, в экстремальной ситуации боец, не осмысленно, отринув всю ратную науку, будет действовать лишь на вложенных в него природой животных инстинктах. Поэтому на войне, сходные по численности и вооружению ветераны всегда бьют не нюхавших пороху салажков. Но весь трагизм ситуации в том, что времени на получение боевого опыта у нас просто не оставалось! И если быстро не удастся создать действующий военный механизм, то уже через четыре–пять лет монголы просто придут, увидят и победят. Поэтому, лично для меня война уже началась, и я не разводил попусту сопли, требуя от дружинников тренировать пехотинцев жёстко и решительно! Не брезговал даже травмоопасными учебными боями. Необстрелянные бойцы, хотя бы в них, могли набраться хоть каким–то суррогатом, слабого подобия так необходимого им военного опыта. Альтернатива пролитию крови только одна – пролитие вёдер пота.

Исходя из вышесказанных соображений я начал КМБ со старой, "доброй", изнуряющей общефизической подготовки. И началась "потеха" – многосуточные пешие переходы, чередовались забегами по пересечённой местности, прерываемые лишь несколькими часами на сон. Эти многочасовые забеги очень быстро превращали вчерашних лесовиков в живых роботов, полностью послушных воле командиров. Секрет такого метаморфизма прост – у бойцов просто не оставалось ни моральных, ни физических сил что–то обдумывать и как–то действовать самостоятельно. Пехотинцы уже через несколько дней стали напоминать дрессированных зомби, с красными глазами и вмиг осунувшимися лицами. Нестроевые разговоры были полностью вытеснены гипнотизирующим, ритмичным боем барабанов и громкими звуками труб. А вся их мыслительная деятельность свелась лишь к тому, чтобы услышать и быстро, дабы не заставили принять положение "упор лёжа", исполнить приказ своего командира.

За первый месяц вокруг Гнёздова новобранцы нарезали десятки кругов. Они, стиснув зубы и мобилизовав все свои силы, преодолевали буераки, форсировали мелководные препятствия в виде речки Свинцы, утопали в грязи, промокали до последней нитки в ливнях, замерзали в стужу, задыхались после марш–бросков и заваливались спать, едва успевая снять с ног окровавленные от мозолей портянки. Но зато уже летом тридцатикилометровый дневной переход воспринимался ими как отдых от службы. Но это будет потом, и вовсе не главное. Сейчас же, измотанные до основания, вымазанные в грязи, промокшие до костей под проливными дождями, напрочь забывшие, что такое сон и сытое брюхо, пехотинцы медленно, но верно превращались в податливую глину, из которой можно было вылепить всё, что душе угодно.

К 1 января, ознаменовавшемуся внезапно обрушившимися на княжество лютыми морозами, было потеряно или комиссовано 1/3 первоначального воинского набора. Большинство этого контингента просто сломалось, не выдержав всех этих тягостей – они были морально обанкрочены, распространяя вокруг себя депресняк, как заразную болезнь – их нужно было срочно удалять из коллектива. Многие из выбывших получили травмы, не совместимые с дальнейшим прохождением службы. Были и погибшие от простудных заболеваний и от различных инцидентов, свойственным выбившимся из сил людям. Некоторые, смалодушничав, ушли в самоход – сбежали неизвестно куда.

Зато сохранился и выявился костяк, на который можно было "нарастить мясо" и дальше с ним успешно работать. Выдержавшие все эти двухмесячные издевательства, показавшиеся, должно быть им, дольше всей прожитой до этого жизни, они стали морально и физически готовы к дальнейшей службе, а главное, открыты всему новому. Без этого было никак не создать самостоятельный род войск – тяжёлую пехоту. Потому как основа основ панцирной пехоты, её краеугольный камень – этос т р о ж а й ш а я дисциплина! Иначе, ныне главенствующая на поле боя конница своими манёврами и натиском, просто расстроит строй, превратив пехотинцев в беззащитные, но чертовски дорогие игрушки.

С наступлением трескучих морозов количество и длительность походов резко сократилось. Бойцы уже успели достигнуть нужной кондиции, требовалось сменить направление подготовки. К тому же встали лесопилки, до конца не выполнив мой заказ на широкие охотничьи лыжи, без которых было затруднительно передвигаться по выросшим сугробам. Поэтому, большую часть свободного времени пехотинцы стали проводить на расчищаемых от снега плац–площадках, отрабатывая под непосредственным командованием командиров–дружинников и моим въедливым присмотром и консультированием, различные экзерции.

Творчески переработанный в местных условиях КМБ, с поправкой на временное отсутствие доспехов и вооружений (кроме тупых копий, щитов из досок, да луков–однодревок), приобрёл следующие черты. Во–первых, как уже говорилось, появились ранее не практиковавшиеся беговые занятия. С началом сильных морозов, вместо изнуряющих пеших многокилометровых переходов и марш–бросков, бойцы стали ежедневно нарезать круги по подмёрзшему полю. Растренировываться, терять полученные осенью навыки, было категорически противопоказано. Беговые дорожки с тренировочными полями начинались сразу за казармами. Во–вторых, пытались проделывать всевозможные перестроения, при этом синхронно двигаясь. Вскоре пехотинцы шагали не как им вздумается, а строго выверенным и размеренным шагом. Походные колонны отрабатывали развёртывание в боевой порядок, затем перестраивались в походный. Учились правильно формировать боевой строй. В–третьих, дружинники тренировали бойцов правильному обращению с пехотным щитом. Необходимо было добиться, чтобы в сомкнутом строю правый край щитов каждого из ратников упирался в левый край щита напарника стоящего справа. Такое построение во много раз прочнее, чем когда щиты меж собой не соприкасаются. При этом учились орудовать тупым копьём. Ну и как изюминка, проводились учебные бои развёрнутых колон друг с другом. Отрабатывали удары и защиту, в том числе попытки условного противника, в виде собранных в общую колонну отцов–командиров, разбить единый слитный строй и ворваться в ряды копейщиков и стрелков.

Новые, неизвестные здесь тактические схемы и приёмы пешего боя, высокий уровень взаимодействия между подразделениями, прямо на глазах удивлённых дружинников, постепенно, день ото дня, рождал новый, несокрушимый и одновременно податливый командам, пеший строй. Я его строил, во многом, опираясь на канувшие в лету традиции римских легионов, переосмыслял опыт македонян, швейцарцев, испанских терций, англичан эпохи Столетней войны, обширную практику 19 века. Поэтому в состав батальонов и рот я ввёл панцирных пикинеров, наподобие швейцарцев и испанских терций, добавил арбалетчиков. Но самой массовой основой любого моего подразделения становились лучники, вроде английских, но дополнительно вооружённые бердышами и защищённые ранцами–колчанами от вражеского обстрела. Тяжеловесно, конечно, получится, да деваться некуда. Но повторюсь, всего этого вооружения и доспехов ещё не было, всё отрабатывалось и натренировывалось, в лучшем случае, на упрощённых учебных моделях.

В моих глазах, непосредственный боевой контакт, практиковавшейся римлянами, проигрывал бесконтактному методу ведения боя, когда вражеская сила, в массе своей уничтожается или выводится из боя ещё на подступах к подразделению, многократно ослабляя свой натиск. Вот как раз для этой цели мне и нужно много лучников, вооружённых горами стрел. Перед ними будет поставлена задача вести частую, не прицельную стрельбу по площадям – по месту скопления вражеских войск, изматывая его ещё на подходе. Прицельную стрельбу по хорошо защищённым целям брали на себя арбалетчики. А первоочередной задачей наружных шеренг пикинеров – своими длинными копьями останавливать конные атаки. В ближнем бою, если до него дойдёт дело, пикинеры должны были бросать свои пики и браться за мечи. Действуя в этой ситуации не в одиночку, а при посильной поддержке вооружённых бердышами лучников, помогающим из задних шеренг своим впередистоящим копейщикам.

Главным в учёбе было научиться не просто стрелять и колоть, а умело взаимодействовать при маневрировании на поле боя. Для этого требуется слушать, понимать и единообразно исполнять команды и приказы своих командиров, продублированных, в зависимости от уровня командования, звуками труб, барабанов или ещё неизвестной здесь флажной сигнализацией. Если медведя можно научить ездить на велосипеде, то, дай Бог, и с русскими мужиками как–нибудь сумеем управиться. Чтобы они не как раньше, очертя голову бросались в бой, а подходили к этому делу вдумчиво, с холодной головой, применяя полученные навыки и, опять же, слушаясь своих командиров.

Забегая вперёд скажу, что уже наступившим летом прогресс был заметен и невооружённым глазом, даже не специалисту. Пехотинцы отрабатывали все манёвры и перестроения, доведя их до автоматизма. Здесь проблема выявилась в другом, она кроилась в головах некоторой части командного состава. Хоть порученное им дело они и добросовестно исполняли, но не совсем понимали, зачем нужны все эти излишества. Многие из них искренне считали, что задачей пехоты является, до конца выполняя свой долг, честно умереть под копытами вражеской конной дружины, выбив при этом из строя как можно больше всадников. Ну, хоть ты убей, не верили они в воинские доблести вчерашних пахарей. Они в серьёз считали, что забавляться по воле княжича в потешных боях это одно, а настоящая война – нечто, совсем иное. Отчасти я с ними был согласен, но лишь отчасти.

Здесь, как я успел заметить, у людей было плохо развито абстрактное мышление и воображение. Причина, наверное, в отсутствии практики – ни художественных книг, ни фильмов и в помине не было. Дружинники видели собственными глазами, как бьются на поле брани городские полки, состоящие из ополченцев, и считать, что посоха княжича явит что–то сильно отличное от когда–то виденной ими картины, у них не было особых оснований. Они по себе знали, что вся учёба в первые минуты боя напрочь вылетит из головы, а этого времени будет достаточно, чтобы той же конницы успеть вломиться в лелеемые княжичем построения и всех там сокрушить, изрубить и вогнать по уши в землю. Добавляло красок в эту безрадостную картину мира и отсутствие у моих пехотинцев броней. Хотя я и предупреждал всех командиров, что как минимум пикинеры будут в следующем году все одоспешены. Тоже, до поры до времени в мои слова особенно не верили. Но стоило лишь начаться поставкам вооружений и доспехов, как многие неверующие Фомы запели на тональность ниже.

Масло в этот костёр пренебрежения хорошо добавляли наезжающие в Гнёздово дружинники, во главе с самим князем. Больше полугода они тоже, лишь кривили губы, с плохо скрываемым презрением разглядывали моих пехотинцев. Сквозь призму своего высокомерия, в моих бойцах они видели лишь смердов, сжимающих в руках тупые палки, натягивающих слабые «детские луки» и одетых в залепленную грязью одежду. Согласен, со стороны такая "панцирная" пехота мало на кого могла произвести хорошее впечатление. Но внимательным людям, дружащим со своей головой, стоило лишь приглядеться, как им открывалась скрытая от глаз простого обывателя картина. Лишь профессионалы с большой буквы могли заметить, под неряшливыми хламидами, великолепную управляемость и слаженность новых войск, во всём послушную воли своих командиров. И, к моей радости, некоторые дружинники князя всё это подмечали, а я, в свою очередь, подмечал этих незашоренных стереотипами личностей, на перспективу так сказать ...

В общем, до первых настоящих боестолкновений, скептиков в стане пехотных командиров хватало с избытком все эти годы. Правда, их пропорция постоянно снижалась. Особенно заметно это произошло, когда стали практиковаться учебные конные атаки на выстроенные батальоны. После одного такого знаменательного дня, дружинники изумлённо смотрели друг на друга, не веря в произошедшее, когда все их попытки прорваться и разметать строй безнадёжно разбивались об выстроенную перед ними стену щитов. В тот день был нанесён сокрушительный удар по мировоззрению очень многих заядлых скептиков. Но окончательно их сомнения смогла развеять только война.

Но до того показательного учебного боя с конницей князя оставалось ещё больше года. Сейчас же, мне лишь остается, стиснув зубы, так как что–то доказывать взрослым, многоопытным ратным мужам – гиблое и бесперспективное дело, и тихой сапой заниматься селекционной работой среди самого командного состава. Тех немногих дружинников, кто сумел по достоинству оценить мои инновации в военном деле, я примечал, повышал их в званиях, посредством Изяслава Мстиславича. Он–то представлял, к чему я стремлюсь, и чего следует ожидать Я ему, в частых разговорах на эту тему, в красках расписал, что именно хочу выстроить из пехотинцев. Обрисовал все открывающиеся после этого перспективы и широкие возможности. Поэтому князь сам палки в колёса мне не вставлял и другим не позволял, за что я ему был искренне благодарен.

Но что делать с остальными командирами–скептиками я не знал. Пришёл лишь к единственному безотказному мнению, что "война план покажет". Хоть командиры и не верят в своих подчинённых, но особо этим своим мнением не бравируют, лямку свою тянут, приказы и мои "закидоны" слишком яро не оспаривают – и то ладно, и то хлеб! Раскидываться даже такими сомнительными, во всех смыслах слова, кадрами не стоит. Хорошие «офицеры» тоже на дороге не валяются и под деревьями не растут. И среди рекрутов стали проявляться самородки, повышаемые в званиях до звеньевых, десятников и взводных. Во все времена и во всех армиях мира в опытном младшем командном составе всегда существовала и существует острая потребность. Это – тот самый костяк, на котором держится любая армия. Ну, а то, что им слегка не хватает опыта – не беда, дело наживное!

С установлением на Днепре ледостава, к "лапотным" войскам княжича, стало проявлять интереc, впрочем быстро угасший, смоленское боярство. Начавшие было приезжать на "смотрины" новых войск бояре сразу получали "от ворот поворот". К подобному необходительному отношению в Гнёздово к их персонам они, правда, стали привыкать ещё с минувшего лета. Так как все кирпичные, а особенно химпроизводства, были закрыты для посещения посторонними лицами без каких–либо исключений. А ведь когда–то, желающих поглазеть, да побродить среди цехов, было навалом! Аналогичный облом любопытных бояр поджидал и в случае пехотных батальонов.

Мало того, что казармы располагались на отшибе и с одной из сторон прикрытые сосновым бором, так ещё они были выстроены таким образом, что образовывали внутренний не просматриваемый двор (плац). И зимой именно на плацу, большую часть времени, проводили пехотинцы, отрабатывая перестроения и различные приёмы владения оружием. Единственное, что бояре и их соглядатаи могли усмотреть – так это, разве, что походы пехотных батальонов по окрестным лесам и полям. Но одетые в "крестьянском стиле" пехотинцы, вооружённые учебным оружием, просто по определению, не могли произвести на постороннего наблюдателя положительного впечатления.

Поэтому, неудивительно, что к военным забавам княжича бояре охладели очень быстро. Они, в массе своей, до первого реального боестолкновения наивно считали гнёздовских пехотинцев слабее даже смоленского городского ополчения, не говоря уже про земское боярское войско. А я и рад стараться! Баловство, говорите, княжич у себя в Гнёздове затеял? – Всё верно, так оно и есть! Кто из нас не без греха!?

Самые умные и дальновидные бояре насторожились лишь спустя полгода, когда металлургический завод начал поставлять свою продукцию военного назначения. Благодаря этому обстоятельству, стало возможным начать вооружать пехоту, уже во многом подготовленную как физически, так и тактически, положенным ей по штату вооружением и обмундировывать её в доспехи. Но и то, надо сказать, прозрели лишь единицы. А большая, самая инертная часть боярского сословия ещё долго продолжала, ухмыляясь, потешаться над военными потугами княжича. Даже тогда, когда в Гнёздове чуть ли не ежедневно стали раздаваться учебные пушечные залпы, а дружинная конница, налетая на монолитные пехотные построения, натыкалась лишь на тупые копья и сомкнутый ряд щитов, бессильно кружа вокруг ощетинившихся, казалось вросших в землю пехотных батальонов. Вот, что, с в целом благоразумными людьми, творят стереотипы и как оказывается велика инерция мышления, заданная первыми неблагоприятными впечатлениями.

Но к этому боярскому благодушию и я не в малой степени приложил руку. Взять хотя бы ту же дезинформацию с пушками. Огнестрельное оружие требовалось как–то дезавуировать и скомпрометировать. Вот на одном из праздников я и устроил весёлый, вовсе не страшный фейерверк с шутихами–хлопушками и яркими конфетти. Ну и как можно, после такого представления, начать всерьёз опасаться всех этих гнёздовских пукалок? В деле–то их никто и никогда из боярского рода–племени не видел. А дружинники имели строгий приказ Изяслава Мстиславича об увиденном помалкивать. Как военноначальника меня в серьёз мало кто воспринимал. Но зато, как предприниматель, купец, алхимик я пользовался всеобщим уважением и воспринимался как наиважнейший авторитет в этих областях знаний и умений. Но дела–то эти были, по мнению общественности, больше купеческого свойства, весьма далёких от настоящих княжеских. Горожане, походя, беззлобно посмеивались над княжичем, дескать, не своим делом он занимается. Ну, да, я был не в обиде, как известно, "хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!"

А где–то с конца 1234 г. мне стало, п