Book: Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии



Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии
Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Татьяна Анатольевна Опарина

Иноземцы в России XVI–XVII вв.

Очерки исторической биографии и генеалогии


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии



Посвящается моему сыну Толе


На переплете: Стефано делла Бема. Портрет молодого человека. 1640-е гг.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Введение

Шестнадцатый и семнадцатый века в России — время утверждения и развития идеи о Москве как Третьем Риме, хранительнице последнего на земле истинного христианства[1]. Представления об особом предназначении Руси (при теснейшем союзе Церкви и Царства в соответствии с теорией симфонии) неизменно ставили перед правителями важнейшую задачу — защиту православия. Ведь именно ересям придавалась способность разрушения основы государства — веры. Источником нечестия воспринимался в первую очередь Запад. Охрана устоев общества требовала интенсивного развития полемического богословия[2].

Полемическая литература (как и другие направления истории идей) утверждала мысль о превосходстве русского православия над иными конфессиями и призывала к отторжению от Запада. Уничтожение возможности западных влияний предполагало изоляцию. Не случайно этот период воспринимается (в источниках и, соответственно, в исследованиях) образцом традиционной русской культуры, не замутненной воздействием иных культур, примером правоверия и внутренней замкнутости[3].

Между тем сосуществование различных культур[4] в России имеет давнюю традицию. Исключительная роль православия и неустанная борьба за его чистоту не снимала в этот период факта постоянного присутствия иностранцев. (Более того, именно этим обстоятельством борьба с инаковерием и была обусловлена.) Начиная с XVI в. особенностью культурной и экономической жизни России стало порожденное событиями Ливонской войны, казанских, астраханских и сибирских походов наличие как целых регионов, заселенных иностранцами, так и их локальных поселений. Устойчивое присутствие иноземцев не прекратилось и в XVII в. Напротив, оно лишь увеличивалось.

Следует изначально оговорить значение слова «иноземец» в русских литературных и делопроизводственных документах XVI–XVII вв. Как это ни парадоксально для современного человека, термин «иноземец» означал принадлежность не столько к иному, «чужому», государству, сколько к «чужой», немосковской церкви. В рассматриваемый период термин нес конфессиональную нагрузку. Абсолютно все неправославные (точнее, не члены московской церкви), проживающие на территории России, обозначались «иноземцами» (более полная формула — «некрещеные иноземцы» — раскрывает основной смысл этого понятия). К «иноземцам» относились и православные иных традиций, не входившие в Московскую патриархию (т. е. в отношении к ним соединялось указание на принадлежность к «чужому» государству и к «чужой», хотя и православной церкви).

Иноземцы делились на две категории (в зависимости от наличия собственных земельных владений). Представителей первой можно было бы назвать «внутренними» иноземцами. Мусульмане и язычники бывших Казанского[5], Астраханского и Сибирского ханств, официально провозглашенные подданными православного монарха, оставались в России иноземцами. Вхождение их территорий в состав Русского государства определило выработку системы взаимоотношений православной власти и неправославных подданных. Присоединенные регионы стали локальными зонами особого законодательства и, соответственно, во многом изолированными от русского общества. Для удержания новых подданных правительству пришлось пойти на целый ряд уступок. Прежде всего, власти не применили явной русификации (отказавшись от нее после первых настойчивых попыток), что в категориях того времени означало отсутствие явного пресса в обращении в православие. Покоренным регионам была предоставлена религиозная автономия. Ее наличие в системе правового сознания того времени повлекло и определенную административную автономию. Иноверцам гарантировалось самоуправление и, что особенно важно, право собственности на землю. Но, как и русские подданные, мусульмане и язычники Поволжья и Сибири платили налоги (иные, чем русское население), несли воинскую повинность (подразделения татарских мурз всегда составляли важнейшую часть русской армии)[6]. Однако, не будучи православными, иноверцы были лишены многих политических прав: они не допускались к управлению страной[7], не занимали государственных постов (не входили в Боярскую думу, не участвовали в Земских соборах, не возглавляли приказов, воеводств и т. д. и не могли даже стать чиновниками любого уровня). Неправославная знать не входила в русское дворянское сословие. Не сделав новых подданных членами русской церкви, правительство не приравняло их к русским согражданам. Иноверцы подданными в полном смысле этого слова так и не становились.

К другой категории иноземцев в России принадлежали «внешние иноземцы» — иммигранты, т. е. подданные других стран (и представители иных церквей). Они не имели в России корней и прав собственности на какие-либо территории. Именно подобным чужестранцам и посвящается данная работа. Принадлежность к «чужим» религиозным общинам роднила «внешних» и «внутренних» иноземцев. Не вступив в московскую церковь, иммигранты, как и татары и жители Сибири, оставались иноземцами в структуре русского государства. Это происходило даже в случае длительного проживания (на протяжении нескольких поколений) семьи иммигранта в России. (В таком случае выходцы из других стран переходили в категорию «старых иноземцев», в другом варианте — «иноземцев старого выезда» или же «московских иноземцев», т. е. иноземцев, родившихся в России, — иммигрантов второго, третьего и далее поколений.)

Можно было бы предположить, что Российское государство открещивалось от «чужих», пришлых, понимаемых только как «еретики». Казалось, перед правительством стояла задача — ограничить проникновение в свои границы подданных иных стран, где с русской точки зрения, безусловно, отсутствовало подлинное благочестие. Но закрытость границ Российского государства в XVI и XVII вв. не исключала, а, напротив, предполагала постоянный приток иностранцев. Власти всячески поддерживали миграцию. История идей и реальная практика не столь часто пересекались. Политика всегда исходила из прагматизма[8] (не следует путать с толерантностью). Страна нуждалась в военных, инженерах, переводчиках, врачах, и власти способствовали привлечению иностранцев на русскую службу.

Необыкновенно желательная для России миграция достигалась различными путями. Иммигрантов можно разграничить на две группы, имевшие в России изначально неравный правовой статус. Попавшие в Россию иностранцы делились на самостоятельно сделавших выбор в пользу России (добровольных иммигрантов) и военную добычу (вынужденных иммигрантов).

В результате многочисленных войн, которые вело правительство в XVI–XVII вв. с сопредельными странами, в Российском государстве неизменно присутствовало внушительное число военнопленных и угнанных. Статус пленных был определен не позднее XV в.[9] Формально они должны были быть возвращены на родину после подписания мирного договора. Действительность оказывалась иной: всегда значительная их часть не покидала Россию. Попавшие в плен в силу различных причин переходили на службу к государю или же к его вельможам (но на совсем иных условиях). Русские документы сообщали об искреннем отказе возвращения на родину. Иностранные дипломаты при каждом «размене пленных» предъявляли обвинения в насильственном удержании.

Безусловно, пленники рассматривались как военная добыча, которой победитель был вправе распоряжаться по собственному усмотрению. На протяжении XVI–XVII вв. военнопленные и угнанные являлись традиционным источником пополнения зависимого сословия. В категорию бесправных холопов переводились, как правило, недворяне[10]. (Хотя с государственными правовыми нормами конкурировало традиционное право, определяющее положение военной добычи, безусловно, что в период ведения боевых операций происходило закабаление захваченных без учета родовитости. В годы войны массовый характер принимало обращение в холопы и дворян.)

В России существовал и особый вид пленников — «ясырь», появившийся в результате войн одной социальной группы — казачества. Военные корпорации Дона, находившиеся под протекторатом Москвы, организовывали (вопреки официальной воле властей) собственные боевые операции. Причем в противостоянии с Крымским ханством, Ногайской Ордой, Османской империей православные казацкие республики Дона (и Запорожья[11]) повторяли методы своих мусульманских врагов. Освоив строительство небольших, но крайне маневренных судов («чаек» или «стругов»), казаки превратились в значительную военную силу Черноморского и Азовского бассейнов, наводя террор на побережья Анатолии и Румелии[12]. Набеги, систематически осуществлявшиеся с конца XVI в. по 50-е гг. XVII в., получили обозначение казацко-османской морской войны[13]. Прибрежные города Османской империи стали объектом постоянных нападений казаков, промышлявших работорговлей. Из морских походов казаки привозили множество пленников — «ясыря» в терминологии документов того времени. У подобных пленников в России был один путь — холопство (их последующая продажа и являлась целью казацких рейдов). Центром работорговли выступал Воронеж, откуда холопы распространялись (с оформлением соответствующего документа — купчей) по городам России[14].

Однако не все военнопленные и угнанные попадали в услужение или перепродавались на невольничьих рынках Востока и России. Положение не-«ясыря» варьировалось в зависимости от знатности. Место человека в системе русского иерархического государства определяло происхождение. Родовитым пленникам русское законодательство даровало свободу (конечно, этот принцип многократно нарушался обычным правом, но важен сам факт существования подобных правовых государственных норм). Дворяне, профессиональные воины иных стран не могли быть потеряны для царской службы. Государство освобождало определенную часть военной добычи. Военнопленные-дворяне предназначались для государевой службы. Они увеличивали численность служилого сословия России. Причем специфика попадания иностранцев (достигших личной свободы) в Россию не отражалась на их правах. Иммигранты, как добровольные, так и вынужденные (получившие свободу после плена), приобретали в России одинаковое положение и входили в одну страту.

Чтобы заполучить иностранцев, правительству, конечно, не всегда приходилось прибегать к захвату. На протяжении XVI–XVII вв. существовала достаточно интенсивная добровольная миграция[15]. Границы России постоянно пересекали иностранцы различных стран (в терминологии приказного делопроизводства: «выезжали на государево имя»)[16]. Миграция в Россию в большинстве своем была обусловлена внутренней ситуацией в Европе и Малой Азии. «Выезд» иностранцев в Россию был связан с мощными миграционными процессами того времени. Многолетние войны, первоначально религиозные, а затем утерявшие религиозные мотивы, вынуждали людей к самым непредсказуемым перемещениям. Прослеживается жесткая закономерность. Добровольная миграция распространялась на мелкопоместных или беспоместных дворян. В Россию дворян иных стран гнало безземелье и полное разорение. На поиски счастья в ином государстве отправлялись люди, не сумевшие закрепиться в социальной системе своего государства. В большинстве своем «иммигрантами являлись» «рядовые дворяне из регионов, где часто велись боевые действия», в силу чего они «лишались земельных наделов — основы благосостояния»[17]. Социальные мотивы тесно переплетались с конфессиональными. В числе внутренних причин миграции значительное место занимали религиозные преследования. В России нередко оказывались религиозные диссиденты и представители религиозных меньшинств (католики — шотландцы и ирландцы, пуритане и представители пресвитерианской церкви из Англии, гугеноты — из Франции, католики и протестанты из германских государств, греки, сербы и валахи из Османской империи и подчиненных ей территорий, украинцы и белорусы из Речи Посполитой). Все они рассчитывали найти в России возможность сохранения вероисповедания.

Среди устремившихся в Россию иностранцев присутствовали и те, кто не планировал стать иммигрантом. Западноевропейские специалисты (врачи, профессиональные наемники, ювелиры и т. д.) предполагали заключить в России временный контракт. Однако правительство оценивало их действия в иной правовой системе, и вернуться удавалось далеко не всем[18]. Отдельную группу традиционно занимало купечество.

Планомерная правительственная политика привлечения (насильственным путем и поощрением добровольной иммиграции) на службу иностранцев обусловила формирование особого социального слоя России — «служилых иноземцев». Появление этой группы потребовало оформления специального законодательства, признавшего за иноземцами-иммигрантами самостоятельного юридического статуса[19]. Во многом он находил параллели со статусом мусульман и язычников. (Не случайно ко всем группам неправославных почти всегда применялись единые правовые нормы.) Но существовали и некоторые различия. К их числу можно отнести формы управления. Если «внутренних иноземцев», обладавших землей, контролировали территориальные ведомства — Приказ Казанского Дворца и Сибирский приказ, — то к «внешним иностранцам», не имевшим собственных территорий, был применен иной подход.

Были созданы ведомства, разграничивающие вновь прибывших по профессиональным группам. Приказом, традиционно регламентировавшим контакты России с внешним миром, являлся Посольский. Это дипломатическое ведомство контролировало деятельность в России иностранных купцов[20] (не являвшихся формально иммигрантами). Работу Посольского приказа обслуживал целый штат иностранных переводчиков и толмачей[21] (которых уже можно рассматривать в полной мере иммигрантами). Наиболее востребованными в России всегда были иностранные военные[22] (традиционно они и составляли основную массу «служилых иноземцев»). Уже в XVI в. существовали структуры по их управлению: Панский, с 1624 г. переименованный в Иноземский, приказ[23]. Частично его функции, особенно в отношении иностранцев, принявших православие, пересекались с Разрядным приказом. Кроме того, был создан Рейтарский приказ. Иностранные инженеры и артиллеристы находились в ведении Пушкарского приказа[24]; ювелиры и оружейники — дворцовых мастерских (палат Золотого и Серебряного дела, а также Оружейной палаты)[25]. Малочисленная и очень замкнутая группа врачей была отнесена к Аптекарскому приказу[26]. Таким образом, все иммигранты разделялись в России по виду деятельности и распределялись по различным приказам. Причем в профессиональных ведомствах (даже в Иноземском) могли находиться не только иноземцы, но и русские, и, что особенно важно для нашей темы, в них собирались иностранцы из различных стран.

Этническая принадлежность иммигрантов была крайне разнообразной, пожалуй, можно говорить, что в России были представлены этносы едва ли не всех государств Европы и Малой Азии. Русские чиновники все это многообразие распределяли по трем основным группам: выходцы из Западной Европы, Речи Посполитой и Османской империи.

Самой заметной группой являлись западноевропейские иммигранты, объединяемые в русских документах этнически обезличенным понятием «немцы»[27]. Нередко определение раскрывалось, и чиновники уточняли происхождение выходца. Термин мог конкретизироваться до формулы «немчин шкотскои земли», «немчин францужскои земли» или же «немчин свейскои земли» и т. д.[28] Этнический состав «немецкой»[29] группы был сложен: в России присутствовали немцы[30], голландцы, англичане[31], шотландцы[32], ирландцы[33], датчане, шведы, французы и др.

Внутри «немецкой» группы складывались землячества, поддерживающие соотечественников и хранящие традиции. В процессах разделения по землячествам нередко мощным фактором являлось наличие влиятельной торговой корпорации, например Московской Английской компании. (Последняя выполняла функции дипломатического ведомства. Главный агент компании являлся представителем британской короны в России. Аналогичные обязанности возлагались на голландских, датских и шведских купцов, получивших звание «фактора», или «агента», «приказчика» определенного правительства). В военной сфере деление определялось и потребностями армейской службы. Различия в методах ведения боя сохраняли этнически однородные военные подразделения (в чем всегда выделялись шотландцы). Градацию всячески поддерживали и власти. Разделение упрощало управление иммигрантами. Представитель этнической группы (в армии стоявший во главе роты или полка; в среде купечества — фактор) играл роль своеобразного связующего звена между земляками и властью. Именно он выступал перед чиновниками «знатцем» (поручителем за соотечественников).



Наряду с разделительными, внутри «немецкого» сообщества действовали и объединительные процессы. Среди западноевропейцев доминировали немцы. Все исследователи говорят о преобладании среди «немец» этнической германской группы (балтийских, имперских, прусских и других немцев). Языком межэтнического общения среди западноевропейских иммигрантов ученые называют немецкий язык[34].

«Немцев» объединяла и вера. Для русских чиновников конфессиональное наполнение термина было безусловным. «Немцы» в России означали (хотя и без уточнения) представителей западного христианства. При этом отчетливо виден дифференцированный подход русских властей к западным христианам.

Свобода вероисповедания католиков была ограниченной. Хотя в Российском государстве допускалось пребывание представителей католического вероисповедания[35], католические храмы и публичное католическое богослужение были категорически запрещены. Католики принуждены были или посещать протестантские храмы, или же удовлетворяться присутствием на службах капелланов, сопровождавших посольства католических стран.

Ортодоксальным протестантам предоставлялась значительная свобода вероисповедания. Неясно, являлось ли подобное предпочтение следствием устойчивых дипломатических и торговых контактов России с протестантскими странами антигабсбургской коалиции или же, наоборот, существовали религиозные причины подобной внешнеполитической ориентации Российского государства, но, безусловно, подавляющее большинство находившихся в России западноевропейцев принадлежало к кальвинизму и лютеранству. В церковном строительстве (как и в языке) лидирующее положение занимали немцы. К 30-м гг. XVII в. в России существовали две немецкие лютеранские кирхи (одна из которых подчинялась управлению лютеранской церкви Гамбурга)[36]. В кальвинистской общине установилось преобладание голландцев. В 1626 г. появилась реформатская церковь, являвшаяся конгрегацией Амстердамского совета реформатских церквей[37]. В России, кроме того, существовала община пресвитериан и, наиболее вероятно, присутствовали представители радикальной реформации.

Самой многочисленной группой иммигрантов традиционно являлись выходцы из Речи Посполитой[38]. Подданным соседнего государства отводилось в России особое место. В миграционном потоке[39], идущем в Россию, они устойчиво преобладали. На протяжении XVI и XVII вв. население Российского государства устойчиво пополнялось подданными этого полиэтнического и поликонфессионального государства. В формировании подобных приоритетов миграции, очевидно, существенную роль сыграли несколько факторов. К их числу следует отнести славянское (без учета конфессионального разделения) родство. Понимание языка, знакомство с культурой упрощали ассимиляцию; подданные Речи Посполитой без труда становились подданными Российского государства. Другим фактором являлся сословный. Стремление московского правительства расширить нобилитет собственной страны, обусловило востребованность в России иммигрантов-шляхтичей. В большинстве своем в России оказывались представители шляхты (различных этносов и вероисповеданий).

Однако, принимая всех без исключения славянских иммигрантов, власти, несомненно, подразделяли их по религиозным убеждениям. Выходцы из Речи Посполитой разграничивались на западных и восточных христиан. К первым применялась характеристика «поляк». Но этнонимы того времени не соответствуют современным понятиям. Термин «поляк» нес безусловное конфессиональное наполнение. «Поляком» в России являлся не столько житель Короны Польской, этнический поляк или представитель шляхты, сколько последователь западного христианства Речи Посполитой. Украинец или белорус при переходе в западное христианство становился «поляком». Принятие западного христианства было равносильно изменению этнической принадлежности, оно мыслилось как «ополячивание».

Но и восточных христиан, находившихся под католическим управлением, русские чиновники разграничивали на страты. Среди православных (или изначально православных) иммигрантов (соответствующих современным украинцам и белорусам) в первую очередь выделялись «черкасы». Формально «черкашенин» означал род службы и характеризовал тип воинских подразделений — казацких. Но термин имел и политическое наполнение. «Черкасами» обозначались в России представители казацкой республики Запорожской Сечи и, шире, жители территорий казацкого управления Речи Посполитой (формировавшиеся в политическое образование «Гетманат»). Термин «черкашенин» противопоставлял казака из Речи Посполитой казакам из России.

Помимо казаков из восточнославянских земель Речи Посполитой в Россию приезжали «белорусцы», с середины XVII в. к ним стали применять понятие «малоросы»[40]. «Белорусцы» являлось территориально-конфессиональной характеристикой, под ними подразумевались жители восточнославянских земель Речи Посполитой, находившиеся вне казацкого управления, православного или униатского вероисповедания (самоназванием являлось «русь»).

Безусловно, сложность терминологических оценок отражает два подхода русских властей к иммигрантам из Речи Посполитой. Русские власти в определенных ситуациях объединяли выходцев из Речи Посполитой, основываясь на представлениях славянского единства (внеконфессионального), в других — разъединяли их по вероисповеданиям. По отношению к восточным христианам Речи Посполитой чиновники формулировали идею о существовании православного славянского единства[41]. Но уже при расселении иммигрантов и определении на службу доминировали в основном объединительные подходы. Исключение составляли крупные колонии «черкас» на юге России, состоящие исключительно из украинских казаков[42]. Однако в Иноземском и Сибирском приказах военные подразделения включали уже представителей всех групп Речи Посполитой (к середине XVII в. в Иноземском приказе находилось два подобных полка, о подразделениях «служилой литвы» в Сибири см. работы И. Р. Соколовского[43]). Единые походы были следствием и единой конфессиональной политики властей к иммигрантам из Речи Посполитой. В России восточных и западных христиан Речи Посполитой предполагалось перекрещивать. При этом внутри этой группы ставших православными «поляков» и изначально православных «белорусцев» существовало собственное дробление. Источники говорят о наличии постоянного польского землячества.

Заметно уступала по численности двум первым группа иммигрантов из Османской империи и вассальных ей государств. Она известна в первую очередь в плане изучения церковных и просветительских контактов[44], хотя, безусловно, как и прочие, включала полный спектр профессиональных страт[45]. К подобным выходцам применялось несколько терминов, несших, как и ранее, конфессиональную нагрузку. Сторонников ислама характеризовал термин «турченя» (миграция турок была крайне незначительной, единичные примеры выездов не влияли на состав местных мусульман). Иммигранты-христиане (или изначально христиане), находившиеся под мусульманским управлением, объединялись в России в одну категорию, которая именовалась «греченя, сербеня, волошеня». Термин «греческий» (как и «польский») мыслился конфессиональной характеристикой. «Грек» означал православного в Османской империи, если и обращенного в ислам, то в недавнем прошлом. Длительное пребывание в исламе в понимании русских властей означало переход в категорию «турченина». Поэтому под «греченей» подразумевались греки, арабы-христиане, а также славяне. Обозначения славян сходным образом не несли жесткого этнического наполнения: «Общим наименованием “сербов” характеризовались все славяне и часть “греков”»[46]. «Волошане» означали представителей Дунайских княжеств и Трансильвании. В соответствии с общей тенденцией иммигранты из Османской империи и вассальных ей государств формировали собственные землячества, поддерживаемые греческими купцами[47] и членами «греческой роты» Иноземского приказа[48].

Отдельным вопросом является положение еврейских иммигрантов в России XVII в. По подданству они могли быть отнесены ко всем трем макрогруппам, но власти с неизменностью выделяли их по запрещенной в России конфессии. Вера, категорически непринимаемая в России, относила евреев в отдельную группу. Представители иудаизма не могли ступать на землю Святой Руси. Пребывание иудея в России было недопустимо, поэтому на территории Российского государства находились лишь выкресты. Безусловно, жесткие ограничения определили минимальный уровень еврейской миграции в России (в основном насильственной). До середины XVII в. существовали лишь единичные случаи въезда в Россию евреев. Уровень миграции возрос в ходе войны с Речью Посполитой 1654–1667 гг., когда в Россию были доставлены крупные партии еврейских пленных[49]. Для иммигрантов предполагалось обязательное принятие христианства.

Наполнение страны разноликими и разноязычными иностранцами определило появление их устойчивых поселений. Максимальное число иммигрантов сконцентрировалось в столице. Распределенные на службе по профессиональным группам, при расселении иммигранты объединялись властями по прежнему подданству. Формирование колоний в Москве происходило по трем макрогруппам. Следовательно, компактное проживание соответствовало этноконфессиональному дроблению выходцев и, в свою очередь, землячествам. Выходцы из Западной Европы локализировались в немецких слободах; из Речи Посполитой — в Старопанской и Панской, после 1654 г. — в Мещанской слободе; из Османской империи — в Греческой слободе.

Немецкие слободы за XVI–XVII вв. несколько раз изменяли свое расположение[50] (каждый раз — после очередного конфессионального конфликта). Первоначальное появление Немецкой слободы относится к XVI в., когда в специально отведенное предместье Москвы Иван Грозный поселил вывезенных из Ливонии пленных-протестантов. В годы Смутного времени колония была разрушена отрядами Лжедмитрия II, состоящими в большинстве своем из католиков-поляков. По окончании Смуты немецкая колония сформировалась в границах Москвы, первоначально — в центре столицы. Попытку массовой кампании по выселению «немцев» предпринял в 1653 г. патриарх Никон. Глава церкви сумел добиться удаления инославных за пределы города. Созданное поселение получило название Ново-Немецкой слободы (имевшей и другое обозначение — Кокуй). Численность колонии «немцев» в Российском государстве на протяжении XVI–XVII вв. колебалась от 1000 до 2500 человек[51].

Основой формирования слободы всегда являлся храм. В XVI в. немецким лютеранам было выделено место для кирхи, которая на протяжении XVI–XVII вв. подвергалась последовательным разрушениям. Каждое следующее уничтожение меняло расположение храма. В течение полувека кирха все более удалялась от центра Москвы, что регламентировалось правительственными указами. Но перемещения нс означали запрета, напротив, количество протестантских церквей в России продолжало неуклонно увеличиваться (что было вызвано расширением колонии). Как уже отмечалось, с 30-х гг. и до конца XVII в. существовали две лютеранские кирхи (Св. Михаила и Св. Николая) и одна реформатская.

С 1641 по 1671 г. в Москве существовала и Греческая слобода[52], населенная купцами, военными, толмачами и переводчиками. Жителей объединял слободской храм: церковь Св. Троицы.

В отличие от слобод выходцев из Западной Европы и Османской империи иммигрантам из Речи Посполитой не было позволено иметь храмы с собственным богослужением. Расселенные по различным слободам — Старопанской, Панской, Мещанской[53] (их количество отражает размах миграции), — бывшие подданные Речи Посполитой располагали в своих колониях русскими церквами. Как отмечалось, учреждение католических храмов было невозможно (а большинство польско-литовских шляхтичей, приехавших в Россию, исповедовало католицизм). До середины XVII в. не принималось и богослужение киевской православной митрополии. Но не было и причин вводить иное, немосковское богослужение. Не существовало оснований для постройки собственной церкви. Как отмечалось, все иммигранты из Речи Посполитой подпадали в России под перекрещивание. Поэтому католики и протестанты поляки и литовцы, православные украинцы и белорусы становились членами приходов московской патриархии и посещали храмы русской православной церкви.

Присутствие иностранцев ощущалось и в других города России. Еще Иван Грозный расселял пленных ливонцев по различным регионам Российского царства. Помимо нескольких городов центральных уездов (Углич, Вологда и др.) государь начал выселение иностранцев на окраины, прежде всего в Поволжье. По числу иностранцев всегда выделялся Нижний Новгород[54]. Вокруг торговых путей складывались колонии западноевропейских купцов: в Архангельске[55], Холмогорах, Вологде[56]. Как отмечалось, при использовании поселений украинских казаков осуществлялось освоение степного Юга; наполнялась иностранцами и восточная окраина — Сибирь.

Краткий обзор деления иммигрантов по группам подданства, этносов и профессиональной деятельности позволяет увидеть второе существенное различие между «внутренними» и «внешними» иностранцами: вероисповедание. Если первые относились к миру ислама и язычества, то вторые — к христианскому миру (отчасти — к конфессии библейской традиции — иудаизму). Иммигрантами в подавляющем большинстве являлись иностранцы-христиане: католики, протестанты, униаты, православные Киевской митрополии и церквей христианского Востока. Подобное деление не удивительно. На территории России не проживало иных христиан, кроме русских; войны же вводили в состав России лишь «внутренних» иностранцев — мусульман и язычников. До середины XVII в. расширение Российского государства происходило только на Восток и Юг, т. е. вне границ христианского мира. Продвижение на Запад наталкивалось на сильнейшее сопротивление соседних государств и заканчивалось крахом. Потерпели поражение Ливонская и Смоленская войны. Первое приращение христианских территорий произошло во время войны с Речью Посполитой 1654–1667 гг. Здесь помимо православных, находились помещики католического и протестантского вероисповеданий. Им была объявлена свобода воли. Однако очень скоро на этих землях в подавляющем большинстве оказались православные[57]: члены Московской патриархии или Киевской митрополии. Причем с этого момента представители Киевской митрополии перестали восприниматься в России как неравные в вере. Но к концу XVII в. русским властям удалось ликвидировать самостоятельность «чужой» (хотя и признанной благочестивой) православной церкви. В 1686 г. киевская митрополия была выведена из-под юрисдикции Константинопольской патриархии и переподчинена Московской. Таким образом, «внутренних» иностранцев, исповедовавших иные, помимо ислама и язычества, воззрения, в России XVI–XVII вв. так и не появилось. Поэтому данная работа, обращенная к иммигрантам, исследует положение в России иностранцев-христиан (и в одном случае — представителя иудаизма).

Представленные градации говорят о том, сколь многообразны возможности изучения иноземцев в России. Автор стремится проанализировать интеграцию иммигрантов в экономическую и культурную жизнь России на примерах конкретных людей.

Безусловно, биографические[58] и генеалогические[59] очерки, посвященные отдельным лицам и целым фамилиям, представлены во многих работах — как отечественных, так и зарубежных. Но исследователи обращали внимание прежде всего на крупные фигуры. В данной же работе предполагается осветить жизнь малоизвестных или неизвестных ранее иммигрантов. Автор обращается к судьбам незнаменитых, рядовых членов иноземческого землячества, о которых невероятно сложно собрать полный комплекс документов, уловить сведения о них в потоке источников XVI–XVII вв.

Сквозь призму личной судьбы автор стремится увидеть общие тенденции пребывания иностранцев в России. Персональная история дает возможности проанализировать эпоху, отраженную в жизни отдельного человека[60].

При отборе среди тысяч иммигрантов, попавших в Россию в XVI–XVII вв., автор руководствовался несколькими принципами. Объектом исследования были выбраны выходцы из стран Западной («немцы»), Центральной («поляки», «литва»), Восточной («белорусцы» и «черкасы») и Южной («сербеня», «волошеня») Европы, а также Малой Азии («греченя» и крайне редко выезжающие «турченя»). Автор обращается к судьбам людей, представляющих каждую из данных групп.

Причем избранные для описания иммигранты представляют и спектр профессий, востребованных в России: врачей, купцов, наемников, переводчиков.



Кроме того, персонажи книги принадлежали к различным сословиям: большинство из них являлись служилыми иноземцами, однако двое первоначально оказались в России в зависимом состоянии (будучи холопами: военнопленным и «ясырем»).

Основной акцент в изучении положения в России иностранцев различных страт: этнических, профессиональных, социальных — ставится на религиозной жизни иностранцев и межконфессиональных отношениях. К числу главных проблем отнесены вопросы идентичности и социального фактора выбора веры.

До сих пор мало кто обращал внимание на конфессиональную принадлежность служилых иноземцев, а анализ религиозной истории сводился к деятельности пасторов, расположению кирх и, очень редко, составу приходов. Многообразие конфессий иммигрантов, история взаимоотношений разных общин друг с другом, а также проблема перехода иммигранта из одного мира, иноземческого, в другой, русский, оставалась за границей исследовательского интереса. Между тем без учета принадлежности того или иного человека к определенной конфессии невозможна оценка деятельности иностранцев в России. Вероисповедание определяло не только бытовые черты повседневного существования того или иного иноземца, но и особые механизмы взаимодействия его с окружающей российской этнокультурной средой.

В работе представлены носители различных христианских (и в одном случае — библейской традиции) вероисповеданий: католичества, протестантизма (лютеранства, кальвинизма, радикальной реформации), православия (греческого и украинского) и иудаизма. Все они члены различных групп немосковских христиан (а также иудеев) при различных обстоятельствах стали членами русской церкви. Таким образом, в настоящей работе внимание обращено к иностранцам-христианам (и иудеям), принявшим православие (в его московском варианте).

Новизна и принципиальное отличие настоящего исследования состоит в привлечении нового типа источников. Впервые вводится в научный оборот широкий пласт архивных материалов о перекрещивании иностранцев в России. Этот тип документов представляется крайне репрезентативным в силу значения таинства крещения в русском обществе XVI–XVII вв. Обращение в православие было результатом не только внутреннего поиска человека, но и стечения внешних обстоятельств. Вхождение в московскую церковь определяло место человека в иерархической системе русского общества. В силу этого неофит стремился максимально завысить свои заслуги перед русским государством и обеспечить себе и своим потомкам высокий социальный статус. Рассказы во время обращения являлись не исповедью (исповедь после оглашения, безусловно, не фиксировалась), но послужным списком или родословной росписью. «Сказки» новообращенных перепроверялись дьяками по делопроизводственным документам тех приказов, с которыми ранее был связан человек. В том случае, если новообращенный был не первым представителем своего рода, оказавшимся в России, он воссоздал историю всей семьи. Поэтому сведения, содержащиеся в данных документах, дают возможность проследить историю рода или же отдельного человека, реконструировать родословные, процесс вхождения в русское общество и зачастую предшествующее устойчивое стремление сохранить свое вероисповедание на протяжении многих десятилетий. Рассказы иллюстрируют жизнь иноземческого землячества, взаимопомощь между его членами, корпоративность, семейные связи и традиции, родственное окружение, устойчивые личные контакты.

Исследование обогащается, когда новообращенный упоминается в других документах: записках иностранцев, материалах о службе и земельных владениях. При использовании иных разнообразных источников факты документов о перекрещивании наполняются новым содержанием. Наложение сведений дополняет недостающую для полноты биографий информацию о службе, собственности, бытовых и имущественных конфликтах. Если же их имена приводятся в записках иностранцев, тогда люди как бы оживают, действуют, говорят. Работа позволяет заглянуть в мир людей иноземческих общин. Особое значение имеют случаи, когда оказывается возможно проследить дальнейшую судьбу человека после обращения его в московское православие и дать фактически проверенную сводку биографических сведений. Важно, когда удается идентифицировать одно и то же лицо, упоминаемое под разными именами в разных приказах и регионах, например в Посольском приказе — при выезде; в Разрядном приказе — на военной службе и следственных делах; в Сибирском — при ссылке. Тогда биография оказывается наиболее полной.

Привлечение нового материала позволяет внести множество корректив, уточнить детали биографии, а также указать новые имена, дополнить и уточнить картину общественной жизни Российского государства в XVI–XVII вв. Имея углубленное представление об обстоятельствах жизни иностранцев на их новой родине, удается подойти к всеобъемлющей исторической оценке их роли в развитии русской культуры и создать образ коллективной биографии. Реконструкция биографий иностранцев в России позволит глубже понять процессы постепенной интеграции с Западом, происходившие в русском обществе рассматриваемого периода при инициированной властями ксенофобии; уяснить эволюцию светского и конфессионального статуса иностранцев, вскрыть закономерности, сделавшие неизбежной европеизацию России в XVIII в. Без прояснения деталей судьбы каждого человека трудно строить общую картину взаимовлияния и взаимообогащения культур, понять, как могли жесткие правила православия уживаться с религиозной терпимостью, какие ситуации послужили толчком развития законодательства об иностранцах, какие показатели доминировали в русской системе идентичности и подданства, и целый круг других вопросов.

Хронологические рамки предлагаемого исследования ограничены XVI–XVII вв., временем от появления устойчивого поселения иностранцев до петровских преобразований. Этот период можно оценить как рубежный, предшествующий европеизации.

Автор приносит глубокую благодарность тем, кто помогал в поисках, осмыслении и интерпретации источников. Хочется выразить признательность Н. Д. Зольниковой, которой и принадлежит идея данной работы; С. П. Орленко, сформулировавщему название книги и неизменно поддерживающему ценными советами. Автор благодарен всем, кто принял тяжелый труд прочтения и высказал свои замечания: А. Л. Хорошкевич, Л. А. Тимошиной, О. Е. Кошелевой. Работа не могла быть завершена без помощи других специалистов, делившихся сведениями о каждом из персонажей книги: О. В. Скобелкина, Т. А. Лаптевой, М. Ю. Катина-Ярцева, О. А. Курбатова, А. В. Белякова, Д. В. Лисейцева, Б. А. Куненкова, А. И. Серегиной, Б. Н. Флори, А. П. Павлова, П. В. Седова, И. О.Тюменцева, Б. Л. Фонкича, Н. П. Чесноковой, В. Г. Ченцовой, К.  Панченко, Н. Н. Яковенко, А. Сокирко, М. Яременко, М. Довбышенко, Д. М. Стюарта, Д. Эпплеби, У. Района, М. В. Унковской, С. Богатырева, С. Думшат, И. Майер, А. А. Барентсен, И. Ю. Муравей, Д. Я. Резуна, И. Р Соколовского, A. В. Кузьмина, О. Я. Ноздрина, В. А. Ковригиной, Н. Н. Юркина, Е. В. Беляковой, Е. И. Кобзаревой, А. Д. Шаховой, Е. Е. Рычаловского, С. В. Сироткина, А. И. Гамаюнова, Д. Ф.Полознева, А. И. Филюшкина, B. Г. Волкова, Д. Е. Гневашева.

Автор приносит отдельную благодарность всем сотрудникам РГАДА — архива, сохранившего уникальные документы в столь значительном объеме, который позволяет восстановить судьбы даже «незамечательных» иностранцев в России.


Глава 1

Выбор веры семьи Барнсли (Barnsley)[61]


Период XVI — первых десятилетий XVII в. был временем доминирования на русском рынке британского купечества. Освоенный англичанами северный морской путь демонстрировал явные преимущества морской торговли. Сохраненный контроль над новым направлением обеспечил подданным британской короны устойчивое лидерство во внешнеторговых операциях на долгие годы. Предоставление льгот беспошлинной торговли поставило англичан, по сравнению с купцами других стран, в приоритетное положение (см. гл. 3). Однако развернувшееся на русской почве противоборство английского и нидерландского купечества в конечном счете привело к преобладанию голландцев, а в 1649 г. даже к временному удалению английских «торговых людей» из России. Следует учитывать и разногласия в среде британских предпринимателей. Членам Московской компании предстояло выдерживать конкуренцию не только с представителями иных государств, но и с соотечественниками, не входящими в эту поощряемую королевским домом торговую корпорацию.

К числу английских купцов, не связанных обязательствами с Московской компанией, но достигших в России финансового успеха, принадлежали представители дворянской семьи Барнсли. Они вошли в круг удачливых западных предпринимателей, действовавших на русском рынке. Изучение жизни этой аглийской семьи в Московском государстве привело исследователей к выводам о присутствии в России двух купцов одной фамилии. Эрик Амбургер полагал, что в пределах Российского государства находились два человека одной фамилии и одного имени — Джон Барнсли, т. е. сохранившуюся информацию он разделил на две личности[62]. Немецкий историк указывает на Ивана Ульянова Барнсли (John Barnesley или Barnesly), о котором дошли многочисленные свидетельства, и противопоставляет ему Джона Барнсли (John Barnesly). О последнем известно лишь, что он совершал сделки в Вологде в 1636 и 1648 гг.[63] Английские ученые склонны говорить о единственном Джоне Барнсли, действовавшем, однако, совместно с Вильямом Барнсли[64]. Их родственные отношения неизвестны.

Исследователи строят предположения о степени родства купцов Барнсли: два брата или же сын и отец.

Все авторы сходятся в одном: какого-то из Барнсли звали Джон и его отцом был Вильям.

Русские торговые документы 1626 и 1636–1637 гг. называли его Иваном Ульяновым (Иван Ульянов Бернзли, Бярнзли, Бярнзлин[65]; себя он в русской версии именовал Барензлей[66]). Варианты написания фамилии — Barnsley и Barnesley (Э. Амбургер вводит Bamesly). Немецкий пастор лютеранской кирхи Москвы записал его как Barnsle и Bernsle[67].

Доктор Самуэль Коллинс обращает внимание исследователей на родовое имение семьи. Сына английского купца он назвал Вильямом Барнсли из Барнсли-Холла, что в Вустершире (William Barnsley of Worcestershire)[68]. Действительно, существует Barnsley Hall, расположенный недалеко от Bromsgrove (графство Worcestershire). Barnsley Hall с XVII в. принадлежал семейству Барнсли, в то время как землей в Bromsgrove род владел уже в XV в.[69] Как удалось выяснить Джону Массею Стюарту, в архиве Worcester Library and History Centre Worcestershire County Record Office сохранились сведения о дворянских родах Барнсли (Barnsley и Barnesley)[70] (см. фото герба Barnsley). Согласно визитациям Вустершира 1569 и 1634 гг. в семье Barnsley присутствовал Вильям Барнсли, в свою очередь имевший сына Джона, на 1634 г. находившегося в России. Очевидно, это искомый Иван Ульянов Барнсли. В записях Вустершира отмечается, что Вильям Барнсли-старший (соответственно, отец Ивана Ульянова Барнсли) был женат на Анне, дочери Томаса Кука из Бишопе-Клива (Thomas Cocks of Bishops Cleeve). Родословные таблицы Вустершира указывают на нескольких детей, рожденных в браке: Томаса, Вильяма, Ричарда, Эдмунда, Генри, Пенелопу, Елизавету, Анну и, как отмечалось, Джона, посещавшего Россию. Данные пересекаются с родословием Barnesley из Вустершира (Worcestershire). В них также присутствует Вильям of Barnesley Hall и его супруга — не названная по имени дочь


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Герб семьи Барнсли (Barnsley)


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Родословная Барнсли из Барнсли-Холла


Томаса Кука из Бишопе-Клива в Глостере. К их сыновьям отнесены Вильям (Will’m of Hartibury) и человек с титулом of Barnesley Hall, у которого не обозначено имя[71]. Наиболее вероятно, Barnsley и Barnesley были допустимыми в XVII вариантами написания одной фамилии[72].

Записки Адама Олеария дают интересные подробности семейной жизни Барнсли. Голштинский посол упоминает о Вильяме Барнсли, которого, очевидно, можно сопоставить с Вильямом Барнсли-старшим из Вустершира. Посол с увлечением рассказывает об этом английском долгожителе, восхищаясь крепостью его здоровья. По словам Олеария, Вильям Барнсли дожил до 126 лет, а в столетнем возрасте, овдовев, вступил в новый брак. Олеарий сообщает о недавней (для издания 1656 г.) кончине Вильяма в Англии, случавшейся примерно за пять лет до его рассказа. Исходя из этого, получается, что Вильям Барнсли умер около 1650 г.[73]

Можно предположить, что Вильям Барнсли-старший имел отношение к торговле с Россией и контролировал семейное дело. До 20-х гг. XVII в.[74] он или же сам направился с семьей в эту далекую страну, или же выслал сына Джона для ведения непосредственных операций. Джон являлся младшим или одним из младших сыновей в семье. Система майората передавала все недвижимое имение в руки старшего сына. Поэтому не обладавший правами на фамильные владения Джон Барнсли планировал в чужой стране реализовать возможности и составить первоначальный капитал. Его выбор пал на Россию.

В каком именно году Джон Барнсли (Иван Ульянов — Бярнзли) оказался в Московском государстве, неизвестно. Быть может, свет могут пролить записи английской посольской книги под 1614 г.[75], сохранившей прошение некоего английского купца Ивана Ульянова. Гипотеза об отождествлении Ивана Ульянова из посольской книги и Ивана Ульянова Барнсли основывается на совпадении имен и множества деталей биографий.

Иван Ульянов (упомянутый в Посольской книге) в челобиной, обращенной к царю Михаилу Федоровичу, жаловался на многочисленные злоключения. Он сообщал властям, что уже в первом десятилетии XVII в. находился в России и имел двор в Холмогорах. Трудно сказать, можно ли связывать его появление с английским десантом Артура Астона, первоначально стремившегося в 1612 г. завоевать Русский Север[76], арктической экспедицией Вильяма Гурдона (Гордона) (Gourdon) 1611–1615 гг.[77] или миссией Джона Мерика[78], прибывшего 22 июля 1613 г. в Архангельск для ведения посреднических переговоров между русскими и шведами. Пути каждого из этих видных англичан пролегали через Холмогоры, вскоре оказавшиеся опасным местом. Регион охватили казацкие мятежи[79]. Бурные события Смуты не минули и Ивана Ульянова. В 1613/14 г. его двор в Холмогорах был разорен, имущество разграблено: «Как де по грехом пришли на Московское государство полские и литовские люди, и ему де в те поры и после того учинилось многое разоренье и убытки. А в прошлом де в 122 году, как приходили на Колмогоры литовские люди и руские воры, и в те деи поры двор ево сожгли миром для своего береженья». Холмогоры не были захвачены казаками. Противодействуя им, защитники города, среди которых уже находился отряд Артура Астона, перешедшего к тому времени на русскую сторону, выжгли посад. Очевидно, именно тогда и пострадало жилище и склады товаров Ивана Ульянова.

Помощь Иван Ульянов смог найти в семье (или же Московской компании, если члены его рода являлись компаньонами). Ему удалось связаться с отцом и получить от него крупную сумму (в эквиваленте 300 рублей) на восстановление дела: «И сведав де отец ево нужю ево, прислал к нему триста рублев». Следует отметить, что Иван Ульянов не оговаривал местонахождение отца: Англия или Россия (например, Москва, изолированная от Русского Севера казацкими восстаниями). Безусловно лишь, что отец и сын вели, по крайней мере какое-то время, торговые операции раздельно и постоянной связи между ними не было.

Получив деньги на погашение убытков, Иван Ульянов отправился в Москву, видимо, для реализации партии товаров и продолжения дела. Но в неспокойное время иностранец мог пострадать не только от бунтующих казаков, но и от казаков, уже признавших власть Михаила Романова. Приближаясь к Москве, Иван Ульянов столкнулся с казацкой правительственной армией. В окрестностях Троице-Сергиева монастыря воевода Л. А. Вельяминов, ведший войско с Севера (см. гл. 5), обобрал иностранного купца. Несчастный торговец лишился и родительских средств: «И как де он поехал к Москве, и еводе в те поры встретил воевода Левонтей Вельяминов с казаками, от Троицы за семь верст, и ограбили ево донага, и тот отца его живот у него весь поймали. И прибрел де он к Москве душею да телом, и от того де он грабежю вконец погиб и обдолжал великим долгом».

Новая попытка Ивана Ульянова обратиться за поддержкой к отцу оказалась безрезультатной. За это время до главы семейства дошли слухи о женитьбе сына. Очевидно, находясь на удалении и действуя самостоятельно, Иван Ульянов тайно вступил в нежелательный для семьи брак. Какое-то время он мог его скрывать, но наличие супруги в России открылось родителям. Поступок Ивана Ульянова вызвал гнев отца. Он наказал провинившегося сына и лишил его опеки: «…А окупитися де ему в долгу нечем, потому что сведал отец ево, что он женился в Российском государстве, и он к нему не пришлет ничего».

Таким образом, Иван Ульянов не мог более рассчитывать на помощь родных. Семейное проклятие, видимо, исключило его и из корпорации английских купцов. В этой ситуации Иван Ульянов попытался обратиться за поддержкой к русскому правительству, очевидно основываясь на каких-то собственных контактах с властями (например, принесенной присягой). Кроме того, Иван Ульянов уже настолько освоился в русской среде, что хорошо ориентировался в нормах русского права. Он оказался осведомлен о возможности наделения иностранцев наделами и о правиле неотторжимости иноземского земельного фонда. Согласно русскому законодательству XVI–XVII вв., поместья иностранцев не могли переходить во владения русских людей[80]. В 1614 г. указ о возвращении иностранцам земель был оглашен вновь[81], что, видимо, и послужило толчком к челобитью. Помимо знания юридических норм, Иван Ульянов располагал информацией о наличии реального надела, ранее принадлежавшего иностранцу, а затем отошедшего к русскому человеку. Английский купец стремился погасить убытки от грабежа передачей ему указанного владения: «И государь бы ево пожаловал для ево разоренья, велел ему дати в Дмитровском уезде деревню Фонарево на прожиток со всем угодьем. А владел де тою деревнею иноземец Ефим Шледер, была за ним в вотчине, и ево не стало. А после де ево та деревня отдана дьяку Патрекею Насонову, чтоб ему з женою и з детми голодом не умереть. А про разоренье ево ведомо их братье, иноземцом, и руским многим людем, и торгом ему промышляти не мочно, что он разорен до основанья». Однако власти напомнили Ивану Ульянову, что земельные пожалования предназначались лишь одной категории иностранцев — «служилым иноземцам» (прежде всего военным), и отказали купцу в просьбе: «И бояря приговорили: отказать, торговым людем поместей не дают».

Не исключено, что продолжение челобитья можно обнаружить в документации английского посольства 1620 г., возглавляемого Джоном Мериком. Последний на аудиенции упомянул «московского немчина агличанина Ивана Ульянова, что состоит на правеже в ысцове иску»[82]. Можно предположить, что под должником агент Московской компании имел в виду все того же Ивана Ульянова, названного в Посольской книге. В таком случае полученные от родителей деньги в действительности являлись кредитом. Невозвращение займа (в ситуации разрыва с семьей) повлекло судебное разбирательство, начатое в Англии. Джон Мерик поставил вопрос о вмешательстве русских властей в разрешение английской финансовой тяжбы. Царь согласился выступить гарантом погашения Иваном Ульяновым долга в течение трех лет. Послу было отказано лишь в выдаче «по-летной грамоты», т. к. в России не существовало подобной практики: «На Москве полетных грамот не дают никому»[83].

Вероятно, Джон Мерик в завуалированной форме вновь вернулся к проблеме долга Ивана Ульянова, перейдя к вопросам частной жизни английских купцов в России. В список оговариваемых правил торговли в России посол включил, наряду с политическими и финансовыми темами, матримониальный вопрос. Московская компания являлась необыкновенно замкнутым сообществом, и ее члены в родственных связях стремились не выходить за рамки своего круга. Причин отказа от межэтнических и межсословных браков могло быть несколько. Помимо этно- и социофобий действовали сугубо экономические мотивы. Джон Мерик настоятельно просил русское правительство не принимать на службу тех членов Московской компании, которые вступили в брак с «московскими урожденками». Он указывал на участившуюся в Смуту практику «аглинских гостей и прикащиков» «жениться или предаваться в государскую службу в Московском государстве»[84]. Посол утверждал, что браки, означающие одновременно вступление в русское подданство, нарушают права купцов Московской компании.

Они порождают «многие смуты гостям»[85], т. е. наносят убытки в тех случаях, когда женихи «гостям кумпанеи должны гораздо»[86]. Представитель британской короны полагал, что должники готовы «нарочно подданство принять», дабы «гостям английским кривду учинить и отчета господам своим никакого не отдать». Согласно выдвигаемым Джоном Мериком правилам, браки членов Московской компании не могли заключаться «без его королевского величества гостя ведома» (главного агента компании). Купцам следовало вернуться в Англию, уладить финансовые отношения с корпорацией («для счета с гостями», «отчеты свои исправить»), а затем уже строить судьбу в соответствии с зовом сердца[87]. Таким образом, преградой для союзов являлись не вопросы чистоты веры, крови или сословные ценности, а сугубо финансовые проблемы: самовольный выход из компании без погашения кредитов (мы помним, Иван Ульянов уже получал по крайней мере 300 рублей). Посол конкретных имен не назвал.

Безусловно, что опасность невозвращения займов исходила от браков английских купцов с русскими женщинами. В России союзы между представителями восточного и западного христианства не допускались, поэтому для заключения брака иностранцы обязаны были принять православие. Вступление же в московскую церковь автоматически превращало иноземца в русского полноправного подданного и делало его абсолютно неподсудным правительствам иных государств. Однако можно предположительно расширить круг «московских урожденок», подразумеваемых английским послом. Многие выходцы из Западной Европы находились в России не одно поколение. Не исключено, что Джон Мерик противился бракам англичан не только с русскими, но и с иностранками, происходящими из среды «московских торговых иноземцев».

С конца XVI в. в России сложилась особая социальная группа «московских торговых иноземцев»[88]. Изначально она включала выходцев из Ливонии, впоследствии расширяясь за счет иммигрантов из различных европейских стран: немцев, голландцев, англичан. В противоположность замкнутой Московской компании сообщество «московских торговых иноземцев» всегда было открытым, что порождало сложные этнические смешения.

В юридическом отношении группа «московских торговых иноземцев» обладала промежуточным, между иностранным и русским купечеством, статусом. Как и русские купцы, они имели доступ к внутренней торговле. Наравне с иностранными купцами «московские торговые иноземцы» освобождались от посадского тягла, были подсудны лишь Посольскому приказу, а также сохраняли вероисповедание и, соответственно, сохраняли возможность возвращения на родину (т. е не являлись полноправными русскими подданными). По правовому статусу «московские торговые иноземцы» были наиболее близки к «служилым иноземцам», в частности, обязаны были платить чрезвычайные подати. Главное, подобно «служилым иноземцам», купцы этой категории приносили присягу (в присутствии пастора) русскому государю. Единственным отличием «московских торговых иноземцев» от «служилых иноземцев» было отсутствие жалованья (как денежных окладов, так и земельных дач, о чем с яркостью свидетельствовал случай с Иваном Ульяновым). Очевидно, что властями «московские торговые иноземцы» и «служилые иноземцы» рассматривались «полуподданными», что подтверждается использованием представителями этих групп формулы «холоп твой» при обращении к верховному русскому правителю. Как следствие, «московские торговые иноземцы» находились под государственным контролем (что продемонстрировал пример названного Джоном Мериком купца Ивана Ульянова; ответственность за его поступки возлагалась на русское правительство). Можно выдвинуть предположение, что переход в «московские торговые иноземцы» (пол у подданство), как и в русское общество (полноправное подданство) имел для членов Московской компании сходный результат — выход из компании без погашения кредитов. Причем смена статуса, как отмечал Джон Мерик, нередко сопровождалась заключением брака.

Иван Ульянов (упомянутый в Посольской книге) не называет имени супруги, ее этнической и конфессиональной принадлежности. Что касается Ивана Ульянова Барнсли, то в России он породнился с «московскими торговыми иноземцами» ливонскими немцами-лютеранами фон Дюкер (Diicker)[89] (не исключено, что они принадлежали к ливонскому дворянству, земли которого отошли к Датскому королевству). Его избранницей стала дочь Анны и Андрея Ульянова Дюкера[90]. Неизвестна реакция Вильяма Барнсли-старшего на союз сына с неангличанкой. Быть может, Иван Ульянов Барнсли своим выбором нарушил (как и Иван Ульянов из Посольской книги) наставления семьи. Наиболее вероятно, ему готовили в Англии супругу, достойную по родовитости, знатности, богатству, вероисповеданию. В любом случае Иван Ульянов Барнсли (как и названный Джоном Мериком Иван Ульянов) перешел в корпорацию «московских торговых иноземцев»[91] и был отторгнут землячеством подданных британской короны.

Отчужденность Ивана Ульянова Барнсли от соотечественников иллюстрирует его конфликт с виднейшим представителем английского сообщества — доктором Артемием (Артуром) Дием[92]. До 1626 г. между двумя англичанами возникла ссора. Характер конфликта: религиозный, коммерческий, личностный — неизвестен. Быть может, царский доктор, тесно связанный с Московской компанией, напомнил Джону Барнсли о его неблаговидном поступке. В любом случае, спор перерос в следственное дело о «бесчестье». Важно отметить, что в столкновении с Артуром Дием Иван Ульянов Барнсли действовал совместно с Мартыном Мартыновым, выехавшим из Дании в 1614 г.[93] Артур Дий после словесной перепалки подал иск в Аптекарский приказ, где выиграл дело[94]. (Об этом в 1644 г. вспоминал голштинский врач Венделинус Сибелист[95].) Вопрос о размерах компенсации за «бесчестье» выяснялся в Посольском приказе, ведавшем делами иностранных купцов. Иван Ульянов Барнсли обязан был уплатить не менее 25 рублей, так как принадлежал к коммерсантам высокой категории: «торговый немчин Иван Ульянов сын Бярнзли… в своей братье в ыноземцах в торговых людех знатен и товары торговал большие и пошлин с него сходилось не мало»[96].

Очевидно, что к 1626 г. Иван Ульянов Барнсли прочно обосновался в московской среде и достиг значительных коммерческих успехов[97]. В том случае, если его возможно отождествить с Иваном Ульяновым (упомянутым в Посольской книге), потери Смуты, отказ правительства в наделении поместьем не помешали его быстрому росту. Он пережил сложный период государственных катаклизмов начала века и сумел выйти из финансового кризиса, в котором оказался после казацких погромов. Отсутствие поддержки клана, трения с представителями английского землячества не лишили его основ пребывания. Справиться с ситуацией он смог переходом в сообщество «московских торговых иноземцев», сопровождавшимся браком с фон Дюкер. В его стабильности просматривается участие этой немецкой семьи, давно осевшей в России. Видимо, именно Дюкер располагали информацией об освободившихся поместьях иностранцев, а также смогли выделить начинающему купцу кредиты, давшие толчок к дальнейшему благополучию. Семья фон Дюкер, как следует из судебного разбирательства 1643 г., обладала значительными финансовыми возможностями. В частности, представители рода кредитовали Петра Марселиса на сумму 6000 ефимков (о чем подробнее ниже). Вероятно, крупные займы были сделаны в начале века и Джону Барнсли. Таким образом, очутившись в России и порвав на какое-то время с кругом английских купцов, Иван Ульянов Барнсли ориентировался первоначально на немецко-датское купечество. Его супругой стала фон Дюкер, в близком окружении находился Мартын Мартынов.

Родственные связи определили его положение в иноземческом сообществе, причем не только торговое, но и конфессиональное.

Брак с фон Дюкер определил сближение англичанина с лютеранской общиной (что также могло осложнить отношения с отцом). Брат супруги, Иван Андреев Дюкер, принадлежал к приходу лютеранской кирхи Св. Михаила. Документ 1643 г. (т. е. после образования реформаторской кирхи) духовным отцом Ивана Дюкера назвал известного лютеранского пастора Балтазара Фадемрехта[98]. В кругу Дюкеров Иван Ульянов Барнсли, казалось, и действовал как лютеранин. В 20-е гг. XVII в. требы он исполнял в лютеранском приходе.

В России в семье преуспевающего купца Ивана Ульянова Барнсли родились дети. В метрической книге московской лютеранской кирхи Св. Михаила сохранились записи 1622 г. о крещении Джоном Барнсли (в версии немецкого пастора — Johan Bamsle) ребенка (без указания пола)[99]; под 1625 г. отмечено крещение Bemsle дочери[100]. Совместить эти данные с конкретными именами не просто.

Известно о четырех дочерях и двух сыновьях Ивана Ульянова Барснли. Его детьми в разных документах названы Анна[101]; Доротея[102] (Дарья Ивановна Бернзли в русских документах), Елизавета[103] (Алена в русских документах), Катерина[104], Генри (Henry[105] — Андрей[106] в русских документах) и Вильям (William Barnesley, в русской транскрипции — Вилим Бярнзл или же Вилим Иванов)[107]. Происхождение последнего Самуэль Коллинс, как отмечалось, связал с Барнсли-Холлом[108]. Однако Вильям, носивший этот титул, родился в России[109]. Поэтому указание метрической книги 1622 г. предположительно можно отнести к нему или его младшему брату Генри, а 1625 г. — к Доротее или Елизавете.

Как это традиционно для купеческой среды, Иван Ульянов Барнсли использовал семейные узы для укрепления своего положения. Союз с фон Дюкер помог ему обустроиться в России. Дальнейшие связи детей призваны были расширить окружение английского купца и установить новые линии контактов в иноземческом сообществе.

Очевидно, старшим ребеном в семье была Анна. Время ее рождения предположительно 1612 г: согласно Запискам Олеария, к 1627 г. ей было 15 лет. Замужество дочери повлекло громкую историю, подробно переданную голштинским послом. В его изложении Анна, выделявшаяся в иноземческой колонии Москвы яркой красотой, стала женой приехавшего в 1625 г. французского барона Пьера де Ремона (о нем подробнее см. гл. 2). Иммигрант был принят в доме английских дворян, где барона нашли подходящей партией для дочери. Очевидно, что вопросы престижа являлись одними из преобладающих при заключении этнически смешанного союза.

Наиболее вероятно, что не только знатность барона привлекла Ивана Ульянова Барнсли. Помимо родовитости важнейшими могли оказаться вопросы вероисповедания. Брак совершил 26.07.1627 г. лютеранский пастор кирхи Св. Михаила, где чуть ранее крестил своих детей Джон Барнсли (его имя при бракосочетании дочери было передано как John Bersle)[110]. Несмотря на это, Адам Олеарий называл Анну Барнсли кальвинисткой[111]. Пьер де Ремон, судя по комплексу косвенных данных, был гугенотом.

Присутствие кальвинистов в лютеранской кирхе этого периода являлось не исключением, напротив — распространенной практикой. До появления реформатской кирхи в Москве невозможно говорить о беспорном лютеранстве людей, совершающих таинства в появившейся до 1619 г. и почти десятилетие остававшейся единственной в Москве кирхе Св. Михаила. Храм посещали западные христиане различных конфессий[112], в том числе — выходцы с Британских островов. Записи метрической книги фиксировали присутствие в кирхе значительного числа подданных королевства Великобритания. Кирху, в частности, активно посещали шотландцы, наиболее вероятно пресвитериане[113]. Под 1620 г. отмечено исполнение таинств шотландцами капитаном Йоханом Гамелем и Якобом Хамильтоном (имена переданы в немецкой транскрипции); под 1624 г. — участие в церковной жизни прихода большой группы шотландских и ирландских военных (очевидно, так называемых бельских немцев)[114].

С лютеранской кирхой Св. Михаила были связаны представители господствующего в Великобритании вероисповедания. Среди дарителей кирхи указаны англичане, представляющие Московскую компанию, и наиболее вероятно — официальную церковь. Так, в 1622 г. внес свои пожертвования Фабиан Смит, в 1632 г. — Абрахам Аш[115]. Прихожанином кирхи Св. Михаила был и англичанин, известный ювелир Мастеровых палат Яков Гаст. Более того, в кирхе Св. Михаила совершали богослужение английские пасторы. В 1620 г. пастор, приехавший в свите Джона Мерика[116] (как известно, его звали Андрей Хартинс), отслужил мессу для своих многочисленных соотечественников в России. Ввиду отсутствия собственного наставника богослужение на английском языке проводил немецкий пастор. Сохранилась информация о совершении Георгом Оксом английской службы и таинств в 1624/25 г. В 1624 г. он отпевал трех англичан, а также венчал английского пастора, не названного по имени и без указания его происхождения и срока пребывания в России[117]. В 1625 г. Георг Оке крестил младенца (видимо, по просьбе родителей) «на английский манер» (т. е. в соответствии с богослужением Church of England), исполняя таинство на английском языке[118].

Таким образом, в приходе кирхи Св. Михаила первоначально собрались представители различных протестантских течений Великобритании: англикане, пресвитериане, наиболее вероятно, пуритане и др. Кальвинисты среди них, очевидно, предпочитали домашнее богослужение, но для исполнения таинств, как и прочие протестанты, обращались в лютеранскую кирху.

Безусловно, британцы «прилагали действенные усилия для отделения от лютеран»[119]. Для этого им пришлось объединиться с коммерческими конкурентами — нидерландским купечеством. Вера сближала выходцев с Британских островов и голландцев[120]. Торговые противники легко сходились в религиозной сфере. Но усиление нидерландского присутствия отразилось в лидерстве в основании собственного храма. Первая кальвинистская кирха Москвы оказалась не английской, а голландской. В 1627 г. в Москве в результате обращения группы голландских купцов в Амстердамское управление реформатских церквей (объединение советов церквей — the classis of the reformed church at Amsterdam) была основана реформатская кирха[121].

Появление реформатской кирхи определило разделение приходов. Подданные британской короны, составлявшие в лютеранской общине обособленную группу, в большинстве своем ушли в новую, более соответствующую их воззрениям кирху. Очевидно, членами реформатского прихода стали пуритане, пресвитериане и, видимо, значительная часть англикан. Какая-то часть британцев продолжала связывать себя с элитарной лютеранской кирхой Св. Михаила (как сказано в метрической лютеранской книге, «обнемечилась»).

Наиболее вероятно, в новую кирху, появившуюся в год их венчания, ушли и супруги Деремонтовы. Олеарий устойчиво относит Анну Барнсли к реформатской общине[122]. Распространяя эту характеристику на ее отца и отталкиваясь от сохранившихся фактов жизни его в России, можно предположительно говорить о принадлежности Ивана Ульянова Барнсли к умеренному пуританизму[123]. Сын Вильям свое вероисповедание в челобитной 1656 г. определил как «еллинскую веру»[124]. (Возможны различные варианты толкования подобной формулы. Термин «еллинская вера», принятый в полемической литературе, означал язычество, однако в редких случаях применялся к протестантизму[125]. В делопроизводственных документах термин «еллинская вера» не использовался. Скорее всего, Вильям Барнсли говорил о принадлежности к английской церкви (Church of England), как определяли свое вероисповедание абсолютно все подданные британского короля. Сибирскому подьячему, составляющему послание, «аглинская» вера могла быть мало знакома. Записывая со слов иностранца название его прежней конфессии, он, видимо, использовал более близкую и понятную ему полемическую формулу, памятуя о «еллинских ересях». В то же время не исключено, что Вильям Барнсли спустя много лет перед лицом властей сам готов был сопоставлять протестантизм с язычеством.)

Что касается Джона Барнсли, то он вместе с детьми, как и большинство других англичан, наиболее вероятно, примкнул к кальвинистскому приходу. (Безусловно, семейство Дюкер осталось в лютеранской общине, при этом каких-то сведений о супруге Джона Барнсли не существует.) В таком случае первый же брак среди детей Ивана Ульянова Барнсли выявил его религиозные устремления. В мужья дочери он выбрал единоверца — кальвиниста.

Однако Пьер де Ремон вскоре покинул реформатский приход, как и сообщество иностранцев в целом. Союз англичанки и француза оказался неудачным. В силу неизвестных нам причин Пьер де Ремон уже через год после венчания принял решение о переходе в православие (подробнее см. гл. 2).

Согласно нормам русского церковного права, различные вероисповедания супругов означали развод. На момент принятия православия семья имела ребенка, и барон не согласился на расторжение брака. Как отмечалось, в России смешанные браки не допускались, следовательно, Анна Барнсли и сын Давид (Дэвид?) подлежали обязательному перекрещиванию.

Анна и ее отец не принимали аргументов необходимости отхода от кальвинизма. Английский купец добился аудиенции у главы русской церкви, чтобы ходатайствовать за дочь и внука. Но был выдворен с оскорблениями, недостойными дворянина. Олеарий передает образные подробности: «Отца, который ради дочери поклонился патриарху (Филарету. — Т.О.) в ноги, тот оттолкнул ногой»[126].

Решение об обязательности перекрещивания Анны Барнсли принял сам глава русской церкви. К обращению склонял ее и супруг. В версии английских родственников, де Ремон заманил жену в монастырь, предлагая показать глубокую набожность и отшельнический образ жизни русских монахинь. (Она не знала лишь, что для инославных вход в русские обители невозможен.) Ее родные сообщали, что барон «привель еь в монастырь не по воле и чево она не чаяла тут, еъ долго задержали и перекрестили по [русской] вьре»[127]. Оказавшись в стенах монастыря, Анна попала в безвыходное положение. Церковные власти подвергли супругу Ивана Деремонтова насильственному заключению, означающему оглашение. После шести недель обучения Анну подготовили к совершению таинства. Все источники называют реку. (Быть может, речь идет о кремлевском Вознесенском женском монастыре или же о престижном Новодевичьем монастыре, где постоянно проходили обращения[128].) Олеарий воссоздает процедуру, когда связанную Анну трехкратно погружали в воду под ее прекращающиеся проклятия[129]. Голштинский посол-протестант настойчиво подчеркивает нарушение канона: принятие православия Анной было не только неискренним, но и искажало саму последовательность чиноприема. Клятвы за новообращенную зачитывала монахиня. Анна же при оглашении анафематствований в момент произнесения имени Кальвина плюнула не в подразумеваемого основателя вероучения, к которому она принадлежала, а в лицо монахине. (Близкие Анны также постоянно настаивали на искажении смысла и хода таинства, о чем ниже.)

С точки зрения русского духовенства, таинство тем не менее считалось совершённым. Обращение всех членов семьи произошло почти одновременно. Барон принял имя Иван, стал родоначальником дворянского рода Деремонтовых. Несмотря на категорический отказ креститься, благодаря явному насилию его жена и сын стали членами русской церкви. Анне было дано имя Аграфена, сыну Давиду — также Иван. Были назначены богатые дары, соответствовавшие социальному статусу главы семьи[130]. (Можно отметить, что перекрещивание контролировал Разрядный приказ, крестным отцом мальчика предположительно был член рода Голохвастовых.) Взаимоисключающими оказались аргументы двух сторон: Анна говорила об отношениях со Всевышним, ей выдавались сафьяновые сапоги, которые никак не могли покрыть ее духовных запросов.

В православной семье Деремонтовых помимо первого сына (Давида) родились Михаил и Иван[131]. Дети против воли матери были крещены по православному обряду[132].

Иван Деремонтов через четыре года получил назначение в Свияжск[133], и Анна вместе с супругом и тремя детьми отправилась на окраину России, населенную мусульманами. Олеарий передает, что по окончании срока службы барон вернулся в Москву, где вскоре умер. Английский документ говорил о «жестокой смерти»[134]. Известно, что Иван Деремонтов скончался в 1634/35 г. (Олеарий называл 1633 г.), следовательно, через девять лет после венчания фамилия Деремонтовых лишилась главы семьи. По сведениям Олеария, на тот момент Анне был 21 год, исходя из сохранившихся дат получается 23 года. Супруга православного воеводы, не обладавшего доходами от земельных владений, могла рассчитывать на жалованье от властей. Анна Барнсли подала в Иноземский приказ челобитье с просьбой об определении размера оклада для нее, троих сыновей и семнадцати слуг. Прошение было удовлетворено, и ей было назначено содержание в 15 рублей на месяц[135].

Вдова оказалась в Москве свободной от семейных православных уз и в кругу кальвинистской семьи. Прекращение брака означало для Анны Барнсли возможность получения открытой религиозной свободы (неизвестно, насколько ревностно она выполняла нормы православия внутри своей семьи).

Русские власти предполагали строить судьбу русской дворянки (каковой они воспринимали Анну) иначе. Родственники Анны передавали, что ей был определен новый супруг, очевидно русский дворянин. Надо полагать, насильственное перекрещивание показалось Анне достаточным насилием над ее волей. Перенести нежеланный брак она не захотела. В версии ее близких, именно планируемый союз послужил толчком к религиозному протесту.

Очевидно, в религиозном выборе Анны значительную роль сыграли и изменения, которые она нашла по возвращении из Свияжска. В реформатской кирхе, с которой, судя по ее дальнейшим поступкам, она мысленно продолжала себя связывать, ее семья заняла высокое положение, а подросшие сестры нашли женихов.

Партии для Доротеи и Елизаветы отражали новое направление контактов Ивана Ульянова Барнсли, уводившие его далее от английского сообщества. К 30-м гг. XVII в., когда перевес в торговле все более переходил к подданным Генеральных Штатов, Иван Ульянов Барнсли отошел от немецко-датской линии своих связей (как отмечалось, французская линия его контактов не состоялась), ориентируясь теперь на голландцев. Внутри своей семьи Ивану Ульянову Барнсли легко удалось преодолеть англо-голландское соперничество и через своих дочерей породниться с влиятельнейшими представителями нидерландского купечества. Английский купец выдал дочерей за богатых голландских купцов-кальвинистов, причем как раз тех, кто вытеснял Московскую компанию с русского рынка. Доротея Барнсли была замужем за одним из самых значительных купцов своего времени — Петром Марселисом (Peter Marselius)[136]. Венчание состоялось в 1636 г., брак принес четверых детей.

Петр Марселис происходил из знаменитой дворянской голландской торговой семьи. Его отец, Габриэль Марселис, перебравшись в Гамбург, сумел создать мощнейшую корпорацию, связанную с различными странами мира. Среди направлений торговли отметим, в частности, русское: через Гамбургский порт осуществлялась постоянная связь с Московским государством по Северному морскому пути, в чем он все более конкурировал с англичанами. Возможно, именно поэтому дом Марселисов прибегал в начале XVII в. к помощи и опыту английских купцов. Первоначально интересы «консорциума» Марселисов в России представлял Исаак Романов Ален (Isaac Allen), по предположению А. Мартенс[137] — англичанин. С 1613 г. он обосновался в Москве. (Нельзя исключить возможности сближения членов семьи Марселис с фамилией Барнсли через посредничество Исаака Романова Алена.) Следует отметить, что клан Марселисов проявил приверженность к дому Романовых с момента появления его на русском рынке. Габриэль Марселис оказал значительные услуги по освобождению из польского плена ростовского митрополита Филарета, отца царя Михаила Федоровича.

Еще более заметное влияние оказывало датское направление торговли дома Марселисов (в непосредственной близости от Гамбурга находилось принадлежавщее Дании герцогство Шлезвиг-Гольштейн). С началом Тридцатилетней войны, значительно обогатившей семейную фирму, Габриэль Марселис и его компаньон Альберт Бальцер Беренс были аккредитованы поставщиками Датской королевской казны. Актуальной задачей компании стала закупка зерна в России для перепродажи в Данию. Вопрос хлебного импорта приобретал все большее значение, и в 1629 г. в Россию был направлен Петр Марселис. (В то время как Исаак Романов Ален, продолжавший вести на территории Московского государства торговые операции, был освобожден от должности фактора дома Марселисов[138].) Еще до приезда в Москву Петр Марселис получил звание фактора датского короля Христиана IV, голштинского герцога Фредерика и шведской королевы Христины. (Быть может, в знакомстве Петра Марселиса с семейством Барнсли помимо английских какую-то роль сыграли и датские связи.)

Параллельно назначению Петра Марселиса его брат — Габриэль Габриэлевич Марселис (как называли его русские документы) — был определен датским фактором в Антверпене[139]. Таким образом, братья Марселисы оказались торговыми представителями в России Датского королевского дома и Испанских Нидерландов.

Петр Марселис выделился среди прочих иностранных купцов в России не только международными связями, но и прочными контактами с русским правительством (помнящим о помощи патриарху Филарету). Он вошел в круг привилегированных поставщиков русского царского двора, в частности, контролировал закупки в Россию селитры и оружия[140].

Союз Доротеи Барснли и Петра Марселиса определил и брак ее сестры. Елизавета Барнсли стала женой голландского купца Еремея Андреева (Хармена Фентцеля — Фензель, Harman Fentzel, Fenzel), представлявшего в 30–40-е гг. XVII в.[141] известную голландскую компанию «Де Вогел ар и Кленк». (Фирма вела торговые операции с Россией с XVI в. и имела многочисленные торговые льготы.) Избранник Елизаветы — сын амстердамского купца Хармена Фентцеля — лишился родителей в юном возрасте. После ранней смерти отца (случившейся в 1594 г.) малолетние дети, Хармен и Гертруда[142] — оказались под покровительством семьи де Вогелар. Вдова де Вогелар, владелица компании, взяла сирот на попечение и приняла в свой дом. Воспитанники остались в кругу семейного дела. Они связали фамилию де Вогелар с новым служащим фирмы — Г. Э. Кленком[143]. Инициативный приказчик очень скоро вошел в управление компании, дойдя до уровня компаньона и совладельца. В 1619 г. Г. Э. Кленк женился на Гертруде Фентцель; брата Хармена он нанял на службу. Подписав контракт с вдовой де Вогелар, Хармен Фентцель не позднее 1627 г. выехал в Россию в качестве приказчика Г. Э. Кленка[144]. Однако он проявил нерадивость, независимость или допустил растрату. В середине 30-х гг. XVII в. Хармен Фентцель не доставил в указанный срок финансовый отчет в Амстердам. Г. Э. Кленк немедленно уволил родственника. Какое-то время Хармен Фентцель действовал самостоятельно. В 1636 и 1637 гг, заручившись грамотами Генеральных Штатов с просьбами о покупке селитры и хлеба, он приезжал в Россию. Тем самым он обеспечил себе определенное положение в кругу голландских предпринимателей. По предположению Я. В. Велувенкампа, Хармен Фентцель в 1636 г. присутствовал на свадьбе Петра Марселиса; безусловно, вскоре он женился на сестре невесты. Брак с Елизаветой Барнсли, заключенный не позднее 1639 г.[145], резко изменил статус Хармена Фентцеля в Голландии[146]. Г.Э. Кленк вернул своего шурина, являвшегося теперь уже свояком Петра Марселиса, в семейную фирму. (В семье Хармена Фентцеля и Елизаветы Барнсли родилось четверо детей.)

Родственные связи скрепили торговый союз Фентцель — Марселис. Два голландских купца, женатых на сестрах Барнсли, стали компаньонами.

Очевидно, что помимо общности коммерческих интересов и тесных семейных уз в сплочении купцов Барнсли — Фентцель — Марселис значительную роль сыграл конфессиональный фактор. Религиозные убеждения скрепляли устои семейного дела. По мнению Д. В. Цветаева, Джон Барнсли «представлял собой тот круг иноземцев, который старался строить свое благосостояние на почве своей обособленности, служившей основой материального и религиозного интереса иноземского элемента»[147]. Обособленность была неотъемлемым образом связана с религией, а финансовый успех тесно переплетался с вероисповедальными устремлениями.

Базисом бурной предпринимательской деятельности семьи стал воплощающий «дух капитализма» кальвинизм. Ревностным кальвинистом проявил себя Петр Марселис. Он вошел в московскую конгрегацию Амстердамской реформатской церкви, а вскоре и сам возглавил общину. Церковным старостой реформатской кирхи в Москве (чуть позже — кальвинистских приходов тульских железоделательных заводов)[148] он оставался до конца своих дней. Благодаря усилиям Петра Марселиса кальвинистские общины в России обеспечивались постоянной финансовой и дипломатической поддержкой. Из Амстердама привлекались пасторы, доставлялись богослужебные и богословские книги. Наиболее вероятно, кальвинистом являлся и другой голландец семейного круга — Хармен Фентцель. Его сестра Гертруда совершала требы и крестила детей в амстердамской реформатской Oude Kerk, так называемой старой кирхе.

Таким образом, в России Фентцель — Марселис — Барнсли составили одновременно семью, торговое дело и церковный приход. На службах в реформатской кирхе собрались[149] все члены семьи Ивана Ульянова Барнсли: дочери Елизавета и Доротея с мужьями, сын Вильям, тесно связанный с Марселисом (о чем ниже). К ним после возвращения в Москву стремилась примкнуть Анна Барнсли: «…Начала ходить со своими единоверцами в реформаторскую церковь»[150].

Не исключено, что в выборе веры Анны Барнсли особую роль сыграли увещевания церковного старосты, Петра Марселиса, ставшего вскоре после ее возвращения в Москву супругом сестры Доротеи. Вдова изъявила желание вернуться к прежнему вероисповеданию: «…Хотела снова сбросить русские одежды и начать ходить… в реформатскую церковь, однако ей это не удалось»[151]. Видимо, Анна полагалась на защиту влиятельного родственника, а также на ситуацию, сложившуюся перед смоленской войной (она уехала из Москвы в Свияжск около 1630 г.). В период подготовки боевых действий протестантам в России были предоставлены значительные вероисповедальные свободы. Но окончание войны повлекло кампанию массовых перекрещиваний[152] и сокращение прав протестантов. Помимо этого Анна Барнсли, наиболее вероятно, исходила из прецедентов возвращения в протестантизм, например, вдовы Даниэля Эйлофа (см. гл. 3). Однако пример семьи Эйлоф приходился на Смутное время. С восстановлением государства и церковной организации возродился строгий духовный контроль за поведением прихожан, в том числе новообращенных. Патриарх Филарет деятельно боролся с любыми отступлениями от русского церковного законодательства, которое, в частности, предусматривало жесткие меры по отношению к вероотступникам.

В русской церкви отказ от православия рассматривался серьезнейшим церковным (и, как следствие, государственным) преступлением. Параллели можно усмотреть в законодательстве Порты. В двух империях измена государственной религии означала измену правителю. Юридические кодексы (и в той и в другой стране восходящие к византийской традиции) предписывали сожжение на костре. В Османской империи правовая норма реализовывалась на практике. В России до 80-х гг. XVII в. не жгли еретиков. К нарушителям церковного права традиционно применялась епитимья («отправление в монастырь под начало доброго старца»). Русские власти не возлагали на себя ответственность перед Богом за лишение жизни за веру, предоставляя «еретику» добровольный выбор. Но подобное решение мало соотносилось с толерантностью. Сила воздействия холода сопоставима с огнем костра, и выжить в условиях епитимьи в северном монастыре удавалось не всем. Нарушители церковных правил оказывались вновь перед дилеммой: сохранить воззрения и умереть или же принять установленные нормы. Западное право серьезно отличалось от русской (и османской) версий, но английское законодательство этого периода также значительно ограничивало выбор веры. Анна не смогла бы открыто посещать кальвинистский храм и на родине: как подданная английского короля она была обязана ходить в официальную церковь (к концу XVII в. названную англиканской). Тем не менее на Британских островах не существовало запрета на домашнюю проповедь иных, помимо официальных, протестантских учений. В Нидерландах, с которыми были связаны новые родственники Анны, юридически, как и в Англии, существовал запрет на исповедание иного, помимо официального (в данном случае — реформатского) вероучения. Однако реальная практика Нидерландов даровала большую свободу в выборе веры. Анна Барнсли полагала, что имеет право исповедовать ту конфессию, которую признавала единственно истинной. С точки зрения русских властей она являлась церковной преступницей.

В 1635/36 г. патриарх Иоасаф организовал следствие. (Можно отметить, что еще в сентябре 1635 г. Анна Барнсли получала положительное решение на просьбу о продлении жалованья на следующий год[153]). Документация церковного суда России XVII в. не сохранилась, среди погибших документов находилось и дело Анны Барнсли. Вынесенное определение суда донес текст грамоты, направленной вместе с Анной в монастырь: «…Послана… новокрещена жонка нъмка Огрофенка за то, что она при блаженные памяти при великом государе святейшем патриархе Филарете Никитиче крестилася в православную крестьянскую вѣру и ныне нарушила и впред в православной крестьянской вере быть не хочет, [а хочет] на свое поставить, чтоб истинную нашу православную веру впред нарушить и обругать»[154]. По сведениям Олеария, в монастырь Анна была выслана с маленькой дочерью[155] (как отмечалось, сведений о ней не сохранилось; наиболее вероятно, речь идет о сыне Иване, скончавшемся во время епитимьи матери), в то время как старшие сыновья были переданы на воспитание русскому дворянину[156] (их крестному отцу?). О насильно отобранных детях с возмущением писали и родственники Анны[157]. Царь Михаил Федорович толковал эту ситуацию примером доброго расположения к семье: «А дьти еъ живут поволно и тесноты им ньт никакие»[158].

Указывая на монастырь, Олеарий, очевидно, соединил название двух русских обителей. Он писал о «Белозерском монастыре, лежащем в нескольких милях под Москвой»[159]. В действительности Анна первоначально была направлена в Новодевичий монастырь[160], расположенный в окрестностях Москвы. Вероятно, власти рассчитывали решить проблему без жесткого наказания, не вызывая международной огласки. Но в заключении Анна оказалась непреклонна. Олеарий с восторгом пишет, что в условиях изоляции и давления она «тем не менее, не хотела ни кланяться перед русскими иконами, ни сгибаться перед ними; напротив, скорее она сама начала приводить монахинь к своим воззрениям, чем поддалась их увещеваниям»[161]. Русские властители иначе, чем голштинский лютеранин, воспринимали поступки Аграфены Деремонтовой. В изложении русских документов она «воровала в том нашем крещении многими своими дьявольскими козньми и государю и патриарху лгала»[162]; и «православную вьру… самоволством обругала»[163].

Видимо, в Новодевичьем монастыре с Анной произошла описанная Олеарием история с кровельщиком. В соответствии с русскими нормами права находившейся на епитимье Анне были запрещены любые контакты и переписка с родными. Однако вдова смогла передавать письма старшим сыновьям с наставлениями в вере и получать от них послания при помощи немца-единоверца, работавшего в монастыре по ремонту крыши[164]. Таким образом, Анна встретила единомышленника даже в православном монастыре и не утеряла духовную связь с сыновьями. Возможно, ее контакты стали все же известны игуменье монастыря (Олеарий пишет о хитром обмане англичанки, когда незадачливые монастырские власти, не понимавшие никакого языка, кроме русского, слушали лишь ее перебранку с мастером-иноземцем). В любом случае в Новодевичьем монастыре Анна пробыла недолго.

Стойкость к прежней вере Анны и нарушение правил для церковных преступников повлекли ужесточение епитимьи. Она была отправлена в более тяжелые условия. Как отмечалось, Олеарий упоминал о Белозерском монастыре. В 1636 г. по указу патриарха Иоасафа «новокрещена немка» Аграфена была переведена в находившийся в ведении Кирилло-Белозерского монастыря Воскресенский Горицкий женский монастырь[165]. Глава русской церкви предписывал игуменье Евранье разъяснять основы православия непокорной англичанке. Он рекомендовал «послать черного попа или старца искусна довольно исполнен велели ему тое новокрещенную жонку ньмку Огрофенку в обходе и ыгуменьею и с сестрами навещати и от правил Святых апостолъ и Святых отец и ото всех Божественных писании в розум истинные нашей православные християнские вьры греческаго закона приводить и наставляти ко истинному пути спасения, чтоб она, помнячи наше руское крещение в нашу православную християнскую вѣру греческаго закону. А велели бы еъ навещать почасту и не одному, чтоб хто умел болши говорит о крещении и православной крестьянской вьре»[166]. Безусловно, «исправление в вере» в далеком северном монастыре не ограничилось увещеваниями духовного отца, приставленного к Анне. Ее родные рисовали картину ужасающих бедствий, постигших отстаивающую веру протестантку. По их словам, оторванная от детей на 500 миль, Анна была брошена в темницу на хлеб и воду. Но страшнее голода оказался холод, столь невыносимый, что не позволял сомкнуть глаз. Испытания превышали пределы человеческих сил, и, по словам близких, Анна находилась на грани смерти[167].

Дело Анны Барнсли приобретало международный резонанс. Информация удивительно быстро пересекала границы. Сведения о направлении Анны в монастырь сразу же были доставлены ее родным в Англию. Очевидно, род Барнсли обладал достаточным влиянием, чтобы организовать давление на верховную власть и вызвать составление королевского послания. Члены семьи Анны известили о происшедшем своего короля, находившегося на тот момент из-за эпидемии чумы в загородной резиденции. Видимо, в 1636 г. королю была направлена первая петиция клана Барнсли. Как результат 20 декабря 1636 г. Карл 1 составил в Хемптон-Корте ноту царю Михаилу Федоровичу. Текст королевской грамоты не сохранился, судить о содержании документа возможно по русскому переводу, осуществленному в Посольском приказе[168]. Дошедшая версия королевского послания дает возможность реконструировать текст обращения родных. Король прямо указывал на источник своих сведений: «…Нам объявлено по покорному челобитью от уроженных наших подданных старинного родства Барнсьлив в нашей аглинскои землъ». К посланию семьи Барнсли восходили рассказы о хитрости Пьера де Ремона, завлекшего Анну в монастырь; о намерении русских властей выдать вдову замуж. Со ссылкой на прошение семьи Барнсли король повторил требование родственников Анны: «…Мы розсуждая ту бѣдность той неповинной шляхтичнѣ и покорной челобитие племяни еъ, пишем о еѣ тяшкои бѣдности к вашему величеству, чтоб вы то милостивно розсудили по нашему сердечному печалованью к вашему величеству… чтоб вы приказали вскоре тоѣ изтесненную шляхтичну Анну Бернслееву с еѣ детми ис тюрьмы освободити и опростати на прежную волю совести еѣ… или отпустити еѣ в наше государство еѣ природную землю»[169].

Однако в силу неясных нам причин королевская грамота не сразу попала в Москву. Можно высказать осторожное предположение о скрытом нежелании монарха вмешиваться в дело Анны. Во всяком случае, документ был составлен не в соответствии с обычной нормой, представляя единственный заданный период пример ошибки. В королевской грамоте была изменена титулатура царя, а также использован портрет Карла I. Оформление прошения вызвало гнев русского правительства. Но нельзя отбрасывать и версию о случайности прописки», выдвинутую английским агентом: грамота была составлена не при дворе и в отсутствие чиновника, знающего тонкости русского церемониала[170].

При этом правительство Великобритании сразу же включилось в разрешение проблемы Анны. Спасение бедствующей англичанки входило в прерогативу властей. Действовал и сословный корпоративизм: нарушение прав королевской подданной, причем дворянки, не могло остаться незамеченным. Вопрос контролировал один из правительственных (генеральных) секретарей, Джон Кок (Sir John Coke). Он следил за ходом процесса, к нему стекались вся переписка английских купцов и дипломатов с информацией о положении Анны Барнсли. Джон Кок неизменно оказывал покровительство всем заинтересованным в ее освобождении лицам, к которым, не исключено, относился и сам. Секретарь был известен своими антикатолическими выступлениями, него личные конфессиональные пристрастия, вероятно, не оставили его безучастным к борьбе за веру протестантки.

В конечном счете монарший документ был доставлен в Россию через год после составления. Высочайшее послание было вручено на специальной царской аудиенции 29 января 1637 г агентом Московской компании Симоном Дигби[171]. Текст был переведен в Посольском приказе[172] и оглашен государю. Свое решение монарх высказал посольским дьякам[173], которые передали его Симону Дигби на приеме 31 января 1637 г.[174] Королевское прошение не возымело действия. Торговому и дипломатическому представителю британской короны в данном случае было отказано. С обоснованием невозможности освобождения Анны царь Михаил Федорович обратился в ответном послании к Карлу 1 от 7 марта 1638 г. (значительно больше места уделяя ошибкам в титулатуре, чем положению англичанки)[175]. Царскую грамоту направил в Англию Симон Дигби, сопроводив ее собственным комментарием в письме к Джону Коку от 4 сентября 1638 г.[176]

Отрицательный ответ русского правителя повлек составление родными Анны (видимо, как из России, так и из Англии) нового обращения к королю[177]. Судя по цитатам в королевской грамоте 1636 г, по содержанию новая петиция во многом повторяла первое прошение. Близкие настаивали на необходимости дальнейшего королевского заступничества и продолжения борьбы за свободу несчастной англичанки, находившейся уже двенадцать лет в «русской вере» (последние четыре из которых стали настоящей ссылкой)[178]. Протест родственников поддержал из России английский купец, гость, член Московской компании Джон Картрайт (John Cartwring)[179] в письме к Джону Коку от 26 мая 1639 г.[180] Но нового королевского прошения не последовало. Ситуация к тому времени была уже в основном разрешена, а разразившийся внутриполитический мощнейший кризис отодвинул частную проблему на второй план.

Но до этого момента, в 1636–1639 гг., вокруг дела Анны сплотилось английское купечество, и в России, и в Британии[181]. Королевская грамота 1636 г. указывала на дядю (дядьев?), вступившегося в Англии за страдающую Анну («племянница их Анна Бернсьли»). Как отмечалось, Джон Барнсли имел несколько братьев (Томаса, Вильяма, Ричарда, Эдмунда и Генри). Кто именно из них включился в дело Анны на родине, сказать невозможно. К просителям за Анну примкнули и другие английские купцы, связанные с семьей Барнсли сословными и коммерческими интересами. Все это обеспечило составление королевского документа, поддержку правительства и Московской компании.

В целом борьба за Анну породила многочисленную корреспонденцию между различными ветвями власти и группировками в Англии, а также русско-британскую дипломатическую переписку. В текстах прослеживается несколько тем.

Все английские послания объединяет тема религиозного мученичества Анны Барнсли. Для протестантской партии ее дело становится знаменем борьбы за веру. Симон Дигби подчеркивал в письме к Джону Коку, что «она никогда не признает другую религию, скорее предпочтет смерть, чем согласится принять любую другою религию». В посланиях семьи к королю мотив стояния за веру, конечно же, доминировал. Близкие предупреждали монарха, что она находится на краю физической гибели, но полагали при этом, что подвижничество приближает ее к Христу. Они неизменно убеждали своего венценосного адресата, что спасение Анны, то есть возвращение к ее вере, произойдет на благо Бога и самого короля[182].

При этом ощущается определенное напряжение в отношениях подданных и монарха. В посланиях семьи Барнсли к королю слышится упрек в отсутствии законов, гарантирующих свободу вероисповедания англичан в России (быть может, подразумевалась и Великобритания). Ключевыми понятиями двух посланий (дошедшего в цитатах королевской грамоты 1636 г и сохранившегося в подлиннике) являлись толерантность, свобода совести, свобода воли (русские переводчики при изложении, видимо, не совсем поняли, о чем идет речь, сокращая фразы)[183]. По мнению родных, Анна обладала правом полного и открытого изъявления своих религиозных взглядов.

Русско-британская переписка по этому вопросу отмечена постоянными противоречиями и непониманием (за одним, хотя и очень важным исключением). Главным предметом полемики между русской и английской сторонами, конечно, являлся вопрос о степени искренности перехода Анны Барнсли в православие.

Позиция верховного правителя России была высказана в ответе дьякам при чтении перевода королевской грамоты, в речи дьяков к Симону Дигби, в грамоте Михаила Федоровича к Карлу I, а также пересказана в письме Симона Дигби к Джону Коку. Все документы содержали один взгляд на проблему Анны русских властей. Царь Михаил Федорович утверждал, что в его державе предоставлена абсолютная свобода вероисповедания, как русским, так и иностранным жителям. Например, в царской грамоте звучало: «А то вам брату нашему великому государю (Карлу I. — Т. O.) самому ввдомо подлинно от подданных вашихъ, что в нашем в Российском государстве окресных государств розных ввр всяких чинов люди много. А из нихъ никого ни одного человека в неволю не крестят»[184]. В качестве самого наглядного примера терпимой позиции властей приводился отец Анны, сумевший прожить много лет в России без изменения вероисповедания[185].

Безусловно, московский монарх отмечал, что православие является единственно истинной верой, но выбор делает каждый сам по своей воле. В царской аргументации это каноническое правило в полной мере реализовалось на супругах Деремонтовых. По мнению правителя России, Анна, вслед за мужем Пьером де Ремоном самостоятельно приняла решение о выборе веры, предпочтя православие. Царь настаивал, что ее обращение было в полной мере искренним, подданная британской короны вступила в русскую церковь без какого-либо давления, а кроме того — с полным соблюдением церковного законодательства («А ту жонку вдову Анну Бернзлиеву по преданию Святых апостол и Святых отецъ, яже предаша намъ Божественный апостолы и Святии отцы»[186]). Обращение проходило с благословения верховного пастыря России — патриарха Филарета. По версии Симона Дигби, Михаил Федорович напомнил английскому монарху, что не стоит бросать тень на ныне покойного отца государя, никогда и ни в чем никого не принуждавшего. Государь неизменно подчеркивал, что в настоящее время Анна находится на обучении в монастыре, проходя основы православной веры (напомним, в грамоте при отправлении на епитимью акцент также ставился на наставлении в вере). Духовное просвещение в его версии невозможно назвать тюрьмой[187].

Важно, что в текстах, вышедших из среды британских подданных, устойчиво признавалось наличие религиозных свобод в России. (Это соотносится и с заключением Олеария, подытожившего описание бедствий Анны фразой об отсутствии иных примеров насильственного обращения иностранцев в России.) Родные Анны писали королю о свободной России, где иностранцы выбирают веру добровольно. В качестве примера искреннего перехода в православие они указывали на сотни поляков, принимающих православие сразу после приезда в Россию[188]. Однако Анна, в отличие от них, предана своей вере. Ей необходимо предоставить свободу воли, принятую в России. В королевском послании звучала та же мысль об отсутствии каких-либо ограничений для иностранцев в России: «Мы повседенно слышим про вашего кесарского величества милость к иноземцом, наипаче ваше государское жалованье к нашим подданным»[189]. Грамота Карла I завершалась просьбой о распространении вероисповедальных свобод, дарованных всем чужестранцам в России, на Анну.

По всем прочим позициям английские послания полностью расходились с русскими утверждениями. Безусловно, все иностранные авторы писали о явном насильственном обращении Анны Барнсли (уже отмечалась версия Адама Олеария). Симон Дигби сообщал Джону Коку, что некто из его знакомых лично видел, как Анну заводили в реку около монастыря для крещения[190]. (Следует отметить, что таинство совершалось в монастыре (женском), куда инославным (и православным мужчинам) вход был запрещен. Наблюдатель, осведомленный о времени совершения таинства, должен был поджидать процессию под стенами обители.) Родные Анны неоднократно указывали на постоянное вероисповедальное насилие по отношению к ней. Первоначально ее заставили принять православие, а за попытку исправить эту ошибку обрекли на тюрьму. Кроме того, они обращались к более общему вопросу о неканоничности второго крещения христиан.

Главным итогом всех английских прошений (в том числе и королевских) должна стать религиозная свобода Анны Барнсли. Если ее невозможно достичь в России, Анне следует вернуться в Англию. Можно предположить, что тема отъезда поднималась и ранее. Вероятно, отец Анны просил о выезде из страны еще патриарха Филарета. Наиболее животрепещущей тема отъезда стала в момент направления Анны на «исправление веры». (Тайный пуританизм в Англии казался, конечно, более желательным, чем епитимья в русском монастыре.)

Проблема выезда Анны вскрыла глубинные расхождения в миропонимании двух стран, отразившемся в законодательстве, в частности в вопросе подданства. В Великобритании и России существовали противоположные подходы к этой проблеме. Английское право (как и других европейских государств) включало понятие «измена» и «долг перед государем», но не связывало их с закрытостью границ. Подданным английской короны оставлялась свобода перемещения, хотя для этого им и необходимо было получить разрешение на выезд — лицензию. Юридически в России существовала сходная ситуация. Подданным царя также не позволялось самовольно пересекать границу. Для поездки (торговой или дипломатической) требовалось соответствующее разрешение, подтвержденное проезжей грамотой. Но на практике именно Россия оказывалась абсолютно закрытым обществом. Полноправные русские подданные не могли покинуть страну. Эмиграция из России была невозможна. (После Смутного времени подозреваемых в переезде в Речь Посполитую (т. е. готовящемся побеге) вешали вдоль дороги.)

Решение дела Анны полностью зависело от того, чьей подданной она являлась. Прослеживается диаметральное расхождение в трактовке этого вопроса русской и английской сторонами. С точки зрения английских авторов Анна, принадлежа к роду Барнсли, сохраняла право британского подданства. Смена вероисповедания в многоликой Британии не меняла ее взаимоотношений с правительством и монархом. Бывшая пуританка, став православной, продолжала оставаться для британских властей подданной. Как следствие, ее права так настойчиво отстаивали все ветви власти королевства.

Для русских авторов, напротив, как уже неоднократно подчеркивалось, переход в православие (а если он произошел, то, безусловно, добровольно) означал принятие полноправного русского подданства, со всеми правами и обязанностями. К обязанностям, в частности, относилось исполнение воли монарха. Русские власти полагали возможным полностью распоряжаться судьбой вдовы Ивана Деремонтова, в частности выбирать ей нового супруга. Правом и обязанностью русского человека, как отмечалось, являлось и постоянное пребывание на Святой Руси. Русские власти не могли отпустить православную Аграфену Деремонтову, тем более с ее русскими (а они уже виделись именно таковыми) детьми[191]. Вступление в русское полноправное подданство и московскую церковь не имело обратной силы. Отъезд Анны означал бы отказ от таинства православного крещения и, соответственно, подданства. Не случайно, царь Михаил Федорович сразу заговорил о «поругании русской веры»[192], что осталось совершенно непонятно Симону Дигби (в послании в Англию, но не на аудиенции в Москве).

В целом, Анна Барнсли, несомненно, рассматривалась московскими властями русской. В таком случае, участие британской стороны в ее судьбе было бессмысленно: Аграфена Деремонтова не была подсудна английскому суду и монарху. Как результат, вмешательство короля не имело последствий. Русское правительство оставалось непреклонным, пока не вступили новые члены семьи Барнсли, а главное, не сложилась удачная для ее дела внутриполитическая ситуация.

Параллельно английской в деле освобождения Анны действовала иная линия. Идентичность (самоидентификация[193]) Анны Барнсли оказалась многовариантной. Она входила в различные иностранные сообщества, единые лишь в сословных и общепротестантских ценностях. По праву подданства она принадлежала к Великобритании; интересы английского землячества в России отстаивали королевский дом, британское правительство и Московская компания. По семейным связям в России 30-х гг. XVII в. Анна относилась к конкурентам англичан — голландцам. По церковному приходу семьи (и ее самой в идеале) она была связана с британской конфессиональной группой пуритан и конгрегацией Амстердамской реформатской церкви. Поэтому конфессиональные права англичанки (и наполовину немки) активно отстаивали не только британские, но и голландские родственники — соприхожане. Петр Марселис, возможно несший определенную ответственность за ее возвращение в реформатский приход, сразу включился в противостояние и оказал заметное влияние на ход ее дела.

Корпоративизм по отношению к Анне Барнсли проявили противники: члены английской и нидерландской Московских компаний. Борьба за Анну примирила злейших торговых конкурентов. Свободу борющейся протестантки в равной мере отстаивали как Симон Дигби, так и Петр Марселис и Хармен Фентцель. В основе единства их действий лежала общность конфессиональных позиций. Анна Барнсли являлась символом мученичества за веру для всех протестантов.

Вероятно, Петру Марселису, фактору королевских домов Швеции и Дании, удалось вывести проблему на иной уровень дипломатических отношений. В 1638 г. последовали королевские грамоты в Россию шведской королевы Христины и датского короля Христиана IV (не опубликованы). С. Коновалов указывает на посредничество английского купца Джона Картрайта[194]. Более вероятным представляется инициатива Петра Марселиса, обладающего связями «консорциума» Марселисов, а с ними и возможностью организовать поддержку правительств этих протестантских государств. Можно отметить, что Олеарий также говорил о «стараниях зятей Фентцеля и Марселиса»[195].

Датская и шведская линии прошений могли оказаться в России в этот момент более действенными, чем английская (все более дискредитировавшая себя внутриправительственным конфликтом, а также торговыми успехами голландцев). Около 1639 г. у верховного правителя вызрел замысел династического брака великой княжны Ирины Михайловны и сына короля Дании Христиана IV от второго морганатического брака, графа Вальдемара[196]. Таким образом, царь сам решился на союз собственной дочери и датского лютеранина. Причем последний должен был остаться в России, что с неизбежностью ставило вопрос о его дальнейшем вероисповедании. Планируемый брак определил на какое-то время новый виток конфессиональной политики России. Ситуация ненадолго качнулась в сторону протестантов Москвы, что и отразилось в деле Анны.

Анна Барнсли должна была находиться в монастыре до «исправления веры», т. е. признания своих прегрешений и покаяния, в противном случае — до конца жизни. Как традиционно было принято для исполнения церковных наказаний в России, решение о прекращении епитимьи выносили царь и патриарх. Об этом говорилось и в грамоте, отправленной с Анной в монастырь: «Быть под началом до государева и патриаршего указу». Инициатива освобождения Анны, безусловно, исходила от светской власти. Духовный владыка под давлением правительства, стремившегося погасить дипломатический конфликт, предпринял попытки добиться скорейшего раскаяния Анны.

Известно, что 1 октября 1638 г. патриарх Иоасаф направил в Кирилло-Белозерский монастырь грамоту об исповедании преступницы: «велено исповѣдать новокрещеную нѣмку Огрофѣну Ивановскую жену Дериментова»[197]. Глава русской церкви напомнил новому игумену монастыря, Антонию, о необходимости скорейшего приведения англичанки к покаянию. Он рекомендовал игумену: «И ты б… послалъ… доброво и искусного попа, хтоб Божественныхъ книг навычен, а велѣл ему новокрещеную нѣмку Огрофѣну исповѣдать по правилом Святых апостолъ и Святых отецъ: вьрует ли она, Огрофѣна, греческаго закона в нашу истинную православную христьянскую въру и образомъ Божиимъ, написаннымъ на иконех Спасу и Пречистой его Богоматери и всѣмъ святымъ покланяется ли и впредь в православной нашей христьянскои вѣре быть хочет ли и истинною ли душею своею и сердцемъ вѣрует и впредь хочет вьровати»[198]. Документы говорят, что патриарх ожидал от Анны признания виновности и готовности искреннего возвращения в лоно русской православной церкви (отмечалось и почитание икон бывшей протестанткой). Согласно принятой церковной практике, отступнице предлагался вопросник о вере[199]. При положительных ответах и признании принадлежности к московскому православию раскаявшаяся преступница произносила Символ православной веры. После этого духовный отец зачитывал разрешительную молитву, а затем приводил к причастию.

По завершении таинства власти монастыря извещали о совершении исповеди патриарха. Грамота 1638 г. предписывала в случае примирения Анны Барнсли с православием выслать в патриаршью канцелярию (судье Патриаршего Разрядного приказа С. В. Колтовскому) заверенный подписями Анны и ее духовного отца текст православного исповедания веры: «Да что та Огрофвна в ысповеди отцу своему духовному скажет и ты б велвл ему тѣ еѣ рьчи написать в столбецъ, да к тѣмъ рѣчемъ велѣть отцу духовному и ей Огрофѣне руки приложить и запечатать особъ в столбецъ»[200]. Как отмечалось, комплекс документов Патриаршего приказа безвозвратно утерян в начале XVIII в. Исповедный текст Анны, если и существовал, не сохранился. Поэтому остается ключевой вопрос: ответила ли в 1638 г. Анна Барнсли отказом на призыв патриарха (как следует из записок Олеария) или же произнесла покаяние. В том случае, если и в этот момент она проявила религиозную стойкость (на чем настаивают протестантские источники), то прекращение епитимьи произошло без участия главы церкви. В подобной ситуации освобождение Анны из-под «начал» могло произойти лишь при бездействии по болезни или же отсутствии главы церкви. Трудно предположить, что патриарх Иоасаф I, а тем более Иосиф, интронизированный в 1642 г. и известный своей непреклонностью к инославным (о чем ниже), допустили бы прощение нераскаявшейся грешнице.

Таким образом, до сих пор неясно, при каких обстоятельствах был вынесен оправдательный вердикт Анне Барнсли. Можно лишь отметить, что патриаршья грамота была доставлена в монастырь 6 декабря 1638 г., а уже весной 1639 г. англичанка находилась в Москве. Получается, что вероотступницу выпустили из монастыря вскоре после получения наставления патриарха Иоасафа. Совпадение дат (как и последующее положение Анны) наталкивает на предположение о совершении Анной в монастыре таинств исповеди и причастия и полученном в следствии этого разрешении духовных властей. Следует отметить, что Воскресенский Горицкий монастырь располагался вблизи торговых путей, соединяющих Архангельск и Вологду. Подобное соседство места епитимьи Анны с компактным поселением единоверцев: английских и голландских купцов (в Вологде и Архангельске) — создавало возможность переписки. Возможно, родственники смогли известить Анну в монастыре о ходе дипломатической борьбы за ее свободу. Не исключено, что они призывали ее согласиться (пусть формально и внешне, с их точки зрения) выполнить требования русских властей. Убедить Анну могли и сила холода и отчаяние.

В любом случае, в 1639–1640 гг. усилия всех родных Анны Барнсли возымели успех, и царь согласился облегчить ее положение. Михаил Федорович пошел на уступки Петру Марселису. Последний в этот период пользовался особым расположением правительства. От него во многом зависел успех столь важного для государя династического брака. Бунтующая (или бунтовавшая?) протестантка получила долгожданную свободу. Она прибыла из Воскресенского Горицкого монастыря в Москву, хотя точные даты несколько противоречивы. Симон Дигби извещал Джона Картрайта, что Анна наконец покинула монастырь 1 апреля 1639 г.[201] Быть может, письмо долго искало адресата, по крайней мере, сам Картрайт еще 26 мая 1639 г. писал Джону Коку о заключенной Анне[202]. Олеарий связывал прекращение наказания со смертью патриарха Филарета[203] (скончавшегося в 1634 г). Бесспорно, в данном случае произошла ошибка. Речь явно идет о патриархе Иоасафе I, ушедшем из жизни в 1640 г. Голштинский посол указывал также, что по возвращении в Москву Анне была возвращена собственность ее семьи. Русские и английские документы отмечают соединение с сыновьями Давидом и Михаилом (видимо, сын Иван погиб в ссылке).

После многолетней борьбы и страданий Анна Барнсли вернулась в столицу. Для единоверцев ее возвращение стало символом победы протестантизма. С их точки зрения, силу ее веры не удалось сломить жестокими испытаниями и настойчивыми убеждениями. Как истовую кальвинистку, пережившую многое за свои воззрения, встречает ее в Москве, очевидно в начале 1644 г., Олеарий. Голштинский посол в сопровождении зятьев — Марселиса и Фентцеля — два раза посетил дом Анны и с ее слов записал историю ее судьбы[204].

Однако следует отметить, что Анну Барнсли отпустили из монастыря, но не из страны. Русское подданство не было прекращено, и до конца своих дней она пребывала в Российском государстве. Представляется, что успех был еще более ограниченным. С точки зрения русской стороны, не произошло и нарушения таинства православного крещения.

Очевидно, был достигнут некий компромисс. Анна или же родные за нее формально признали ее православие, что и послужило причиной завершения церковного наказания. Для русских же властей она являлась одумавшейся православной. Об этом свидетельствуют высокие назначения ее сыновей, Деремонтовых (см. гл. 2), случившиеся как раз во время визита Олеария. (Трудно предположить, что правительство поощряло бы детей церковной преступницы.) Принадлежность Анны к православию с точки зрения властей с бесспорностью доказывают и сами Записки Олеария и письма Симона Дигби к Джону Картрайту. Оба автора отмечали малозначительные, с их точки зрения, детали пребывания Анны в Москве, в действительности важные для русского права. Как сообщает голштинский посол, ей было предъявлено требование использовать лишь русских работников[205]. Обязательное наличие православной прислуги говорит о православии хозяйки. Согласно указу 1627 г., неоднократно повторявшемуся в 40-х гг. XVII в.[206], инославные не имели права нанимать русских людей. Кроме того, авторы утверждают, что Анне был оглашен запрет на публичное протестантское богослужение. Западные христиане не имели ограничений на посещение кирхи. Дигби добавляет факт изоляции Анны и детей не только от пастора, но и от других иностранцев[207]. Можно отметить, что вдова русского администратора (непременно православного) до конца своих дней вместе с сыновьями находилась на содержании правительства. Согласно русским документам, в 1650 г. Анна, ставшая почти легендой для протестантов, получала из Разрядного приказа кормовое жалованье[208]. Скончалась Анна Барнсли около 1651 г. (т. е. примерно в возрасте 40 лет; возможно, перенесенные страдания не прошли безрезультатно, не исключено, что причиной смерти стала эпидемия чумы 1653 г). Олеарий также указывает на начало 50-х гг. XVII в.: «…Ныне (в издании 1656 г. — Т.О.) я слышал, что два года назад она умерла»[209].

В целом компромисс определил двойственный конфессиональный статус Анны Барнсли от ее возвращения из монастыря до кончины. Надо полагать, что русские власти на какое-то время предпочли не видеть истинных религиозных воззрений Аграфены Деремонтовой в семейном окружении и, вероятно, ее домашнего протестантского богослужения. Свобода вероисповедания ограничивалась территорией дома. Видимо, вдове удавалось избежать и посещения исповеди в православной церкви (не столь регулярно совершаемой в XVII в. даже русскими православными), и, соответственно, получения причастия (неясна ситуация в монастыре). Эти факты и служили основанием восприятия ее единоверцами кальвинисткой. Между тем формально Анна Барнсли не изменяла статуса русской православной. Безусловно, что власти не предпринимали теперь попыток для ее нового замужества. Как долго могло продлиться это шаткое положение, члены ее семьи не знали.

Благополучное разрешение религиозного конфликта оказалось внешним. Победой протестантизма дело Анны Барнсли являлось для Олеария, но не для отца. Об этом говорит настойчивое стремление Ивана Ульянова Барнсли покинуть Россию, причем с оставшимися при нем детьми. Почти сразу после приезда Анны в Москву (и окончательной неудачи с ее выездом из России) английский купец направился в Великобританию. В этот момент произошло кардинальное изменение его статуса на родине: он наконец перестал быть безземельным дворянином. На него впервые распространились права на фамильные владения. Перед Джоном Барнсли возникла перспектива обретения наследственной земельной собственности.

Основанием для выезда стало получение наследства в Вустершире. Как явствует из челобитной, до Ивана Ульянова Барнсли дошли сведения о смерти брата, не оставившего прямых наследников: «И писал ко мнѣ (отец. — Т.О.), что брата моево большово не стало. И после брата моиво не осталось ни жены ни детей. А животы ево и имѣние по нашему праву доведутца мнѣ, иноземцу, чтоб тѣми животишками брата моиво и имѣнием чужие люди мимо меня не завладѣли»[210]. Ссылался он и на старого отца: «…Отец мои ныне при древней старости». Действительно, Вильяму Барнсли-старшему в это время должно было быть около 110 лет. Таким образом, несмотря на запреты, переписка с домом существовала. Не позднее 1642 г. Иван Ульянов Барнсли получил известие от отца о предназначавшейся ему доле владений. Как отмечалось, согласно английскому законодательству (в челобитье — «по нашему праву»), поместье переходило к следующему мужчине в роду. Вероятно, кончина старшего брата внесла изменения в условия наследования. Следующим по возрасту являлся находившийся в далекой России Джон Барнсли. Однако правило майората не распространялось на изначально монастырские земли (до диссолюции), наследование которых предполагало завещание. Сейчас трудно сказать, остался ли Джон Барнсли единственным наследником и какова судьба его многочисленных братьев. Неясно, к какому типу земель относились назначенные ему владения. Не располагая необходимой информацией, мы не можем судить о характере наследования. Возможны два варианта: переход к Ивану Ульянову Барнсли имущественных прав по старшинству после усопшего брата (и в таком случае без согласия отца) или же существование завещания, подготовленного братом (как отмечалось, братья, или брат, Джона Барнсли активно помогали освобождению Анны). В любом случае к началу 40-х гг. XVII в. Иван Ульянов Барнсли восстановил отношения с родными в Англии. Клан Барнсли, возможно, простил ему прегрешения начала века (в ситуации погашенного долга?), но, безусловно, рассматривал законным наследником родовых владений.

Очевидно, к этому моменту Иван Ульянов Барнсли возвратился и в британское землячество. В прошении к царю 1642 г. он впервые выступал не как «московский торговый иноземец», а как английский купец. Вероятно, английское сообщество приняло его еще во время конфликта Анны. Беда с дочерью толкнула Барнсли в корпорацию английских купцов почти сразу после того, как он отдалился от них браками следующих дочерей с голландскими предпринимателями. К тому же теперь он являлся обладателем недвижимости в Великобритании, а как представитель рода Барнсли никогда не терял право британского подданства. Примерно через тридцать лет он вернулся в сообщество англичан и сблизился с Московской компанией: челобитная Ивана Ульянова Барнсли сохранилась в документации агента Симона Дигби[211].

В глазах русских властей наследование имущества за границей также являлось весомой причиной для выезда. Иван Ульянов Барнсли не принимал православия и, соответственно, обладал правом покинуть Россию. «Торговые иноземцы» и члены их семей не относились к полноправным подданным Московского государства и сохраняли возможность выезда. Выход из корпорации «московских торговых иноземцев» обычно не возбранялся; вступление в эту группу являлось скорее правом, чем обязанностью. Тем не менее прекращение полуподданства для этого английского купца оказалось непростым. В сохранившемся челобитье 1642 г. Иван Ульянов Барнсли указывал, что неоднократно подавал прошения об отъезде. После настойчивых обращений русское правительство все же удовлетворило его просьбу и согласилось выпустить, однако лишь на время. Ивану Ульянову Барнсли было предъявлено условие возвращения и сохранения торгового дела в России. Насколько насущной для русского правительства была потребность в коммерческой деятельности Джона Барнсли, сказать сложно. Но заложником продолжения его бизнеса в России оставался старший сын Вильям.

Следует отметить, что, мотивируя наследственными спорами, Иван Ульянов Барнсли предпринял попытку вывезти двоих сыновей. Вероятно, после драмы дочери он имел основания опасаться за их судьбу. Джон Барнсли стремился увести прямых наследников в родовое поместье. Но английскому купцу позволялось уехать лишь с младшим Андреем (Генри): «150 году августа 7 день государь пожаловал, велел Ивана Ульянова отпустить с меньшим сыномъ в Аглинскую землю на время. А большому ево сыну быти въ ево мѣсто на Москвѣ, а в Аглинскую землю не отпускать»[212]. Старший, Вильям, как явствовало из резолюции властей на челобитье, оставался в Москве гарантом возвращения отца. Таким образом, уже в 1642 г. Вильяму Барнсли было отказано в отъезде в Англию. (Ему, как и Анне, суждено было навсегда остаться в России.)

Джон Барнсли выехал, удачно разрешив земельные споры в Вустершире. Андрея (Генри) он оставил в родовом поместье Барнсли-Холл[213]. Сам же он, видимо, принужден был из-за старшего сына вернуться в Россию. Наиболее вероятно, как английский купец он упомянут под 1644 г.[214], однако в таком случае сразу выехал вновь. В 1645/46 г. Иван Ульянов Барнсли отсутствовал в России: сын Вильям стремился приехать к нему в Англию. Посещал ли еще раз Иван Ульянов Барнсли Россию, сказать сложно. В 1648 г. в Вологде действовал Джон Барнсли (John Barnesly)[215], но весомых оснований для отождествления его с Иваном Ульяновым Барнсли нс существует. Безусловно, в 1649 г. все английские купцы покинули Московское государство.

Что касается Вильяма Барнсли, то, оставшись без отца, в силу неизвестных нам причин (молодости?) он не занялся коммерцией самостоятельно. После отъезда Джона Барнсли наследник не продолжил его дела. Он был сразу нанят Петром Марселисом. С 1641 г. Вильям Барнсли состоял на службе у датского фактора[216]. В 1641 г. он доставил из Архангельска в Москву закупленную Марселисом в Дании большую партию мушкетов. Влиятельный родственник принял под свое покровительство шурина, а с ним, вероятно, и капиталы Джона Барнсли. Торговое предприятие Джона Барнсли (в котором так нуждалось правительство?) на время его отсутствия прекратило деятельность.

Дело Петра Марселиса, напротив, увеличивало обороты торговли, возможно поглотив средства Джона Барнсли. В этот период у Петра Марселиса (помимо собственных), очевидно, существовал и иной источник притока денег. Как отмечалось, Хармен Фентцель обеспечивал присутствие в России капитала компании де Вогелар — Кленка. По мнению Я. В. Велувенкамп, в совместных торговых операциях с Марселисом Хармен Фентцель не только распоряжался собственными средствами, но и привносил в общий бизнес деньги и льготы голландской фирмы[217]. Имея столь широкие финансовые возможности (и покровительство правительства в период дела Вальдемара), партнеры-родственники заинтересовались доходными экспортными монополиями. В 1641 г. они сумели заключить с правительством удачную сделку. В том же 1641 г. Фентцелю (за которым, очевидно, стояли деньги де Вогелара и связи Петра Марселиса) удалось в сложном споре с агентом Московской компании Симоном Дигби получить на пять лет откуп монопольной продажи смолы[218]. Сотрудничество компаньонов далее продолжилось в иной сфере. Следующим коммерческим успехом стало приобретение в 1646 г прибыльной монополии на откуп ворвани с побережий Белого и Баренцева морей[219]. Активная совместная деятельность Хармена Фентцеля и Петра Марселиса вызывала протесты как русских[220], так и английских купцов. Агент Московской компании Симон Дигби постоянно жаловался русскому правительству на противодействие Фентцеля и его партнеров в закупке необходимого количества смолы, предназначенной для содержания английского торгового флота в России. В свою очередь, Фентцель предъявлял факты нарушения Московской компанией своих прав и проникновение на запретные для иностранцев территории[221].

Вильям Барнсли очутился в удачно работающей семейной корпорации. Голландские купцы приняли родственника-англичанина в свой круг. Быть может, откупщики привлекли его в конкурентное противостояние с Московской компанией, основываясь на знании языка и правил торговли. Но главным предназначением Вильяма Барнсли стало дипломатическое направление деятельности Петра Марселиса.

Отказав Вильяму Барнсли в выезде в Англию в 1642 г, московское правительство в том же году направило его в Данию. Видимо, от этой поездки, связанной с планом династического брака, и стремился уберечь его отец. (Как показали дальнейшие события, небезосновательно.)

Подготовка русско-датского союза была приостановлена в 1642 г. после срыва переговоров посла С. М. Проестева. Главным предметом споров стал вопрос о вероисповедании будущих супругов. Христиан IV предполагал смешанный союз (повторяющий европейские династические браки). Требование перекрещивания, выдвинутое в Копенгагене С. М. Проестевым, лишило переговоры всякой основы. В этой неблагоприятной обстановке московское правительство обратилось к услугам иностранца, наделив его полномочиями русского дипломата. Роль посредника между русской и датской сторонами не в первый раз[222] сыграл Петр Марселис. Датский фактор призван был добиться приезда Вальдемара в Россию. В декабре 1642 г. Петр Марселис, возглавив посольство, выехал в датскую столицу. Очевидно, он получил негласные заверения царя о сохранении графом религиозных убеждений. Для достижения международного союза царь Михаил Федорович впервые готов был отказаться от запрета на смешанные браки. В свою очередь, Петр Марселис настойчиво поддерживал условия короля Христиана IV о свободе веры Вальдемара и его свиты. Церковный староста реформатской кирхи активно использовал переговоры для достижения собственных конфессиональных целей. Опираясь на датскую сторону, он стремился добиться больших свобод для лютеранских и кальвинистских общин России. С воплощением плана женитьбы датского лютеранина и православной царевны Петр Марселис и, видимо, члены его прихода связывали возможность расширения прав протестантов. Перед отъездом в Копенгаген Петр Марселис предусмотрительно взял с русских властей поручительство о неприкосновенности своей семьи, на что получил согласие. Супруга Доротея писала: «…А какь муж мои поьхал за море и он бил челом тебе, государю, чтоб ты нас, женишко его и детишек, не велел покинуть и ото всякого насильства и от обиды беречь велел… и ты, государь, проявил милость… от обиды беречь велел»[223].

В состав посольства вошел Вильям Барнсли, присоединившись к своему покровителю и родственнику. Как он объяснил позднее, в 1642 г, был «завербован в датскую службу по указу царя». В своей челобитной 1646 г. он сообщил, что поездка происходила за его счет. Участие в работе посольства Петра Марселиса, безусловно, соответствовало личным убеждениям сына английского купца. Как только была сформулирована идея династического брака, Вильям Барнсли стал ее деятельным исполнителем[224]. Он был готов вкладывать средства уехавшего отца в реализацию царского замысла. Русских же сторонников брака Вильям Барнсли, видимо, привлекал как специалист в финансах, языке, международных отношениях (наполовину Дюкер, он, возможно, сохранил какие-то немецкие, а быть может, и датские связи). В посольстве он числился гонцом, доставляющим отчеты Петра Марселиса в Россию[225]. По возвращении из посольства Вильям Барнсли был щедро одарен правительством. 17 декабря 1643 г. «Видим Иванов сын Бярнзли» получал через Посольский приказ «за службу» дорогие подарки[226].

Посольство находилось в Копенгагене более года. За это время в Москве в доме Петра Марселиса происходили самые разнообразные события. Семейное дело осталось под присмотром супруги Доротеи. В отсутствие мужа она зачастую исполняла обязанности по сбору сведений о международной ситуации: «проведыванию вестей». Так, Доротея Марселис перенаправляла в Посольский приказ копии документов, видимо газет («курантов», как их называли в России), доставлявшихся Марселису его информаторами из-за рубежа. Очевидно, в Нидерландах «консорциум» Марселисов (а также Фентцель) имел развернутую агентуру. В апреле 1643 г. от Доротеи Марселис в Посольский приказ поступил список с письма из Гааги королевы Генриетты-Марии к Карлу I. Текст была переведен и зачтен царю Михаилу Федоровичу[227]. Трудно сказать, какой смысл вкладывала Доротея в послание своей королевы. Безусловно, корпорация Марселисов была заинтересована в демонстрации нестабильности, углублении противостояния короля и парламента, поисках Генриеттой-Марией военной помощи в Голландии и Франции. Эти известия явно дискредитировали Великобританию как торгового партнера России.

Параллельно разгорелся внутрисемейный конфликт. В 1643 г. умерла Анна Дюкер, приходившаяся Доротее Марселис бабушкой по материнской линии. Между различными ветвями клана тут же вспыхнул жесткий спор за наследство. Главными претендентами на состояние усопшей оказались сын — Иван Андреев Дюкер, и внучка — Доротея Марселис[228]. Очевидно, что в раздел имущества изначально вмешался Петр Марселис. Судя по многочисленным отсылкам, могущественный датский фактор первым подал прошение, к сожалению не сохранившееся до настоящего времени.

Петр Марселис вступился за права Джона Барнсли (отца Доротеи), как отмечалось, отсутствовавшего на тот момент в России. (Как раз в это время он получал наследство в Вустершире.) Вероятно, в Москве осталась его доля в семейском капитале Дюкер — Барнсли. Именно на эту часть имущества фон Дюкер и претендовали супруги Марселис.

После отъезда Петра Марселиса с посольством в Данию, интересы своей семьи отстаивала Доротея, проявившая необыкновенную активность. В отсутствие мужа, отца и брата она стремилась не допустить перетекания семейных ценностей к родственникам Дюкер. Указывая, что «бабушкины животы нам вопче доведутца» (не упоминая при этом других своих братьев и сестер), Доротея Марселис в действительности стремилась перевести наследство отца, а с ним бабушки в собственное управление. Апеллировали к правам Джона Барнсли, она бросилась на защиту семейных интересов. Доротея указывала властям на факты незаконных, с ее точки зрения, действий Ивана Андреева Дюкера: продажу вещей матери, получение долгов по оставшимся от Анны Дюкер кабальным записям, а также переселение в родительский дом.

Дом Анны Дюкер, видимо принадлежавший клану Дюкер не одно поколение, стал одним из предметов спора. Описание фамильного гнезда ливонских купцов было составлено в ходе следствия: «Сперва двор, а на дворѣ хоромы, горница на подклѣть да комнатка на столбах прирублена да сени да повалуша да конюшня, подлѣ конюшни чулан да ворота да баня да два погреба да забор да огoрод, забор кругом двора».

Помимо недвижимости род фон Дюкер обладал значительными финансовыми возможностями и пускал их в оборот. Анна Дюкер располагала крупными суммами и занималась кредитованием членов иноземческого сообщества Москвы. Среди бумаг усопшей находилась «запись на Петра Марселиса в шти тысячах ефимков цысарских <утрата текста> три тысячи рублев рускими деньгами»[229]. Как выяснилось в ходе следствия, проблема долгов существовала не только перед четой Марселисов: Анна Дюкер ссужала деньги и другим иностранцам. Должниками оказались богатый датский купец Давыд Бахерахт («Да на торговом немчинѣ на Давыде Бахрать бескобально, что он сам винился при третьих при торговом немчинѣ при Еремѣе Понтѣлѣеве <утрата текста> при торговом же немчинѣ при Иванѣ Гоинсѣ, которых яз к нему посылал, что он и винился и сказывал, что он матери моей виноват в трех стах и во осми рублех и в восми гривнах и в осми московках»), известный литейщик государева Пушкарного двора Иван Фальк («Да <утрата текста> пушешнова мастера на Ивана Фалка по дворовой записи, что он купил у матери моей во шти сот рублех»), состоятельный нидерландский купец Яков Яковлев Фандергульст[230] («Да на торговом немчинь на Яковѣ Фалдеръгулсте полтораста рублев по кабалѣ»), иностранный переводчик Иоганн фон Денден («Да на Иване Фалденденѣ дватцать пять рублев по кабаль»).

Надо полагать, Иван Андреев Дюкер видел ситуацию иначе, чем Доротея Марселис. Он имел основания распоряжаться оставшимся после матери состоянием. Судя по его поступкам, единственным законным наследником имущества матери он воспринимал себя. Очевидно, что сын Анны Дюкер рассматривал себя прямым и единственным наследником движимого и недвижимого имущества своего рода. В семействе же Марселис он видел должников. Исходя из факта кредитования его матерью Петра Марселиса, он намеревался получить с племянницы и ее супруга невыплаченный долг. Иван Дюкер объявил о необходимости выплаты по счетам.

Но клан Марселисов рассудил иначе. Несмотря на то что самый крупный долг относился к Петру Марселису, Доротея претендовала на все имущество бабушки, включая недвижимость. Причем столь активно, что у Ивана Дюкера возникли подозрения в конфискации родительского дома. Дабы избежать потери наследства, Иван Дюкер попытался привлечь на свою сторону других членов иноземческого сообщества, в первую очередь иных должников своей матери. Сообщив, что мать благословила его собрать все долги, он начал получать по кабалам, распродавать домашнюю утварь, а вскоре и совершил поджог фамильного владения. Быть может, им двигало желание укрыть от могущественной племянницы бумаги и ценные предметы своей матери. Однако объяснение своим поступкам он находил в приступах временного безумства, вызванного горем тяжелой утраты. Перед Доротеей возникла проблема неполучения доли своего отца. Она представила дядю человеком, не контролирующим свои поступки, способным уничтожить родовую усадьбу (а с ней и окружающие) и, соответственно, представляющим угрозу обществу[231].

Ссора между знатными фон Дюкер, с одной стороны, и представительницей древнего рода Барнсли, с другой, разрасталась. В конфликте благородные родственники обменялись взаимными оскорблениями. Доротея объявляла, что после смерти матери ее дядя «Божиим гневом разумом порушился»; «попрекала его дурною болезнью, а он гневом Божиим в уме рушался»[232]. Иван Дюкер не остался в долгу и вместе со своей женой указал племяннице на ее неприятное заболевание, явно недостойное богатой и имеющей столь высокое положение дамы. Очевидно, Доротея Марселис была серьезно больна[233] (она умрет около 1650 г.; Петр Марселис вступит в новый брак; главными наследниками огромного состояния и всех многочисленных фамильных предприятий Марселисов в России останутся дети от брака с Доротеей Барнсли). Сейчас же лицо супруги Петра Марселиса было обезображено провалившимся носом: «Божиим гневом нос пeрегнил». Дядя с его семейством оказался первым, кто с пылом указал племяннице на порог. К обвинению, распространявшемуся среди иноземческой колонии Москвы, они присовокупили обидное прозвище «гнилая гнилуха».

Оскорбленная Доротея, пользуясь попечительством правительства, подала челобитье царю[234]: «А у нас государь, позоръ и бесчестие того не может быть, что чосного человека гнилым называть» — и просила «оборонь дать, чтоб им впред не повадно было мужа моего и меня такою позорною лаею безчестить»[235].

Тяжба о наследстве и кредитах перерастала в следственное дело о «безчестье». Началось правительственное разбирательство, и очень скоро за Ивана Дюкера уже никто из членов иноземческого сообщества не хотел давать поручительство. Одним из немногих, кто готов был отстаивать права Иван Дюкера, стал его духовный отец — Балтазар Фадемрехт. Видимо, семейство Дюкера относилось к благочестивым прихожанам лютеранской кирхи Св. Михаила. Судя по действиям пастора, а также хранившейся в доме Дюкера библиотеке, род отличала религиозность. В описи (потребовашейся в период следствия) имущества усопшей Анны Дюкер бросаются в глаза «Библия немецкая» и «15 книг немецких»[236]. Очевидно, семья везла из Европы книги, хранила и берегла их. Традиционно значительную долю в семейных собраниях того времени составляли книги молитвенного служения.

В начале 1644 г. в Москву возвратился Петр Марселис. Он добился освобождения Ивана Дюкера из-под стражи, где тот очутился по воле племянницы, и примирил воюющих родственников. Видимо, он убедил Барнсли и Дюкера не доводить спор до суда в Посольском приказе. Он разрешал конфликт внутри семьи, уладив проблемы с сундуками, книгами и кредитами, обговорив приемлемые для обеих сторон условия их погашения (можно предположить, что огромный долг был прощен Марселису). Петр Марселис и Иван Дюкер подписали (Марселис — по-немецки, Иван Дюкер — по-русски) совместную «примирительную челобитную».

Объединение лютеран и кальвинистов оказалось в этот момент необходимым не только семье Дюкер — Марселис, но и в целом иноземческой колонии. За время работы посольства перед иностранцами Москвы возникли проблемы куда более серьезные, чем дела о «бесчестье», имеющие финансовую подоплеку.

Проект смешанного брака в царской семье вызывал все большее сопротивление элиты русского общества, расколовшейся на две группировки. Намерения царя (опиравшегося в этом замысле на Ф. И. Шереметьева) вызвали недовольство среди высшего духовенства и боярской аристократии[237]. Партию противников возглавили дворецкий А.М. Львов и патриарх Иосиф. Последний, став главой русской церкви, сделал все возможное, чтобы сорвать русско-датский династический брак и не допустить превращения его в православно-лютеранский союз. Петр Марселис в Копенгагене обговаривал возможность увеличения числа кирх в Москве и строительства протестантских храмов в других городах России. Патриарх подготовил ответные меры. Плану появления новых кирх он противопоставил уничтожение уже существовавших. В 1643 г. произошла явно спровоцированная духовными властями подача челобитной священниками 11 московских приходов[238]. По приказу патриарха Иосифа, удовлетворившего столь представительную петицию клира, взволнованного недопустимым соседством православных и протестантских храмов, кирхи в центре Москве были снесены. Это были стали кальвинистская кирха Петра Марселиса и лютеранская кирха так называемых «новых немец» — Св. Николая. Петр Марселис попытался остановить разрушение, используя дипломатическое вмешательство Генеральных Штатов[239]. Русское правительство не прислушалось к иностранным петициям. Царь смог лишь выделить участок земли — между Покровскими и Флоровскими воротами — для сооружения новых зданий[240]. Петру Марселису пришлось строить следующую реформатскую кирху[241], а патриарх Иосиф достиг определенной цели: удаления протестантского богослужения за пределы столицы.

Противодействие межконфессиональному браку патриарха Иосифа и связанным с ним боярским группировкам не ограничилось вынесением кирх за границу города. Следующим шагом стало обращение к указу 1627 г. о прислуге, упомянутому выше. Не исключено, что в этот период происходило новое оглашение указа. В любом случае, реализация данной правовой нормы затронула еще одного члена семьи Барнсли — Елизавету Фентцель.

В 1643 г. было начато следственное дело о нарушении Елизаветой (в документе — «Оленой») Фентцель религиозных свобод своей православной холопки. Толчком к разбирательству послужил извет беглой служанки — Авдотьи Александровой, назвавшейся перед русскими властями греческой православной[242]. Девушка-«ясырка» находилась в доме голландского купца и его английской жены примерно шесть лет. За это время, наиболее вероятно, холопка, происходившая из Трапезунда, приняла кальвинизм: она имела «немецкое» имя — Софья и носила «немецкое платье», что должно было быть результатом обращения. Безусловно, что Хармен и Елизавета Фенцель не могли держать православную прислугу, а тем более — принуждать ее сменить веру. Поэтому на следствии Хармен Фентцель настаивал на принадлежности холопки к исламу Но девушка, очевидно точно почувствовав направление проводимой патриархом политики в отношении протестантов, говорила о притеснении веры. Она предъявила Елизавете Фентцель опасное обвинение в религиозном преследовании. По словам беглой холопки, хозяйка оказывала на нее давление: «заставливала в посные дни скоромную ѣству ѣсть и молоко хлѣбать». Нетерпимость Елизаветы, по словам беглой холопки, была столь ярой, что она ее «била и мучила» за стойкость православию. В изложении Авдотьи Александровой протестантка, так и не добившаяся измены православию, заявила холопке: «Коли де ты нашей вѣры не вѣруюшь и ты де поди з двора»; «и платье де с неѣ неметцкое сняла и збила з двора». Вызванный для допросов Хармен Фентцель говорил о бегстве холопки и краже имущества. Следственное дело (как и все прочие того времени), безусловно, не отражало реальных действий как хозяйки, так и ее служанки. Тем не менее в обвинениях холопки дочь Джона Барнсли выступает истовой протестанткой, и эта характеристика, видимо, более всего в деле соответствовала действительности. Разбирательство проявило истинную убежденность Елизаветы Фентцель, ее глубокую приверженность своей вере. (Как и ее отца, и всех его детей.)

Очевидно, судебное дело было использовано патриархом Иосифом в разворачиваемой им кампании против протестантов. Делу холопки, видимо вследствие вовлеченности в него ближайших родственников «царского свата» и его помощника, был придан почти государственный размах. В нем участвовали патриарх Иосиф, царица Евдокия Лукьяновна и государь. Царь Михаил Федорович прекратил зависимость Авдотьи Александровой после прохождения ею таинства крещения. Семья Фентцель лишилась работницы и, не имея документов о ее покупке, не получила от правительства компенсации. Удар (хотя и не столь болезненный) был нанесен человеку, тесно связанному с Петром Марселисом в торговле, храме и семье. (Как отмечалось, в начале — середине 40-х гг. XVII в. Хармен Фентцель активно действовал совместно с Петром Марселисом. Но с конца 40-х гг. XVII в. упоминания о нем исчезают со страниц русских документов (последний раз он назван под 1649 г). Вероятно, он с семьей покинул Россию, возможно после смерти своего шурина и патрона Г. Э. Кленка (скончавшегося около 1646 г). В 60-х гг. XVII в. Елизавета Фентцель, уже вдова, присутствовала с детьми в поместье Вустершир (о чем ниже).

Разбирательство о посягательствах на религиозные права служанки-холопки и даже ликвидация кирх не остановили, конечно, русско-датское сближение, проект брака неумолимо разворачивался. Переговоры Петра Марселиса в Копенгагене удачно завершились. Датский фактор выполнил требование царя Михаила Федоровича, и граф Вальдемар вступил в границы России.

Оказавшись в Москве (в январе 1644 г.), сын датского короля приступил к формированию собственного двора. Его численность, ранг участников, церемониал, право наделения титулами и гербами, будущие выплаты на «дворовое содержание» обговаривались еще в Копенгагене. Граф исходил из достигнутых договоренностей и представлений о своем статусе в России. Он располагал приехавшей из Дании свитой (ему позволили взять 300 человек), в которую в Москве вошел Вильям Барнсли. Сын английского дворянина и зять Петра Марселиса получил звание дворянина в свите Вальдемара и высокую должность казначея (наряду с Барнсли пост казначения периодически исполнял и сам Петр Марселис). Статус Вильяма показывает, что через него проходили денежные суммы семьи Марселис — Барнсли, вносившей свой капитал в достижение династического союза, активно субсидируя царский проект.

Участие средств кальвинистской семейной торговой корпорации в проекте не было случайным. Принятые в Копенгагене соглашения определили особый статус королевского сына. В случае заключения союза Вальдемар обладал бы в России высокими иерархическими, династическими правами, а также широкими финансовыми возможностями. Граф был определен в местнической лестнице третьей персоной в государстве, занимая следующее, после наследника Алексея Михайловича, место среди русской знати. Его дети мыслились потенциальными преемниками русского престола (устойчивыми становились слухи о возможных правах и самого графа). Царскому зятю предназначались в пожизненное владение два крупных торговых города (Ярославль и Суздаль). Достигнув столь значительного положения, граф, как отмечалось, оставался бы лютеранином. В Копенгагене особенно заботились о строительстве для Вальдемара личной кирхи.

Безусловно, реализация этих проектов резко изменила бы сложившиеся нормы права (как светские, так и канонические). Иным был бы статус иностранцев и как следствие структура русского общества. Неправославные впервые были бы допущенны в узкий круг царского дома и политической элиты, а также к административному управлению и обладанию значительными русскими территориями. Внутри Государева двора появился бы огромный штат западных христиан со своим укладом, и главное — вероисповеданием.

Подобный вариант был крайне желателен Петру Марселису, но не устраивал окружение патриарха Иосифа и А. М. Львова. Протестантам в 1644 г. впервые пришлось серьезно столкнуться с влиятельными противниками брака, которые все упрочивали свои позиции. Глава церкви использовал главный удар. Бракосочетание в царской семье, бесспорно, не могло произойти без его согласия. Патриарх Иосиф не допустил совершения таинства венчания лютеранина и православной (причем в главном соборе России — Успенском соборе Московского Кремля). В Москве Вальдемар был поставлен перед обязательным условием повторного крещения. Тем самым нарушались все обещания, данные в Копенгагене посольством Петра Марселиса.

Убедить графа Вальдемара в превосходстве православия призваны были споры о предметах веры. Неожиданно для себя граф оказался втянут в богословские диспуты. С февраля 1644 г. в Москве начались публичные прения, в которые с русской стороны были привлечены многочисленные новообращенные иностранцы. Правительство в целом устойчиво стремилось окружить официального жениха Ирины Михайловны перекрещенными иноземцами, с одной стороны, вероятно, демонстрируя на их примере легкость перехода, а с другой — предлагая новый состав «королевичева» двора. Важная роль в нем отводилась ливонскому дворянину православному Дмитрию Андреевичу Францбекову, направленному властями (8 февраля 1644 г.) на специальную беседу к графу. Кроме того, дело Вальдемара породило множество обращений в православие, в том числе иммигрантов из Дании. Пользуясь переговорами, в Россию устремились авантюристы, состоявшие на датской службе, но желавшие обустроиться в России. Например, заручившись королевскими рекомендательными грамотами, в Москву приехали Матвей Шляковский и Иван Салтыков, немедленно попросив перекрещивания. Они использовали ситуацию споров о крещении для получения значительных привилегий в России — и не обманулись в ожиданиях. Интересно, что приезд из Дании Шляковского был как-то связан с семьей Марселис — Барнсли. Во всяком случае, мнимый граф был им знаком, и именно Вильям Барнсли ввел Шляковского в иноземческое сообщество Москвы. Шурин Петра Марселиса представил высокооплачиваемого иммигранта сыну известного «московского торгового иноземца» Ивана Юрьева Букольта[243] — переводчику Посольского приказа Исаку Букольтову[244] (последний вскоре вошел в посольство в Данию 1642 г.). Вероятно, власти предполагали важное участие Шляковского в будущей свите «королевича». Но круг иноземцев, связанный с Вальдемаром, не принял перехода Шляковского в православие. После вступления «графа» в русскую церковь Исак Букольтов отказался от службы. Вероятно, прервал контакты с неофитом и Вильям Барнсли. В целом среди спутников Вальдемара, происходивших из московских «немец», не принявших православие, быть может, едва ли не единственным оказался Вильям Барнсли. Безусловно, он поддерживал графа в его стоянии за веру в период диспутов.

Двухлетние прения не имели успеха, каждая из сторон не принимала аргументы противоположной. Христиан IV и Вальдемар категорически отвергли возможность принятия православия. Датский король и его сын постоянно напоминали, что готовы отказаться от идеи брака, но не изменить веру. Переговоры затягивались, принц предпринимал многочисленные попытки покинуть страну, из которой его с неуклонным постоянством не отпускали. Христиан IV (а также польский король Владислав IV) настойчиво обращались к русскому правительству с просьбами выпустить графа из России. Придворная группировка, заинтересованная в союзе, удерживала жениха, все еще не теряя надежды на вступление его в русскую церковь. В споре о перекрещивании Вальдемара столкнулись две непримиримые позиции, когда, несмотря на крайнюю заинтересованность в союзе с Россией для войны со Швецией, датская сторона не смогла принять выдвигаемых московским патриархом условий. Требование перекрещивания оказалось несовместимым с реализацией династического союза. Для датского короля чистота веры была превыше военной помощи России.

Неожиданная смерть в 1645 г. царя Михаила Федоровича, инициатора династического союза, прекратила зашедшие в тупик переговоры. Власть в государстве перешла к единственному наследнику — сыну Алексею Михайловичу[245]. Новый монарх тотчас с почетом отпустил графа Вальдемара. Последний на прощальной аудиенции попросил о вознаграждении для Петра Марселиса, вероятно подразумевая компенсацию его затрат.

Безусловно, свита Вальдемара последовала за своим сюзереном. Но в Москве остался казначей Вильям Барнсли, как потом объясняли иностранцы «для малые причины» (попытка вернуть утерянные деньги? любовная история?). Трудно сказать, почему Вильям Барнсли упустил возможность выехать вместе Вальдемаром. Несомненно, он понимал бессмысленность и небезопасность своего дальнейшего пребывания в России: дело Вальдемара завершилось совсем не в пользу семьи Барнсли — Марселис. Очевидно, что сразу в 1645 г. Вильям начал подавать прошения. Он настойчиво пытался покинуть страну, в которой родился. Он неоднократно обращался с челобитными к Алексею Михайловичу. Сохранилась последняя челобитная 1646 г., упоминавшая многочисленные предшествующие. (Вероятно, он помнил о неудачной попытке 1642 г, во всяком случае, говорил о прошениях двум правителям, т. е. указывал на составление первых посланий еще при жизни Михаила Федоровича.) Очевидно, челобитная 1646 г. является последней, т. к. сохранила вынесенный вердикт (именно ее затем цитировали делопроизводственные документы Сибирского приказа[246]).

Из челобитья явствует, что Вильям Барнсли говорил о своем следовании указаниям покойного монарха. Он напомнил молодому государю о выполнении лишь царской воли: «…Указу отца твоего государева блаженные памяти великаго государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии посылан был я иноземец для вашего государева дѣла в Датцкую землю з зятем своим с Петром Марселисом и служил вам, государем вѣрою и правдою»[247]. Поскольку инициатива поездки исходила от прежнего правительства, Вильям Барнсли просил компенсировать издержки, понесенные в деле Вальдемара: «А я, иноземец, от твоей посылки и от изрону оскудал и одолжал великими долгами»[248]. Получалось, что деньги Джона Барнсли ушли на проект, а его сын был разорен. Вильям упоминал о многочисленных долгах, а также указывал на отсутствие царского жалованья (тем самым косвенно подчеркивая, что не относился к категории «служилых иноземец»). Неясно, ограничивался ли он в первых челобитных просьбой выплаты «жалованья». В последней версии, начав с темы долгов правительства по отношению к нему, он, по существу, говорил не о возвращении их, а о выезде. С целью возмещения убытков и покрытия затрат Вильям Барнсли просил уехать к отцу в Англию, рассчитывая на наследственные земельные владения.

В челобитной Вильям Барнсли попытался получить разрешение на выезд, используя тот же прием, которым воспользовался его отец в 1642 г. Он повторил схему прошения Джона Барнсли (которое было удовлетворено). Только теперь в роли престарелого родителя, нуждающегося в опеке, оказался сам Джон Барнсли (теперь он был при «древней старости», а дедушку Вильяма, который был еще жив и даже относительно недавно женился, внук не упомянул). Вильям Барнсли-младший писал о немолодом отце, владевшем поместьями в Англии (речь шла о переписанных на Джона Барнсли землях брата в Вустершире). Юноша указывал, что является единственным наследником отца[249], в случае смерти которого владения уйдут от фамилии. Угроза лишения земельной собственности призвана была убедить власти в настоятельной необходимости его постоянного присутствия в Барнсли-Холле: «А отец мои при древней старости, вотчинки и помѣстья после его останутца. А без мѣня у него наслѣдника нѣт и приберечь некому и тѣ вотчинки отойдут от меня даром»[250]. Но на этот раз столь понятный властям мотив получения наследства успеха не имел. Реакция властей оказалась неожиданной для просителя: Вильяму Барнсли было определено тюремное заключение и сибирская ссылка; правительство брало на свое содержание бедствующего англичанина, но в Сибири.

Сохранившийся документ отражает поиск царем Алексеем Михайловичем окончательного решения. Первоначальная помета — «сыскать» (т. е. собрать документацию по запросу) — была зачеркнута. Монарх на заседании Боярской думы резко изменил позицию и выбрал для Вильяма вознаграждением за усердную службу своему отцу этапирование в Сибирь. Думной разрядный дьяк Иван Гавренев[251] подписал новую фразу: «посадить в тюрьму, сослать в Сибирь»[252]. (Можно отметить, что графа Вальдемара постоянно запугивали Сибирью и в Дании, и в Речи Посполитой.) Исполнением царского распоряжения занималось несколько приказов. Первоначально документация по делу иностранца-коммерсанта оформлялась в Посольском приказе, где думной дьяк Алмаз Иванов, подготовив грамоту от имени государя, перенаправил англичанина и документ в Сибирский приказ[253]: «И по указу великаго государя по памяти ис Посольского приказу за приписью дьяка Алмаза Иванова тот немчин Вилим Бярнзь сослан в Сибирь в Енисейской острог. А в Енисейском остроге велено иво посадить в тюрьму до государева указу»[254]. В Сибирском приказе судья князь А. Н. Трубецкой и дьяк Григорий Протопопов распорядились судьбой иностранца в соответствии с высшим предписанием[255]. В 1646 г. сын английского купца был направлен в тюрьму Енисейска[256].

Причин для подобных выводов нового правительства по отношению к Вильяму Барнсли было слишком много. Опасен был каждый из пунктов прошения иностранца. Наиболее дерзко в глазах властей звучало упоминание об исполнении воли предшествующего монарха. Для русских участников Прений указание на инициативу царя Михаила Федоровича, по окончании дела Вальдемара, расценивалось клеветой, бросающей тень на благочестие почившего царя. В 1647 г. князь Семен Шаховской обмолвился о желании царя достигнуть смешанного брака; он был признан еретиком и как церковный преступник приговорен к сожжению (правда, замененному ссылкой)[257].

Новое правительство, безусловно, не планировало компенсировать издержки на дело Вальдемара. Тема оплаты услуг, оказавшихся теперь не только ненужными, но и противоправными, могла вызвать только неудовольствие в окружении монарха. Вильям Барнсли заговорил о долгах как раз в тот момент, когда начались гонения на поддерживающих идею династического брака русских дворян. После провала русско-датских переговоров сторонников союза с Вальдемаром постигла опала. В ссылку по различным поводам отправились представители придворной группировки Ф. И. Шереметьева (уже упоминался С. Шаховской). В 1645 г. был сослан князь И. Н. Хованский (также первоначально приговоренный к смертной казни)[258]. Двумя годами позже последовал в ссылку по сходным обвинениям и могущественный боярин С. Л. Стрешнев.

Строгость и последовательность наказания свидетельствует об отношении правительства Алексея Михайловича к несостоявшейся свадьбе как к попытке подмены его наследственных прав[259]. Удивительно, но во время пребывания графа в Москве источники не рисуют царевича Алексея противником Вальдемара и не передают следов хотя бы какого-то соперничества между ними за престол. Напротив, согласно всем документам, Алексей Михайлович проявлял необыкновенную любезность к будущему родственнику, что дало основание авторам писать о завязавшейся дружбе двух царственных юношей. Наследник престола с любопытством посещал пиры, устраиваемые графом при своем дворе в Москве, подолгу общаясь с королевским сыном.

Более четкой представляется позиция наставника царевича, боярина Бориса Ивановича Морозова. Несмотря на личные симпатии к иностранцам[260], он был далек от мысли о включении их в состав политической элиты. Дружба с иностранцами имела жесткие ограничения. Боярин готов был допускать «некрещеных иноземцев» в свой дом, но не в Государев двор. Вальдемара (и его свиту) Б. И. Морозов видел в России только православными. Принадлежа к группировке А. М. Львова, вельможа твердо настаивал на канонической обязательности перекрещивания будущего супруга Ирины Михайловны. Согласно иностранному наблюдателю[261], Б. И. Морозов, сопровождая воспитанника в дом Вальдемара, стремился обратить графа в православие даже во время пира. По словам все того же датского очевидца, настойчивость Б. И. Морозова показалась излишней Алексею Михайловичу: царевич, взбешенный бесцеремонностью своего «дядьки», с позором выставил московского аристократа за дверь[262]. Русский текст, вышедший из кругов, близких к Б. И. Морозову[263], дает иную трактовку той же непримиримой позиции наставника. «Повесть о кончине царя Михаила Федоровича» проявляет крайне нетерпимое отношение автора и его заказчика к инославным; в произведении Вальдемару и его свите даны самые нелестные характеристики. Автор «Повести» призывал к прекращению контактов с инославными: «Да престанем неверных в дружбу призывати и с ними любитися» — и сожалел об отсутствии наказания для графа: «…Таковый враг насмеялся и обогатися, ничим же вредим». Присутствие Вальдемара в России видится создателю «Повести» угрозой православию и, следовательно, устоям основанного на вере русского общества. Безусловно, восприятие графа как «еретика» утверждало незыблемость династической преемственности Романовых. Устранение Вальдемара из государства представлялось в сочинении спасением не только веры, но и прав царевича. Последняя тема теснейшим образом соотносилась с деятельностью Б. И. Морозова. Боярин последовательно защищал принцип наследственной монархии (в том числе и от нежелательных слухов). Б. И. Морозов явился организатором венчания Алексея Михайловича на царство, а также стремительной присяги новому государю жителей России[264].

Вступление Алексея Михайловича на престол определило статус его наставника: Б. И. Морозов на несколько лет стал фактическим руководителем государства. В новом правительстве огромное значение придавалось чистоте православия. Влияние на молодого государя, наряду с Б. И. Морозовым, оказывал «ревнитель благочестия» царский духовник Стефан Вонифатьевич. Последний (или же продолжавший возглавлять Печатный двор А. М. Львов) вернулся к проблеме дела Вальдемара. В 1647 г. при составлении печатного полемического сборника «Книга о вере» (М., 1648)[265] в его состав был внесен сокращенный вариант второго послания патриарха Иосифа к графу Вальдемару. Таким образом закреплялись выводы об обязательном перекрещивании протестантов и давалась каноническая оценка произошедшим событиям.

Формулируя окончательную позицию к делу Вальдемара и жестко наказывая русских дворян, причастных к династическому плану, новые власти не могли обойти вниманием замешанных в проекте иностранцев. Безусловно, главной фигурой несостоявшегося брака являлся Петр Марселис. Он должен был бы первым попасть под удар правительства Б. И. Морозова. Датский фактор и русский дипломат играл важнейшую роль в ведении переговоров, и именно он гарантировал свободу веры графа. Ряд фактов позволяют говорить, что Петр Марселис попал в опалу. Правительство задержало выплаты за поставленную селитру, а главное, в 1647 г. лишило его и его компаньонов (Андрея Виниуса и Филимона Акему) права пользования железоделательными заводами (этот шаг клан Марселисов связывал с делом Вальдемара, в правительственных же документах тема династического брака никогда не упоминалась)[266]. Но Петр Марселис и в этой ситуации был далек от финансового краха. Как отмечалось, в 1646 г. совместно с Харменом Фентцелем, он получил разрешение на монопольную продажу ворвани, приносившую немалые выгоды[267].

Серьезных наказаний Петру Марселису не последовало. Власти нуждались в его услугах. Петра Марселиса не только допустили к доходному откупу, но продолжали использовать в дипломатической сфере. В 1646 г. он был направлен послом в Голштинию. Стало очевидно, что без посредничества датского и голштинского фактора невозможно уладить русско-датские отношения. (Петр Марселис сумел быстро выстроить добрые отношения с новым правительством. Его контакты с группировкой Б. И. Морозова в короткий срок перешли от опалы к тесным контактам. Успех был стремительным. В 1648 г. Петр Марселис вернул заводы, переписав их на себя и на женатого на его дочери Филимона Акему[268].)

Представитель «консорциума» Марселисов, являвшегося кредитором монархов самых различных стран, был слишком крупной фигурой, чтобы на него распространялись открытые преследования. Реальные гонения не затронули Петра Марселиса. Ответственность за дело Вальдемара переложили на менее защищенного Вильяма Барнсли. Во всяком случае, именно так восприняли близкие Вильяма его ссылку. «Племя его и свойственные», как говорилось в королевской грамоте (о чем ниже), обратились по этой причине к датскому королю.

Не исключено, что под «свойственными» подразумевался (помимо Марселисов) Джон Барнсли. Последний, конечно, имел контакты (в России или из Англии) со своим зятем и с его помощью попытался вызволить сына. Быть может, узнав о беде, случившейся с наследником, Джон Барнсли и сам приезжал в Россию. В том случае, если он лично хлопотал о сыне около 1647–1648 гг., то упоминаемый в этот период в Вологде купец Джон Барнсли — одно лицо с Иваном Ульяновым Барнсли. Предпринимал ли он попытки подачи русскими властям челобитных — неясно, документы такого рода неизвестны. Безусловно лишь, что английская дипломатическая поддержка была абсолютно невозможна в этот период. Английское купечество неумолимо теряло свои позиции в России, а в Англии нарастала гражданская война[269]. В этой ситуации Джон Барнсли мог рассчитывать лишь на клан Марселисов.

Петр Марселис, видимо чувствуя свою непосредственную причастность к заключению Вильяма Барнсли, попытался вызволить родственника, единоверца и подчиненного. Для этого он прибег к помощи все тех же датских связей. Через посредничество брата, Габриэля Марселиса, он организовал заступничество датского короля. Христиан IV был извещен приехавшим в Копенгаген из Антверпена Габриэлем о жестоком наказании дворянина графа Вальдемара. Король, чей сын был удерживаем в России на протяжении почти двух лет и едва не был насильно перекрещен, со вниманием воспринял просьбу. Побуждаемый Марселисами (а те, возможно, в свою очередь, Джоном Барнсли), он вступился за Вильяма Барнсли в период восстановления русско-датских контактов.

По возвращении графа Вальдемара Христиан IV расторг дипломатические отношения с Россией. Вернуться к нейтралитету предшествующего периода попытались два русских посольства[270]. В рамках налаживания контактов, которых искали московские власти, датский король поднял вопрос об освобождении ссыльного Вильяма Барнсли. На аудиенции с послами Б. Ф. Болтиным и Пустынниковым, монарх выставил четыре крайне неприятных для русской стороны вопроса. Он представил факты, которые никак не мог расценить как пример дружественной позиции России к Датскому королевству. К их числу относилось заключение Вильяма Барнсли. Христиан IV ходатайствовал за родственника Марселисов, увещевая русскую сторону отпустить англичанина. Сохранилась «памятная записка» от 29 октября 1647 г. датского гофмаршала Адама Гендрика Пенца[271], составленная для послов[272]. Третьим[273] пунктом в ней поставлен вопрос о Вильяме: «Жалуется Габриэль Марселис, что один шляхетнои человекь имянем Вилим Беренсле, которой наперед сего его графской милости господину Волдемару Християну служил, в Сибирь сослан. И хочи королевскому величеству вина его не вѣдома, однако хотѣние к господамъ послом, чтоб они, какъ назад привдут, об немь у его царского величества печаловатца, что ему опять освобождену быти, что того не мыслить, что ему то для его графской милости господина Волдемара Христьяна службы учинено»[274].

Предъявив проблему послам и получив уклончивый ответ, уже на следующий день после приема, 30 октября 1647 г., Христиан IV подготовил несколько грамот к Алексею Михайловичу. Одна из них касалась судьбы Вильяма Барнсли[275].

Королевские послания не были отданы Б. Ф. Болтину и Пустынникову. В Россию их доставил 21 марта 1648 г. активно торговавший в России датский купец[276], на этот раз исполнивший роль гонца, Давид Бахерахт. Врученные документы были переведены в Посольском приказе[277]. В них русские власти еще раз смогли ознакомиться с королевским прошением. Датский монарх говорил об освобождении из сибирской ссылки, отъезде из России и компенсации затрат Вильяма Барнсли: «Нам объявлено, которою мѣрою единъ имянем Вилим Беренсле, которой у нашего много любительного сына высокодобророжденного графа Волдемара Христьяна графа Шлезвицкого и Голстенского, в то время какъ онъ у вашей любви на Москвѣ был дворянином служилъ и пребывалъ, а после его поѣзду онь там остался для малые причины, и какъ нам объявлено для добропомянутого нашего любительного сына вашей любви в опале в Сибир сосланъ»[278]. Русское правительство задерживало вынесение резолюции по всем грамотам (каждая из которых содержала не столь приятные для русской стороны темы). Давид Бахерахт несколько раз направлял челобитные с просьбой обсудить поставленные в королевских обращениях проблемы. Возможно, желая ускорить рассмотрение датских документов, 5 мая 1648 г. он представил в Посольский приказ еще один текст. Оказалось, Давид Бахерахт располагал копией «Памятной записки». Она была переведена в Посольском приказе и присоединена к делу[279]. Очевидно, что социальные потрясения — грандиозное восстание июня 1648 г. — отложили решение правительства еще на несколько месяцев. Лишь в ноябре 1648 г. царь Алексей Михайлович составил ответное послание Христиану IV, поставив точку в деле Вильяма Барнсли и дав оценку мотивов заключения[280].

Во всех текстах датской стороны Вильям Барнсли представлен жертвой гонений по делу Вальдемара. Единственной причиной опалы называлась служба графу.

Ответ русской стороны был иным. Московские власти, по крайней мере в датско-русских переговорах, категорически отказались признать зависимость ссылки от дела королевского сына. Дипломатически обойдя эту тему, власти устойчиво стремились представить процесс над Вильямом в другом свете. Послы сразу заявили: «Господа послы подлинно чають, что то не для господина Волдемра Христьяна учинено». В царской грамоте звучало: «А сослан онъ в Сибирь в великом государственномь дѣле». Наиболее вероятно, речь шла о «государеве деле», или иначе — «слове и деле государеве»[281]. Этот тип политических преступлений был связан с действиями или высказываниями, наносившими ущерб «государской чести».

Мы не знаем, что именно стоит за фразой «великое государственное дело». Материалов разбирательства над Вильямом Барнсли не сохранилось, следственное дело неизвестно. Под сомнением остается само ведение дознания. Наиболее вероятно, Вильям Барнсли был сослан в Сибирь без суда и следствия, на основании вынесенного царского приговора. Не располагая предъявленным ему обвинением, попытаемся высказать ряд предположений.

За термином «великое государственное дело» могло скрываться, как отмечалось, упоминание об инициативе царя Михаила Федоровича в заключении смешанного брака.

Кроме того, эта формула часто означала и оскорбление веры. Дискредитация основ православия видится одной из вероятных причин наказания Вильяма Барнсли. Действительно, в челобитной 1657 г. Вильям Барнсли указывал на конфессиональный мотив: «…Послан… в ссылку за крещенье православные християнские вѣры греческаго закону»[282]. Тема крещений, очевидно, присутствовала в его деле изначально. Как известно, поругание таинства крещения совершала Анна Барнсли. Кощунственное отношение к крещению по русскому обряду демонстративно проявлял и его сюзерен — граф Вальдемар. Участие Вильяма Барнсли в каждом из этих громких дел вполне логично и соответствовало его убеждениям. Не исключено, что совсем юный Вильям сопровождал требования освобождения сестры оскорблениями «русской» веры, выпадами против православия. В 1646 г. духовные власти могли припомнить все это Вильяму. Его вина могла быть усугублена в период Прений. Нетерпимость к православию англичанина, находящегося под покровительством графа Вальдемара, видимо, проявилась более явно. Датские протестанты, задерживаемые в России, пользуясь безнаказанностью, доходили до открытого богохульства. Например, члены свиты стреляли (21 мая 1645 г.) в надвратные иконы оказавшейся поблизости церкви Соловецких чудотворцев[283]. Казначей графа Вальдемара если сам и не присоединился к подобным бесчинствам, то мог оказаться виновным в них с точки зрения правительства. Таким образом, помимо собственных неблагочестивых поступков на него могли возложить вину за все непочтительные действия членов его семьи и окружения Вальдемара.

Безусловно, Вильям Барнсли всячески поддерживал отказ графа от перекрещивания, а это наряду со стремлением к выезду могло послужить основой обвинений и в государственной измене. В отношении этого типа преступлений правительство широко практиковало ссылку в Сибирь. Записки иностранцев пестрят упоминаниями о несчастных ссыльных — иностранных офицерах. Так, французский врач на севере в 1653 г. случайно встретил своего давнего знакомого, «лотарингского дворянина», которого он с трудом узнал. Француз был заподозрен в измене и отправлен в ссылку на три года[284]. Де Ченеда писал о немецком капитане, доставленном в Сибирь за просьбу выехать в свое отечество[285]. В целом русские власти с крайней неохотой выпускали иностранцев из страны[286]. Возвращение «служилых иноземцев» на родину нарушало традиционные взаимоотношения между московским государем и его подданными — русскими «служилыми людьми» (не имевшими права отъезда). Как отмечалось, просматриваются единые подходы властей к людям (как к русским, так и к иностранцам), произнесшим присягу монарху. Вильям Барнсли не был военным, однако он являлся сыном «московского торгового иноземца» (связанного ранее присягой с царем), а кроме того, видимо, и сам произносил присягу. Вероятно, перед выездом в Копенгаген он в присутствии пастора приносил заверения в честной службе государю и исполнении его интересов. Присяга и служба (как дипломата) дали основания властям распоряжаться судьбой юного коммерсанта по своему произволу.

Вильям Барнсли рассматривался властями подданным, соответственно подсудным только русскому законодательству. В отличие от своей сестры Анны, он никогда не принимал православия (напротив, он его порочил). Казалось, Вильям Барнсли мог рассчитывать на свободный выбор места пребывания. Тем не менее русское правительство трактовало характер взаимоотношений англичанина с московским монархом принципиально иначе. В данном случае решающую роль сыграла уже иная грань русского подданства: территория. Вильям Барнсли родился на Святой Руси.

Как и ранее, прослеживается многовариантность трактовок принадлежности Вильяма Барнсли. Внутри своей семьи он воспринимался англичанином, связанным узами подданства с королем. Джон Барнсли в 1642 г., а также и сам Вильям в 1646 г. апеллировали к сохраненному британскому подданству потомка рода Барнсли. Очевидно, Вильям Барнсли не идентифицировал себя с Россией, где прошла вся его жизнь. Он связывал себя с Великобританией, страной, которую так и не увидел. Датский король готов был признать Вильяма своим подданным как дворянина графа Вальдемара. Но все эти мнения не заинтересовали русское правительство. Покинуть Россию Вильям Барнсли не смог.

Безусловно, тема выезда стала роковой для семьи Барнсли. Анна Барнсли не была выпущена, несмотря на многолетнюю борьбу. С большим трудом удалось добиться отъезда Джону Барнсли (переходом из «московского торгового иноземца» в иностранного; но вскоре позиция властей к английским купцам круто поменялась: если ранее Джона Барнсли не выпускали из России, то после 1649 г. не впускали). Вильям Барнсли был задержан еще в 1642 г. Быть может, он уже тогда находился под подозрением. В 1646 г., заговорив об отъезде вновь, он серьезно пострадал. Его направили на далекую восточную окраину России, откуда побег был немыслим.

Совершенно неожиданный мотив ссылки Вильяма Барнсли вводит Самуил Коллинс (не упоминая дел ни Анны, ни Вальдемара, ни измены). Через 20 лет царский доктор передавал романтическую историю о связи красавца из Барнсли-Холла и молодой жены престарелого Б. И. Морозова[287]. Английский врач писал о флирте британского дворянина с дочерью Ильи Даниловича Милославского — Анной Ильиничной (сестрой царицы, свояченицей Алексея Михайловича). Как справедливо отмечает Е. В. Вершинин[288], брак влиятельнейшего Б. И. Морозова состоялся в 1648 г., в то время как Вильям Барнсли с 1646 г. находился в Сибири. Юный англичанин не мог поколебать семейные устои знатного вельможи. Представить эти ухаживания иностранца-протестанта за Анной Ильиничной Милославской до ее замужества более чем сложно[289]. Можно очень осторожно предположить, что избранное число иностранцев (неизвестно при этом, входил ли в него Вильям Барнсли) было допущено в дом Ильи Даниловича Милославского. Московский дворянин принадлежал к тому же кругу русской знати, что и Б. И.Морозов. И. Д.Милославский покровительствовал иноземцам, в частности Андрею Виниусу (до его разрыва с Петром Марселисом), нанимал иностранных специалистов в Голландии (возглавляя посольство 1646–1647 гг. в Голландию), чуть позже управлял Иноземским приказом, впоследствии и сам обзавелся железоделательным заводом. Давали ли его приятельские отношения с рядом «некрещеных иноземцев» возможность случайной встречи дочери и англичанина, мы никогда не узнаем. Безусловно лишь, что, если существовала хоть какая-то связь кальвиниста Вильяма Барнсли с представительницей русской знати, она были кощунственна в глазах русских и опасна для иностранца. Очевидно также, что слухи о любовных похождениях Вильяма Барнсли, записанные позже Самуэлем Коллинсом[290], распространялись при дворе и в английском землячестве. Какая под ними реальная основа, сказать невозможно. (В записках Самуэла Коллинса содержится немало мифов.)

Но можно быть уверенным, что Вильям Барнсли неоднократно пересекался с Б. И. Морозовым (еще не женатым на Анне Ильиничне Милославской). Безусловно, истовый английский кальвинист и набожный православный русский аристократ встречались на торжествах при дворе графа Вальдемара. Вильям был среди тех, кто противился переходу графа в православие, возможно открыто споря с будущим регентом. Кроме того, Вильям Барнсли был свидетелем (если не инициатором) оскорбления Б. И. Морозова, с позором выгнанного с приема. Придя к власти, наставник Алексея Михайловича, в таком случае движимый чувством ущемленного достоинства, отомстил обидчику.

Складывается ощущение, что царская резолюция по делу Вильяма Барнсли была вынесена под увещеванием доверенного лица государя, имеющего весомые основания лично недолюбливать англичанина. За спиной верховного правителя в выработке окончательного решения на заседании Боярской думы, видимо, стоял человек, стремившийся наказать заносчивого потомка рода Барнсли. Вершителями судьбы Вильяма Барнсли могли стать и Б. И. Морозов и И. Д. Милославский. Побудительным мотивом могло быть нарушение чести, замешанное на ревности, как и спектр всех возможных обвинений по «слову и делу государеву». До сих пор неясно, что именно послужило решающим фактором при определении участи Вильяма: преступление против веры, нравственности или измена и оскорбление чести государя или высших должностных лиц.

Если Вильям Барнсли действительно имел влиятельных недоброжелателей среди главных фигур в государстве, рассчитывать на смягчение приговора было невозможно. К моменту получения королевских посланий Б. И. Морозов и И. Д. Милославский являлись ближайшими родственниками государя (и друг друга). Ответ русской стороны датскому правительству был предрешен. Власти совершенно не намерены были менять вынесенные определения. Прошение датского короля было жестко отклонено. Обоснованием непримиримого отказа явилось подданство — как отмечалось, ключевая проблема для многих представителей семьи Барнсли в России. Ответное царское послание гласило: «…Объявляемъ, Вилим Берньсли нашь царьского величества подданои и родился в нашем Московскомъ государстве. А сослан онъ в Сибирь в великом государственномь дьле. И всякое государь в своемъ государстве волен и которой нашъ царьского величества холоп какова наказанья или казни за ево вину по нашему царьского величества уложенью будет достоин, то ему, Вилиму и учинить»[291].

Таким образом, челобитье и монаршее заступничество не помогли, датский король безуспешно просил об освобождении. Вильям Барнсли навсегда остался в Сибири. Сын английского купца был освобожден из тюрьмы[292] 28 августа 1646 г. и поверстан по Енисейску[293]: «И в прошлом во 154-м году августа въ 28 день по государеву указу послана государева грамота въ Енисейской острог к воеводе к Федору Уварову. А велено того ссылного иноземца Вилима Барнзля ис тюрьмы свободит и поверстат вь енисейском в казачью службу против иных служилых людей»[294]. Условия пребывания в Сибири обговаривала царская грамота, сопровождавшая ссыльного. В правительственном документе предписывалось записать заключенного в «казачью службу». Английскому дворянину предназначалась самая низшая должность служилого сословия в Сибири — пешего казака. Вильям Барнсли хотя и принадлежал к дворянскому сословию, но связан был лишь с торговой и дипломатической деятельностью. Надо полагать, он мало был приспособлен к военной службе. Теперь его жизнь текла по совершенно другим правилам. Его занятия были связаны с постоянной борьбой, отражением набегов воинствующих кочевников, подавлением восстаний «сибирских иноземцев», сбором ясака.

Причем сразу встала конфессиональная тема. Еще в грамоте о ссылке указывалось, что если Вильям Барнсли примет православие, то повысит свой статус до сына боярского. Таким образом, оговаривалось, что в случае обращения представитель древнего рода Барнсли сможет рассчитывать на низший дворянский чин в Сибири. На территории России дворяне могли быть лишь православными, в Сибири существовали конфессиональные послабления. В любом случае в предписании чувствуется скрытое напоминание о деле Анны, не желавшей принимать православного крещения, и так и не крестившегося графа Вальдемара. Истовый кальвинист был изначально в Сибири поставлен перед выбором между верой и карьерой. Власти проверяли прочность его убеждений. Предстояло узнать, насколько стоек будет сам Вильям Барнсли, боровшийся ранее за протестантизм Анны и Вальдемара.

В Енисейском остроге Вильям Барнсли провел 18 лет (до 1664 г.), первые из которых, очевидно, являлись самым мрачными годами его жизни. Сведения об этом сложном периоде сохранились прежде всего в выплате жалованья[295].

Вероятно, достаточно долго Вильям Барнсли сохранял надежду на помощь родных (как это было в деле Анны). Однако повторения громкого процесса не произошло, объединения различных иностранных группировок в его освобождении не случилось. Иностранные прошения ограничились единственной грамотой датского короля. Обстоятельства складывались против Вильяма. За время ссылки прежний мир Вильяма Барнсли значительно изменился. Распадались семейные связи, рушился его круг общения. Около 1650 г. умерли сестры Анна и Доротея, умер Вильям Барнсли-старший в Англии (как отмечалось, в возрасте 126 лет). Тогда же покинули Россию Елизавета, отец и младший брат. Из некогда разветвленного и влиятельного клана, обладавшего огромным влиянием в различных сообществах (английском, голландском, датском), в России остались лишь кальвинисты Марселис и православные Деремонтовы. Вильям Барнсли помнил о них. В челобитной 1664 г. он указал властям: «А родители мои и сродичи служатъ тебе, великому государю, пожалованы в московском списку в столниках и в ыных чинех»[296]. Очевидно, речь шла о племянниках — стольниках Деремонтовых (детях Анны) — Давиде и Михаиле (см. гл. 2). Перед властями он в первую очередь упоминал о православной линии своей семьи, но, возможно, подразумевал и кальвинистскую родню. Вильям Барнсли мог иметь в виду племянников Марселис (детей Доротеи — Габриэля, Петера, Леонарда), как и их отца, своего бывшего патрона — Петра Марселиса. Последний являлся единственным представителем старшего поколения родных Вильяма, находившихся в России. Однако Петр Марселис создал новую семью и нашел новых компаньонов вне круга семьи Барнсли. Он уже не был близко связан с Вильямом Барнсли и был поглощен иными проблемами. Разрешив в свою пользу (в том числе и при помощи петиции датского короля Христиана IV) проблему железоделательных заводов и все увеличивая обороты торговли, гамбургский промышленник не стремился открыто вступаться за ссыльного. Вероятнее всего, он и его дети проявляли какое-то участие в судьбе Вильяма Барнсли (по крайней мере, до тех пор, пока англичанин сохранял веру, а значит, и в Сибири рассматривался насильно удаленным членом реформатского прихода). Возможно, протестантские и православные родственники в разной мере опекали несчастного ссыльного, хотя уже не предпринимали попыток изменить его участь. Поддержка, видимо, сводилась к передачам и редким письмам. Можно предположить, что скрытая от властей переписка продолжалась, племянники (а может, и Петр Марселис) информировали Вильяма о происходящих событиях. Видимо, Вильям Барнсли, находясь в Енисейске, в какой-то мере был осведомлен о сложных перипетиях недолгой борьбы за его свободу на дипломатическом уровне, о попытке Петра Марселиса (и, возможно, отца) отстоять и вызволить его из ссылки. Но уже чуть позже Вильяму Барнсли пришлось по тайным грамоткам следить за каждым уходящим из его жизни близким человеком.

Из писем Вильям Барнсли мог узнать, что не только семейная, но и международная ситуация складывалась не в его пользу. Англия была охвачена революционной войной. Отец (возможно, и другие члены рода, среди которых были католики) не поддержал парламент и Кромвеля. В результате Джон Барнсли лишился только что обретенных земельных владений, возможно, вынужден был бежать из недавно найденного отечества. Король, единственное лицо, чье послание в России имело силу, был казнен. Английское торговое землячество выдворено из России. Трудно представить, с каким чувством смог прочесть енисейский казак Вильям Барнсли на окраине мира подобные известия. (Очевидно, к 1653 г. он уже знал обо всем.) Его надежды становились тленом, рушилась система ценностей, идеал отъезда в призрачно далекую Англию стал окончательно недостижим. Вильяму Барнсли просто некуда было ехать из России. Он достиг абсолютной катастрофы, фактически брошенный родными, находясь в одиночестве в Сибири.

Вильям Барнсли понимал, что может рассчитывать лишь на собственную предприимчивость и обязан пробиваться самостоятельно. Английскому дворянину, оказавшемуся в столь сложных условиях, предстояло строить жизнь заново. Основой предшествующей жизни являлись вера, семейные ценности, коммерческий успех. Вильям Барнсли не изменил двум принципам, оставшись верен наживе и корпоративности для достижения богатства. Но ему пришлось поменять название веры, вокруг которой до этого строилась вся его жизнь. Когда окончательно стала ясна безнадежность освобождения из ссылки, он принял решение о смене вероисповедания.

Вильям Барнсли, воспитанный в семье в духе строгого следования нормам кальвинизма, ребенком наблюдавший драму Анны, принимавший участие в деле Вальдемара, безусловно, крайне отрицательно относился к вероотступничеству. В Сибири Вильяму Барнсли предстояло пройти путь сестры в борьбе за веру, хотя и не в монастыре, а на военной службе. Он долго повторял религиозный подвиг Анны (дольше, чем она сама). Однако спустя 10 лет (Коллинс писал о 20 годах) после начала ссылки Вильям Барнсли пошел на компромисс. Ссыльный осознал, что более не выдержит, сломить ситуацию он не в состоянии, и сделал свой выбор.

Изменение конфессиональной принадлежности являлось единственным шансом вырваться из социальных низов, где Вильям Барнсли оказался после царского приговора. Убежденный кальвинист сдался и прекратил религиозную борьбу. Он предпочел нарушить внутренние запреты для реализации карьеры, дабы не погибнуть в безвестности в боях с сибирскими кочевниками. Для отправлявших его в Сибирь вельмож, как они и рассчитывали, ссылка стойкого кальвиниста закончилась торжеством православия.

Кроме того, на его обращение в Сибири мог повлиять и тот факт, что он был все эти годы лишен возможности приобщаться таинствам по кальвинистскому обряду. Если он хотел оставаться христианином, то должен был стать православным.

Вильям Барнсли перекрестился 24 сентября 1654 г: «И в прошлом государь во 163 году сентября въ 24 день оставя я холоп твои свою еллинскую вѣру и прося у всещедраго в Троицы славимаго Бога милости твое государьское повельнье исполнил, в православную християнскую вѣру греческаго закона крестился»[297] «яз холоп твои познавъ истинную православную християнскую веру и хотя видети дар святаго духа в Троицы славимаго Бога и по Бозь твою праведную великого государя сиятелную милость въ Енисейском остроге крестился»[298]. Англичанин получил имя Андрей и стал называться Андрей Афанасьевич Барнешлев (Барнышлев).

Новообращенный, как и было обещано, сразу был поверстан в дети боярские по Енисейску[299]. Причем оклад ему был назначен по аналогии с одним из самых значительных людей Енисейского острога — Иваном Галкиным[300]. Ссыльный англичанин резко повысил статус и добился первого продвижения по социальной лестнице. Его годовой оклад через два года составлял 23 рубля, 16 четей ржи, 10 четей овса и 5 пудов соли[301].

Необыкновенно важным при перекрещивании являлся выбор восприемника. Находясь в Енисейске, Вильям Барнсли пережил смену нескольких воевод. При этом наибольшее влияние на его судьбу оказал А. Ф. Пашков, назначенный в Енисейск в 1652 г. В этот период положение бесправного казака-кальвиниста, казалось, должно было стать наиболее тяжелым. Вильям Барнсли находился в полном подчинении деспотичного и готового на скорую расправу за малейшее непослушание главы города. В списках преступлений воеводы, неоднократно составлявшихся светскими и духовными лицами[302], числились убийства чиновников и служилых людей, бесконечные рукоприкладства (включая собственного сына), пытки. Воевода, не задумываясь, избивал до смерти подьячих съезжей избы, не церемонился с распоряжениями правительственных чиновников. Он не давал пощады никому, дабы удержать в повиновении вверенный ему город или отряд. Основными методами в укреплении авторитета его власти были карательные. Причем А. Ф. Пашков не признавал не только светских, но и духовных норм. И хотя он закончил свою жизнь монастырским служением, в Енисейске он не проявлял набожности и не останавливался перед наказанием духовных лиц. Жертвами жестокости воеводы стали монахиня Енисейского Рождественского монастыря старица Прасковья, енисейский соборный священник Игнатий[303]. Именно этот человек стал крестным отцом Вильяма Барнсли.

Характер воеводы дает основание предположить насильственное обращение непокорного протестанта, тем более что 1654 г. — время массовых перекрещиваний. Всесильный Пашков мог просто заставить креститься упорствующего в кальвинизме ссыльного. Однако принятое Вильямом имя свидетельствует, что иностранец сделал выбор вполне обдуманно и действительно нашел общий язык и сблизился с правителем острога. При крещении Вильям Барнсли взял отчество Пашкова — Афанасьевич. (Аналогично в 1651 г. поступил полковник Александр Лесли, сменив не только имя, но отчество во время обращения. Шотландский дворянин стал зваться «Ильич», от имени крестного отца — Ильи Даниловича Милославского.) В результате воевода заменил крестнику кровного отца. С момента обращения англичанин поменял «семью».

Все это говорит о том, что Вильям Барнсли осмысленно строил новую систему связей и достаточно рационально подошел к крещению. Изменение веры явилось первым шагом в его продвижении. Безусловно, взаимоотношения между крестником и восприемником были необыкновенно важны в христианской системе ценностей (очевидно, не только православной). Крестный отец перед Богом нес ответственность за дальнейшую судьбу человека, которого во время таинства он принимал под свою защиту. Крещение устанавливало прочные контакты и формировало систему патроната.

В иноземческом сообществе Вильям Барнсли всегда находился в кругу семейного клана. Узы родства означали значительно больше, нежели личные симпатии и привязанности и тепло семейного очага. Западноевропейские предприниматели[304] строили прочные коммерческие отношения на семейных связях. Недопустимость перетекания капитала в чужие руки определяла выбор браков. Проблема наследства требовала заключения союзов в рамках одного круга. Компаньоны стремились породниться друг с другом, даже служащие компании чаще всего принадлежали к семье владельца. В результате внутри одной финансово-торговой корпорации все участники, как правило, являлись родственниками. Там, где действовал капитал, обязательно учитывалось родство, и русское купечество исходило из аналогичных принципов. Традиции семейного предпринимательства были в равной мере характерны для российских коммерсантов. (Примером может служить клан Демидовых[305].) Но вопросы династического преемства являлись актуальными и вне купеческой среды. Повышенный интерес к степеням родства был свойствен всем стратам, располагавшим значительным имуществом и небезразличным, соответственно, к проблеме перехода состояний. В первую очередь это относилось, конечно, к дворянскому сословию (Барнсли, как известно, и все родственники этой семьи в России принадлежали к «новым дворянам» — коммерсантам). В дворянском обществе, наряду с богатством, определяющими при построении союза являлись вопросы родовитости. Образовавшиеся в результате браков союзы составляли придворные партии. В аристократической среде группировки складывались с учетом родства. В России такого рода корпоративность приняла форму местничества. Взаимоотношения внутри русской знати базировались на иерархическом принципе, который место отдельного человека определял положением его рода. Соответственно, члены одной фамилии всегда поддерживали друг друга. Получение воеводских должностей, например в Сибири, происходило с учетом родственных связей[306]. В сибирском воеводском управлении исследователи усматривают наличие жесткой «клановой системы»[307].

В целом корпоративность по родственному принципу видится универсальным принципом формирования в рамках одного сословия определенных групп. «Паутина родственных связей»[308] опутывала не только мир сибирских воевод, иноземческое и русское торговые сообщества, дворянские роды, но и все русское государство. Общество того времени базировалось на семейных связях (очевидно, как и в Западной Европе). В свой круг допускали лишь родственников. Причем помимо кровного родства действовали (но очень трудно прослеживаемые по источникам) связи, создаваемые церковными таинствами. Любая группировка была тем прочнее, чем большее число ее участников приходилось друг другу крестниками и т. п., а все вместе они являлись членами одного прихода.

Превращение Вильяма Барнсли в Андрея Барнешлева в момент таинства не повлекло перемены в общих подходах к окружающему миру. В русском обществе новообращенный стремился воспроизвести привычную ему систему связей. Конечно, иностранец, войдя в русское общество, не мог исходить из уз кровного родства. К православным родственникам относились в далекой Москве лишь стольники Деремонтовы, не определявшие его судьбы. Андрей Барнешлев создавал иной круг, на который мог бы опереться. Достичь его он смог при помощи православных таинств (крещения, брака). Кровные узы заменили «перекресту» духовные, освященные церковью. Первым патроном Андрея Барнешлева являлся восприемник. Как и прочие новообращенные, англичанин рассчитывал на покровительство крестного отца. Действительно, именно А. Ф. Пашков провел столь удачное верстание пешего казака в «дети боярские».

Но вскоре восприемник Вильяма Барнсли покинул Енисейск. А. Ф. Пашков был смещен с поста воеводы. В 1655 г. новым воеводой, И. П. Акинфовым, было начато следствие, которое обнаружило крупную растрату. Выяснилось, что А. Ф. Пашков присвоил более тысячи рублей казенных денег за квасной откуп[309]. Сыск был продолжен и следующим воеводой — М. Г. Ртищевым. Однако А. Ф. Пашков не намеревался возвращать в казну предъявленную ему сумму, грандиозные хищения остались безнаказанными. Сняв А. Ф. Пашкова с должности, правительство возложило на него другое, не менее ответственное поручение. Удачная экспедиция Е. П. Хабарова (субсидированная Д. А. Францбековым) показала возможность дальнейшего продвижения русских на юго-восток и освоения земель вдоль Амура. Возглавить экспедицию и собрать крупный ясак и предстояло А. Ф. Пашкову.

В период подготовки Даурского похода в енисейском остроге появился еще один ссыльный за веру. Удивительно, но Вильям Барнсли находился в Енисейске одновременно с самым известным страдальцем за религиозные убеждения России XVII в. — протопопом Аввакумом[310]. Сосланный в Тобольск, а далее в Якутск за противодействие церковно-обрядовым реформам патриарха Никона[311], священник успел доехать лишь до Енисейска. Согласно правительственному распоряжению, доставленный в острог ссыльный был включен в состав планируемой экспедиции. (Очевидно, церковное запрещение с него уже было снято и его предстояло определить священником в одну из церквей, расположенных по маршруту пути[312].)

Получалось, что в 1656 г. пути бывшего убежденного пуританина и лидера старообрядческого движения пересеклись в маленьком остроге, заброшенном на границу вселенной. Говорили ли о предметах веры или на иные темы новообращенный Андрей Барнешлев и обретший в Сибири дар пророчества Аввакум — мы никогда не узнаем. Один персонаж мог их объединить. Покровительницей Аввакума в царской семье была Ирина Михайловна, к несостоявшейся свадьбе которой Вильям Барнсли имел непосредственное отношение. Однако в Житии нет никаких свидетельств их бесед, причиной тому могли быть различные жизненные цели этих двух человек.

Аввакум с полком А. Ф. Пашкова отправился в грандиозный Даурский поход, продолжавшийся более шести лет. Во время многолетнего и опасного путешествия конфликты между главой отряда и непокорным священником не раз доходили до крайнего напряжения. Аввакум направлял воеводе «писаньице», сопоставляя его с дьяволом; А. Ф. Пашков, бросая обвинения в вероотступничестве: «Еретик — ты», переходил к репрессиям. Власть находилась в его руках, и подвижник многократно находился на грани физического уничтожения. «Зверем даурским» назовет Аввакум А. Ф. Пашкова, добавив: «Суров человек: беспрестанно людей жжет и мучит и бьет»[313]. Каждый раз, едва избежав смерти, Аввакум продолжал проповедь. В кругу его паствы вскоре оказались члены семьи А. Ф. Пашкова.

Вильям Барнсли во время Даурского похода находился в Енисейске. В челобитной 1664 г. он жаловался на отсутствие «дальних служб». Но иностранец не бездействовал. Енисейский сын боярский деятельно прилагал усилия по врастанию в русскую среду и возвышению в иерархической системе русского общества. Следующим, после обращения, шагом стало заключение брака, возможность совершения которого открыло ему перекрещивание. Православный иностранец смог создать собственную семью в рамках русского общества. Брак определял единственные узы прямого родства, которые мог установить «перекрест». Андрей Барнешлев продолжил традиции иноземческого сообщества, где браки служили средством упрочения положения и приобретения богатств. Его подходы не подверглись трансформации. Выбор Андрея Барнешлева (как и у всех Барнсли, Марселис) был обусловлен выгодой. Андрей Барнешлев женился, как только появилась подходящая партия. Его избранницей стала самая состоятельная невеста Енисейска. В 1656/57 г. умер енисейский сын боярский Иван Галкин, в том же году Андрей Барнешлев обвенчался с его вдовой — Агрипиной Аввакумовной[314]. Самуэль Коллинс писал о выгодном браке Вильяма Барнсли и богатой вдовы[315]. Но следует помнить, что Джон Барнсли, видимо, готовил своему наследнику совсем иной союз. (Семья Барнсли роднилась в России лишь с фон Дюкер, де Ремон, Марселис, Фентцель. Вильяму Барнсли-старшему даже брак сына Джона с фон Дюкер показался мезальянсом. Очевидно, о знатности Андрею Барнешлеву пришлось забыть. Род атаманов Галкиных, на которых он остановил свой выбор, конечно, входил в элиту сибирского сообщества и принадлежал к сибирскому дворянскому сословию, однако по родовитости был далек от Барнсли.) Конечно, Андрей Барнешлев исходил из реалий новой жизни. По словам брата покойного мужа — тоже Ивана Галкина, «немчин» взял приданого, помимо мельницы, «и животы, и платья доброе цветное, камчатое и атласное, и соболе, и соболи, и двор, и лавки на рыбном дворе, и всякий завод и посуду». Законность перехода всего наследства атамана Ивана Галкина к Андрею Барнешлеву оспаривалась родственниками умершего. Тяжба между Барнешлевым и Галкиным тянулась с 1659 по 1662 г.[316]

Исполнение двух православных таинств (крещения и брака) позволило Андрею Барнешлеву считать себя оправдавшимся перед правительством. Он полагал, что искупил прежнюю вину (которую точно мы так никогда и не узнаем). Во вступительных строках челобитной 1656 г, сославшись на переход в православие и заключение православного союза, он обратился к властям с просьбой о разрешении покинуть Енисейск и выехать в Москву. Судя по составленному прошению, именно таинства Андрей Барнышлев рассматривал заверениями в своей лояльности. После них иностранец рассчитывал на свободу перемещения в пределах России (о выезде за границу, конечно, уже не упоминалось). Новый член русской церкви мотивировал необходимость поездки религиозным порывом. Неофит говорил о потребности поклониться главным русским святыням. По словам бывшего истового кальвиниста, он дал обет помолиться перед мощами московских святых: «Ныне я, познав православную вѣру, желаю московским чудотворцам по обѣщанью помолитца и без твоего (государя) имянного указа из Енисейскаго воиводы меня холопа твоего к Москве не отпустят»; «отпустить по обещанью московским чюдотворцам помолитца»[317].

Декларируемое благочестие соединилось в челобитной с сугубо прагматичной просьбой. Вторым аргументом в челобитной являлся финансовый вопрос. Вероятно, в 1646 г. Вильям Барнсли был арестован и конвоирован в Сибирь внезапно. В 1656 г. он хотел восстановить оборванные коммерческие связи. В Сибири он продолжал помнить о прерванных ссылкой торговых операциях и оставшихся в Москве должниках (Марселис?). (Что стало с его домом и движимым имуществом, принадлежавшим еще Джону Барнсли, мы не знаем.) Спустя десять лет Вильям Барнсли стремился доехать до столицы, где рассчитывал взыскать по старым счетам. Можно вспомнить, что в 1645 г, подавая челобитную, он писал о многочисленных собственных долгах и полном разорении. Однако сейчас выяснялось, что молодой английский купец и сам неоднократно выступал кредитором. Он указывал на кабальные записи с русскими и иностранными купцами (которые хранил в ссылке?). Свое обращение Андрей Барнешлев заканчивал традиционной для челобитных иностранцев формулой об отсутствии средств для несения службы государю: «А что, государь, осталось после меня холопа твоего на Москве живота моего и статков и по кабалам и по записям на торговых людей и на иноземцах заемных денег и тѣх моих государь животы и статков по кабалам и по записям заемных денег выбрат и прислат ко мнѣ холопу твоему некому и мнѣ государь холопу твоему в далнеи твоей государеве Сибирской украине завестися и прожить з женишкою и с людишками бес тѣх статков нечем»; «и о своих прежних животишках по кабалам и по записям в долгех тебе государю о сыску побить челомъ»[318]. В последующих челобитных Вильям Барнсли уже не упоминал о своих кредитах. Возможно, ему удалось достичь Москвы и выяснить, насколько готовы были к возвращению займов его старые должники. Кроме того, очевидно, он узнал реакцию родных на свой переход в православие.

Вернувшись в Сибирь, Андрей Барнешлев совершил следующий важный шаг. Находясь в Енисейске в отсутствие патрона, А. Ф. Пашкова, иностранец обрел нового, еще более влиятельного покровителя. Для этого он вновь обратился к силе таинства крещения. Около 1660-х гг Андрей Барнешлев сумел завязать хорошие отношения с якутским воеводой И. Ф. Голенищевым-Кутузовым. Последнего он выбрал в крестники наследнику. Таинство включило енисейского сына боярского в систему связей, созданную в Сибири И. Ф. Голенищевым-Кутузовым и его сыновьями[319]. Новые духовные узы превратили Андрея Барнешлева в участника «клановой системы» русского аристократа, обладающего высоким положением в столице и Сибири. С этого момента началось стремительное возвышение А. А. Барнешлева.

Очевидно, покровительство «кума» позволило Андрею Барнешлеву действовать все активнее. Власти начинают выпускать иностранца из Енисейска и дают возможность проявить себя. Статус дворянина определял в Сибири положение руководителя военных подразделений, которые англичанин возглавил при освоении прилегающих к острогу земель. Потомок рода Барнсли обладал достаточными знаниями для поиска полезных ископаемых. Интересно отметить, что еще в 1647 г, сразу после ссылки в Енисейск, власти города пытались использовать образованного англичанина в разведке месторождений. Принесенный крестьянином слиток енисейский воевода Ф. Полибии доверил исследовать двум ссыльным иноземцам: Вильяму Барнсли (Вилиму Бернсли) и Ивану Ермису. Иностранцы вызвались переплавить неизвестную породу, в то время как русские подчиненные воеводы отказались от опыта. Ермис и Барнсли (Бернсл) произвели в присутствии главы города плавку, но железной руды им обнаружить не удалось. Отрицательный результат они объяснили незнанием плавильного дела[320]. Позже Вильяму Барнсли удалось добиться и открытий. В 1660 г. он обнаружил две слюдяные горы на реке Кие под Енисейском[321]. Спустя несколько лет в Якутске через А. А. Барнешлева осуществлялась поставка лекарственных трав и кореньев в Аптекарский приказ[322]. Англичанин заботился и о должном наличии оружейных мастеров в подведомственных ему городах[323].

В Енисейске А. А. Барнешлев застал приезд первого покровителя. В 1662 г. в острог вернулись остатки отряда полка А. Ф. Пашкова (в походе погибло 400 человек). Среди чудом выжившихся находился и Аввакум. Воевода, завершив экспедицию, сразу направился в столицу. Но еще ранее ему довелось узнать об изменении статуса ненавистного священника. На пути к Енисейску в 1662 г. А. Ф. Пашков получил составленную еще в 1658 г. царскую грамоту. Правительственный документ извещал главу похода о прощении «еретика». С церковного преступника снимались все наказания. Уход Никона с патриаршей кафедры повлек изменение конфессиональной политики правительства. Власти стремились преодолеть церковный раскол и вернуть противников реформ в лоно церкви. В Москве подготавливался Освященный собор, призванный разрешить проблему канонического удаления патриарха Никона с кафедры. Определенная роль в нем отводилась старообрядцам. Все противники реформ были возвращены из ссылок. Протопоп Аввакум был вызван ко двору. Его покровители в царской семье ждали возвращения известного проповедника.

А. Ф. Пашков не позволил Аввакуму добираться на своем судне. Упустив время, Аввакум вынужден был перезимовать в остроге, где все это время находился и Андрей Барнешлев. Но Житие вновь не передает свидетельств их контактов. Аввакума в Енисейске, безусловно, более интересовал другой ссыльный — казанский монах Иосиф Иванисов, армянин по происхождению, сторонник старообрядчества по убеждениям[324]. Как полагает А. Т. Шашков, от Иванисова Аввакум получил сведения о ходе церковных реформ.

С наступлением весны торжествующий протопоп Аввакум отправился в Москву, не забывая и о А. Ф. Пашкове. Проповедник оповещал окружающих о горячем желании обратить человека, в подчинении которого столь долго находился, в монаха: «Мне постричь Пашкова надобно»[325].

Примерно в то же время в Москву выехал и Андрей Барнешлев. Возможно, англичанин устремился в столицу вслед за патроном, рассчитывая на его помощь при разрешении судебных тяжб в Сибирском приказе. Но ему довелось увидеть превращение деспотичного воеводы в благочестивого схимника. Мучитель и жертва Даурского похода находились в столице, но их положение диаметрально изменилось. Власти предложили протопопу Аввакуму церковные посты, А. Ф. Пашков был лишен должностей и наказан за многочисленные прежние преступления. Его передали в полное распоряжение священника: «На Москве в руки мне Бог его выдал — растеняся, лежит предо мною что мертвый!, говорит “ты волен и со мною что хошешь, то и сотворишь!”»[326]. Аввакум осуществил задуманное. А. Ф. Пашков был направлен в Чудов монастырь, где вскоре принял монашеский постриг: «А я постриг его и посхимил по воли Божии и по докуки своей к нему, свету»[327]. В Житии представлено духовное прозрение «зверя даурского», раскаяние в грехах и постигшее наказание за содеянное. Известно, что в монастыре схимника постиг удар, приведший к параличу еще недавно деятельного землепроходца и сурового администратора. Он скончался в Чудовом монастыре в том же 1664 г. Но и вершителя его судьбы постигла опала. Аввакум удержался в Москве недолго. В конце года глава строобрядчества, продолжавший отвергать церковные реформы, был направлен в свою последнюю ссылку — Пустоозерск (где в 1682 г. сожжен).

А. А. Барнешлев, очевидно, наблюдал со стороны разворачивающиеся на его глазах драматические перемены в жизни знакомых ему по Енисейску людей. Его же поступки свидетельствуют, что человек, которого еще недавно отличала глубокая (протестантская) религиозность, был необыкновенно далек от конфликтов в русской церкви. Его не трогали коллизии церковной реформы, он ставил перед собой сугубо практические задачи. Казалось, что А. А. Барнешлев полностью погрузился в мир карьеры и богатства.

В Москве 1664 г. А. А. Барнешлев был занят разрешением имущественного спора с И. Галкиным. В его действиях проступает прежняя кальвинистская хватка (хотя масштаб финансовых операций пока был иным). На представленное в Сибирский приказ обвинение И. Галкина в единоличном обладании имуществом енисейского атамана англичанин 25 сентября 1664 г. подал встречную челобитную. Он готов был вернуть семье Галкиных их земли и постройки, но требовал возместить издержки. Дьякам Сибирского приказа енисейский сын боярский Андрей Барнешлев представил точную смету своих финансовых убытков. Приданое он оценил в 200 рублей, потерянную недвижимость («всякое деревенское и мелничное строение») — в 265 рублей. Кроме того, он полагал, что И. Галкин обязан компенсировать судебные расходы (на сумму 155 рублей) «в проестях и в волокитах, и в печатных пошлинах». Решение суда оказалось в пользу А. А. Барнешлева. Он получил юридическое подтверждение законности своих финансовых претензий и, что важно, сумел добиться выплаты И. Галкиным оговоренной суммы в серебряных деньгах. 2 октября 1664 г. по делу была составлена царская грамота, на «отпуске» которой имелась помета: «Взял челобитчик Ондрей Барнешлев»[328].

Наиболее вероятно, в Москве в период судебного разбирательства Андрей Барнешлев повидал родных — Деремонтовых, возможно Марселис. Не исключено, что он получал от них помощь или советы по ведению судебного процесса. (Петр Марселис являлся постоянным консультантом правительства в коммерческих вопросах, например, был привлечен властями к составлению Новоторгового устава 1667 г.[329]) Но наибольшее значение в его жизни сейчас, конечно, имел другой человек. Лишившись крестного отца — ушедшего из жизни А. Ф. Пашкова, — иностранец теперь всецело полагался на якутского воеводу. Очевидно, что в этот период жизни И. Ф. Голенищев-Кутузов заменил Вильяму Барнсли Петра Марселиса. «Кум» играл в его жизни ту же роль, что и когда-то свояк. Новокрещен небезосновательно рассчитывал на протекцию духовного родственника.

Добившись завершения финансовой тяжбы, А. А. Барнешелев не останавливается на достигнутом. Пользуясь пребыванием в Москве и имея возможность лично общаться с чиновниками (например, передавая взятки), он последовательно составил два новых прошения в Сибирский приказ[330]. Безусловно, Барнешлев пользовался и широкой поддержкой покровителей (явной — «кума», быть может, скрытой — родных). В 1664 г. енисейский сын боярский решился заговорить об изменении должности, переводе в другой острог — Баргузинский, но на иной пост и, соответственно, с повышением оклада. Обоснованием просьбы служили как совершенные, так и предстоящие поступки и, конечно, стесненные финансовые обстоятельства. А. А. Барнешлев выражал стремление «учинить (еще большую) прибыль государю». Он выражал сожаление в отсутствие настоящего дела для себя и указывал на не реализованные еще возможности в несении службы государю: «…В дальнюю службу ни разу посылан не был, прибыль государю ему учинить было негде»[331]. «Крещеный» иностранец напомнил и о заслугах. Он просил наградить его за принятие православия, при этом за «иноземство», а также за прежний многолетний труд — «за сибирскую службу». Традиционно челобитную он завершал ссылкой на отсутствие средств для себя и семьи при выполнении государственных обязанностей.

Вероятно, вмешательство И. Ф. Голенищева-Кутузова (а также, видимо, смерть Б. И. Морозова) благоприятно сказались на решении чиновников Сибирского приказа. Впервые А. А. Барнешлеву позволялось покинуть Енисейск, причем с долгожданным повышением. В 1664 г. власти еще раз удовлетворили просьбу А. А. Барнешлева, назначив его казачьим головой в Баргузинский острог[332]. Англичанин направился с 1666 г. на Байкал, следуя по пути первого патрона — А. Ф. Пашкова, а также атамана Ивана Галкина.

Иностранец деятельно трудился в Сибири. Он начал работы по укреплению Иркутского острога, подчинявшегося Баргузинскому[333]. В 1668/69 г. А. А. Барнешлев руководил строительством новых стен Иркутского острога. В 1671/72 г. стал его приказчиком и воеводой. В 1673 г. он был назначен Красноярским воеводой[334], возможно, параллельно с А. М. Сумароковым[335], в том же году основал Еравнинский острог[336].

Назначение на должность воеводы повлекло вступление в московское дворянство. Андрей Афанасьевич Барнешлев, именуемый в документе как «синбирянин», получил чин московского дворянина 9 февраля 1673 г.: «Велено написать ево с ыноземцы, которые служат по московскому списку»[337]. С этого времени (и до 1677 г.) Боярские списки фиксировали его имя с пометой: «В Сибири»[338].

Безусловно, назначение в Баргузин явилось ступенью к дальнейшему продвижению в иерархии чинов. Возвышение шло по нарастающей. В качестве доверенного лица И. Ф. Голенищева-Кутузова Барнешлев быстро восходил по служебной лестнице. При достижении цели Андрей Барнешлев проявлял хорошее знание русских обычаев. Став православным, англичанин повторял поведение «торговых иноземцев». Он воспроизводил привычный ему тип отношений западноевропейских купцов с представителями русской власти. Андрей Барнешлев прекрасно помнил правила, применяемые отцом, зятьями и прочими членами семьи Барнсли — Фентцель — Марселис. В среде иностранцев, долго живших в России, давно уже были освоены принципы ведения торговых операций и хорошо известно о торжествовавшей в России коррупции. Коммерческий успех в России был немыслим без покровителя в правительственной элите и налаженных контактов с русскими чиновниками (в первую очередь Посольского приказа, а затем для него — Сибирского приказа). Вызвать благожелательность вельмож и чиновников следовало подношениями. Для получения решения в свою пользу повсеместно применялись взятки[339].

Представитель семьи Барнсли — Фентцель — Марселис действовал в Сибири согласно усвоенным с детства в кальвинистской семье правилам поведения. Андрей Барнешлев всегда был рад услужить «куму», являвшемуся не только патроном, но и его деловым партнером. В письме из Енисейска к И. Ф. Голенищеву-Кутузову он извещал адресата о посылке со своим человеком (Дмитрием Осиевым) значительного количества привезенных из Москвы дорогих тканей[340]. Не исключено, что источником заморского товара являлись голландские родные. Барнешлев предлагал «куму» отобрать понравившиеся вещи, а все остальные продать в Якутске: «А будет тебе, государю моему, какие товары понадобятца и ты… по цене отдай ему, Дмитрию, собольми, а которой товар тебе… не годен и ты, государь, прикажи променять на мяхкую рухлядь на пупки и на соболи»[341]. Безусловно, корреспондент понимал, что речь шла о скрытой форме взятки.

Любезный англичанин с особой заботой относился к «кумушке». В том же письме он говорил о специально подготовленных подарках супруге И. Ф. Голенищева-Кутузова, Феодоре Лаврентьевне. Андрей Барнешлев пересылал покровительнице: «Чюлки шелковые цвѣт зелень да другие чюлки кумушке рудожелтые да кокошникь бьлои немецкой [чепец?] да рукавицы немецкие женские [шелковые перчатки?], двенатцать запонок[342] цѣвка золота да цевка серебра терского. Изволь, государь, малое мое принят»[343]. Безусловно, иностранец стремился добиться расположения княгини, удивив заморскими новшествами и редкой в русском обиходе западной галантереей. (Возможно, эти вещи европейского производства ему также поставляли Марселисы. В свою очередь, Барнешлев мог переправлять из Сибири кальвинистским родным меха.) Конечно, необычные украшения и одежда не оставили равнодушной жену патрона.

Вильям Барнсли стремился и сам баловать себя в жестких условиях, пытаясь обеспечить себе прежний уровень и достаток в Сибири. Например, будучи воеводой Красноярска, Андрей Барнешлев получал из Москвы вина и деликатесы: «Велено красноярского воиводы Андрья Барнешлева запасы ево вино и мед и всякой овощъ в Красноярской пропустить без задержанья»[344]. Очевидно, английский дворянин любил роскошь, разбирался в европейской моде и западных и русских яствах. Не исключено, что часть полученной провизии он также использовал в качестве подарков.

Все действия А. А. Барнешлева говорят о том, что он строил отношения внутри своего клана долго и тщательно. В результате он завоевал полное доверие И. Ф. Голенищева-Кутузова. Выбранный им путь оказался удачным, иностранец добился вершины карьерного продвижения в Сибири. Он достиг максимально возможного. 22 августа 1675 г. А. А. Барнешлев был назначен якутским воеводой, получив в управление самый доходный город Сибири (в котором ранее воеводствовали Д. А. Францбеков, И. Ф. Голенищев-Кутузов и его сыновья). На посту якутского воеводы он оставался до 1678 г.

При вступлении в должность А. А. Барнешлев, как и все прочие воеводы, вел расследование дел предшественника — князя Якова Волконского. «Сыщик» А. А. Барнешлев обнаружил огромный долг. Начет возник из-за того, что последний воевода своевременно не взыскал 10 498 рублей с Михаила и Матвея, сыновей И. Ф. Голенищева Кутузова[345]. А. А. Барнешлев снял вину с покровителя и его семьи, тем самым отблагодарив патрона, причастного к растрате. По решению А. А. Барнешлева, князь Яков Волконский вынужден был уплатить казне 12 413 рублей, 104 соболя, 174 «пупка» собольих, 1 «лисиц красных», 1 лоскут и 1 хвост соболий[346].

Защитив права «кума», А. А. Барнешлев мог рассчитывать на его дальнейшую поддержку. Придя к власти в Якутске, он получил сеть агентов — «ушников и шишимор», — созданную еще И. Ф. Голенищевым-Кутузовым[347]. Опираясь на них, англичанин продолжил в Якутске деятельность И. Ф. Голенищева-Кутузова[348]. Управление он умело соединял с личным обогащением. Очевидно, иностранец многому научился у своих духовных родных: крестного отца А. Ф. Пашкова и «кума» И. Ф. Голенищева Кутузова. По отзыву историка В. Ф. Иванова, на должности воеводы А. А. Барнешлев «отличался жестокостью и самодурством»[349].

Англичанин, видимо, стал даже более «русским», чем предполагало его окружение. Он продолжил русские традиции воеводства, но в некоторых гранях превозошел их. Воеводская власть зависела от «мира»[350], и этого, видимо, не захотел замечать А. А. Барнешлев. Англичанин наладил отношения с И. Ф. Голенищевым-Кутузовым и его людьми, но вступил в конфликт со служилым населением острога. Он не предполагал учитывать интересы казаков и промышленных людей. Личные наблюдения Вильяма Барнсли подсказывали ему, что, как ни был жесток А. Ф. Пашков, его действия не вызывали сопротивления подчиненных; как ни велики были финансовые махинации И. Ф. Голенищева-Кутузова — они прошли без огласки. Но того же не простили «немцу». Его столкновения, очевидно, не были напрямую связаны с ксенофобией[351]. Но происхождение давало лишний повод к неповиновению. В остроге назревал бунт. Злоупотребления А. А. Барнешлева вызвали недовольство «мира». Правление воеводы кончилось социальным взрывом[352]. Летом 1677 г. в городе созрел заговор против англичанина и его русских подручных (правда, действовавших еще со времен Голенищева-Кутузова). 19 казаков и 8 «промышленных» людей намеревались получить у воеводы жалованье за поход на «сибирских иноземцев», после чего захватить его самого и администрацию. Заговорщики планировали убить А. А. Барнышлева, его «ушников», «животы их пограбить», а потом бежать вверх по реке Лене в Даурию. Однако воевода сумел с помощью тех же «ушников» упредить противников. Верные осведомители помогли раскрыть заговор и арестовать организаторов. Зачинщики были посажены в тюрьму и биты кнутом. Только в сентябре 1678 г. новый воевода выпустил их на свободу[353].

Подавив бунт, А. А. Барнышлев все же не смог далее управлять городом. Хотя противоправные действия были обращены против него — представителя верховной власти, — правительство предпочло прекратить правление. Восстание, о котором он сам извещал чиновников Сибирского приказа, привлекло внимание властей. Из Москвы в 1678 г. был направлен новый воевода — Ф. И. Бибиков. А. А. Барнешлев уже в феврале 1677 г. просил разрешения выехать в Москву[354] (именно в это время его имя пропадает из Боярских книг). Но бывший воевода был вынужден остаться в Якутске на время ведения следствия (1678–1679 гг). Преемник А. А. Барнешлева на воеводстве обнаружил значительную растрату. Англичанин сумел добиться снятия с себя долгов прежних воевод. Хотя при вступлении на должность он уже взыскал с князя Якова Волконского все растраты, но, видимо, опасался повторения с ним подобной же ситуации.

Пока шло разбирательство, поступило новое обвинение (1679 г.) в адрес А. А. Барнешлева, теперь уже от «сибирских иноземцев». Очевидно, что А. А. Барнешлев унаследовал от своего крестного отца принципы отношения к местному населению. Как и А. Ф. Пашков, англичанин активно холопил «ясачных иноземцев», предварительно насильно обратив их в православие. Иностранец хорошо усвоил силу таинства крещения, он прибегал к нему постоянно, в данном случае в деле закабаления язычников. В. Ф. Иванов писал, что А. А. Барнешлев «содействовал крещению якут» и добился значительного усиления «и без того тяжелого ясачного гнета»[355]. При обращении А. А. Барнышлев настаивал на точном соблюдении последовательности таинства крещения (вероятно, примеры истории его семьи научили его хорошо разбираться в тонкостях русского богослужения и особенностях чиноприема).


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Завещание Джона Барнсли 1661 г.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Завещание Джона Барнсли 1661 г.


Так, направляя якута Якуна Бинтина к священнику Троицкого собора Стефану, воевода указывал: «и какъ к тебе ся память придет, и тебе по указу государя, его Якунку молитвою оглася, крестить в православную християнскую веру по правилом Святых апостол и Святых отец, как о том правило обдержит»[356].

В 1679 г. якуты жаловались, что А. А. Барнышлев «чинил им налоги и обиды тесноты велики, имал насильством у них и соболи, и скот, и кони добрые, и дочерей их девок, и от живых мужей жен имал себе во двор в холопство и крестил, и имал себе во двор казачьих детей в холопство ж… силою замуж выдавал (за своих холопов. — Т.О.), а иные отослал в Енисейск, а у иных имал жен и отдавал иным якутам, для своей бездельной корысти»[357]. Якутские «князьцы» указали и на нехристианское поведение воеводы. Они сообщали, что, узнав о направлении еще первой челобитной якутов в столицу, А. А. Барнешлев призвал шаманов и велел им «шаманить о смерти их, челобитчиков, и о приезде воевоцком, чтоб к нему воевода был добр». Они обвиняли бывшего правителя в найме шаманов для «насылания порчи» на своих противников по следственному делу: «…И шаман Няча у него, Андрейки, в горнице шаманил, а в их земле шаманы бесовским призывом и волшебством людей морят и портят»[358].

Таким способом англичанин попытался не дать ход документу, перехватить инициативу и упредить противников. В данном случае он также повторял А. Ф. Пашкова, которого устойчиво укорял Аввакум.

Священник неоднократно убеждал воеводу в несовместимости языческих обрядов с православием.

Камлания внешне подчеркнуто благочестивого православного (и бывшего кальвиниста) не помогли. Прошение «некрещенных сибирских иноземец» достигло столицы. А. А. Барнешлев был вызван в Москву. По дороге, в 1679 г., он умер: «…едучи с Сибири, на Кете, умре, во 187 (1679) году на дороге»[359] (он пережил своих сестер на 30 лет, впрочем, возраст деда достиг 126 лет). Возможно, Вильям Барнсли, которому в это время было около 60 лет, не перенес потрясений, хорошо помня о следствии еще 1645/46 г. Не исключено, что его гибель была выгодна представителем клана, опасавшимся громкого дела о махинациях.

После смерти якутского воеводы А. А. Барнешлева остались вдова Агриппина Аввакумовна, дочери, сын Иван и огромное имущество, опись которого занимает 60 листов[360]. Состояние было опечатано[361] для оценки, затем конфисковано казной, но в конечном счете возвращено наследнику в 1682/83 г.[362]

В описи перечислены книги. Их список показывает, что в Сибири А. А. Барнешлев продолжал читать иностранные сочинения. Среди его имущества названы книги его кровной семьи, «немецкие», и духовной — русские. Вильям Барнсли берег западноевропейские издания, возможно доставшиеся ему от рода (уже упоминались сундуки бабушки Анны Дюкер). В доме якутского воеводы в Сибири находились Псалтырь, Апостол, Часослов «ветхий», «книга сказание разных статей», «книга в полдесть», «да девять книг малых немецких». Сейчас трудно сказать, являлись ли «немецкие» книги, соседствующие в личной библиотеке Андрея Барнешлева с православной богослужебной литературой, духовными или светскими. Неясно, хранил ли он семейную реликвию, обращался к источнику информации (например, по «рудознатству») или с их помощью прибегал к тайному протестантскому богослужению. «Малые книги немецкие» могли быть молитвенниками, к которым столь трепетно относились в семье Барнсли — Дюкер. Видимо, совсем не случайно в течение трех десятилетий жизни в Сибири Андрея Барнышлева продолжали называть «немцем».

Его сын Иван Андреевич Барнышлев, очевидно, стал уже полностью «русским». Трудно сказать, в силу каких причин (не до конца завершенного следствия по делу отца? нежелания оглашать его подробности?) он не подал сведения о своем роде в Палату родословных дел. Но еще в 1681 г. Иван Андреевич Барнышлев получил низший чин московского дворянства: был записан «в житье»[363]. 19 января 1687 г. юный жилец был переведен в стряпчие[364] и под этим чином упомянут в Боярских списках 1706[365] и 1712 гг.[366] К началу XVIII в. он занял высокое положение в дворянском сословии, располагая и добытым родителями в Сибири богатством. Иван Андреевич Барнышлев вошел, как и отец, в московское дворянство. Но внук купца Джона Барнсли в иерархии чинов поднялся выше А. А. Барнешлева. Сын якутского воеводы стал стряпчим, находился уже в Москве, выступая в рядах дворянского ополчения[367]. Отмечая отсутствие земель, он выезжал в поход «на коне с саблею и в саадаке, да человек с простым конем да человек в кошю с бердышем»[368]. Очевидно, от отца Иван Андреевич Барнышлев усвоил русскую грамотность. И Андрей Афанасьевич, и Иван Андреевич Барнышлевы хорошо писали по-русски.

Можно отметить, что Андрей Афанасьевич Барнышлев (тогда еще енисейский сын боярский) в письме к И. Ф. Голенищеву-Кутузову упоминал о дочерях. Судьба их неизвестна.

В целом в России от семейства Барнсли остались многочисленные потомки.

Знал ли Джон Барнсли в Великобритании о судьбах своих внуков: русских православных Барнышлевых и Деремонтовых, принадлежавших к московской знати; кальвинистов голландцев, уже скорее немцев, Марселисов, занявших одно из главенствующих мест среди иностранных предпринимателей в России, сказать сложно. Как отмечалось, он не принял революции и лишился владений. Можно отметить, что, согласно Олеарию, около 1650 г. в Барнсли-Холле в 126-летнем возрасте умер отец Джона — Вильям Барнсли-старший. Фамильные земли были конфискованы. Не исключено, что Джон Барнсли бежал из Англии и какое-то время находился в Голландии с семьей Фентцель. В период реставрации Джон Барнсли вернулся в Вустершир, где восстановил наследственные права на Барнсли-Холл. Сохранились документы: grant of denitizaon от июня 1661 г.[369] и завещание от 13 февраля 1661 г.[370] Cогласно им, в июне 1661 г. Джон Барнсли получил законодательное подтверждение на поместье[371]. В этот момент он перечислил родных, получивших права британского подданства: дочерей Катерину и Елизавету (являвшуюся на тот момент вдовой), а также четырех детей Елизаветы. Свою долю семейного наследства Джон Барнсли разделил между сыном, дочерьми и внуками[372]. В сохранившемся завещании указаны дочери (Катерина и Елизавета) и три внука, дети Елизаветы (Эндрю, Джон, Дороти). Кроме того, упомянут как владелец иных имений сын Генри[373]. Можно предположить, что для сына Джон Барнсли подготовил специальное завещание.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Родословная Барнсли в России


В целом история рода Барнсли подводит к выводам о различных аспектах пребывания иностранцев в России и их интеграции в русское общество.

Отметим частную деталь. Проявляется значительное сходство изложения событий дела Анны Барнсли в английской версии (посланиях родственников в Англии и купцов Московской компании) и в Записках Адама Олеария. Необыкновенная близость сведений между текстами английских и голштинского авторов дает основание для предположений о едином источнике информации. По наблюдениям Д. В. Лисейцева, информатором многих английских дипломатов и Адама Олеария являлся известный переводчик Посольского приказа Иван Фомин (Элмис, John Helmes, Алмазенов), англичанин, протестант[374].

Появление Ивана Фомина в России связано с приездом в Россию английского врача Ричарда Элмеса, поддержанного королевским двором. Доктор дважды бывал в России. Последний раз он выехал в 1588 г. и его 15-летний внук Иван Фомин, ставший переводчиком при деде, вступил в русскую службу. За долгие годы пребывания в России Иван Фомин превратился во влиятельную фигуру Посольского приказа: на него неоднократно возлагались дипломатические поручения, в том числе — главы миссий. Переводчик, вхожий в различные сферы русской бюрократии, располагал сведениями о том, где и в какое время состоится перекрещивание Анны Барнсли, мог прийти под стены монастыря и стать свидетелем хода таинства. Служащему Посольского приказа должны были быть известны и обстоятельства приема Джона Барнсли патриархом Филаретом (если он и не являлся сам переводчиком на аудиенции).

Иван Фомин (John Helmes) никогда не порывал связи с английским землячеством. С английскими купцами он отправил сына Ивана (также John Helmes) в Англию для обучения медицине[375]. Сохранились послания сына агенту Московской компании Абрахаму Ашу[376]. С наследником переводчика был знаком и Симон Дигби, называвший его Dr. Elmston. Очевидно, что Иван Фомин был крайне заинтересован в заступничестве и покровительстве сыну в Англии агентами Московской компании. Ивана Фомина более всего можно отождествить с человеком, описавшим Симону Дигби подробности обращения Анны.

Олеарий воспроизводит ту же картину, не будучи сам свидетелем перекрещивания. Голштинский посол посещал Россию в 1634, 1639, 1643, 1644 гг., а затем записывал доходившие до него из России слухи и известия. Окончательный вариант Записок он опубликовал в 1656 г.

В начале 1644 г. Олеарий лично встречался с Анной в ее доме и зафиксировал историю ее страданий. Однако первый рассказ об Анне появился уже в ранних изданиях Записок, когда английская протестантка еще находилась в монастыре. Таким образом, Олеарий уже до встречи с Анной знал о деталях произошедшего в ее жизни. Иван Фомин (переводчик с английского, шотландского и немецкого языков) имел множество оснований контактировать с Адамом Олеарием. (Как отмечалось, Д. В. Лисейцев видит участие Ивана Фомина в составлении Записок.)

Таким образом, у Анны Барнсли могли быть тайные доброжелатели даже внутри русской приказной системы. Конечно, Иван Фомин не имел возможности изменить ее участь и напрямую повлиять на решения властей. Но он мог передавать сведения всем заинтересованным лицам. К таковым, конечно, относились члены английского землячества: отец — Джон Барнсли — и представители Московской компании (в первую очередь Симон Дигби). Агенты компании доставляли известия в Англию, в том числе, возможно, в Вустершир (если к родным лично не обратился Джон Барнсли). Наличие подобной цепочки передачи информации объясняет факт быстрой подачи прошения семьей Барнсли королю.

Ход дела был, конечно, небезразличен голландскому родственнику семьи Барнсли — Петру Марселису. С последним Иван Фомин был близко знаком по делу Вальдемара и дипломатическим поездкам. Первую миссию в Данию для сватовства графа Вальдемара возглавлял именно Иван Фомин[377], перед этим уже побывавший в Дании (официально — с иными целями[378]). Петру Марселису, торговому агенту голштинского герцога, был, безусловно, известен и посол Голштинии — Адам Олеарий. Их доверительные отношения подчеркнул совместный визит к Анне Барнсли.

Таким образом, репрезентативность Записок Адама Олеария и английских посланий, описывающих процесс Анны, чрезвычайно высока. Сохранившиеся документы голштинского и английских послов, в совокупности с русскими источниками, позволяют достаточно точно восстановить религиозный протест Анны Барнсли. Дошедшие сведения, в свою очередь, дают редкую возможность подойти к проблеме внутренней религиозности членов семьи Барнсли.

Джон Барнсли происходил из семьи, в которой религиозная оппозиция к официальной церкви виделась вполне допустимой. Как отмечалось, один из родственников, родившихся в Вустершире в его отсутствие, перешел из протестантизма в католичество. Джон Барнсли, наиболее вероятно, относился к умеренным пуританам. В таком случае, одной из причин его приезда в Россию, известной англичанам своей толерантностью к протестантам, могло быть стремление сохранить религиозные воззрения. Конфессиональный мотив не противоречил открывавшимся в России возможностям составления капитала.

В России Джон Барнсли проявлял себя как последовательный сторонник протестантизма. Первоначально он был ближе к лютеранам (что было вызвано как отсутствием кальвинистской кирхи, так и браком с фон Дюкер). Ливонские лютеране-дворяне фон Дюкер ревностно держались веры. Семья была связана с пасторами кирхи Св. Михаила, хранила книги и везла их из Европы. В домашней библиотеке Анны Дюкер в 1643 г. была обнаружена «Библия немецкая» и 15 «книг немецких». Вероятно, издания использовались в молитвенном служении и домашнем обучении детей.

Богатая, религиозная и образованная семья Барнсли — Дюкер наставляла детей преданности вере. Барнсли воспитал своих детей в духе строгого соблюдения норм протестантизма. Устои семьи базировались на религиозных ценностях. Судя по бракам подросших дочерей, они были кальвинистскими.

Английский купец связал семью родственными узами со столпами появившейся в России голландской реформатской кирхи. Одна из дочерей Джона Барнсли была замужем за гамбуржцем кальвинистом Петром Марселисом, церковным старостой реформатской общины, другая — за богатым голландским купцом кальвинистом Харменом Фентцелем. Старшая дочь Анна венчалась с французским бароном Пьером де Ремоном (наиболее вероятно, гугенотом).

Последовательной кальвинистской проявляла себя старшая дочь Джона Барнсли. Внутренняя религиозность Анны Барнсли ярче всего проявилась в ее поступках. Страстный порыв к вере, которую она считала единственно истинной, характеризовал все ее поведение 20–30-х гг. XVII в. Религиозные убеждения оказались для Анны Барнсли превыше благополучия и социальной стабильности. Она категорически отвергала устои православного общества и размеренную, обеспеченную жизнь в его рамках. Анна Барнсли готова была жертвовать и связью с детьми. Для своих сыновей она искала путь спасения души, а не карьеры и продвижения в иерархии московского дворянства. Выбор мученичества и стояния за веру выделил Анну Барнсли среди прочих иностранцев. Для Адама Олеария она стала единственным примером праведности и религиозного подвига. На фоне мужчин-вероотступников, изменивших убеждениям по вполне прагматическим соображениям, Анна Барнсли выглядит почти святой в описании голштинского посла (как и родственников из Вустершира).

Адам Олеарий передает идеальный образ истинной, глубокой религиозности. Ее действия говорят о представлениях личной избранности, религиозном индивидуализме и подчеркивают мотив проповедничества. Теряя детей, разрыв с которыми она глубоко переживает, Анна Барнсли стремится сохранить с ними контакты. Но понимает их прежде всего как конфессиональное единство. Главной заботой матери становится наставление сыновей в вере. Более того, Анна Барнсли стремится проповедовать даже монахиням в монастыре. Быть может, когда она давала согласие войти в русский монастырь, ею двигало не только любопытство, но и готовность к спору, убежденность в превосходстве собственных воззрений.

Поступки Вильяма Барнсли и круг связей характеризовали его таким же ревностным кальвинистом, как и Анна. Окружение старшего сына Джона Барнсли: семья и патрон Петр Марселис — определило прочные убеждения и стремление их отстаивать. Но если Анне Барнсли была уготована епитимья в монастыре, то Вильяму Барнсли — сибирская ссылка. В этой ситуации он принял несвободу и стояние за веру. Но повторить путь Анны ему не удалось. (Быть может, именно поэтому столь разнятся в записках иностранцев оценки двух представителей семьи Барнсли. Олеарий писал об Анне с восторгом, Коллинз о Вильяме — почти с усмешкой, припоминая не религиозный протест, а любовные похождения вероотступника.) Десять лет ссылки заставили Вильяма Барнсли отказаться от прежних взглядов и убедили в превосходстве православия. Войдя в русскую церковь, он проявляет удивительно хорошее знакомство с обрядностью и таинствами московской патриархии. Англичанин требовал точного следования правилам чиноприема при обращении «сибирских иноземцев». В домашней библиотеке наличествует значительное число русских богослужебных книг. Он подчеркнуто благочестив в своих челобитных, и встречи с лидером старообрядчества не отражаются на его поведении (в отличие от контактов с язычниками.) Внутренняя религиозность бывшего строгого пуританина, все члены семьи которого крепко держались своих воззрений, может быть представлена как удивительный сплав протестантизма, православия и веры в действенность заклинаний якутских шаманов.

Сложнейшее переплетение разных нитей в жизни этой английской семьи в России, их стояние за веру, как и отказ от религиозного подвижничества, подводят к проблеме толерантности. Джон Барнсли и члены его семьи принадлежали к категории иностранцев, которым была предоставлена максимальная свобода вероисповедания: они относились к иммигрантам из Западной Европы и протестантам. Казалось, в отношении них не должно существовать никаких ограничений в изъявлении религиозных чувств. Однако это правило реализовалось лишь в судьбе Джона Барнсли и двух его дочерей (Доротеи и Елизаветы). Сам он не изменил веру (что подчеркивало царское послание).

История семьи Барнсли с наглядностью показывает, что за время жизни в России иностранцы попадали в безысходные ситуации, порожденные несоответствиями русского и европейского законодательств. То, что казалось нормой в Европе, оказывалось неприемлемым в России. К числу расхождений юридических норм относились запреты в России на смешанные браки, выход из православия, выезд из страны. Различная трактовка системы подданства, закрытость границ, перекрещивание христиан, как и право государя самому определять супругов для новообращенных, — все это могло восприниматься западноевропейцами как ксенофобия и деспотизм.

Внешне достаточно толерантное законодательство в индивидуальной судьбе иностранца в России могло реализоваться совсем иначе. Сквозь призму собственного опыта пребывания в России различные люди могли охарактеризовать степень веротерпимости русского общества прямо противоположно. Мы не знаем, что написал бы благополучный Петр Марселис, если бы оставил записки. Ни он, ни члены его семьи не пострадали в России на религиозной почве. Можно предположить, что в случае отсутствия коллизии с Пьером де Ремоном Джон Барнсли продолжал бы, как и Марселис, пользоваться преимуществами своего положения: преуспевающего купца-протестанта. Но мнение о русской толерантности не подтвердили бы иностранные офицеры, высланные в Сибирь, Анна Барнсли (перекрещенная насильно) и Вильям Барнсли (перекрещенный с применением социальных методов принуждения). Они, конечно же, не разделяли взглядов своих родственников из Вустершира, писавших о России как стране благоденствия для европейских протестантов (как, впрочем, и сами родные после всего случившегося).

Безусловно, выбором веры семьи Барнсли в России был протестантизм (реформатство). Но возможности выбора несколько представителей клана как раз и оказались лишены. 


Глава 2

Барон де Ремон (De Remont) и его русские сыновья


Имя французского барона Пьера де Ремона знакомо исследователям в первую очередь по бичующей тираде Адама Олеария. Голштинский посол прославил мало кому известного французского дворянина описанием его громкого брака с англичанкой Анной Барнсли и его последующего вероотступничества (см. главу 1).

Записки Олеария сохранили основные сведения о вступлении Пьера де Ремона в границы России и о его первых годах жизни на новой родине. Важно отметить, что эти данные пересекаются с фактами родословной росписи, представленной сыновьями барона, стольниками Деремонтовыми, в конце XVII в.[379] Информация о происхождении де Ремона, переданная Олеарием, совпадает (конечно, с принципиально иной оценкой) с родословием русских дворян. Роспись характеризует родоначальника фамилии следующим образом: «С первых лет государства… Михаила Федоровича всеа Русии из Фронского государства из удельных своих городовъ из вольного своего государства, по францужскому наречию баронъ, а по-руски волный господинъ, Петр выехал»[380]. К сожалению, русский текст крайне неопределенно говорит о территории, в которой располагались «удельные города» «вольного господина Петра». Олеарий также не оговаривает местность, в которой проживал барон до своего приезда в Россию. При венчании в метрической книге лютеранской кирхи Пьер де Ремой расписался как Petrus de Remund, baron du Tart[381]. Можно отметить, что впоследствии отчеством Пьера в России было Иванов. Возможно, в русифицированной форме оно передает имя отца (Жан?)[382].

Согласно Олеарию, Пьер де Ремон оказался в России в 1627 г.[383] Русские документы фиксируют чуть более раннюю дату. Первое назначение жалованья из Приказа Большого дворца Петру Деремонтову приходится на 133 г. (1624/25 г.)[384]. Информация пересекается со сведениями явочной челобитной Пьера де Ремона, в которой он оговорил срок пребывания в своем доме холопа. В документе, поданном в Иноземский приказ 25 сентября 1626 г., иммигрант назвал полтора года как время поступления слуги на службу. Таким образом, приезд в Россию барона следует отнести к 1625 г. Но в делопроизводственных документах московских приказов не сохранилось каких-либо сведений о «выезде» Пьера де Ремона. Барон не оставил следов при пересечении границы, оформлении бумаг при поступлении на службу (прошений, полученных резолюций, памятях о платах, т. е. всей документации, сопровождавшей «выезд на государево имя»). Можно лишь предположить, что бумаги погибли в грандиозном кремлевском пожаре 1626 г.

Сложно восстановить причины миграции, как и характер деятельности Пьера де Ремона во Франции. Основным занятием дворянина всегда являлась война. Французский барон, воспитанный в традициях воинской доблести, ориентировался на службу в армии. Судя по домашней коллекции дорогостоящего оружия (включавшей как минимум пять пистолетов)[385], в своих пристрастиях барон следовал традициям сословия. Но, как это ни странно, в России Пьер де Ремон не нашел применения в качестве офицера. В Москве он не тяготел к военной службе (не хотел или, что наиболее вероятно, не мог заниматься военным делом). Не принадлежал Пьер де Ремон и к купеческому сословию. Французское законодательство (в отличие от британского и голландского) определяло статус дворянина несовместимым с занятием коммерцией. Пьер де Ремон на родине, безусловно, не имел права вести торговые операции. Остается открытым вопрос о мотивах «выезда»: он не стал в России в конечном счете ни наемником, ни служащим торговой корпорации.

Барон осознавал, что должен быть записан в службу, а под нею в России понималась преимущественно военная. Иммигранта первоначально зачислили в Иноземский приказ. Пьеру де Ремону с тремя слугами был назначен очень высокий оклад. В 1624/25 г. в приказе Большого дворца выходцу выдали «по три чарки вина и по кружке меду обарного или вишневого на день», а в приказе Новой чети «по полуведра меду, людем ево по две чарки вина человеку, да всем вопче по ведру без чети пива на день»[386]. Размеры жалованья были неизменными на протяжении последующих трех лет (1626[387], 1627[388], 1628 гг.). Окладная книга Иноземского приказа 1628 г. сообщает: «Иноземцы кормовые нового выезду. Француженин Петр Деремонт. Корм из Большого приходу: по 23 рубля на месяц, на год — 276 рублев. Да питья с Дворца 3 чарки вина, по кружке меда, да из Новые чети по полуведра меду. Людем 3 человек по 3 чарки вина человеку, все по ведру без четверти пива на день»[389].

Барон обустраивался в русском обществе, нанимал дворню. Очевидно, дворянин вступил в границы России с собственными слугами. Как отмечалось, окладные книги Иноземского приказа фиксировали трех человек. В Москве барон обзавелся новой прислугой. В соответствии с русским законодательством в услужении неправославных могли поступать лишь неправославные. В 1625 г. барон принял на службу Ивана Форнера. Как выяснилось чуть позже, слуга происходил из Дании, был вывезен с родины ребенком (примерно семи лет). В Москве мальчик-иностранец поступал в услужение к членам иноземческой колонии, постоянно меняя хозяев. Среди них оказалось несколько французов. Известно, что Иван Формер находился в доме «обтекаря Луиса (Тибо)», затем попал к питарному мастеру Юрию (Безсону)[390], после чего — к Пьеру де Ремону. Через полтора года службы у барона Иван Формер «почал воровать с жонками», что и послужило, по словам французского дворянина, причиной самовольного разрыва контракта[391]. Пьер де Ремон предусмотрительно известил администрацию Иноземского приказа об уходе юноши из дома. В сентябре 1626 г. он подал явочную челобитную, сообщая, что датчанин «сшол, покрадчи животы». Барон не стремился возвратить беглого холопа. Он лишь желал не нести ответственность за возможные дальнейшие преступления Ивана Формера.

Судя по документам, барон приобрел «двор» в центре столицы. Он обладал «хоромами» (или «палатами», которые упомянут уже следующие грабители, о чем ниже), т. е. двухэтажным каменным домом (что было редкостью для этого периода), располагавшимся недалеко от Арбатских ворот.

Имущественное положение, достигнутое Пьером де Ремоном в России, свидетельствует о признании властями знатности иммигранта. Француз был принят и иноземческим землячеством Москвы. Особенно благожелательный прием он, несомненно, получил в доме английского купца Джона Барнсли. Вхождение в круг английского семейства могло облегчить происхождение. Джон Барнсли одобрил кандидатуру родовитого Пьера де Ремона в качестве супруга для старшей дочери — Анны. (Барон оказался единственным некупцом среди зятьев английского коммерсанта.) Через два года после своего приезда в Россию Пьер де Ремон сочетался браком с Анной Барнсли, о чем подробно написал Адам Олеарий, зафиксировали документы московской лютеранской кирхи Св. Михаила[392], а затем и многочисленные русские памятники.

Наиболее вероятно, в выборе Джона Барнсли сказалось и вероисповедание. Можно предположить, что в семье Барнсли Пьера де Ремона выделили среди прочих иммигрантов как единоверца. Вхождение гугенота в среду пуритан было облегчено. В целом круг связей Пьера де Ремона говорит о его вероисповедальных устремлениях. В России барон тяготел к соотечественникам: французу Юрию Безсону[393] и англичанам Барнсли. Но все они принадлежали к приходу лютеранской церкви Св. Михаила[394], в которой венчался и сам барон. Брак с Барнсли является еще более серьезным показателем принадлежности Пьера де Ремона к протестантизму. Родственные связи Барнсли строились на религиозных основах. Пьер де Ремон вошел в семью, в которой приверженность к протестантизму относилась к числу основополагающих авторитетов. В зятья Джон Барнсли выбирал столпов кальвинизма. Члены семьи Барнсли создавали только внутриконфессиональные союзы. Следует отметить, что вскоре после появления Пьера де Ремона в Москве, в столице был основан реформатский приход. В него, наиболее вероятно, перешли представители фамилии Барнсли. В кругу семьи гугенот (если он таковым являлся) получил возможность открыто выражать религиозные убеждения, к чему он и должен был стремиться в России.

Таким образом, внешне Пьер де Ремон занял выгодное положение в обществе (как в русском, там и в иноземческом), заключил удачный брак, имел возможность исповедовать свои религиозные воззрения. В действительности складывалась крайне неустойчивая ситуация. Пьер де Ремон был определен в службу, но воевать, как выяснилось, не смог. В Иноземском приказе занятий ему так и не нашлось. По прошествии пяти лет барон не был приписан ни к одному полку. Власти встревожились. В 1630 г. Пьер де Ремон возглавил список иностранцев, которым назначено солидное жалованье, но не выяснена служба: «Немцы з больших статей. Кормы дают им большие, а на службе нигде не бывали и в роты к полковником не росписаны»[395] (не исключено, что причина бездействия лежала в каком-нибудь увечье; быть может, физический недостаток не позволял барону сражаться).

Пьер де Ремон нашел выход в православии. В 1628 г. барон сменил вероисповедание. Интересно отметить, что на Пасху, в числе прочих офицеров Иноземского приказа, французский дворянин был приглашен в Золотую палату Московского Кремля на прием к государю. «Петр Деремонт» значился среди «иноземцев, которые на Светлой недели в понедельник были у государя у руки в Золотой палате ротмистры и поручики»[396]. Получается, что Пасху 1628 г. Пьер де Ремон встречал как западный христианин, но уже в августе, после Петрова поста, вступил в русскую церковь.

Сведений о переходе Пьера де Ремона в православие сохранилось чрезвычайно много (как отмечалось, именно этот поступок французского барона остался в памяти современников). Адам Олеарий окрестил вероотступника соответствующим тому времени термином — «мамелюк»[397].

Мотивы обращения Пьера де Ремона Олеарий объясняет стремлением «заслужить милость великого князя и расположение вельмож»[398]. Быть может, причина перехода лежала не только в честолюбивых помыслах французского дворянина, его тщеславном желании приблизиться по статусу к русской знати, но и в поисках своего применения в России. Пьер де Ремон имел высокий оклад, но не мог выполнять службу; он был приписан к военному ведомству, но к воинскому делу не был приспособлен. Не исключено, что Джон Барнсли предлагал новому родственнику занятия торговлей, однако барон, не обученный подобным навыкам и должный в традициях своего круга с пренебрежением относиться к коммерции, наиболее вероятно, отказался. Не было ясно, чем он будет заниматься далее.

Очевидно, шаткое положение и социальная нестабильность стали толчком к изменению вероисповедания. Капиталом барона в России являлся только титул. В России он не смог ни торговать, ни воевать (а также не знал русского языка, чтобы стать переводчиком), и его единственным способом к существованию могло быть жалованье правительства. Но оно не могло быть бесконечным без перекрещивания. Принятие православия гарантировало дворянину устойчивый доход. Очевидно, за три года пребывания в России Пьер де Ремон успел выяснить, что вознаграждение за принятие православия (как и за выезд) целиком зависело от родовитости. Представитель знати мог рассчитывать на высокий оклад в русском обществе, не располагая ничем, кроме родословной (знаниями, навыками, опытом и квалификацией). Надо полагать, что неофит, найдя подтверждения «знатцев», сумел убедить русские власти в своей принадлежности к высокому рангу. Он был отнесен к категории имперских баронов — Freihe Неrrеn. Именно эта формула (дословно означавшая «вольные господа») была применена к иммигранту: «по францужскому наречию баронъ, а по-руски волный господинъ». Наиболее вероятно, это было впервые в России, когда барон принимал православие.

Дилемма Пьера де Ремона, как и большинства неофитов, лежала между религиозными убеждениями и выгодой. Он склонил свой выбор к последнему. Его поступки показывают, что барон более ориентировался на карьеру, чем духовные искания. Он отказался от прежних воззрений. Следует помнить, что в этот момент барон сам являлся главой семьи, которой должен был обеспечить соответствующий дворянскому сословию достаток. Если купцы Барнсли строили благополучие на религиозной обособленности и строгом хранении веры, то не нашедший службы знатный Пьер де Ремон — на вероотступничестве.

Но как раз семью подобный выбор веры категорически не устроил. Клан Барнсли не принял решения Пьера де Ремона. Супруга отказалась принять православие. (Сопротивление Анны Барнсли подробно описано в гл. 1.) Джон Барнсли всячески поддерживал дочь, стремясь отстоять ее на аудиенции у патриарха Филарета. Ярое недовольство отца Анны вполне оправданно. Барона, очевидно, брали в семью в качестве столпа протестантизма. Измена религиозным принципам породила глубокий конфликт, запомнившийся современникам и всколыхнувший иноземческое сообщество Москвы.

Перекрещивание проходило в семье де Ремона крайне конфликтно. Оно сопровождалось не только громким скандалом, вызванным религиозным протестом Анны Барнсли, но и грабежом. Обращение повлекло криминальное разбирательство, порожденное коммуникацией барона во время оглашения.

В период подготовки к восприятию таинства Пьер де Ремон обзавелся нежелательными связями. Судя по следственному делу, оглашение он проходил на Патриаршем дворе (где существовало специальное помещение для катехуменов). Находясь «под началом», французский дворянин познакомился с выходцем из Речи Посполитой Иваном Радиловым[399]. Дворянин из Смоленска указал впоследствии на Петров пост как на время совместного пребывания на Патриаршем дворе[400]. Епитимья православного обычно длилась две недели и завершилась миропомазанием. Инославному барону предназначалось шестинедельное обучение основам православия, кульминацией которого являлось перекрещивание. Оглашение совпадало с Петровым постом, и сразу после завершения срока «подначальства» Пьер де Ремон вступил в русскую церковь.

Однако власти отказывались признать социальные последствия перехода в православие Пьера де Ремона до тех пор, пока за бароном не последуют супруга и сын. До полного обращения всех членов семьи он не получал «жалованья для крещения» и верстания. Нормы русского права требовали перекрещивания ближайших родственников. Пьер де Ремон не признал развод, настойчиво сохраняя семью. Он не позволил Анне с ребенком вернуться к отцу. Очевидно, его действия мотивировались заботой о продолжении собственного рода, даже и православного.

Несомненно, развернулась борьба за души Анны и маленького Давида. Джон Барнсли терпел оскорбления на приеме у главы русской церкви, в то время как Пьер де Ремон обговаривал с властями способ приведения непокорной супруги в монастырь. Как отмечалось, английские родственники видели именно барона виновником религиозного принуждения Анны. В трактовке их посланий супруг заманил Анну в монастырь обещаниями показать высокий уровень русской религиозности. Быть может, Анна предполагала диспут, но оказалась в ловушке. Двери монастыря захлопнулись за ней: «Привель еѣ в монастырь не по воле и чево она не чаяла тут еѣ долго задержали и перекрестили по (русской. — Т.О.) вѣре»[401]. Таким образом, барон сумел доставить жену на оглашение. Перекрещивание Алны, согласно Олеарию, произошло 26 июля 1628 г.[402]

Обращение барона в русских документах указано под 25 июля 1628 г.: «136 июня 25 день. Имяна иноземцом, которых крестят в православную християнскую веру. Француженин Петр Доримонт, русское имя Иван»[403]. Пьер де Ремон стал Иваном Ивановым Деремонтовым (документы называли его также Деремин, Доримонт)[404]. В этот день вошел в русскую церковь и младенец Давид. Как и отец, он был наречен Иваном. Таким образом, перекрещивание всех членов семьи происходило почти одновременно (в разных, в мужском и женском, монастырях). Надо полагать, вознаграждение было заранее определено. Власти ожидали лишь свершения таинства. Уже в день перекрещивания глава семьи получал на Казенном дворе «жалованье»[405].

Православная семья Деремонтовых определяла свой уклад исходя из новых традиций и норм права. Барону предстояло строить жизнь в соответствии с русскими обычаями. Создавая свой дом, Иван Деремонтов был принужден позаботиться о православных слугах. Можно предположить, что инославные спутники (значившиеся в окладной книге Иноземского приказа) покинули барона вскоре после его обращения, не желая следовать за хозяином в выборе веры[406]. По совсем иным мотивам еще ранее ушел холоп-датчанин Иван Формер. В поисках единоверной прислуги Иван Деремонтов на Патриаршем дворе обратился с просьбой к Ивану Радилову. Он попросил нового знакомого порекомендовать ему людей, готовых поступить в услужение. Иван Радилов указал барону на своего холопа — Клима Збродова, навещавшего хозяина в период оглашения.

После окончания срока обучения и свершения таинства крещения Клим Збродов стал холопом француза. Трудно определить происхождение нового слуги. Иван Деремонтов называл холопа «кропивенцем», однако круг знакомств Клима Збродова явно тяготел к выходцам из Речи Посполитой. Более того, уже через несколько месяцев благочестивый хозяин выявил искажения в религиозных устоях своего холопа. Он направил его на «исправление веры» на Патриарший двор. Это свидетельствует о том, что Клим Збродов был, наиболее вероятно, иммигрантом или же русским пленником, проведшим несколько лет за границей. Видимо, эти действия Ивана Деремонтова, наряду с прочими, дали основания говорить Климу Збродову, что «его боярин к нему не добр».

На Патриаршем дворе Клим Збродов оказался в окружении выходцев из Речи Посполитой: «смолнянина» Семена Лихарева и «белорусца-литвина» Василия Гурского. Последние, как и прочие православные киевской митрополии, были доставлены на «подначальство». Однако «исправление веры» вызвало их активное недовольство. Непризнание равенства двух православий (киевского и московского), очевидно, окончательно подтолкнуло иммигрантов к решительным действиям. Семен Лихарев и Василий Гурский решили разорвать узы подданства московскому государю. Их мотив не был, конечно, сугубо религиозным. На следствии речь шла о социальных причинах. Так, Семен Лихарев говорил об отсутствии перспектив своего пребывания в России. Он сослался на то, что ему было отказано в дворянском статусе и был оставлен лишь путь холопства[407]. Таким образом, жесткие законы Московского государства не устроили Семена Лихарева и Василия Гурского так же, как и Речи Посполитой. Разочаровавшись сначала в правовой системе Речи Посполитой, они не нашли идеала своим исканиям и в России. У Клима Збродова, как отмечалось, были свои причины для протеста. По его мнению, француз нарушил правила взаимоотношений, сложившиеся между холопами и их господином, т. е. новообращенный иностранец не выполнил требований патроната к своей дворне. (Впоследствии поместья Деремонтовых будут постоянно покидать крепостные крестьяне и холопы.) Клим Збродов полагал, что имел основания наказать хозяина. Не исключена инициатива и Ивана Радилова. Позже Клим Збродов сообщил сподручникам об обещании первого владельца купить ему лошадь. В любом случае у славянских иммигрантов сложился преступный сговор. Они составили план побега. Сначала речь шла о возвращении в Речь Посполитую («в Литву бежать»), но затем выбор пал на вольницу донского казачества. Для столь рискованного путешествия необходимы были средства. Иммигранты, обсуждавшие детали преступления на Патриаршем дворе, решили получить деньги в доме богатого православного иностранца. Предполагалось пополнить финансы за счет состоятельного француза. Клим Збродов предложил: «Поймав же они у боярина иво платье и деньги да пойдем за рубеж»[408]. Таким образом, цепочка знакомств по «подначальству» привела барона к «белорусцу» (т. е. украинцу или белорусу) и «смолнянину», ищущим свободы между Речью Посполитой и Россией, и сделала его жертвой ограбления.

Покинув Патриарший двор (что само по себе являлось серьезным преступлением), Семен Лихарев, Василий Гурский и Клим Збродов ранним утром 8 марта 1629 г. направились к дому Ивана Деремонтова. Благодаря осведомленности Клима Збродова им удалось беспрепятственно проникнуть в жилище. Ни один человек из дворни не оказал сопротивления, напротив, не названный по имени слуга примкнул к разбою. Он с радостью принял участие в выносе имущества хозяина. На следствии Семен Лихарев и Василий Гурский всю вину за организацию ограбления полностью возложили на Клима Збродова. По их словам, именно он поднялся в жилые комнаты хозяина. Зная расположение дома, Клим Збродов за короткое время выбрал понравившиеся ему предметы. Он спустился к соучастникам с «рухлядью», оружием и мешком денег (примерно на сумму 50 рублей). Трудно сказать, где в этот момент находился Иван Деремонтов. Желая напугать подельщиков масштабами преступления, Клим Збродов заявил об «убийстве» хозяина (видимо, речь шла об избиении). Но через несколько дней Иван Деремонтов свидетельствовал в Разрядном приказе и ничего не говорил о телесных увечьях, оставленных слугой. Однако в этот момент беглецов с Патриаршего двора волновал прежде всего дележ добычи. По словам Гурского и Лихарева, основная часть награбленного, в том числе деньги, досталась Климу Збродову. После происшествия он скрылся (унеся с собой свою долю), и не был пойман во время следствия. Семену же Лихареву и Василию Гурскому он рекомендовал как можно быстрее покинуть столицу, обещая вскоре примкнуть к ним, нагнав на лошади (которую, как отмечалось, он якобы получит от прежнего хозяина). Клим Збродов вывел иммигрантов на Можайскую дорогу, указав направление на Дон. Наиболее вероятно, холоп и не планировал уходить к донским казакам.

Барон тем временем подал иск в суд, указав число нападавших в 10 человек. Власти направили по приграничным городам грамоты с приметами беглецов. Видимо, они не потребовались. Два путника, шедшие по направлению к границе и увешанные пистолетами и саблями, вызвали подозрение бдительных подданных московского государя. Уже на следующий день, 9 марта 1629 г., беглецы были пойманы в районе Вязьмы казаком Иваном Рубцом[409], а 10 марта доставлены в Москву[410]. В Разрядном приказе была составлена опись конфискованного имущества: «…Платья чюга бархат червчат, нашивка гнезды золотная ворворки низоны жемчюгом, подпушка тафта широкая желта; кофтан камчат червчат, нашивка золотная ожерелье шитое; кофтан дорогилень жолтъ; шапка бархат червчат з душкою петли жемчюжные; сабля угорская, оправлена серебром; другая сабля ножны хозовые; 5 пистолетов, лядунка бархат зелен, подвяски толковые тканые пряжки и запряжки и наконешники серебряные». Барон был призван для освидетельствования. Представленные вещи он признал своей собственностью. При этом он заявил, что лишился более значительного имущества. Очевидно, до Разрядного приказа дошло не все награбленное.

Но даже сохранившийся внушительный перечень изъятого у грабителей свидетельствует о благополучии русского дворянина французского происхождения. Безусловно, вступление в русскую церковь принесло Ивану Деремонтову зримые материальные выгоды.

Очевидно, что Пьер де Ремон рассчитывал на высокий статус в русском обществе и не ошибся в своих ожиданиях. За отход от религиозных убеждений барон был щедро вознагражден. Первоначально, 25 июля 1628 г, семье были назначены дары «для крещения»: «июля в 25 день по государеву цареву и великаго князя Михаила Федоровича всеа Русии и отца ево государева великаго государя свѣтейшего патриарха Филарета Никитича московсково и всеа Русии указу по памяти за приписью думново дьяка Федора Лихачева государева жалованья француженину Петру Деремонту, а во крещении Ивану 4 аршина сукна лундышу серебряной цвѣт полтора рубли аршин, 10 аршин камки куфтерю черленои по рублю по 5 алтын аршин, дороги кашанские зелены цена 3 рубли. Женѣ ево Анне, а во крещении Огрофѣне 5 аршин сукна багрецу по рублю по 10 алтын аршин, 10 аршин камки куфтерю черленои по рублю по 5 алтын аршин, 5 аршин тафты виницѣйки кармазину по 26 алтын по 4 деньги аршин. Сыну их Давыдку дороги кашанские двоеличные цена 3 рубли с четью (дано). А пожаловалъ государь их для крещенья. И то государево жалованье отослано в Розрядь к дияком к думному к Федору Лихачеву да к Данилу Михайлову. Взял розряднои подячем Петр Аврамов»[411].

Наиболее вероятно, барон был отнесен к категории высоких лиц, удостоившихся приема у государя за переход в православие. В таком случае, пожалования он получал несколько раз. Следующим этапом награждений стала церемония при дворе, где ему и членам его семьи были вручены новые дары. Известно, что 1 августа 1628 г. неофит был «у стола» государя в Симонове монастыре[412]. Во время ритуала он, наиболее вероятно, получал подарки от государя. Родословная роспись свидетельствует: «…Выехал и крестился, а во крещении имя ему Иван Деремонтов… и с казны дано ему портищь всяких не мало, а с конюшни лошадь со всем нарядомъ»[413]. Других сведений о втором награждении Пьера де Ремона не сохранилось, но дошли данные о дарах супруге и сыну: «А во 136 году крещена в православную крестьянскую веру немка Иванова жена Деремонта Огрофена. И за крещение дано ей государева жалованья: крест серебрян золочен з жемчюги, сукно багрец 5 аршин, камка куфтер 10 аршин, тафта виницейская 5 аршин, рубашка пошевная, пояс шолков, сапоги желты сафьяновы, денег 10 рублев. Сыну их Давыдку крест серебрян золочен, дороги коширские»[414]. (Очевидно, часть переданных монархом вещей была унесена ворами. Следы царских награждений, в таком случае, можно увидеть в описи награбленного, составленной в Разрядном приказе.) Кроме того, 15 августа 1628 г. новопросвещенный был «у стола» патриарха Филарета на праздник Успения Богородицы[415]. Можно предположить, что во время торжества Пьер де Ремон был благословлен главой русской церкви иконами, реликвиями и ценными предметами.

За тремя этапами награждений последовало вступление во дворянство. Французский барон стал русским дворянином. Родословная роспись сообщает: «…А чинь ево был по московскому списку»[416]. Действительно, Пьер де Ремон в августе 1630 г.[417] был пожалован в дворяне московские. Таким образом, признанный титул дал возможность сразу достичь высокого положения в русском дворянском сословии.

Получение столь значительного статуса означало и наделение поместным и денежным окладами. Родословная роспись указывает: «…И учинен ему поместный оклад тысячю чети, денег сто рублев»[418]. Информация совпадаете другими данными. В Боярской книге 1631 г. оклад Ивану Деремонтову числился в 1000 четей и 100 рублей[419]. Таким образом, власти отметили высокое звание и назначили внушительный оклад, лишенный пока поместий.

Поэтому новообращенный продолжал числиться в Иноземском приказе как «кормовой иноземец», то есть его денежный оклад оставался лишь показателем статуса. Реальные выплаты православному французу, не наделенному землей, продолжали производиться в Иноземском приказе. Причем размер поденного корма не возрос после обращения. Так, в 1628 г. — имя Пьера де Ремона фиксировал «список нового выезду кормовым иноземцом, которым дают государево жалованье кормовые деньги из Большого прихода помесячно». В нем он значился как «францужские земли новокрещон Иван Деремонтъ», за которым был записан изначальный оклад в 23 рубля на месяц[420]. Но главное, что спустя два года после перекрещивания и пять лет после выезда Иван Деремонтов не имел назначений в Иноземском приказе.

Единственным занятием новообращенного стали приемы при дворе. Иван Деремонтов постоянно упоминается в Дворцовых разрядах царских и патриарших церемоний по случаю торжеств, прежде всего — православных праздников. Следует отметить изменение терминов, применяемых к знатному придворному. Во время посещения «столов» у государя и патриарха в год перекрещивания он был определен как «иноземец Иван Деремонт»[421] и «дворянин новокрещенный Иван Деремонт»[422]. Уже на следующий год, в 1629 г., неофит стал именоваться как «дворянин московский»[423].

Безусловно, в России Пьер де Ремон не воевал. Будучи наделенным чином московского дворянина, он был направлен на воеводство. Иностранец получил назначение в Свияжск, наиболее вероятно, вторым воеводой при Борисе Петровиче Шереметьеве. Этот город называет родословная роспись («а после того быль в Свияжске воеводою») и подтверждают делопроизводственные документы[424]. Адам Олеарий (быть может, со слов Анны) воспроизвел искаженное название, которому русский переводчик нашел неправильный аналог Вятка[425].

Таким образом, иного применения помимо придворной и административной службы, не знающему или же плохо знающему русский язык иностранцу в России так и не нашлось. Единственная должность Пьера де Ремона отражает типичную ситуацию назначения неспособных воевать «новокрещенов» на управленческие посты, прежде всего — в мусульманских окраинах.

Эта служба длилась около года[426]. После 1634 г. барон с семьей вернулся из Свияжска в Москву. В Боярской книге 1634 г. он упомянут без оклада. Приблизительно в это время иммигрант ушел из жизни. Вдова называла дату смерти как 1634/35 г.: «…в прошлом 143 году мужа моего, государь, в животе не стало»[427]. В Боярской книге 144 (1635/36 г.) фамилия Деремонта зачеркнута и проставлена помета — «умре»[428]. Согласно Олеарию, барон скончался в 1633 г. Английские документы, не приводя цифр, говорили о «жестокой смерти». Видимо, ранняя смерть (в России он прожил 10 лет) и фраза о тяжелой болезни еще раз косвенно подтверждают предположение об увечье.

Московский дворянин Иван Деремонтов (носивший титул с 1630 по 1634/35 г.) оставил после себя не много свидетельств. Ничего, кроме принуждения супруги к обращению, церемониалов, следственных дел о бегстве холопов (число которых неуклонно возрастало), а также короткого воеводства, документы не зафиксировали. Казалось, он приехал в Россию, чтобы спокойно умереть и оставить потомков.

После барона осталось трое сыновей: первенец Давид (в крещении Иван), Михаил (судя по дальнейшим назначениям в чины, разница в возрасте между первым и вторым ребенком составляла примерно пять лет) и Иван[429]. Младшие дети изначально были крещены по православному обряду. Олеарий указывал на дочь, о которой в русских документах не сохранилось никаких сведений.

Дети составили православный род Деремонтовых. После кончины кормильца семья, не наделеннная землей, полагалась на власти. Супруга — «бедная горькая вдова» — обратилась с челобитьем о назначении ей и троим сыновьям, а также семнадцати слугам жалованья. Из приказа Большого Прихода Анне Деремонтовой было выделено пособие в 15 рублей на месяц[430] (на следующий, 1635/36 г. Анна подала новую челобитную о продлении выплат[431]). Назначенный оклад гарантировал обеспеченность, но, видимо, не разрешил всех вставших перед супругой Пьера де Ремона проблем.

Вдова барона искала утешения в церкви, но не православной. После смерти мужа Анна Барнсли публично возвратилась в реформатский приход (о чем подробно в гл. 1). Последовавшее наказание лишило ее сыновей. Православные мальчики-дворяне были отобраны и отданы на воспитание неизвестному дворянину, наиболее вероятно их крестному отцу (под которым предположительно можно видеть члена рода Голохвастовых). Сыновья остались в столице, и власти отмечали: «А дѣти ев живут поволно и тесноты им нѣт никакие»[432]. Видимо, с матерью на епитимье находился последний сын, Иван, которому могло быть примерно один или два года. Его судьбу проследить сложно. Подобное имя по отношению к детям барона упомянуто лишь трижды: как третьего сына в челобитной Анны Барнсли (1635 г.), как крестильное Давида (в 1628 г.) и, видимо, его же как душеприказчика В. Голохвастова (в 1678 г., о чем ниже). Очевидно, что именно Иван (а не дочь, названная Олеарием) оказался с матерью в Белозерском монастыре. В таком случае младенец погиб в северной ссылке.

Анна не смирилась с разрывом со старшими сыновьями и прерванной с ними духовной связью. Ей удавалось, скорее всего из Ново-Девичьего монастыря, какое-то время передавать письма с убеждениями хранить веру[433]. Возможно, судьба внуков не оставила безучастным и Джона Барнсли. Адам Олеарий свидетельствует о действенности тайных посланий Анны Барнсли. Окончательный отход от православия, по словам голштинского посла, произошел около 1639 г. В этот период Давид и Михаил соединились с матерью, вернувшейся из Воскресенского Горицкого монастыря. Анна Барнсли поселилась с детьми в Москве, очевидно, в доме, принадлежавшем барону Пьеру де Ремону. Вдове с двумя детьми было определено жалованье, превысившее прежнее (20 рублей против 15 рублей). Давид сообщал в 1645 г: «По указу… Михаила Федоровича… давано матери моей и мнѣ з братом моим меньшим… месячной кормъ на месяцъ 20 рублев из Большого приходу»[434].

Их дом в сопровождении родственников Марселиса и Фентцеля навестил Адам Олеарий (видимо, в начале 1644 г), рассказывающий об Анне как об истовой кальвинистке. Получается, что приблизительно с 1640 по 1650 г. семья Деремонтовых формально жила по законам православной церкви, придерживаясь домашнего кальвинистского богослужения. Однако реальное поведение наследников принявшего православие барона реконструировать сложно. Их протест не зафиксирован ни одним документом.

Более того, картине Олеария противоречат действия правительства по отношению к семье барона. Одновременно с возвращением матери из монастыря, т. е. снятием с нее церковного наказания, началось приближение сыновей к царскому двору[435]. Старший наследник — тринадцатилетний Давид Деремонтов — 22 марта 1641 г. был пожалован в стряпчие[436]. В апреле 1642 г. его чин был повышен: Давид был переведен в стольники[437]. В 1645 г. первенец Анны Барнсли и Пьера де Ремона являлся стольником царицы Евдокии Лукьяновны[438]. Можно предположить, что власти стремились использовать православных родственников Петра Марселиса и Вильяма Барнсли на своей стороне в религиозном конфликте, порожденном русско-датским династическим проектом. Но активного участия в деле Вальдемара Деремонтовы не принимали.

Назначения сопровождались верстанием. Размеры окладов определялись в Разрядном приказе. Поместный оклад Давида Иванова Деремонтова составил 600 четей, денежное жалованье — 45 рублей. За успешную службу при дворе царицы он получил повышение: «В Боярской книге 155 года оклад ему с придачами поместной 800 чети, денег из Чети 62 рубли»[439]. Достигнутый статус стольника не менялся до конца жизни. Боярские книги фиксируют имя Давида Деремонтова в 1658, 1660–1676[440] и 1681 гг.[441]

Михаил Иванов Деремонтов был определен в стряпчие в 1641/42 г.[442] В 1646 г. он стал стольником[443]. Его оклад был уравнен с первым окладом брата — поместный 600 чети, денежный — 40 рублей: «В Боярской книге 155 года оклад ему поместной с придачею 600 чети, денег из чети 40 рубли»[444]. Чин Михаила, как и Давида, оставался неизменным[445].

Таким образом, по социальному статусу, определенному родовитостью отца, сыновья Пьера де Ремона были наделены высоким званием стольника, сохраняя его до кончины. Получение чинов определило вхождение молодых дворян-иноземцев в царскую свиту. В качестве придворных они участвовали в различных церемониалах, в частности свадьбе царя Алексея Михайловича[446] (за сестрой невесты которого якобы ухаживал их дядя — Вильям Барнсли).

Удивительно, но стольники Деремонтовы, постоянные участники дворцовых церемониалов, продолжали числиться «иноземцами-кормленщиками». Как отмечалось, их отец — московский дворянин, относился именно к этой категории. После его кончины вдова добилась в 1634/35 г. назначения пособия, которое восстановила по возвращении из монастыря (1639/40 г.). Ситуацию не изменило вхождение детей в иерархию московских чинов. В 1650 г. старший сын именовался «кормовым иноземцем Давыдом Ивановым сыном Деремонтовым»[447]. Реальные платы членам Государева двора иностранного происхождения производились из Иноземского (как в случае с Пьером де Ремоном) или Разрядного (как для его вдовы и детей) приказов. В результате стольники одновременно были и «кормовыми иноземцеми».

Достигнув 18-летнего возраста, наследники барона приступили к исполнению помимо дворцовой, военной службы. Старший сын весной 1645 г. впервые получил предписание выступить в поход: «велено мне быть на Туле»[448]. В 1646 г. Давид Деремонтов был назначен в Мценск, под начало кн. А. М. Трубецкого. Он был приписан к Белгородскому полку. В рассматриваемое время Белгородский полк выполнял роль Большого при строительстве укреплений Белгородской черты. Стольники как высший разряд «московских чинов» служили сотнями в наиболее важных по местническому ряду полках — Большом, или в случае государева похода, Государевом.

Не позднее 1652 г. вступил в военную службу и Михаил Деремонтов. Власти записали юношу в Ливенский полк. Но близкие родственники посчитали необходимым соединиться в походах. Младший брат подал челобитье о переводе. Он просил «написать з братом вместе в одном Белгородцком полку»[449]. 22 февраля 1652 г. было получено согласие властей. Комплектование частей русской армии традиционно происходило с учетом родственных связей. Общепринятой нормой являлось совместное присутствие членов рода в боевом подразделении. Родные братья должны были сражаться в одном строю[450].

Военная служба изменила оклад братьев. Получив первое боевое назначение, старший брат обратился (И марта 1645 г.) с просьбой о выделении из общего жалованья семьи специального оклада для него. Сумма, которой он должен был распоряжаться самостоятельно, позволила бы ему «подняться в службу»[451]. С этого момента Давид Деремонтов был признан главой рода. Именно на него выписывались документы о выплатах. В 1650 г. Давиду Деремонтову было определено жалованье из Разрядного приказа для него, матери и брата Михаила «Давыд Иванов сын Деремонтов. Поденного корму с матерью и з братом с Михаилом по 22 алтына 3 деньги на день. Итого на год 242 Рублев 24 алтына 1 деньга»[452]. С началом военной карьеры младшего брата произошло окончательное разделение окладов стольников. Каждому из них был определен высокий поденный корм: он составлял по 15 алтын на день. Эту сумму фиксировали документы 1654[453], марта 1662[454], июня[455] и сентября 1664[456], 1677[457], 1679[458], 1681[459] гг.

В целом трудно сказать, вызвала ли ситуация совместного проживания упорствующей кальвинистки Анны Барнсли и ее православных детей — московских дворян Деремонтовых — религиозные колебания последних. Но вопрос о том, что победило в душе сыновей барона: наставления матери и деда или же крестного отца и русской среды, в которой они выросли, — был решен окончательно к началу 50-х гг. XVII в. С этого времени по русским документам Деремонтовы предстают благочестивыми православными и полноправными русскими подданными. Смерть матери около 1650 г. (совпавшая со смертью Доротеи Барнсли, должной прекратить связи с влиятельным Петром Марселисом, предшествующий отъезд в 1642 г. деда, а также Елизаветы Барнсли, ссылка дяди — Вильяма Барнсли, т. е. удаление неправославной или же отказывающейся признать православие родни) сняла все сомнения. Происходит быстрое вхождение сыновей барона в русское общество.

С 1651 г. начинается процесс наделения Деремонтовых землей. В 1645 г. Давид Деремонтов сетовал: «служу я при твоей царьскои светлости, а твоего царьского жалованья поместьица и вотчинки за мною нет ни единой четверти»[460]. Он сумел исправить ситуацию. Православные иностранцы активно приобретали поместья при помощи браков (произошедших уже после кончины Анны Барнсли). 16 июля 1651 г. Давид Деремонтов получил «приданную деревню» во Владимирском уезде. Ему было передано во владение в Гуской волости 104 чети земли, принадлежавшие ранее Ивану Бобрищеву-Пушкину, с которым он и породнился: «Деревня Денисова без жеребья, а также усадьба Анофреева (другое название — Большой Лапоть). На его угодьях находилось 10 крестьянских дворов, в которых проживало 52 человека, и 11 бобыльских дворов (26 человек), а кроме того располагалась мельница»[461]. Впервые обретя землю, стольники Деремонтовы проводили в поместье все не занятое походами время. Сезонная служба в армии предполагала присутствие в походах лишь определенную часть года. Другое время помещики посвящали ведению хозяйственных дел. В 1651 и 1652 гг. Давид Деремонтов неизменно просился отбыть с братом из Москвы в усадьбу — «приданую деревнишку в Володимирском уезде в Гускои волости блиско Касимова, от Москвы триста верст». Стольник ссылался на необыкновенную дороговизну столицы: «Живучи на Москве без зъезду, покупая всякой запас и конской корм и дрова дорогою ценою, оскудели и одолжали великими долгами»[462]. Как и другие служилые люди, «отпущеные по деревням» на период «отпуска» — свободного от полковой службы полгода, Деремонтовы получали разрешение покинуть Москву.

Владения Давида Деремонтова разрастались. Помимо Касимова он располагал землями в Темниковском уезде, Керенске и Переславле-Рязанском. В январе 1678 г. Давид Деремонтов, будучи объявлен женихом вдовы Февроньи Дмитриевны Малыгиной (в девичестве Мотовиловой), в качестве приданого приобрел из прожиточного поместья невесты в Ярославскому уезде половину деревни Легкая в 72 чети (другая половина досталась сыну вдовы — Григорию Савину Малыгину)[463]. Вскоре он взял в управление часть земель своей тещи — вдовы Матрены Дмитриевны Мотовиловой в Галичском уезде[464]. В 1680 г. он сумел перевести на свое имя другие земли Матрены Дмитриевны Мотовиловой: 12 четей из ее прожиточного поместья пустошь Жабиково Ярославского уезда[465] (внуку же Григорию Малыгину вдова Мотовилова передала из того же прожиточного поместья в 33 четей деревню Дябри и пустошь Гридино)[466]. В 1682 г. Давид Деремонтов помогал матери супруги управляться с крестьянами в ее поместье Романовского уезда[467].

Михаил Деремонтов в 1656 г. сочетался браком с вдовой Савелия Засецкого Марией (Большой)[468], дочерью Дмитрия Ивановича Копнина[469]. Тесть «поступился» в качестве приданого деревней Печерки Рязанского уезда (на 45 четвертей и 5 дворов) и сельцом Никольским Щацкого уезда (на 100 четвертей и 20 дворов, располагался и барский двор)[470]. Михаил Деремонтов стремился расширить свои владения. В 1674 г. он интересовался церковной землей в Щацком уезде[471]. Кроме того, он сумел получить от Дмитрия Копнина дополнительно еще и поместье в Мещерском уезде на 16 дворов (с которого служил в 1664 г.[472]). Однако отец супруги оспорил правомочность второй сделки, и перед смертью (за пять месяцев до кончины) вернул мещерское поместье в семью Копниных. Француз не сразу смирился с потерей. Он затеял новый суд и добился возвращения этой части наследства усопшего в свое управление[473]. Очевидно, совсем не случайно в 1670 г. у Михаила Деремонтова возник земельный спор с братьями супруги — Леонтием и Иваном Копниными[474]. Надо полагать, что в конечном счете земельная тяжба закончилась не в пользу Деремонтова. В 1681 г. он уже ничего не писал о мещерском поместье.

Полученные земли дали возможность стольникам исполнять царскую службу. Иммигранты второго поколения, стольники — «иноземцы» Деремонтовы были частью военно-служилого сословия России. Давид и Михаил, рожденные и воспитанные в России (при активном участии русского наставника — крестного отца), принадлежали к московской коннице. Положение определило внешний вид французов. На смотре перед 1654 г. Давид Деремонтов предстал «на конь, лошедь проста, два человека з бою»[475]. Аналогично в этот момент был экипирован и Михаил[476]. В 1664 г. вооружение стольников выглядело уже более внушительно. Давид Деремонтов выступал в поход «на коне, да лошедь простая да 3 человека з боем»[477]; Михаил — «на коне, лошедь проста 5 человек з боем»[478]. К концу жизни снаряжение стольников было значительным. Старший брат сообщал в 1681 г.: «А ныне я, Давид, на государеве службе был на коне да две лошеди простых, а на них по паре пистолей. Людей за мною з боем 5 человек да в кошю 5 человек з долгими пищали и з бердышами»[479]. Младший брат тогда же поведал: «А на государеве службе был я на аргамаке да две лошади просты, сам в саадаке и в сабле. Людей 5 человек в садакех и в сабле з бою, в кошю 5 же человек з долгими пишалями и з бердыши»[480]. Как видно из описаний, братья вступали в войну сходно подготовленными и почти на равных условиях. Но в военных кампаниях выделился младший брат. Он оказался более успешным, получал пожалования и, как результат, в конце войн XVII в. был лучше оснащен.

Деремонтовы несли исключительно «сотенную службу» и не были включены в полки «нового строя». Сыновья барона принадлежали к подразделению элитной царской армии, укомплектованной московскими дворянами иностранного происхождения: «иноземцы, которые были в сотнях с московскими дворяны»[481]. Жалованье Давиду и Михаилу назначалось совместно с прочими «крещенными иноземцами», имеющими высокий статус. В 1664 г. в полковых походных книгах имена Деремонтовых возглавляли список родовитых дворян, недавно обращенных греков, татар, поляков. Иноземцы составляли особую группу московской конницы. Видимо, не случайно происходила путаница терминов. Так, подьячий в 1662 г., выписывая оклад, первоначально обозначил Давида и Михаила «кормовыми иноземцами», но, подумав, зачеркнул фразу и заменил ее термином «стольники»[482]. Таким образом, определение «иноземец» очень долго сохранялось за православными детьми Пьера де Ремона. Давид именовался «иноземцем» через 37 лет после обращения, через 22 года после получения высокого московского чина и через 13 лет после наделения землей из русского фонда. Михаил в отличие от Давида не был перекрещен, он изначально принадлежал к русской церкви. Тем не менее во многих делопроизводственных документах Михаил остался «иноземцем», хотя его служба протекала всегда в рамках русского дворянского сословия.

Как отмечалось, Пьер де Ремон в России нашел применение лишь в качестве воеводы. Его сыновья, напротив, так и не получили административных назначений. Давид Деремонтов жаловался, что «на воеводстве нигде не бывал»[483]. Жизнь дворян совпала с периодом непрерывных войн. Все крупные сражения 50–80-х гг. XVII в. прошли не без участия братьев. Тридцать лет они провели в ежегодных походах.

В 1654 г. началось затяжное военное противостояние с Речью Посполитой, переросшее в конфликт со Швецией. Война потребовала непременного участия стольников. Деремонтовы присутствовали во всех военных кампаниях 1654–1667 гг.

Они входили в Государев полк центральной армии 1654–1656 гг.[484] Первым крупным сражением русских дворян французского происхождения стало взятие Смоленска в 1654 г. Михаил Деремонтов в «первом походе в литовские городы»[485] находился в сотне кн. Ф. Н. Одоевского[486]. За участие в штурме города младший брат заслужил награждения. Михаилу Деремонтову повысили оклад: поместный на 75 четей, денежный — на 6 рублей[487]. На следующий год Михаил Деремонтов был в русских войсках под Вильно. Вероятно, здесь его застигла эпидемия чумы: «…а перед отпуском чють жив, за четыре дни из Вильны отпущен болен»[488]. Стольник оправился и в 1656/57 г. был призван в поход под Ригу. Все это время рядом находился старший брат. Давид Деремонтов находился в «литовских и немецких по-ходех» 1654–1657 гг.[489]

Период успехов русского оружия сменился поражениями. Братья присутствовали во всех неудачных для русской армии походах, но остались живы. Однако за проигранные битвы, конечно, никто не получал вознаграждений.

Ситуация изменилась в 1664/65 г., когда братья были вновь отмечены. На этом этапе войны Давид и Михаил Деремонтовы входили в Большой полк, первоначально возглавлявший кн. Я. К. Черкаским, а затем кн. Ю. А. Долгоруким[490]. Давид сражался «под Почепом и под литовскими городы»[491]; Михаил — «под Почепом и под Млинами и в литовских городех в розных числех»[492]. За службу «з бояры и воеводы» им увеличили оклад. Давиду и Михаилу было прибавлено к окладу по 130 четей и 9 рублей[493].

Удачная полковая служба Михаила Деремонтова повлекла расширение земельных владений. В 1664/65 г. ему был дарован надел в Веневском уезде. В мае этого года Михаилу Деремонтову отделили поместье — пустошь Большое Селище (на 50 четей)[494]; в июле — пустошь Лазниково (на 150 четей)[495]. В октябре того же года он (совместно с братом Давидом) отмерял пустошь Дикое поле на реке Ольховце в Ясецком стане[496]. Помимо этого, Михаил Деремонтов располагал угодьями в Тульском уезде.

Прекращение военных действий в 1667 г. не означало перехода к безмятежной деревенской жизни. Военная служба русских дворян продолжилась на Юге. Тяжести военного времени обострили все социальные конфликты русского общества. Войны с Речью Посполитой и Швецией переросли в крупнейшее восстание донского казачества. Давид Деремонтов уже в 1666 г. был направлен усмирять бунтующих «воров и изменников»[497]. Михаила Деремонтова перевели в Казань, где в 1669 г. у него сбежал холоп[498]. В 1671 г. он исполнял службу в «низовых городах» под началом Ю. А. Долгорукого. Братья приняли участие в подавлении разинщины.

Но многие награды братьев были обусловлены лишь принадлежностью к столичному дворянству. Давид Деремонтов среди прочих московских чинов получил весомую прибавку к окладу во время церемонии наречения царевича Федора Алексеевича наследником престола. «За объявление Федора Алексеевича, как он был царевичем», стольнику повысили статус: «в Боярских книгах 183 (1674/75 г.) поместный оклад ему 1000 чети, денег из Чети — 84 рубли и вотчина»[499].

Начало следующей войны — с Османской империей (1673–1681 гг.) — обусловило новые военные и дипломатические назначения царских стольников. В 1675 г. Михаил Деремонтов был определен «высылщи-ком». В его обязанности входило направлять из Новосиля в Белгородский полк (который вновь выполнил роль Большого) к кн. Г. Г. Ромодановскому «конных и пеших ратных людей» «всех до одного безо всякого мотчанья»[500]. Для этой цели в Разрядном приказе ему были предоставлены «прогонные деньги»[501].

Однако дворянин воспротивился неблагородному назначению и пошел на конфликт с властями. Очевидно, имеющий боевые заслуги Михаил Деремонтов посчитал недостойным дворянского звания исполнять фискальные поручения: собирать в Новосиле дезертиров — уклонявшихся от службы детей боярских. В числе прочих родовитых «высылщиков» Белгородского полка Михаил Деремонтов высказал неповиновение, проявившееся в саботаже. Михаил Деремонтов не выполнил приказ и не явился в назначенный срок в Разрядный приказ. «Ослушника» искали в московском доме, предоставляя возможность примириться с властями. Три раза подьячие Разряда вызывали стольника для разбирательства. Но дворянин укрылся в своих поместьях: «ухоронился от государевы службы»[502] и, «не хотя быть в той посылке, с Москвы съехал»[503]. Михаил Деремонтов менял местонахождение. Холоп Степан Филипов сообщил пришедшему чиновнику, что владелец «за два часа до света поехал в Рязанскую свою деревню»[504]. В следующий раз холоп Иван Михаилов поведал о том, что хозяин «поехал в свою деревню в Щацкое»[505]. Во время третьего посещения слуга уже демонстрировал непочтение и «учал (подьячего. — Т.О.) бранить всякою бранью»[506].

Протест был незамедлительно подавлен. Стольнику не удалось длительное время пребывать в бегах. Михаила Деремонтова доставили в Москву, где зачитали два правительственных указа. Первое царское определение предписывало лишить дворянина земельной собственности. 12 июня 1675 г. свободолюбивый француз (быть может, помнящий протест своей матери) выслушал распоряжение о конфискации имений: «стольник Михаило Деремонтов оттоѣ посылки ухоронился и за то поместья ево и вотчины отписаны на великого государя»[507]. Через пять дней, 17 июня, было оглашено второе монаршее решение. Уклонявшихся от царской службы ждала расплата: «А хто забыв страх Божии и государево крестное целование с государевы службы ис полку или не быв в полку з дороги поворотился в домы свои, и из них на то дело пущих заводчиков быти казненымъ смертию, а достальным учинено будет жестокое наказанье — торговая казнь безо всякого милосердия и пощады»[508]. Стольнику предстояло уяснить невозможность самостоятельного выбора служебных назначений. Предпочтение благородных занятий (воинских) не было принято во внимание. Отказ от службы трактовался изменой и нарушением присяги (крестного целования). Поэтому «жестокое наказание» подразумевало не только «разорение», но и экзекуцию[509]. 24 июня 1675 г. Михаила Деремонтова было «велено бить батогами»[510] (возможно, телесные наказания предназначались не стольнику, но его холопу). После публичной унизительной процедуры — «торговой казни» — дворянина посадили в тюрьму. 27 ноября 1675 г., по заступничеству Ивана Голохвастова, строптивого наследника барона освободили из заключения[511]. Он был направлен служить в Корочу, а затем в Яблонов[512].

Московскому дворянину необходимо было реабилитироваться. Следующим назначением Михаила Деремонтова стало посольство в Чигирин к П. Ф. Дорошенко[513]. Изведавший на себе силу царского гнева, стольник возвращал «под высокую государеву руку» вышедшего из повиновения запорожского гетмана, спровоцировавшего войну с Османской империей. По словам стольника, в 1675/76 г. на него была возложена обязанность «приводить к вере», т. е. принимать присягу у отказавшегося от русского подданства гетмана. В своем послужном списке Михаил Деремонтов указал, что он несколько месяцев провел в Чигирине, а затем — на другой стороне Днепра, в Батурине, продолжая вести переговоры: «жил в Батурине у гетмана Ивана Самойловича многое время». О результатах стольник известил Малороссийский приказ: подготовил статейный список.

Выполнив столь ответственное поручение, Михаил Деремонтов остался в армии под Батурином. В 1677 и 1678 гг. он, совместно с братом, принял участие в Чигиринском походе в главной армии — в полку Г. Г. Ромодановского, в 1679 г. — в полку кн. М. А.Черкасского. В перерывах между выступлениями Михаил Деремонтов находился в Нижнем Новгороде, где в 1677/78 г. его крайне неохотно пускали на постой посадские люди[514]. Быть может, он вновь собирал «ратных людей» для похода.

Заслуги Михаила Деремонтова были признаны. Дворянин был прощен властями. Подвергаясь в Чигирине серьезной опасности (П. Ф. Дорошенко не раз пленил царских послов), он выслужился. Ему вернули прежние имения. Более того, стольник не только восстановил, но и увеличил земельные угодья. Дворянина наградили новыми землями. 29 августа 1677 г., в Ряжском уезде в Пехлецком стане Михаилу Деремонтову нарезали в пустоши Дикое поле в поместье в 35 четей[515], а чуть позже — в 300 четей[516].

Давыд Деремонтов участие в Чигиринском походе совмещал с разрешением семейных проблем. В январе 1678 г. он «зговорил жениться» вдову Саввы Малыгина, Февронью, располагавшую хорошим приданым. Стольник был настолько поглощен оформлением документов по переводу земли невесты в свое пользование, что не выехал в назначенный срок на службу в полк Г. Г. Ромодановского: «…за справкою на прожиточное поместье (невесты. — Т.О.) на службу опоздал». В отличие от ситуации 1675 г. Михаила невыполнение указа Давидом не повлекло наказаний. Предусмотрительно подав прошение об отсрочке («вели, государь, в приезде на службу дать сроку»), старший брат получил разрешение прибыть к месту боевых действий только 19 мая 1678 г.[517]

Стольники не раз исполняли разовые поручения административного характера. В 1680/81 г. Давид Деремонтов был назначен «писцом», т. е. привлечен к описанию земельных владений в различных уездах. Но случилось несчастье, пожар уничтожил дом стольника. «Для пожарного разорения» Давид был «отставлен от службы»: ему было разрешено не ездить в провинцию для составления переписных книг, а остаться в Москве восстанавливать собственное хозяйство[518].

Безусловно, владениям стольники уделяли значительное внимание. Деремонтовы, хотя и с перерывами, приращивали поместья. Настойчивые усилия сыновей барона к расширению имений имели успех. Земельные пожалования сопровождали их всю жизнь, однако производились лишь в пограничных уездах. В центральных регионах земли они получали только в качестве приданого. В результате двух браков Давид имел поместья в Щацком и Ярославском уездах. Определенное время он управлял и землями матери супруги, и своего пасынка в Ярославском и Галичском уездах.

В результате за стольниками числилось немало земли, но крайне ограниченное число крестьян. Давид нес службу с «приданного Владимирского поместья, что взял за первою женою» в 1654 г. с 25 крестьянских и бобыльских дворов[519], в 1664 г. — с 20 дворов, при этом указывал, что реальное количество людей было значительно меньше: «Да ис той же деревнишки вымерли и выбежали, а иные в датошные даны»[520]; в 1677 г. был произведен перерасчет, и он указал 17 дворов, в 1681 г. сохранилось 17 дворов (но он предупреждал, что по старым записям значилось 20[521]). К 1681 г. его «новая дача, что взял за второю женою поместья в Ярославском уезде» составила 16 дворов[522].

Количество записанных за Михаилом крестьянских дворов оказалось еще меньше. В 1654 г. в «приданной деревнишке» в Щацком уезде располагалось 18 дворов[523]; в 1681 г. — 12 дворов, но реально существовало лишь 7 дворов: «выбежало 5 дворов и осталось за мною 7 дворов»[524]. В 1664 г. Михаил Деремонтов служил не с щацкого поместья, а с «приданной деревнишки в Мещерском уезде в 16 дворов да на Рязани два бобыля и те приведены ныне из бегов»[525]. За каждый двор стольники выплачивали из поденного оклада 1 рубль в год. Несомненно, цифры выглядят более чем скромно при сопоставлении с собственностью родовитой знати, старыми русскими аристократическими родами.

Дарованные властью земли располагались в необработанном, пустынном Диком поле. Деремонтовы пытались заселить «порозжие земли» крестьянами из более благополучных поместий. Давид переселил людей из «приданных деревнишек» в новые угодья: перевел из Владимира «2 двора крестьянских в Темниковский уезд и 6 задворных»[526]. Михаил наиболее выделился на службе, несколько раз получал наделы, но также из неосвоенных территорий. К 1681 г. на этих землях находились только «деловые люди». В конце жизни он заявлял: «Веневская и Ряская земля, что дано мне ис порозжих диких земель в указное число на 350 четвертей… и на тех землях крестьянских и задворных людей нет»[527].

Проблему усугубляло право ежегодных походов в составе московской конницы. Стольники обеспечивали представительный выезд (к концу жизни они выставляли по 10 человек) и были хорошо экипированы. При этом просматривается некоторое противоречие. Братья имели одинаково высокие оклады, но число дворов старшего устойчиво превышало собственность младшего. В то же время снаряжение последнего было более внушительно. Как результат в конфликтах с холопами, крестьянами и даже соседями проявил себя в первую очередь Михаил Деремонтов.

Скудная заселенность земель приводила к непрерывному поиску зависимых людей. Целью землевладельцев становилось удержание и закрепление крестьян любыми методами, что вызывало противоборство. Едва ли основной массив документов, оставленных деятельностью стольников, связан с конфликтами с принадлежащими им людьми. Из многочисленных поместий Деремонтовых постоянно бежали крестьяне: у Давида в Керенске в 1664 г.[528], у Михаила — в 1665-м в г. Верхнем Ломове[529], Михайлове[530] и Переславле-Залесском[531]. Тем не менее Давид Деремонтов брался в 1682 г. усмирять крестьян своей тещи Малыгиной в романовском поместье[532]. Происходили и случаи неповиновения. В 1664 г. потребовался специальный указ для крепостных Михаила Деремонтова щацкого поместья: «…Велено крестьяном ево, стольника Михаила Деремонтова, слушати»[533]. Однако уже на следующий год у стольника в Щацком вновь убежал крестьянин[534].

Безусловно, иностранным помещикам, не столь давно осевшим на землю, было сложно найти крестьян. Более того, число дворов стольников неуклонно сокращалось. Необходимость несения службы, осваивания земель Дикого поля порождала бурную деятельность стольников. Острая нехватка зависимых людей приводила к стремлению расширить их число всеми доступными способами. Методы Михаила Деремонтова иллюстрирует следственное дело 1669 г., когда он попытался похолопить вдового священника. Стольник предъявил права собственности на настоятеля церкви Рождества Пречистые Богородицы села Бобякова Воронежского уезда Ивана Павлова. Помещик ссылался на кабальную запись отца священника — Павла Семенова, данную им 1633 г. Степаниде Ивановне Вышеславцевой (теще Деремонтова). Он объявил Ивана Павлова и его брата Саву своими беглыми холопами. Стольник направил воронежским властям челобитье, заявляя, что Иван и Сава Павловы с семьями, самовольно покинув его имение в Щацком уезде, в настоящее время скрываются в Воронежском уезде. Священник со всей своей многочисленной родней попал в тюрьму, откуда подал встречную челобитную. Правовое сознание беглого священника оказалось высоким. Иван Павлов разбирался в русском светском (Уложение 1649 г.) и церковном (Постановления собора 1666/67 г.) законодательстве и активно ссылался на статьи закона. Он начал следствие и выиграл дело. Претензии стольника власти признали неправомочными. Михаилу Деремонтову не удалось вернуть семейство Павловых в свое владение. По решению суда Павловы были выпущены из тюрьмы и получили свободу[535]. Одновременно с этим процессом Михаил Деремонтов возбудил дело о возвращении следующего холопа. В 1669 г. в Казани у него сбежал Василий Сазонов[536]. В определенных ситуациях ему удавалось вернуть беглых. В 1664 г. Михаил Деремонтов «привел из бегов» в рязанское поместье двух бобылей[537].

В целом источники переполнены следственными делами о разбирательстве между стольниками и зависимыми людьми. Возможно, к числу общих закономерностей (обнищание в годы войны, массовое бегство крестьян) добавились и личностные черты поведения. Очевидно, обрусевшие французы-землевладельцы не смогли установить прочных взаимоотношений со своими крепостными и холопами. Правила жесткого обращения с прислугой братья могли унаследовать от отца. Непрерывные осложнения с холопами сопровождали жизнь всех Деремонтовых.

Потери во время войны, малочисленность крестьянских дворов приводила к дефициту не только людской силы, но и коней и фуража. В 1664 г. стольники указывали на гибель лошадей своих отрядов во время предшествующего похода: «лошади попадали»[538]. Восполнить урон Михаил Деремонтов нередко пытался за счет более мелких дворян. Как в боях, так и в грабеже он проявил большую, по сравнению с братом, активность. Одной из его жертв стал сосед — выборный дворянин по «служилому городу» Мещерску Петр Тимофеев Фатьянов, располагавший в Шацком уезде Подлесном стане деревней Ананьино (на 13 четей). Владения Михаила Деремонтова граничили с землями Фатьянова: стольнику принадлежала деревня Деревская в том же Подлесном стане Щацкого уезда. В 1675/76 г. француз (лишившись мещерского поместья) позаимствовал у ближайшего помещика скот и провиант, в результате чего последний оказался неспособным нести службу. Именно этим обстоятельством и воспользовался Михаил Деремонтов, желая дискредитировать противника в глазах властей. В 1680 г. он подал жалобу на Петра Фатьянова, обвиняя его в уклонении от государевой службы. В ходе следствия выяснилось, что несколькими годами ранее стольник с боевыми слугами вступил во владения Фатьянова. По словам последнего, отряд Деремонтова вывез всех лошадей и основные запасы хлеба. Пострадавший направился в Москву искать справедливости и подал прошение в Поместный приказ. Дело затягивалось. В результате судебной волокиты провинциальный дворянин перестал выезжать на сборы в армию. Ранее он был приписан к рейтарскому полку и воевал под началом кн. Г. Г. Ромодановского, а затем шотландского полковника Павла Менезиуса. Михаил Деремонтов, дабы упредить возможные неприятности за ограбление, подготовил встречный иск. Памятуя жестокую расправу над собой за бегство со службы, он решил устранить соперника законным путем. В своем челобитье он стремился полностью скомпрометировать оппонента: «…ни в которые годы государевы службы не служил, а меня разоряет и ябедничает, а ныне от службы бегает». Петр Фатьянов объяснил на допросе в Разрядном приказе свое поведение как раз действиями стольника: «на государеву службу не поехал для разорения»; «со 1679 на службах не бывал для того, что в прошлом 1676 г. увели… лошадей и всякую скотину и хлеб… и служить ему было не с чего, не на чем и не в чем»[539]. Таким образом, вину он полностью возложил на Деремонтова. Суд вынес решение: стольник не был наказан, а Фатьянова призвали в службу. Не исключено, что подободное нападение Михаил Деремонтов совершил и на владения родственников первой супруги своего брата, о чем свидетельствует возбужденное в 1677 г. Петром Бобрищевым-Пушкиным следствие[540].

Видимо, практика «наездов» на поместья мелких и менее защищенных дворян, освоенная Михаилом Деремонтовым, не расходилась с нормами дворянского сословия. Стольники действовали в традициях своего круга. Столкновения Деремонтовых с холопами и крестьянами, несомненно, также никак не влияли на их положение в обществе и не были связаны с неприятием их в дворянской среде. Службы, увеличение поместий, как и бунт в числе прочих высокопоставленных «высылщиков», происходивших из «московских чинов», и даже захваты свидетельствуют о том, что сыновья барона Пьера де Ремона утвердились в системе Российского государства. Случаев конфликтов со старинными русскими фамилиями православных иностранцев не зафиксировано. О прочном положении Деремонтовых говорят и личные связи: они строили отношения в рамках русского дворянства.

О семейных связях Деремонтовых сохранилась разнообразная информация. Как отмечалось, к кровным родственникам в России относился дядя — Вильям Барнсли, принявший в 1654 г. в сибирской ссылке православие. Принадлежность к русской церкви должна была сблизить потомков Джона Барнсли, имевших чин московского дворянина. Андрей Барнышлев знал и помнил о стольниках-племянниках. Очевидно, что между родными существовала переписка. Но насколько тесны были их контакты, проследить невозможно. О взаимодействии Давида и Михаила Деремонтовых с членами рода Марселис: дядей по женской линии и его детьми — двоюродными братьями, сведений не обнаружено.

Духовное родство, освященное православным таинством крещения, вероятно, связало Деремонтовых с семьей Голохвастовых (родословная легенда которых выводила изначальное происхождение фамилии из Франции[541]). Михаила вызволял из тюремного заключения в 1675 г. Иван Голохвастов. Давид в год своего брака с Малыгиной, в 1678 г, был назначен душеприказчиком думного дворянина В. Я. Голохвастова[542]. В столь сакрализированный момент, как приближение к смерти, в документах использовалось молитвенное имя, полученное при перекрещивании — Иван. В светской же жизни старший сын барона продолжал именоваться Давидом (т. е. под именем (Дэвид?), данным при крещении в младенчестве в протестантской кирхе. Мы не знаем точно, что именно связывало православного француза и высокопоставленного дворянина, выросшего при дворе в хоромах царевича Алексея Михайловича[543]. Безусловно лишь, что их отношения были столь доверительны, что В. Я. Голохвастов в числе прочих выбрал Давида Деремонтова контролировать исполнение своей посмертной воли. Несомненно, он мог отдать предпочтение крестному брату. В таком случае, Давид и Михаил во время ссылки матери находились на попечительстве семьи Голохвастовых. Если так, то в дворянах надо видеть воспитателей мальчиков, оказавших огромное влияние на формирование их личности, привычек и круга общения. Показательны прочие имена душеприказчиков. Их список возглавлял боярин И. Д. Милославский, наиболее влиятельное лицо в Российском государстве того времени. Завещание, наряду с браками, свидетельствует об ассимиляции второго поколения иммигрантов. Окружение Деремонтовых говорит об их прочных позициях среди московского дворянства.

Брачная политика Деремонтовых, как и Андрея Барнышлева (но в отличие от Рыхторовых), была ориентирована на установление связей внутри русского общества. Возможно, православным союзам противилась мать, Анна Барнсли. Безусловно, стольники женились лишь после ее кончины. Аналогично дяде они остановили свой выбор на вдовах, наследницах состояния. Сыновья барона искали пару среди зажиточных помещиц, тем самым укрепляя положение и получая поместья. Михаил Деремонтов, как отмечалось, в 1656 г. заключил брак с Марией, вдовой Савелия Засецкого. Их дочь Анна, повзрослев, стала женой Петра Челищева. Давид Деремонтов женился в 1651 г. на дочери Ивана Бобрищева-Пушкина. В 1678 г., в преклонном возрасте, он вступил во второй брак с вдовой Февроньей Дмитриевной Малыгиной. Подобная политика имела успех в имущественном отношении: земельные владения братьев росли за счет приданого. Единственными заселенными землями до конца жизни так и остались поместья, полученные в результате браков. Но оборотной стороной поисков богатых вдов явилось отсутствие наследников по мужской линии.

В царских службах и хозяйственных хлопотах стольники Деремонтовы прожили до конца XVII в. Они умерли в один год. В 1684 г. (до 30 июля) скончался старший брат Давид (ему должно было быть 57 лет). Он служил до последних лет. 11 марта 1683 г. Давид Деремонтов просил поменять «четверть» (период службы) с Ф. Я. Волынским[544]. Но уже вскоре его не стало. Распределение наследства происходило среди ближайших родственников: жены и брата.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Давида Иванова Деремонтова РГАДА, ф. 210, оп. 13, стб. 972, л. 339


Поместье Давида во Владимирском уезде перешло к Михаилу Деремонтову (60 четей) и супруге (44 чети, при этом ее приданое в Ярославском уезде стало владением сына Григория Малыгина)[545]. Михаил Деремонтов успел перевести поместье в статус «выслуженной» вотчины.

В 1684 г. Михаил Деремонтов готовился к службе и просил записать его в январскую четверть[546]. Неясно, успели ли власти выполнить приказ о назначении. Через несколько месяцев он ушел из жизни (примерно в возрасте 52 лет). Наследницами Михаила Деремонтова выступили жена и дочь. Владимирское (в Касимове) имение (в 60 четей) было унаследовано замужней дочерью Анной Челищевой, женой Петра Челищева[547]. Супруге было отделено в Ряжском уезде из пустоши Дикое поле и в Тульском уезде из села Дьякова поместья на 200 четей, которые через три месяца она «проступила» Олимпию Юренову[548] (вероятно, будущему мужу). Анна Челищева (внучка Анны Барнсли) — единственный потомок рода Деремонтовых — оказалась обладательницей земель в различных уездах. Помимо Владимирской вотчины она получила после смерти отца вотчины: в Ряжском уезде из пустоши Дикое поле и в Тульском уезде из села Дьякова (всего на 44 чети)[549]; в Веневском уезде усадьба (бывшая пустошь) Анофреева 155 четей с осминою[550]; в Щацком уезде в Подлесном стане деревня Деревская 102 чети[551].

В боярских списках 1706/07 г. Деремонтовы уже не были упомянуты[552].

Русские сыновья барона де Ремона оставили о себе довольно много информации. Сведения о деятельности в России дворян французского происхождения разнообразны, но к числу ярких полководцев и дипломатов они, безусловно, не относились. Братья достигли высокого положения, вошли в Государев двор, получили чин стольников. Они участвовали в дворцовых церемониях, выполняли административные и фискальные поручения. Давид назначался переписчиком. Михаил отличался на поле боя, в посольстве (за что был поощрен), но выделился также саботажем и грабежом. Он входил в миссию к гетману П. Ф. Дорошенко, протестовал против службы «высылщика», захватывал имущество соседей.

Тридцать лет Деремонтовы ежегодно выступали в сопровождении представительного отряда боевых слуг в походы. Но в послужных списках (даже у более дерзкого и отчаянного Михаила) бросается в глаза полное отсутствие упоминаний о ранениях, «явственном бое» и захваченных в плен солдатах и офицерах противника. Стольники присутствовали во всех страшных для русской армии битвах, но избежали плена, остались живы и даже не были ранены. Складывается ощущение, что военная служба Деремонтовых была во многом продолжением придворной. Как стольники они находились в Большом полку при самых важных боярах. Подразделения родовитых православных иностранцев сопровождали царя в каждом походе. Входя в элитные части московской конницы, православные иноземцы следовали за государем. Столь близкое приближение к монарху, видимо, позволило им избежать реальных тягот штурмов, кровопролитных приступов городов и открытых поединков с соперником. Деремонтовы неоднократно получали пожалования, но награждения (в том числе — и Михаила) всегда приходились на периоды побед, в ознаменование которых московским дворянам раздавались царские дары. Это правило распространялось и на торжественные моменты объявления имени следующего наследника престола. Очевидно, сказывалась выслуга лет. К концу жизни Давид располагал 1000 четвертями поместного оклада (как изначально его отец), но лишь 33 крестьянскими дворами (в то время как Михаил — 7 дворами). Значительно больше свидетельств о себе Деремонтовы оставили как землевладельцы, обладатели крестьян и холопов, которые устойчиво их покидали.

Сохранившиеся документы иллюстрируют различные грани жизни в России обрусевших французов. Комплекс источников свидетельствует об интеграции в русское общество потомков барона Пьера де Ремона. Выезжая в походы, Деремонтовы выглядели на русский манер. Снаряжение и вид соответствовали требованиям сотенной службы.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Михаила Иванова Деремонтова РГАДА, ф. 210, оп. 13, стб. 2334, л. 8 об.


О натурализации говорит и высокий (не свойственный даже многим русским дворянам) уровень грамотности. Наиболее вероятно, русское образование дети Пьера де Ремона и Анны Барнсли получили в семье крестного отца (предположительно одного из Голохвастовых; представители фамилии способны были привить глубокие знания русской культуры: Иван Голохвастов был необыкновенно книжным человеком[553]). Стольники Деремонтовы писали по-русски, самостоятельно оформляли свои прошения. Почерк старшего брата был менее профессиональным (см. фото).

Младший же брат обладал прекрасным, канцелярским почерком (см. фото). Причем Михаил Деремонтов подготавливал не только все личные бумаги, но и статейный список посольства к П. Ф. Дорошенко. Очевидно, в доме крестного отца сыновья француза и англичанки окончательно стали русскими. Анна Барнсли была удалена от детей, когда Давиду исполнилось 8 лет, а Михаилу — приблизительно 3 года. По возвращении матери из монастыря 14-летний старший сын уже был приближен ко двору и попал в царскую свиту. Безусловно, Анна Барнсли учила сыновей иным ценностям и традициям иной культуры. Но восторжествовала линия на усвоение норм русского дворянского сословия. Система правил, предлагавшаяся матерью, оказалась невостребованной. Факты биографии стольников говорят о том, что в душе Давида и Михаила победили наставления православных духовных родственников. Как результат, во внешнем поведении Деремонтовых совсем немногое говорит об иноземстве, причем только в той мере, которая допускалась и даже поощрялась. Западное происхождение сказывалось в принадлежности к подразделениям иностранной гвардии царя (и, соответственно, жалованье «для иноземцев»), а также в родословии. Но напоминание о заграничных корнях не отделяло от элиты дворянства, напротив, служило престижу фамилии.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Михаила Иванова Деремонтова РГАДА, ф. 210, оп. 9, стб. 590, л. 317.


Деремонтовы не всегда отличимы от русских дворян, они почти во всем слились с русской средой. И в этом они не похожи на многих прочих более мелких «крещеных иноземцев», еще долго остававшихся в кругу неофитов. Окружение же Деремонтовых, помимо армейской службы, составляли только московские дворяне.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Родословная Деремонтовых


Глава 3

Род Иоганна Эйлофа в России XVI–XVII веков[554]


В документе 1650 г. о перекрещивании иностранцев обращает на себя внимание рассказ «старого выезда кормового иноземца» Александра Данилова сына Ильфова (крестильное имя — Иван). В его изложении история семьи в России начиналась со времен Ивана Грозного: «Прадед де (его. — Т.О.) Иван Илфов выехал ис Шпанские земли блаженные памяти при царе и великом князе Иване Васильевиче всеа Русии на ево государево имя и был у нево, государя, дохтуром»[555]. При сопоставлении с другими источниками названный в тексте родоначальник клана Иван Ильфов отождествляется с Иоганном Эйлофом (Johann Eyloff, Egloff, Oyloff, Iloff, Giovanni Ailoff и, видимо, даже Jean Nilos), лейб-медиком Ивана Грозного с 1581 по 1584 г. Совпадают и другие детали: «Шпанская земля» рассказа является Испанскими Нидерландами. Иоганн Эйлоф был фламандцем. Сведений о царском враче сохранилось немного. Не существует данных об обучении Иоганна Эйлофа в европейских университетах. Согласно наблюдениям М. В. Унковской, его имя не встречается в списках выпускников-медиков Лейдена, Йены, Оксфорда и Кембриджа[556]. В настоящее время предположительно его можно считать лекарем (хирургом), рекомендованным царю нидерландскими купцами.

Известно, какую необычную роль играли в XVI в. при московском дворе врачи[557] (в России, в отличие от Западной Европы, не видели разницы между врачами и лекарями). Это были только иностранцы, и предназначались они лишь для царской семьи. Будучи личными врачевателями государей, доктора составляли элиту замкнутого сообщества иностранцев. Особый статус врачей, приближенных к главе государства, определял их разнообразные функции. Они выступали тайными советниками государя, составителями ядов, астрологами, алхимиками, прорицателями. В качестве врачей в России появлялись проповедники. Например, ярым поборником унии при дворе отца Ивана Грозного, Василия III, был врач и астролог Николай Булев[558].

Иоганн Эйлоф принадлежал к необычной для России конфессии. Папский легат Антонио Поссевино, пытавшийся в 1582 г. убедить Ивана Грозного в необходимости сближения церквей, называл придворного лекаря анабаптистом[559]. В устах католика «анабаптизм» имел характер обличения и относился ко всем без исключения радикальным направлениям протестантизма.

При этом записки посланца курии дают основания для противоречивой оценки воззрений Эйлофа. Ученый иезуит передает историю о благожелательной встрече придворного доктора с посольством римского первосвященника. Он сообщал, что Эйлоф был направлен государем к заболевшему монаху[560], с которым сумел установить контакты. Но на следующей встрече Антонио Поссевино и Эйлоф предстали противниками в спорах о вере. Царский медик оказался непосредственным участником диспута и единственным мирянином среди русского высшего духовенства. Иностранец наряду с церковными иерархами был привлечен государем к прениям, видимо, в качестве переводчика и знатока западного богословия. В изложении другого участника миссии, Эйлоф тайно передал своим оппонентам извинения: «Врач-анабаптист… может быть, под влиянием о забытой религии, тайно сообщил нам, чтобы мы не подумали о нем дурно, если из-за страха во время диспута скажет что-нибудь против католической религии»[561]. Таким образом, Поссевино и его сподвижник рисуют Эйлофа одновременно убежденным протестантом и скрытым католиком. Сейчас невозможно определить, когда Эйлоф действовал под угрозой наказания, когда — исходя из трезвого прагматизма, желая сохранить связи с могущественным орденом, когда руководствовался внутренней религиозностью. Не исключено, также, что иезуит выдавал желаемое за действительное. В таком случае Эйлоф, сторонник радикальной Реформации, протестант во владениях Габсбургов, в России искренне стремился опорочить католичество в глазах Ивана IV.

Безусловно, что Иоганн Эйлоф тайно поддерживал контакты с иезуитами и явно противодействовал проповеди Поссевино. Есть основания говорить, что он продолжил антикатолическую проповедь и по окончании прений. Иоганн Эйлоф, вероятно, оказал воздействие на составление полемического трактата своего царственного пациента. По мнению итальянского исследователя Чезаре де Микелиса[562], в антикатолическом произведении Ивана Грозного, созданном после диспута с Антонио Поссевино, прослеживается влияние памфлета швейцарского кальвиниста Дю Розье. Автор предполагает получение текста во время посольства Истомы Шеврыгина. А. А. Севастьянова видит посредничество британских коммерсантов, в том числе Джерома Горсея[563]. Исследовательница основывается на указании Поссевино: «…Еретики английские купцы… передали (Ивану Грозному. — Т.О.) книгу, в которой папу именуют антихристом»[564]. Однако не исключено и участие царского доктора в ознакомлении правителя с антипапскими сочинениями и идеями реформационной книжности. Поссевино замечал: «Некие англичане, целиком погрязшие в ереси, и голландский врач, анабаптист, наговорили государю много плохого о великом первосвященнике»[565].

Проповедь Эйлофа могла быть шире, чем передача теории о римском папе-антихристе. Трудно сказать, пытался ли Эйлоф изложить сущность собственного учения монарху, известному диспутами не только с католиками, но и с протестантами. Не существует свидетельств его пропаганды постулатов протестантизма, известна лишь контрпропаганда католичества. Но не исключено, что эсхатологизм голландских радикальных учений, представления о скором конце света при его участии усилили эсхатологические страхи Ивана Грозного[566] и тем самым оказали воздействие на мировоззрение монарха.

Все исследователи сходятся на том, что Иоганн Эйлоф оказывал значительное влияние на царя в последние годы его жизни. Фламандскому врачу доверяли такие ответственные поручения, как лечение смертельных болезней царевича Ивана Ивановича и царя Ивана IV. В 1581 г. Эйлоф ухаживал за раненым наследником. Сохранилась рецептура лекарств, приготовлявшихся в этот период Эйлофом под наблюдением фаворита Ивана Грозного племянника Малюты Скуратова, главы Аптекарского приказа — оружничего Богдана Бельского[567]. Как доказал Г. В. Жаринов[568], Иоганн Эйлоф не только находился до последних дней у постели царевича, но и проинформировал Антонио Поссевино об обстоятельствах кончины наследника престола. В записках иезуита дошли точные подробности трагедии.

Помимо занятий, непосредственно связанных с медициной, естественным для ученого врача того времени было обращение к магическим практикам, астрологическим расчетам и алхимическим штудиям[569]. Среди окружения Ивана Грозного пристрастием к оккультным знаниям более всего прославился Элизей (Елисей) Бомель[570]. Выпускник Кембриджского университета, активно практиковавший в Лондоне астрологию, по мнению русских книжников, он околдовал Ивана Грозного. В летописях Бомель устойчиво назывался «лютым волхвом». (Судьба предшественника Эйлофа закончилась печально. После начавшихся поражений русских войск в Ливонской войне он предпринял попытку выехать из страны, но был схвачен, подвергнут пыткам и казнен в 1579 г. по обвинению в шпионаже в пользу Стефана Батория.)

Иоганн Эйлоф, сменивший «волхва» Бомеля при царском дворе, должен был восприниматься русским обществом сходным образом. Не исключено, что Иоганн Эйлоф готовил для Ивана Грозного философский камень (о чем ниже). Бесспорно, он стал одним из главных участников мистических заклинаний Ивана IV Стареющий и преследуемый мыслью о заговорах, монарх пытался избежать отравлений и узнать будущее с помощью магии. Против колдовства возможных противников он направлял колдовство.

Английский купец и путешественник Джером Горсей создал картину деятельности царского лейб-медика. Горсей описывает таинственную церемонию, на которую он был приглашен правителем в подземную царскую сокровищницу Казенного двора. В его изложении Богдан Бельский собрал ко двору со всей страны ведунов. Однако главная роль в развернувшихся перед глазами иностранца ритуалах принадлежала не русским колдунам, а придворному доктору. По словам англичанина, именно Иоганн Эйлоф совершал магические манипуляции: готовил пауков и чертил таинственные знаки. Ученый фламандец прибегал к особым обрядам: Иван Грозный «приказал своему лекарю Иоанну Ейлофу (Iloff) обвести на столе круг. Пуская в круг пауков, он видел, как некоторые из них убегали, другие умирали». Государь усмотрел в бегстве страшных насекомых знак близящейся смерти: «Слишком поздно… [ничто] не убережет меня»[571]. Действительно, Джером Горсей описал последний день жизни Ивана IV. Согласно запискам, Эйлоф находился с монархом до самой кончины: «…В полдень… он (Иван Грозный. — Т.О.) приказал главному из своих аптекарей и врачей (Эйлофу, по мнению В. И. Корецкого[572].— Т.О.) приготовить все необходимое для его развлечения и бани»[573]. После омовения государю, согласно запискам англичанина, предстояла лишь последняя партия в шахматы[574].

Не удивительно, что молва связала кончину царя с Иоганном Эйлофом. (Следует помнить, что на руках врача умер и царевич Иван Иванович). По замечанию другого соотечественника Эйлофа, купца и дипломата голландца Исаака Массы, царский лекарь являлся косвенным виновником смерти государя. Исаак Масса излагает версию, согласно которой Богдан Бельский, непосредственный руководитель фламандского доктора, всыпал яд в подготовленное Эйлофом лекарство: «Богдан Бельский… подал ему (Ивану Грозному. — Т.О.) прописанное доктором Иоганном Эйлофом (Johann Eyloff) питье, бросив в него яд»[575]. Сходную трактовку насильственной смерти Ивана Грозного передает француз П. де Лавиль, оказавшийся в России в начале XVII в. Он говорил об участии «придворного медика Жана Нилоса (Jean Nilos)» в заговоре против государя[576]. Под Нилосом исследователи склонны видеть Эйлофа. Получалось, что использовавший Эйлофа из опасения отравлений Иван Грозный им был и отравлен.

Таким образом, Иоганна Эйлофа постигла репутация отравителя, как и многих врачей, застигших смерть монарха. Будучи, по слухам, причастным к смерти государя, царский доктор должен был попасть под следствие. Но его судьба оказалась не такой трагичной, как Бомеля. Разбирательств не последовало, и Эйлоф оказался за границей. Неясно, был ли он признан невиновным, выдворен, или же бежал[577]. В августе 1584 г. в Речи Посполитой Эйлоф делился с Виленским епископом кардиналом Е. Радзивиллом сведениями о внутриполитической ситуации в России[578]. Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах после смерти Ивана Грозного. В донесении в Ватикан из Люблина кардинала А. Болоньетти от 24 августа 1584 г. Иоганн Эйлоф (Giovanni Ailoff) назван «фламандским доктором, очень богатым человеком, который долго служил умершему князю и теперь, освобожденный от этой работы, оказался в Ливонии»[579]. Как долго находился Иоганн Эйлоф на территориях Ливонии, находившихся под управлением Речи Посполитой (Инфлянтах) — неизвестно. Однако, вероятно, он готовил свой переход в соседнее государство заранее. Эйлоф вступал в контакт с влиятельными лицами Речи Посполитой до смерти царя, еще не покинув Россию. В июле 1584 г. он передавал сведения находившемуся тогда в Москве польскому послу Льву Сапеге[580].

После бегства или же депортации у придворного лекаря, свидетеля царской кончины, остался в России сын Даниэль Эйлоф (Daniel Eyloff, Даниил Эйлоф, Данил Иванович, иногда — Демьян). Сейчас трудно восстановить последовательность событий. Быть может, Даниэль Эйлоф не смог бежать или оказался в роли своеобразного заложника[581]. Кроме того, в России находилась и замужняя дочь Иоганна Эйлофа. Документы говорят о зяте царского лекаря.

Даниэль Эйлоф продолжил купеческие занятия отца. Иоганн Эйлоф сочетал мистическую устремленность духовных поисков с практическим расчетом и занимался, помимо врачевания, торговыми операциями. В России ему удалось организовать семейную корпорацию, имевшую, судя по внушительным потерям в 1582 г., значительный оборот. Царский доктор умело использовал влияние на государя и сложившийся при дворе статус. В 1582 г. купец из Антверпена Ян де Валле[582] извещал в Холмогорах царских посланников: «Пришел корабль из Голландские земли к дохтуру к Ивану Илфу. И в тот корабль дохторовы Ивановы товары поклали»[583]. Очевидно, главой дела являлся Иоганн Эйлоф, не покидавший Москву из-за обязанности неотступно следить за здоровьем монарха и членов его семьи. Компаньонами царского доктора выступили сын Даниэль и зять, имя которого не сохранилось. Видимо, Даниэль и зять непосредственно проводили масштабные торговые операции и совершали рейды из Холмогор в Голландию и обратно. Кроме того, можно предположить, что в Голландии оставался еще один совладелец фирмы, возможно, родственник, принимавший и распределявший доставлявшиеся Даниэлем из России товары.

Однако в 1582 г. Эйлофов постигла неудача. Их семейное дело, как и многих других «торговых иноземцев», оказалось под угрозой из-за обострения русско-датских отношений.

Датские власти были обеспокоены развитием русско-европейской торговли, в особенности русско-английской. Король Фредерик II стремился воспрепятствовать продвижению России к морским путям, для чего использовал сложившуюся в последние годы Ливонской войны неблагоприятную для Московского государства международную ситуацию. Попытки России закрепиться на берегах Балтики провалились, русские войска вынуждены были покинуть Ливонию. Лишившись в 1581 г. Нарвы (Ругодива), занятой Швецией, Россия оказалась фактически отрезана от морских путей. Эта ситуация отразилась в таких частных ситуациях, как доставка правительственной корреспонденции. Джером Горсей, выступавший посредником между русским государем и королевой Елизаветой, с тревогой писал: «Трудность заключалась в том, как доставить его письма королеве. Ведь его владения были окружены и все проходы закрыты»[584].

Единственным выходом из изоляции стал новый морской путь. Северный морской путь явился неравноценной заменой Нарвского порта. Навигация была освоена в 1553 г. англичанами[585], которых на открытие новых маршрутов толкали как поиски пути в Китай и Индию через Северный Ледовитый океан, так и конфликты с датским королем Фредериком II. По замечанию все того же Джерома Горсея, «в это время Фридрих, король Дании, наложил запрет на корабли с товарами английских купцов в своем Зунде у Копенгагена за противозаконный ввоз в его таможню своих товаров; за это все товары были конфискованы его величеством»[586]. Таким образом, датский монарх перекрыл английским судам единственно возможный проход из Северного моря в Балтийское — пролив Зунд (Эресунн).

Выход был найден в альтернативном пути. Обогнув Скандинавский полуостров с севера, пройдя за Полярным кругом по Белому, Баренцеву морям, английские суда выходили в Норвежское, а затем и Северное моря. Навигация лишала датское правительство таможенных доходов. Не заходя в Балтийское море, корабли не платили пошлин в датской таможне Зунда. Кроме того, район Кольского полуострова, выходившего к Баренцеву морю, в равной мере рассматривали собственными территориальными водами, как Россия, так и Дания. Таким образом, освоение Северного торгового пути ущемляло интересы Дании.

Устранить эту несправедливость датский король Фредерик II решил военным путем. Несмотря на подписание мирного договора (1578 г.) и признание Россией полных прав Дании на остров Эзель, король организовал дальний рейд в спорные воды[587]. Правитель Дании прибег к помощи каперов. Он снарядил флотилию из пяти кораблей, в обязанности которой входил захват и конфискация имущества подобных нарушителей датских границ.

Информация о движении флотилии быстро достигла русских границ: «слух про датцкие разбойники»[588] распространился в Холмогорах. Ответные меры русских чиновников свелись к настоятельным рекомендациям иностранным купцам объединяться в крупные торговые караваны, «чтоб торговым кораблем от дацтких людей идти было безстрашно». Как известно, Россия не располагала собственным крупным флотом, оградить от нападений русских и европейских купцов возможно было при помощи иностранцев[589]. Обязанность защиты от корсаров легла на плечи самих «торговых иноземцев». Северный морской путь входил в сферу интересов англичан, и королева Елизавета выслала два военных корабля.

При таком ходе событий голландские, а тем более фламандские коммерсанты оказались в крайне щекотливой ситуации. Их корабли должны были идти под прикрытием флотилии Британской короны, несмотря на английско-голландское и английско-испанское противоборство. Иоганн Эйлоф отказался (или был вынужден отказаться) от помощи англичан. Капитан корабля, принадлежавшего царскому доктору, не выполнил предписаний русских чиновников. По замечанию соотечественника Эйлофа, Яна де Валле, «28 июля 1582 году (корабельщикам Иоганна Эйлофа. — Т.О.) государевым словом говорили, чтоб они дождались английских и (его. — Т.О.) кораблей и шли со всеми корабли вместе. И те корабельщики… не послушали и пошли за море»[590]. Таким образом, несмотря на предупреждение о риске подвергнуться нападению датских пиратов, груженный товарами корабль Иоганна Эйлофа вышел в море самостоятельно. Очевидно, уверенность его команды основывалась на возможности избежать столкновений с датскими корсарами. Действительно, судно только что прибыло из Голландии, достигнув устья Северной Двины без происшествий. Вероятно, «корабельщики», среди которых мог быть и Даниэль Эйлоф, полагались на благополучный исход обратного плавания.

Однако удача на этот раз сопутствовала датским каперам. В морском сражении судно Эйлофа потерпело поражение. Корабль был захвачен пиратами и ограблен. Имущество, которое Эйлофы оценили в громадную сумму в 25 тысяч рублей, было конфисковано. Экипаж корабля, в том числе Даниэль Эйлоф и зять также оказались добычей корсаров.

Жертвами пиратов стали и другие голландские корабли. Пострадали корабли Яна де Валле и фон Залена. Интересно отметить, что товар этих двух судов равнялся по сумме имуществу одного корабля Эйлофов (те же 25 тысяч рублей). Судя по всему, судну Яна де Валле пришлось, как и судну Эйлофов, выйти в море без английского прикрытия. Свидетельств о потерях подданных Британской короны не сохранилось. Очевидно, английские купцы (видимо, в том числе и те, что передали Ивану Грозному книгу о римском папе — антихристе), на пяти торговых судах в сопровождении двух боевых кораблей удачно прошли опасный отрезок пути.

Реакцией на действия датских пиратов стали гневные грамоты русского правителя. В том же июле 1582 г. Иван IV направил ноту протеста Фредерику II[591]. В ней, в частности, царь указывал на высокий сан Иоганна Эйлофа: «А отец его (Даниэля Эйлофа. — Т.О.), Иван Илф, дохтор при дверех[592] нашего царского величества, предстоит перед нашим лицем». Безусловно, государь заботился о сыне и зяте фаворита. Он потребовал вернуть ближайших родственников личного лекаря из плена, а товар, «сыскав, прислать». Надо полагать, что после дипломатических переговоров и, возможно, выплат за освобождение пиратам, голландские купцы были возвращены в Россию. Что касается имущества, то можно лишь гадать о его дальнейшей судьбе.

Даниэль Эйлоф вернулся, чтобы уже через год испытать новый, куда более тяжелый, чем захват датскими корсарами за полярным кругом, удар. Возможно, еще год он торговал по Северному морскому пути, но уже в августе 1584 г. последовало бегство отца. Даниэль Эйлоф остался в одиночестве, без надежного покровителя и, наиболее вероятно, в положении заложника. Результатом явилось обращение. Перекрещивание лишало его возможности когда-либо покинуть Россию. (Русские подданные, а таковыми являлись лишь православные, не имели прав выезда за границу и свободного перемещения по стране.) Не исключено, что он был вынужден принять православие.

Его присутствие в России в качестве полноправного подданного во всем подвластного государю, исключало любое давление из-за границы. Отец не мог более вмешиваться в судьбу сына и внуков. Напротив, пребывание Даниэля Эйлофа в России должно было гарантировать молчание[593] Иоганна Эйлофа, ставшего крайне нежелательной в России фигурой.

С принятием православия Даниэлю Эйлофу пришлось полностью изменить образ жизни. Новое вероисповедание коренным образом перестроило судьбу фламандского купца-протестанта (анабаптиста?). И это касалось не только ментальных, культурных и бытовых установок. Сменив веру, он многое потерял как купец и вынужден был значительно снизить масштаб и поменять сферу торговой деятельности. Кардинал А. Болоньетти называл его отца «очень богатым человеком». Неясно, что удалось вывезти с собой Иоганну Эйлофу. Безусловно, семейный капитал во многом сохранился у Даниэля Эйлофа. Но, видимо, его уже было недостаточно, чтобы действовать с тем же оборотом, что и раньше. Необходимо учитывать потери 1582 г. Но главное — новообращенного отторгло иноземческое землячество. Изменник веры выбывал из сообщества «торговых иноземцев» и лишался поддержки иностранцев, в том числе субсидий и кредитов.

Даниэль Эйлоф должен был приспосабливаться к условиям, в которых оказался, и искать новые виды деятельности. Он смог организовать теперь дело, доступное русским (он и стал «русским» после обращения). Способом интеграции был выбран переход из «корабельщиков» во владельцы солеварного промысла. Даниэль Эйлоф купил соляной источник. Добыча и продажа соли были выгодны, но несопоставимы с доходами от торговли с Западной Европой. Говорить о сумме в 25 тысяч Даниэль Эйлоф явно более уже не мог. (О зяте ничего не известно, неясно даже его имя.) Что делал русский солепромышленник Данил Ильф в годы правления Федора Иоанновича, Бориса Годунова, и, главное, Лжедмитрия I, столь не любившего новообращенных иностранцев, мы не знаем.

Следующие после 1582 г. упоминания о Даниэле Эйлофе относятся к 1608–1609 гг. Под этими годами Даниэля Эйлофа называют Конрад Буссов (тесть лютеранского пастора Мартина Бера) и использовавший Хронику Буссова швед Петр Петрей. С той разницей, что у Петрея повествование выдержано в более сдержанном духе.

К 1608 г. Даниэль Эйлоф предстает преуспевающим обладателем солеварни в Костроме. Соляной откупщик проявил себя в годы Смуты. Оба автора описывают события 1608–1609 гг., когда под власть Лжедмитрия II перешли ряд городов: Ярославль, Кострома, Галич, Углич, Вологда. Первым из них подчинился новой власти Ярославль[594]. Страх потерять имущество в сражениях толкнул богатых ярославских купцов к присяге Лжедмитрию II[595]. Новый правитель первоначально стремился опираться на иностранцев. Так, швед (из области Гельзингеланда) капитан Лоренц (Лауренс) Бьюгов (Бюгге, Буйк, Биугге), плененный Иваном IV во время Ливонской кампании[596], долгое время жил в Ярославле и прочно вошел в ярославское общество. Этому способствовало и то, что за 30 лет жизни в России он принял православие (крестильное имя — Тимофей). Буссов охарактеризовал новообращенного «перекрещенным мамелюком русской веры»[597].

Лжедмитрий II выбрал православного шведа на роль посланца к жителям города. Капитан легко справился с обязанностью и смог быстро убедить ярославцев принять присягу[598]. Как результат, наградой правителя стало назначение его на должность второго, после князя Ф. П. Борятинского, воеводы Ярославля[599]. (Очевидно, что при всем первоначальном расположении к иностранцам Лжедмитрий II жестко придерживался традиционного правила назначения на административные должности только членов русской церкви.) Однако в действительности реальная власть в городе принадлежала командиру гарнизона С. Бышевичу[600], сразу введшему огромные поборы и организовавшему «приставства». Вскоре в Ярославле были расквартированы и роты знаменитого Александра Лисовского[601]. Присягнув Лжедмитрию II, ярославцы оказались под мощнейшим налоговым бременем и столкнулись в первую очередь с иностранцами — поляками, западноевропейскими наемниками и украинскими казаками.

Власть тушинцев в Ярославле продержалась чуть более пяти месяцев[602]. Сборы в пользу Я. Сапеги превысили возможности жителей. Буссов замечает, что только купцы-иностранцы Ярославля (и среди них, быть может и Эйлоф) были вынуждены выплатить 30 тысяч рублей. Острое недовольство повлекло восстание. В апреле 1608 г. мятеж начался в Ярославле[603], за которым последовали другие города (Углич, Кострома, Галич). Объединенные отряды ярославцев, костромичей, галичан осуществляли нападение на роты Александра Лисовского. Горожане, давшие присягу Лжедмитрию II, освобождались от управления поляков и вновь отходили к Василию Шуйскому.

По свидетельству Буссова и Петрея, мятеж в Ярославле был спровоцирован Даниэлем Эйлофом[604], распространявшим известия о Лжедмитрии II как ложном царе. Тем самым он снимал с жителей верность присяге.

Буссов и Петрей сообщают также, что Даниэль Эйлоф не только вел пропаганду против Лжедмитрия II, но и в своих владениях и на свои деньги собрал 200 человек. Купец имел опыт боевых действий (полученный в морских сражениях), а кроме того, немалые средства для вооружения отряда с целью защиты собственных коммерческих интересов. Однако первая попытка земцев отбить Ярославль в декабре 1608 г. оказалась неудачной, участники восстания были разгромлены. «Лисовчики» огнем и мечом наказали «вероломный и клятвопреступный»[605] город.

Карательная экспедиция поляков уничтожила маленькое войско Эйлофа и пленила его предводителя, спрятавшегося с детьми в погребе солеварни. (Петрей называет детей без уточнений, Буссов говорит о трех взрослых дочерях.) Даниэль Эйлоф, переживший датский плен, оказывается теперь в плену у поляков. Победители налагают на мятежника штраф в 600 талеров, заложницами, в изложении Буссова, оказываются дочери. Спасительную поддержку Эйлофу, согласно Буссову, оказывают члены иноземческого землячества Ярославля. Немец Иоганн Шмидт, сын цирюльника, бежавший в Россию во время войны со Швецией и женившийся в Ярославле на русской[606], пришел на помощь. Вероятно, Иоаганн Шмидт стремился возвратить бывшего единомышленника в стан Лжедмитрия II: он ссудил Эйлофу деньги и спас девушек от бесчестья.

Через несколько месяцев начинается следующая волна восстания, и жители Ярославля выказывают непокорность вновь. В феврале 1609 г. горожане использовали для начала мятежа отсутствие рот Александра Лисовского. Русское предание повествует, что решиться на повторное, после поражения, выступление ярославцы смогли, лишь получив чудесные подтверждения небесного покровительства. Согласно Сказаниям о чудотворной иконе Казанской Божией матери, было дано знамение: 18 марта 1609 г. от иконы произошло явление Богородицы, обещавшей защитить город[607]. Можно отметить тот факт, что икону вернул в город один из захватчиков — поручик тушинских отрядов Яков Любский (православный по вероисповеданию)[608].

Воодушевленное видением, ополчение разгромило польский гарнизон Бышевича и освободило город от поляков. Вместе с польскими отрядами бежал из Ярославля Иоганн Шмидт. Узнав о разворачивающихся событиях, Лжедмитрий II направил для обуздания Ярославля Александра Лисовского, находящегося на тот момент в Суздале. Осада Ярославля отрядами Лисовского превратила город в центр противостояния.

Движение в Ярославле быстро переросло границы города. От Лжедмитрия II отходили все новые города Поволжья. Жители Ярославля предприняли попытку расширения военной базы, обратившись за помощью к ближайшим восставшим городам. В марте на помощь сопротивляющимся приходят отряды романовского воеводы Никиты Вышеславцева[609]. В апреле подходит подкрепление из Вологды и Великого Устюга, а чуть позже — из Сольвычегодска[610]. Безусловно, все это помогло городу выстоять.

В последних числах апреля, после нескольких месяцев безуспешной осады Александр Лисовский, осознав сложность осады[611], предпринял попытки разрешить конфликт с помощью переговоров. Посланником Лжедмитрия II в восставший город был избран Иоганн Шмидт. Согласно инструкции Я. Сапеги, немец-протестант должен был убедить горожан, среди которых он долго жил и которых хорошо знал, в необходимости прекращении мятежа и повторной присяги жителей тушинцам[612]. Иоганн Шмидт не скупился на обещания: он говорил о введении порядка и строгого преследования виновных в грабежах. Он уверял, что «всякому притеснению придет конец и в город воеводой поставят другого знатного вельможу, которого польские солдаты будут бояться», и что жалобы горожан детально рассматриваются при дворе Лжедмитрия II[613].

Однако, направившись на переговоры с восставшими, Иоганн Шмидт оказался в плену. Ярославцы жестко расправились с бывшим согражданином. Буссов подробно описывает трагедию: Иоганн Шмидт был сварен в котле, в котором готовилось угощение — мед. После экзекуции тело было выброшено на поругание собакам[614]. Виновником зверств Буссов видит Даниэля Эйлофа, побудившего к страшному поступку жителей. Глумление над Шмидтом в описании Буссова продолжилось и после смерти, когда скорбящей вдове (Буссов не акцентирует внимания на ее русском происхождении) не позволили собрать и похоронить останки, а детей обрекли на издевательства и насмешки. Травля родных также связывается Буссовом с Эйлофом. Отмщение в его рассказе приходит в лице Александра Лисовского, организовавшего яростный штурм города в ответ на расправу посла Лжедмитрия II.

Но сломить оборону города Лисовскому не удалось. Понимая бессмысленность дальнейшей борьбы, 22 мая 1609 г. полководец отвел войска от Ярославля. Он обрушил свой гнев на предместья, не защищенные крепостными стенами.

Через несколько недель после снятия осады в Ярославле торжественно было отмечено освобождение. 8 июня 1609 г. состоялся общегородской крестный ход в Казанский монастырь к иконе Казанской Богоматери, обещавшей спасти и спасшей Ярославль[615]. Можно лишь гадать, участвовал ли в поклонении святыне православный Даниэль Эйлоф, некогда радикальный протестант и ярый противник иконопочитания (семья которого очень скоро вернется в протестантизм).

События в Поволжье резко изменили отношение Лжедмитрия II к иностранцам. Первоначальное доверие правителя к иноземцам сменилось разочарованием. Часть иностранцев, поддержавших Лжедмитрия II, переметнулась к Шуйскому. Местью «царя» стал разгром Немецкой слободы и пленение ее жителей в 1610 г. Пастор Мартин Бер возглавил печальное шествие в ставку Лжедмитрия II, но вмешательство Марины Мнишек обеспечило спасение тем, кто высказал полную лояльность ее супругу. Перешедшая под покровительство Лжедмитрия II группа иностранцев была связана с Мартином Бером. Для пастора (покинувшего Россию в 1611 г.) и его тестя Конрада Буссова иностранцы — сторонники Шуйского несли опасность всей общине. Эйлоф для Буссова оказывался ярким нечестивым примером.

Но существовала еще одна очень весомая причина полного неприятия Буссовом любых действий Эйлофа: смена веры. Даниэль Эйлоф принадлежал к православной церкви и в повествовании Буссова выступает порочным, ужасным человеком, предавшим своего спасителя Шмидта. Причину его клятвопреступлений, нарушений правил чести иноземческого землячества, измену Буссов видит в вероотступничестве. Он не скупится на эпитеты: «вероломный перекрещенец», «клятвопреступник», «лукавый перекрещенец», «проклятый перекрещенец», «богоотступник»[616], — которые каждый раз сопровождают в тексте имя Эйлофа.

Мы не знаем обстоятельств перекрещивания Даниэля Эйлофа. Как отмечалось, возможно, оно было вынужденным и обусловлено серьезнейшими обвинениями по адресу отца. Но, приняв веру и став таким образом «русским», Даниэль Эйлоф оказывается и сторонником русской власти. Видимо, условия правления государя Василия Шуйского обеспечивали ему большую стабильность в сопоставлении с поборами Лжедмитрия II.

Василий Шуйский поощрил отход жителей Ярославля от Лжедмитрия II похвальной грамотой. В грамоте от 28 июня 1609 г. государь благодарил «собравшихся в Ярославле разных городов войска за благоуспешные действия с поляками и за храброе сопротивление при нападении злоумышленников». Царь высказывал уверенность в том, что ярославцы будут и «впредь поборать за веру и отечество общими силами, для искоренения неприятелей»[617]. Среди «ратателей» за «веру и отечество» находился и Даниэль Эйлоф.

Василий Шуйский одаривал сторонников. Судя по «скаске» внука, Александра Ильфова, Даниэль Эйлоф обладал «выслуженной вотчиной» в Костромском уезде. Очевидно, он «выслужил» пожалование сдачей Ярославля и убийством Шмидта.

На первый взгляд кажется странным, почему этот персонаж, герой Смуты, отличившийся борьбой с тушинцами и награжденный Василием Шуйским, к образу которого после окончания Смуты должны были бы постоянно обращаться его потомки[618], отсутствует в семейной хронике новообращенного Александра (в крещении Ивана) Ильфова. Как отмечалось, подробно описывая заслуги перед русскими государями предков, после прадеда он сразу говорил об отце, лишь вскользь замечая о вотчине, в которой рос после смерти отца до совершеннолетия: «А он де Иван после отца своиво жилъ у деда своиво в выслуженной вотчине в Костромском уезде». Более о деде информации нет. Возможно, умолчание вызвано не столько неблаговидными поступками Даниэля Эйлофа (они как раз не могли быть таковыми с русской точки зрения), сколько его принадлежностью к православию. Ведь в случае ссылок на подвиги Даниэля Эйлофа Александру Ильфову необходимо было объяснить причины возвращения всего клана в протестантизм. Дело в том, что последующие, после Даниэля Эйлофа, два поколения оказываются «некрещеными».

Очевидно, что семья «проклятого перекрещенца» имела много детей. Если Буссов не перепутал девочек и мальчиков, то к указанным им трем дочерям Даниэля Эйлофа следует прибавить шестерых сыновей, известных по различным документам.

Безусловно, сыном Даниэля Эйлофа являлся Алфер Данилов сын Ильфов, отправленный в 1627 г. своим отчимом, голландским купцом Григорием Григорьевым Фандергейденом (Герритом ван дер Хейденом) для обучения на три года на родину, в Нидерланды[619]. В челобитной, ратуя за пасынка, Геррит ван дер Хейден оговаривал его высокое происхождение: «дохтурова Иванова внука Илфова» и сына «Данила Илфова»[620]. Таким образом, значимость рода и высокий статус он выводил для русских властей (и, видимо, для иноземческого сообщества) из прямого родства с Иоганном и Даниэлем Эйлофами. Точная дата возвращения Алфера из Голландии (где он, судя по датам, действовал совместно с отчимом) неизвестна. Скорее всего, Алфер пробыл вне пределов России дольше, чем первоначально планировал. Безусловно, в 1635 г. он действовал в России (вступив в спор с родственницей[621]). В 1636 г., как раз в момент очередного приезда в Россию отчима, назвавшись его сыном, Алфер получал проезжую грамоту от Москвы до Новгорода[622]. Под именем сына ван дер Хейдена он направился в Колывань (Таллин) и обратно для ведения коммерческих операций и взыскания долгов. Видимо, торговлей ему удавалось заниматься в перерывах между военными походами на южных границах страны.

Неясно, какую специальность осваивал Алфер Ильфов за границей. Можно предположить, что он был отправлен отчимом для обучения профессии деда — врачебной. Но, видимо, получение образования не оказалось для Алфера Ильфова главной целью путешествия. На это косвенно указывает длительный период его пребывания за границей. Наводит на размышление и совпадение дат. Почти одновременно с Алфером за границей находился его отчим, купец Геррит ван дер Хейден (с 1629 по 1632 г.). Не исключено, что Алфер использовал пребывание в Нидерландах не столько для занятий в университетах, сколько для совместной с родственником торговой деятельности (быть может, именно поэтому отчим и принимал столь деятельное участие в его судьбе). По возвращении (не позднее 1635 г.) в Россию Алфер Ильфов, скорее всего, подвергся экзамену (как, например, сын Ивана Фомина). Судя по всему, он не прошел испытания (не исключено, что ко всему прочему добавился и сохранившийся у властей страх перед дедом-отравителем). Безусловно, Алфер Ильфов никогда не занимался в России медицинской практикой. Как и других братьев, его определили в военные. Следует отметить высокий уровень ратного дела Голландии и попытки заимствований его в России в середине XVII века. Однако сохранившиеся документы не позволяют говорить о каком-либо участии Алфера Ильфова в военной реформе. В 1638 г. «кормовой иноземец» Алферий Данилов сын Ильфов был объездным окольничим в полку Александра Кроуффорта[623]. В 1640–1641 гг. он находился в Туле в чине полкового окольничего у «немцев пеших полков» с поденным кормом 6 рублей на месяц[624]. Алфер сохранял эту должность до 1641/42 г., когда его незадолго до смерти повысили до звания поручика: «…ис кормовых околничих в поручики Олферия Ильфова»[625].

Интересно, что в 1638 г. в числе прочих «иноземцев» Алфер Ильфов давал поручную запись на русского человека, тесно контактировавшего с иностранцами. Им оказался Богдан Артемьев, нанимавшийся в услужение к ряду «иноземцев». (Возможно, и к Ильфову.) Последним хозяином Богдана Артемьева стал органный мастер голландец Мильхерт Лунев[626], которого работник вызвался сопроводить до границы. Формально власти должны были наказать православного Богдана Артемьева за сам факт найма к инославному (он явно подпадал под действие указа 1627 г). Однако в данном случае подозрения чиновников вызывали не возможные отступления от веры (вследствие работы на иностранца), а предполагаемая измена. Тесные связи с иностранцами, по мнению властей, могли перерасти в предательство. Чиновники усмотрели в действиях Богдана Артемьева попытку бегства за границу. Потребовалась поручная запись. Удивительно, но подтверждений лояльности русского человека востребовали от иностранцев. Алфер Ильфов мог быть знаком с Богданом Артемьевым, и, наиболее вероятно, своим соотечественником Луневым, скорее всего, еще по Нидерландам. Наряду с другими иностранцами он вызвался помочь его русскому слуге. В деле сохранился автограф Алфера Ильфова[627]. Несмотря на то что Алфер Ильфов относился к третьему поколению иностранцев, живших в России, подписался он на одном из диалектов немецкого языка. Недавно вернувшийся из Нидерландов Алфер Ильфов продолжал в России использовать немецкий язык. Безусловно, для общения внутри иноземческого сообщества ему было достаточно немецкого. При этом неясно, в какой мере был освоен Алфером Ильфовым русский язык. Хотя известна подлинная фамилия: он назвал себя Aloff Oyloff (см. фото).


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Алфера Ильфова РГАДА, ф. 150, 1638, № 3, л. 18 об.


Алфер Ильфов явно унаследовал от отца воинственный и неукротимый нрав и склонность к агрессивным поступкам. Если Даниэль Эйлоф воевал с датскими корсарами и «лисовчиками», то сын вступал в многочисленные конфликты с соседями (как с иностранцами, так и с русскими). В городах Большие и Малые Соли семья прочно обосновалась и имела несколько домов. Но мир иноземцев сотрясали конфликты. Очевидно, Ильфовы невзлюбили семью «московского торгового иноземца» Ивана Тимофеева[628] (Фантефалова), проживавшего поблизости в Костроме. (Возможно, конфликт явился отголоском событий Смуты, столкновений их отца с иноземческим сообществом Ярославля и Костромы, повлекших, быть может, гибель Даниэля Эйлофа.) Известно, что в 1637 г. Алфер Ильфов набросился на слугу Ивана Тимофеева, Василия Иванова. Когда же хозяин выступил с претензиями, то пострадал сам. В явочной челобитной Иван Тимофеев поведал, что был избит и обобран в доме Ильфова[629]. От рук Алфера Ильфова терпели побои и представители православного духовенства. Фламандец преследовал православного священника пригорода Костромы. В 1641 г. его жертвой стал священник Федор Ефтифеев, настоятель церкви Бориса и Глеба посада города Малые Соли. Иноземец грозился продолжить наказание и «запустошить» приход[630]. Видимо, Алфер за несколько лет пребывания в Нидерландах стал последовательным «иконоборцем».

Другие дети Даниэля Эйлофа числились рядовыми военными. В делопроизводственных материалах Разрядного приказа указаны четыре служилых «старого выезда кормовых иноземца» с фамилией Ильфов и отчеством Данилович[631]. Наиболее вероятно, их следует считать детьми Даниэля Эйлофа. К ним относились Иван Данилов сын Ильфов, Арист Данилов Ильфов, Исаак Данилов сын Ильфов, Петр Данилов сын Ильфов. Все они до 1625 г. были приписаны к роте Петра Хамильтона (были названы среди «Немцов старого выезду Петровы роты Гамолтова»), а затем перешли в роту Григория Врославского. Но прослеживается устойчивое постоянство. Они всегда относились к «роте старого выезду кормовых иноземцев».

Сведений об Исааке (упомянут в 1624[632], 1626[633] и 1628 гг.[634]) и Петре (упомянут в 1626[635] и 1628 гг.[636]) Ильфовых сохранилось не много. Они часто оказывались «нетчиками» и не являлись на смотры. Исаак уклонялся от службы в 1624 г; вместе с Петром он отсутствовал на Туле и в 1626 г. Поместный оклад Исаака с 1625 по 1629 г.[637] составлял 300 четей и 20 рублей; Петра — с 1626 по 1629 г.[638] — 250 четей и 18 рублей. Что стало с ними впоследствии, сказать сложно. Дальнейшая информация о них отсутствует. Вероятно, Исаака в 1628/29 г. уже не было в живых. Его фамилия зачеркнута в перечне наемников Иноземского приказа этого года[639].

Иван Данилов сын Ильфов оказался более заметной фигурой. Он упомянут в реестрах войск Иноземского приказа в 1624[640], 1626[641], 1629–1630 гг.[642]. Причем эти данные нередко лишь фиксировали его отсутствие на службе. Так, он с братьями не пришел на смотр в 1624 и 1626 гг.

Очевидно, Иван Данилов Ильфов являлся старшим по отношению к Петру, Исааку и Аристу. Он имел поместный и денежный оклады, превышавшие их жалованье. В 1625–1629 гг. Ивану было назначено 350 четей и 25 рублей[643]. Кроме того, именно Иван ведал управлением земельных владений Ильфовых. От имени своих братьев и сестер он контактировал с чиновниками Поместного приказа. Надел, связанный с кланом Ильфовых, в 1628 г. при межевании был записан именно на него.

С земельными владениями в семье Ильфова возникали серьезные проблемы, о которых также предусмотрительно умолчал во время перекрещивания Александр Ильфов. Как отмечалось, он говорил о наделении деда «выслуженной» вотчиной в Костромском уезде. Земля, очевидно, являлась наградой новообращенному Даниэлю Эйлофу за его подвиги в Ярославле в защите православия и царя Василия Шуйского. В таком случае пожалование, безусловно, было выделено из русского земельного фонда. С переходом Ильфовых в протестантизм, семья вновь приобрела статус иноземцев, и власти, очевидно, отобрали вотчину. К 1628 г. собственностью на эти земли Ильфовы не обладали. Вотчина перешла к дьяку Патрикею Насонову и его сыну Федору[644]. Не случайно, во всех документах 20-х гг. XVII в. Иноземского приказа Ильфовы обозначались «беспоместными кормовыми иноземцами». В качестве определенной компенсации семье позволили взять на оброк (не позднее 1628 г.) в Костромском уезде деревни Жабреево и Онисимово, а также пустоши Вышенинскую, Шеломово и Шубино (на 183 четверти). Там же находились их оброчные луга, принадлежавшие посаду Малые Соли и церкви[645]. Но в 1646 г. семью лишили права пользования землей, видимо в момент перехода вотчины к дьяку Ивану Дерябину[646].

Известно, что Иван Данилов Ильфов был женат, имя его супруги в русской версии звучало как «немка» Дарья Романова[647]. Вероятнее всего, ее следует отождествить с Доротеей Фаренсбах (Fahrensbeck — так в тексте, т. е. воспроизводит древнее звучание фамилии), с которой в 1620 г. венчался в лютеранской кирхе Ганс Эйлаф (Hans EylafT)[648]. В таком случае, Ганса Эйлафа и Ивана Ильфова возможно рассматривать как одно лицо. Необходимо отметить, что при вступлении в брак с Эйлофом Доротея Фаренсбах являлась вдовой Яна Кара. Под последним, очевидно, надо видеть Джана Кара, племянника шотландского ротмистра Якова Шава, прибывших в Россию в 1612 г.[649]

Первый муж Доротеи Фаренсбах погиб, видимо, до 1620 г., второй — Иван Данилов Ильфов — до 1636 г, когда она вновь названа вдовой. Следует отметить, что во время московской переписи 1638 г. в доме Дарьи Ильфовой не были указаны дети. Можно предположить, что оба брака Доротеи Фаренсбах или оказались бездетными, или принесли только дочерей, которые ко времени переписи уже покинули отчий дом. В таком случае Иван Ильфов не имел прямых наследников.

Вдова обладала домом в Москве. Не исключено, что владения перешли к Доротее Фаренсбах от первого брака. Интересно отметить, что усадьба Дарьи Ильфовой находилась в плотном окружении дворов других иностранцев, в Немецкой слободе, расположенной в центре Москвы. Ее дом располагался на земле, принадлежавшей церкви «Егорьи в Лушках». Следует подчеркнуть, что иноземческая колония вовсе не была изолирована от православных, как русских, так и новообращенных (что в середине века полностью пресекли власти). По соседству с домом Дарьи Ильфовой, например, стояли дома церковного священника, а также сына Прокопия Ляпунова — Льва, и кроме того, одного из ее новообращенных родственников — Дмитрия Андреевича Францбекова. Вдова владела домом и в посаде Большие Соли, вероятно доставшемся ей от второго мужа. В 1636 г. в этом доме она была ограблена бежавшим от нее слугой — бобылем Василием Нефедьевым[650]. Прихваченные семейные драгоценности были оценены ею в 115 рублей. Среди похищенных вещей значились два «девичьих» жемчужных венца «немецкой работы»[651]. Состоятельное семейство хранило вещи западноевропейских мастеров и предназначало, быть может, эти украшения дочерям Доротеи.

Еще одним сыном Даниэля Эйлофа являлся Арист Данилов Ильфов (упомянут в 1624[652], 1626[653], 1629/30[654], 1632[655], 1634 гг.[656]). Он был женат (супруга носила имя Анна), имел сына Данила (очевидно, названного в честь деда). Арист был приписан, как и братья, к роте Петра Хамильтона, а затем Григория Врославского. Вместе с Иваном и Исааком он не явился на службу в 1624 г., в 1626 г. с Иваном, Исааком и Петром — на Тулу. Первоначально, с 1625[657] по 1629 г., оклад Ариста Ильфова был равен окладу Исаака и составлял 300 четей и 20 рублей. В 1632 г. он был назначен «подпрапорщиком рейтарского полка»[658], затем привлечен к организации драгунского полка[659]. Перемещения по службе повлекли увеличение оклада. В 1632 г. его жалованье «старого выезда рядового кормового иноземца», относящегося к «первой статье», возросло до 25 рублей[660]. В начале следующего года он был переведен на следующую ступень воинских званий: документы назвали его «безпоместным» прапорщиком[661]. В сентябре 1633 г. Арист Ильфов получил новое назначение: был определен из прапорщиков в капитаны (заняв место Фамендина)[662]. Скончался Арист Ильфов в 1634/35 г. («умер в 142 г.»[663]), будучи приписан поручиком к роте Петра Гордона. Его супруга Анна находилась с ребенком под Костромой. В 1635 г. с ней начал судебный конфликт (вероятнее всего, финансовый) Алфер Ильфов, только что вернувшийся из Нидерландов. Видимо, он стремился лишить вдову ее части имущества рода. Скорее всего, он предпринял попытки оспорить права Анны на наследственные семейные владения в Костромском уезде. Наиболее вероятно, это было вызвано обстоятельством нового замужества Анны. После кончины мужа, не позднее 1635 г, Анна вступила в брак с Матвеем Вейресом (о чем ниже). Тогда же по челобитью Алфера Ильфова она была вызвана из Костромы в Москву для судебного разбирательства[664]. Наиболее вероятно, иск для Алфера оказался успешным. Во всяком случае, с 1637 по 1641 г. он (а не Анна) проживал в посаде Большие Соли (где бесконечно терроризировал соседей).

Старшим сыном в семье Даниэля Эйлофа был Данил Данилов сын Ильфов. Вероятнее всего, он родился еще в Испанских Нидерландах. К 1650 г. Данил продолжал значиться выходцем из «Шпанские земли». Скорее всего, как первенец Данил Данилов Ильфов носил имя отца. Он унаследовал и семейное дело Даниэля Эйлофа и первоначально занимался коммерческими операциями. Под 1620 г. упомянут московский торговый иноземец Данило Данилов Ильфов[665]; видимо, о нем же идет речь, но уже как о нидерландском купце Данило Данилове в 1621 г.[666] Возможно, он утерял льготы «московского торгового иноземца», был переведен в иностранные купцы, а вскоре и изменил занятия. Предпринимательская деятельность Данила Данилова Ильфова локализировалась в том же регионе, что и отца: в Ярославле, Костроме, Ростове. С определенного времени фламандский купец стал сочетать торговлю со службой русскому государю в качестве переводчика. Как отмечалось, язык хранился в семье, и его брат, Алфер Ильфов, предпочитал в России подписываться по-немецки. Известно, что Данил Данилов Ильфов во время строительства оборонительных укреплений в Ростове был приставлен к иностранным специалистам — инженерам и зачислен переводчиком в Пушкарский приказ. Очевидно, востребованными оказались его знания русского и, видимо, немецкого и голландского языков. Именно на этой стороне его служебной деятельности акцентировали внимание при перекрещивании его дети: Иван и Александр. Тогда, в 1648 и 1650 гг. был подробно выяснен оклад Данила Данилова Ильфова. Причем поместный оклад в 500 четей и денежный в 30 рублей является самым высоким среди детей Даниэля Эйлофа: «…отец иво Данило Илфов Шпанские земли служил с ыноземцы и был в Ростове у городового дела»; «отец ево Данило Илфов был во Пушкарском приказе у городовых дел у немецких людей переводчиком, а государево жалованья отцу ево поместной оклад был 500 чети, а денежной 30 рублев, да отцу иво давано ис Пушкарского приказу месячного корму по 5 рублев на месяц и послан был отец иво ис Пушкарского приказу на государеву службу в Ростов для государева дела и умер де отец иво в Ростове до Смоленские службы 141 году»; «поденного корму [давано] по пяти алтын на день».

Данил Данилов Ильфов умер в 1632 г, совсем незадолго до начала Смоленской кампании, оставив трех маленьких сыновей: Данила, Александра и Ивана[667]. Дети росли в костромской усадьбе, очевидно, вместе с сыном Ариста Данилова Ильфова, Данилом. В Костроме наследники переводчика проявляли в полной мере черты своего рода и быстро втянулись в семейный конфликт с «московским торговым иноземцем» Иваном Тимофеевым, начатый еще их дядей, Алфером Ильфовым. В 1637 г. Андрей (Александр?) Данилов Ильфов направил своего приказчика и крестьян на погром дома жены Ивана Тимофеева[668], Анны Михайловой; в 1639 г. Александр и Данил Ильфовы продолжили травлю Анны, уже вдовы (видимо, Ильфовы довели своего соперника до кончины). Ильфовы ворвались в дом «иноземки», избили служанку, оставив для хозяйки и ее дочери бесчестящие оскорбления. Чтобы добиться большего психологического воздействия над противницей, по ночам подростки появлялись под стенами дома с оружием, стреляя из пищалей в воздух и выкрикивая угрозы убийства[669]. Непослушных отроков взяла под опеку семья дяди по женской линии— «немчина» Андрея Захарьева сына Руфа[670]. Супруга Руфа, в девичестве Эйлоф, возможно, являлась бывшей заложницей поляков. В 1638 г. чета Руфов приняла в свой московский дом, находившийся по соседству с домом Дарьи Ильфовой на территории церкви «Егорья в Лушках», сыновей Данила Данилова Ильфова: Данила, Александра и Ивана. Видимо, к этому времени они остались сиротами. На лето «недоросли» возвращались в Кострому. Старший, Данил Данилов Ильфов, уже в 1639 г. занимался здесь ведением хозяйственных работ. Он направлял крестьян на строительство изб. Правда, склочный род вызывал нелюбовь и русских соседей-помещиков. Данил Данилов жаловался, что крестьяне дворян Батюшкова и Бурлова совершили рейд в его владения и уничтожили созданные постройки[671]. Можно отметить, что в 1634 г. воеводой Костромы являлся родственник Ильфовых: принявший православие Иван Андреевич Францбеков[672]. Быть может, в этот короткий период он смог проявить какое-то участие в разбирательстве многочисленных конфликтов, затеянных Ильфовыми.

В Костромской усадьбе, в располагавшейся на оброчных землях вотчине, в 30-х гг. XVII в. находились оставшиеся без отца внуки Даниэля Эйлофа: Данил Аристов Ильфов и Данил Данилов, Александр Данилов, Иван Данилов Ильфовы. Видимо, все внуки Даниэля Эйлофа, жившие детьми в Костроме, оказались наследниками и сохранили имущественные права.

Важно отметить, что переводчик Данил Данилов Ильфов, как и его супруга, не принадлежали к православной церкви. Их сын Александр признавался: «…отец де мои умер на Руси и с матерью моею в своей вере». Как отмечалось, в документах того времени, вышедших из среды «московских иноземцев», назван протестант Эйлаф: он указан в метрической книге лютеранской кирхи под 1620 г.[673] Несомненно, вероисповедание Ганса Эйлафа (Ивана Ильфова) было связано с западным христианством. Кроме того, часть детей «проклятого перекрещенца» носила имена, не соответствующие русским святцам, что еще раз свидетельствует об их принадлежности к инославию. Дочери Даниэля Эйлофа, вышедшие замуж за Андрея Захарьева Руфа и «бельского немца», шотландца Андрея Вуда (о чем ниже), наиболее вероятно, также являлись членами протестантской общины. Алфер Ильфов отличался резкой нетерпимостью к православию и являлся инициатором конфессиональных столкновений в городе Малые Соли. Таким образом, дети Даниэля Эйлофа отказались последовать примеру отца и изменили православию.

Вероятно, смерть Даниэля, последовавшая до 1620 г., когда говорится о протестанте Гансе Эйлофе, и, безусловно, до 1627 г., когда назван отчим его детей, дала супруге и детям возможность вернуться в «свою веру». Неизвестно, что стало с Даниэлем Эйлофом после окончания правления Василия Шуйского, в 1610–1613 гг., в период военного выступления польского короля Сигизмунда III и правления его сына Владислава. (Как отмечалось, Мартин Вер покинул Россию в 1611 г. и уже не смог описать дальнейшую жизнь столь нелюбимого им Даниэля Эйлофа.) Неясны действия по отношению к Эйлофу новых властей[674] и иноземческого сообщества. Нет даты и обстоятельств смерти. Но очевидно, что его кончина повлекла конфессиональные изменения в семье.

Толчком к перемене веры послужил новый брак супруги Даниэля Эйлофа, вероятно, как и он, происходившей из Нидерландов. (Как отмечалось, во Фландрии, видимо, родился их первый ребенок — Даниил (Даниэль). Вдова вышла замуж за соотечественника, и нс исключено компаньона мужа, Геррита ван дер Хейдена[675] (Григория Григорьева Фандергейдена).

Пребывание Геррита ван дер Хейдена в России длилось от начала XVII в. до по крайней мере 1648 г. Он пережил Смуту, возможно, находился в эти мятежные годы рядом с Даниэлем Эйлофом. Видимо, с начала века Геррит ван дер Хейден находился в северных регионах страны: Новгороде, Ладоге, Старой Русе, где активно включился в дипломатическую деятельность. В 1615 г. он выступил посредником между нидерландским посольством и русским правительством. Очевидно, что прибывшие в этом году представители Генеральных Штатов опасались передвигаться через охваченную казацкими мятежами территорию. Их миссию выполнил Геррит ван дер Хейден, доставивший из Старой Русы в столицу письма посланников. Гонцу были назначены прием в Посольском приказе и аудиенция у царя Михаила Федоровича[676]. Возможно, он использовал церемониал для получения доступа к торговле на внутренних рынках. Не исключено, что ему помогли и связи семьи Даниэля Эйлофа.

Геррит ван дер Хейден занимался в России хлебной торговлей и зачастую являлся поставщиком правительства. В начале века Геррит ван дер Хейден находил возможность закупать продовольствие в более благополучных районах страны (Ярославле?) и привозить пшеницу в регионы, полностью опустошенные войной, например Новгород. В 1617 г. Геррит ван дер Хейден доставил в город, только что освобожденный от войск Я. Делагарди и испытывавший острый недостаток продовольствия, 1500 четвертей хлеба. Причем нидерландский купец продал хлеб в казенные амбары по цене, значительно уступавшей рыночной (по 2,5 рубля, в то время как на рынках города хлеб стоил 3,5 рубля). Вскоре он осуществил еще одну крупную поставку хлеба: отправил более 3000 четвертей дешевого хлеба в государственные кладовые Новгорода и Ладоги. Вновь его цена была ниже средней: 1,5 рублей против 2 рублей русских торговцев[677].

За услуги правительству Геррит ван дер Хейден получил в 1619 г. жалованную грамоту, позволяющую свободно передвигаться от Новгорода и Пскова к Москве, а также иметь в перечисленных городах свободные от тягловых пошлин дома[678]. Он воспользовался льготами. Геррит ван дер Хейден значился обладателем двора в Новгороде[679], который иногда сдавал в аренду голландским купцам, не обладавшим лицензией. О недвижимости в других городах сведений не сохранилось.

В 1624 г. Геррит ван дер Хейден получил вторую жалованную грамоту, на этот раз за проведывание «вестей» — сбор политической информации. Его осведомленность в результате контактов с правительством Нидерландов и с членами голландских посольств привлекала московские власти. При получении таможенных привилегий в 1624 г. было отмечено: «…по царскому указу торгует в России много лет и на Руси и в немцех служил государю и вестей проведывал, и к Москве писал и сам на Москве рассказывал»[680]. За столь тесное сотрудничество он получал льготу в уплате налогов. Ему было даровано на два года право беспошлинной торговли, если сумма пошлин не превышала 100 рублей. Сверх этой суммы он должен был платить в казну[681]. Но нидерландскому купцу позволялось действовать лишь внутри России, его планы вывоза хлеба за рубеж в 1625 г. не осуществились[682]. Геррит ван дер Хейден попытался в этот год добиться права полной беспошлинной торговли, а кроме того, возможности хлебного экспорта. С этой целью он заручился рекомендательными грамотами правительства Генеральных Штатов[683]. Однако дипломатическое вмешательство не помогло, и нидерландскому купцу не удалось приравняться в привилегиях к английским коммерсантам. Расширять избранный круг купцов, торговавших беспошлинно, русское правительство было не намерено. Прошение Геррита ван дер Хейдена было отклонено. Отказ правительства не позволил Герриту ван дер Хейдену увеличить прибыль, но не лишил его выгод торговли в России. Хлебная торговля в голодной и разоренной России не могла не приносить доходов.

Геррит ван дер Хейден имел отношение к торговле различными «заповедными товарами». Так, он перепродавал голландским купцам казенную икру. В 30-е гг. купец переместился в Путивль, занимаясь закупками селитры для правительства[684].

Следует отметить, что в 1626 г. Геррит ван дер Хейден представил в Посольский приказ для царя Михаила Федоровича алхимический трактат. Сочинение содержало рецепт приготовления философского камня и особого напитка. Эликсир обещал царственному адресату вечную молодость. Можно осторожно предположить, что голландский купец не принадлежал к тайным обществам, но имел непосредственную возможность пользоваться семейным архивом Эйлофов. Вероятно, в личной библиотеке рода хранились записи врача Иоганна Эйлофа. В таком случае, состав «целительного» напитка (основным компонентом которого являлась ртуть), предлагавшийся Михаилу Федоровичу, первым на себе испробовал грозный дед царя — Иван IV[685].

Интересны частые перемещения Геррита ван дер Хейдена между различными категориями купечества. Возможно, в 1617 г, получив звание «московского торгового иноземца» после аудиенций у государя, Геррит ван дер Хейден закупил товар и выехал из России. Возвратившись, он, видимо, записался на этот раз нидерландским купцом. В 1627 г. (будучи женатым на вдове Даниэля Эйлофа) он вновь числился «московским торговым иноземцем». В 1629 г.[686] он покинул Россию, чтобы вернуться в 1632 г.[687] (Примерно в это время, с 1627 и приблизительно до 1635 г., в Нидерландах находился его пасынок Алфер Ильфов.) По возвращении Геррит ван дер Хейден был зафиксирован как иностранный купец. Но уже со следующего 1633 г. (не исключено, после смерти другого пасынка и, возможно, компаньона Данила Данилова Ильфова) и до 1648 г. Геррит ван дер Хейден принадлежал к корпорации «московских торговых иноземцев». Изменение позиции Геррита ван дер Хейдена сходно с Данилом Даниловым Ильфовым. Можно предположить, что он составил с пасынками торговую корпорацию и действовал совместно. Причем отчим[688] пережил Данила Данилова Ильфова (умершего в 1632 г.) более чем на десять лет, Алфера Ильфова — примерно на шесть лет.

Наиболее вероятно, Геррит ван дер Хейден принадлежал к одной из ветвей протестантизма (к кальвинизму?). Быть может, вступив в брак с вдовой Даниэля Эйлофа, он не только получил доступ к предприятиям покойного, но и спас (в понимании членов западноевропейской общины) души своих единоверцев в его многочисленной семье.

Удивительным является факт обращения семьи Ильфовых к западному христианству. Перекрещивание Даниэля Эйлофа поставило его родных перед обязанностью вступления в русскую церковь. Обычной церковной практикой было перекрещивание совместно с главой семьи супруги всех детей, включая взрослых. Смешанные браки запрещались русским церковным каноном, однако в условиях Смутного времени они существовали. Случаи женитьбы иностранцев на православных без изменения вероисповедания и, соответственно, без обращения к православному пастырю в Смутное время зафиксированы документами[689]. Чаще всего подобные союзы, скорее всего не всегда освященные таинством, образовывались при выборе иностранцем русской спутницы. Русская жена, например, была у жертвы козней Даниэля Эйлофа — Иоганна Шмидта. Совершенно очевидно, что Иоганн Шмидт не принимал православия при заключении союза. В противном случае его вероотступничество было бы отмечено Буссовым, в то время как он характеризует Шмидта как «доброго, благородного и честного человека»[690]. Безусловно, такими качествами не мог обладать для Буссова православный.

Восприятие Даниэлем Эйлофом таинства крещения вовлекло его в сферу пристального внимания духовных и светских властей, которые вряд ли оставили незамеченным инославие членов его семьи. Особенно если обращение происходило в ситуации стабильных государства и церкви (напомним, что Иоганн Эйлоф покинул страну в 1584 г., и именно тогда на его сына должна была пасть тень подозрения). Наиболее вероятно, даже взрослые дети Даниэля Эйлофа были принуждены последовать за отцом в выборе веры, и лишь его смерть и следующий брак матери помогли уйти от вероисповедания, судя по их поступкам, принятого под давлением обстоятельств. При этом не исключено, что супруга и дети оставались внутренне убежденными инославными даже тогда, когда Даниэль изменил веру. Видимо, при первой возможности семья вернулась к прежним воззрениям. Очевидно, что помимо религиозных убеждений отходу от православия способствовало острое неприятие поступка Даниэля Эйлофа большинством иностранцев (что ярко отразили записки Буссова) и факт утери поддержки землячества.

После возвращения в иноземческую общину члены семьи Даниэля Эйлофа заняли в ней значимое место, о чем свидетельствуют браки вдовы с ван дер Хейденом, дочерей — с Вудом и Руфом, сына — с Фаренсбах. Очевидно, Эйлофам вполне был прощен грех вероотступничества. Можно отметить, что Фаренсбах и Вуды являлись протестантами, наиболее вероятно, к ним относился и ван дер Хейден.

Однако неясно направление христианства, скрывающееся под фразой «своя вера». Какие именно воззрения хранили Ильфовы внутри своей семьи, определить невозможно. Как отмечалось, иезуиты называли Иоганна Эйлофа скрытым католиком, при этом бросая обвинения в открытом анабаптизме. Можно лишь гадать, продолжали ли Ильфовы исповедовать радикальные учения протестантизма (столь распространенные в Голландии). В России разрешено было лишь ортодоксальное протестантство. Ганс Эйлоф исполнял требы в лютеранской кирхе (единственном на тот момент инославном храме Москвы). Наиболее вероятно, с появлением реформатского храма Ильфовы перешли в новую общину. В таком случае, потомки Иоганна Эйлофа, будучи пасынками Геррита ван дер Хейдена, стали добропорядочными прихожанами лютеранской, а затем и кальвинистской кирх.

Но Эйлофы вернулись в протестантизм, чтобы вновь прийти в православие. Несмотря на то что третье поколение рода Эйлофов предстало истовыми протестантами, их потомкам не удалось избежать перекрещиваний. Следующее обращение к православию части представителей клана Эйлофов относится к четвертому поколению и приходится на 40-е гг. XVII в. С этим периодом связано обострение межконфессиональных отношений в России, вызванное планом русско-датского союза и возможным браком царевны Ирины Михайловны и графа Вальдемара. Глава церкви сделал все возможное для срыва переговоров и союза царственной православной с лютеранином. После провала проекта и окончания догматических споров в 1645 г. патриарх Иосиф последовательно проводил линию ужесточения политики по отношению к инославным. В годы его патриархата была разработана система мер, деятельно подталкивавших иностранцев к обращению. В этот период значительно усилилось скрытое (с использованием социальных мер) давление на иностранцев. Так, в 1648 г. думной дьяк Алмаз Иванов объявил о зачислении иностранцев незнатного происхождения («которые молодые люди и обычных отцов дети») в стрельцы[691], а более родовитых («которые получше») — в казаки[692]. Помимо угроз действовали и награды. К числу способов, побуждавших иностранцев к принятию православия, относились поощрения. С середины 40-х гг. XVII в. активно практиковалось наделение новообращенных новым чином в армии. Нормой становится переход ставшего православным рядового в офицеры, а офицера — в следующее звание. Восприятие таинства крещения способствовало скачку военной карьеры.

Все это повлекло многочисленные обращения. Очевидно, в кампанию массовых перекрещиваний, организованных патриархом Иосифом[693], оказались вовлечены члены рода Ильфовых. В годы патриархата Иосифа принимают православие по крайней мере четыре внука «проклятого перекрещенца» — Даниэля Эйлофа.

Одним из внуков по женской линии являлся Андрей Андреев сын Вуд. Он был сыном шотландца-дворянина Андрея Вуда, брата поручика Яна Вуда[694], и, надо полагать, дочери Даниэля Эйлофа, возможно еще одной заложницы поляков. Андрей Андреев сын Вуд стал православным в 1644 г. Его крещение контролировал Посольский приказ. Он получил имя Назар и был щедро одарен, что свидетельствует о сравнительно высоком статусе: «и по справке в Посольском приказе в 153 году ноября в 16 день крестился в православную християнскую веру ротмистра Ондреев сын Вода Ондреи, а во крещенье ему имя Назареи, и за крещение дано ему государева жалованья сорок соболей в 20 Рублев, камка добрая, сукно доброе аглинское в 6 рублев, денег 20 рублев, 2 рубашки, 2 порты полотняные, 2 пояса толковых»[695]. Крестным отцом был избран Тимофей Дмитриев Лодыгин: «…крестил его по государеву указу Тимофѣи Дмитриевъ сынъ Лодыгин»[696].

Двоюродные братья Андрея Вуда, носители фамилии Эйлоф, вступили в русскую церковь с небольшим временным разрывом. Последовательно в 1647, 1648 и 1650 гг. обратились в православие три прямых наследника Даниэля Эйлофа.

Сын Ариста Данилова Ильфова, Данил Аристов сын Ильфов, перешел в русскую церковь в 1647 г. Место оглашения определял приказ Большого Дворца, избравший Богоявленский монастырь: «16 мая 155 году отдан под начало в Богоявленский монастырь из приказа Большого Дворца»[697]. В момент перекрещивания он был назван пасынком переводчика Матвея Вейреса.

Вдова Ариста Ильфова вышла замуж за сослуживца мужа, занявшего на тот момент пост в Посольском приказе, Матвея Вейреса. Следует отметить, что выбор вдовы пал не на единоверца супруга (неясно вероисповедание самой жены Ариста Ильфова). Матвей Вейрес придерживался католичества, о чем в Посольском приказе помнили еще в 1682 г.[698] Не исключено, что сложился смешанный брак в его западном понимании: союз католика и протестантки (что не вызывало никакого противодействия русских властей). Безусловно, Данил Аристов Ильфов рос в семье отчима-католика.

Матвей Вейрес приехал в Россию в 1629/30 г. и был определен прапорщиком полка рейтарского строя. Не исключено, что за время двухлетней военной службы Матвей Вейрес познакомился с семьей своего подчиненного, подпрапорщика того же полка фламандца Ариста Ильфова. В 1632 г., еще до начала Смоленской войны, Матвей Вейрес смог перейти в Посольский приказ, где занимал должность переводчика с латинского, немецкого, датского и шведского языков[699]. В 1635 г. он венчался с Анной, вдовой Ариста Ильфова.

Сразу после бракосочетания Матвей Вейрес направился в Псков. Через город осуществлялся выход на границу, и знание датского и шведского языков было, безусловно, здесь востребовано. В приграничном Пскове располагался шведский торговый двор и неизменно находились скандинавские купцы. Это обстоятельство обусловило присутствие при Посольском столе Псковской приказной избы постоянной должности переводчика, которую и занял на десять лет Матвей Вейрес (с 1635 по 1645 г.). Вероятно, вся его семья, включая пасынков, должна была последовать за главой семьи на западную границу.

Матвей Вейрес активно контактировал с другими членами корпорации переводчиков. В частности, как явствует из посмертного следственного дела, он занимал деньги у своих сослуживцев из Архангельска. Жена Ивана Англера, состоявшего переводчиком с немецкого и голландского языков в Архангельске, Авдотья Англерова, заявила, что Матвей Вейрес брал у нее взаймы по кабальной записи 10 рублей. (Авдотья приходилась сестрой другому переводчику — Исааку Букольтову.) Не получив долга, Авдотья Англерова подала в суд, где «Матвей винился, а уплаты ничего не было»[700]. Отказ от выплаты долга свидетельствует о стесненном положении семьи. Другие документы позволяют предположить, что к 1645 г. Матвей Вейрес был тяжело болен[701]. В сентябре 1645 г. он подал челобитную с просьбой разрешить вернуться в Москву, для чего ему выдавались подводы. В 1646 г. его просьба была удовлетворена, и он был отозван в столицу. По возвращении Матвей Вейрес обратился к духовным властям с просьбой о вступлении в русскую церковь. Осенью в 1646 г. Матвей Вейрес принял православие (молитвенное имя — Артемий) и вскоре после этого (4 ноября) умер[702].

В. А. Беляков предполагает причину обращения Матвея Вейреса, вероятно больного и предвидевшего скорую кончину, в попытке будущего упрочения положения семьи. После его смерти вдова (Анна) получила годовой оклад мужа — 20 рублей (полный оклад составлял 21 руб.). Подобная сумма превосходила пожалования вдовам, которым обычно назначалась сумма оклада за время службы мужа в последнем году[703].

Трудно сказать, чем было вызвано обращение Матвея Вейреса: заботой о финансовом благополучии семьи или же стремлением найти упокоение в лоне православной церкви. Характер религиозной жизни Матвея Вейреса в России неизвестен, как и то, каким образом он совершал таинства (очевидно, что он венчался и крестил детей). Быть может, одним из мотивов обращения стало стремление получить последнее причастие из рук христианского (но не протестантского) пастыря, рукоположенного в церкви, сохранившей учения о преемстве благодати. Не исключено, что им двигало желание остаться на момент кончины христианином, т. е. членом Церкви, не отказавшейся от таинства священства.

Еще более запутанным оказывается вопрос о том, каким было в дальнейшем вероисповедание членов его семьи. Матвей Вейрес принял православие незадолго до смерти, и смешанный брак (в русском понимании — союз представителей восточного и западного христианства) если и состоялся, то на крайне ограниченный период. Поэтому супруга и дети могли остаться свободными в выборе веры. В семье было несколько детей. Во время посмертного судебного разбирательства было названо четыре ребенка: Борис, Елена, Варвара, Даниил[704]. По крайне мере один из них — Даниил — являлся пасынком. Остальные — неизвестно, как неясно и то, принимали ли они православие.

Переходила ли на детей и пасынков Матвея Вейреса обязанность вступления в русскую церковь, сказать трудно. Сведений о крещении детей Матвея Вейреса не сохранилось. Известно о толмаче Федоре Вейресе, находившемся в штате Посольского приказа в 1650–1652 гг.[705] Следует отметить, что, согласно указу 1646 г., толмачи могли быть лишь православными[706]. Поэтому имя Федор могло быть крестильным именем Бориса Вейреса. Не исключено, что наследник Вейреса обратился в православие. После этого он получил возможность получения должности толмача в Посольском приказе.

Безусловно, что один из членов семьи Матвея Вейреса, Данил Аристов Ильфов, принял православие. Причем восприятие таинства произошло через полгода после смерти отчима. Однако пасынка, возможно, подтолкнули к перекрещиванию не только требования русских духовных властей. После смерти Матвея Вейреса долг перед Авдотьей Англеровой перешел на его детей. На новом судебном разбирательстве Данил Аристов Ильфов доказывал отсутствие кровного родства с Матвеем Вейресом, отклоняя долг[707]. Не исключено, что одним из мотивов крещения стало стремление избежать выплат и уйти от наследственного долга.

Данил Аристов Ильфов, будучи членом семьи Матвея Вейреса, продолжал принадлежать к фамилии Эйлофов, и на него распространялись все права клана. Видимо, Алферу Ильфову удалось в 1635 г. потеснить из костромских владений его мать, Анну, но не Данила. Сын Ариста Ильфова в равной мере с двоюродными братьями удержал наследство. В 1645 г. Данил Аристов наряду с Данилом Даниловым, Александром Даниловым и Иваном Даниловым (и другими иностранцами — ротмистром Реденстропом, вдовой полковника Якова Вилимова — Сарой, а также русским человеком — стряпчим Хлебного дворца Федором Насоновым) принял участие в споре о пустоши Белевской Костромского уезда[708]. Очевидно, что наследство находилось в общем владении четырех внуков Даниэля Эйлофа и в разбирательстве 1645 г. были указаны все претенденты. Как отмечалось, правом собственности на землю Ильфовы не обладали, но, вероятно, они попытались отстоять возможность получения своей бывшей земли в качестве оброка. Однако долгая тяжба, которую они затеяли, была в конечном счете проиграна. Претензии оказались безрезультатными. Как отмечалось, в 1646 г. фамилию лишили права пользования наделом.

После неудачного земельного спора 1645–1646 гг. почти все участники тяжбы (неясно лишь о старшем — Даниле Данилове Ильфове) в короткий период перешли в православие. Не исключено также, что над «служилыми иноземцами» Ильфовыми нависла и угроза перевода в стрельцы или казаки.

Первым (в 1647 г.) пришел в русскую церковь Данил Аристов Ильфов. После обращения он остался в Иноземском приказе. В военном ведомстве с 1650 по 1653 г. Данил Ильфов имел оклад 300 четей и 10 рублей[709]. К 1650 г. он был приписан к полку фон Буковена[710], а в 1653 г. значился ротмистром в рейтарском полку[711].


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Ивана Данилова Ильфова РГАДА, ф. 210, оп. 6, кн. 52, л. 499 об.


Двоюродные братья Данила Аристова сына Ильфова, его совладельцы наследства деда, почти одновременно с ним изменили вероисповедание. На следующий год после Данила Аристова Ильфова, в 1648 г, перекрестился двоюродный брат, младший сын Данила Данилова Ильфова, Иван Данилов Ильфов. Как и прочие непоседливые дети переводчика, он родился «на Москве», после смерти отца в 1632 г. находился на попечении семьи Руфов, действуя и в Костромской усадьбе. Повзрослев, Иван Данилов сын Ильфов из дома Руфов вступил в службу. Иностранцу предназначался Иноземский приказ. Через несколько лет после зачисления в службу, он принял решение о вступлении в русскую церковь. Его «жалованье за крещение» составило «15 рублев, камку кармазин, сукно аглинское доброе»[712]. Изменение вероисповедания не повлекло немедленных служебных перемещений. Иван Данилов Ильфов в 1650 г. продолжил службу в Иноземском приказе, в роте «немцев старого выезда» с окладом 5 рублей и кормовых денег 12 рублей. Важно, что расписывался за их получение он самостоятельно (см. фото)[713].

В 1651 г. Иван Ильфов составил прошение о переводе на Олонец с повышением чина. Просьба «новокрещена» Ивана Ильфова была удовлетворена, и он был назначен прапорщиком к капитану Ивану Воду (Вуду) (своему родственнику), в солдатский полк Мартина Кармихеля, расположенный в Заонежских погостах[714]. Вероятно, новое звание являлось наградой за восприятие таинства. Перед отправкой получая жалованье, Иван Ильфов расписался в окладной книге Иноземского приказа. Против его фамилии оставили запись: «15 июля сказали, что отпущен на Олонец»[715].

Через три года, в 1654 г., Иван Ильфов посчитал возможным заговорить о новом назначении: «Служу я, холоп твои, тебе государю у салдатцкого строю в Заонежских погостех в прапорщиках года с три и болши и тѣх твоих государевых за онежских крестьян полному салдатцкому строю научил. А кая, государь, моя братья в мою пору и моложе меня служили тебе государю в прапорщикаъ и те ис чину в чин пожалованы. А я, холоп твои, перед своею братьею оскорблен. Милосердый государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии, пожалуй меня, холопа своего, вели, государь мне быть в полку у Александра Гамолтона порутчиком на порозжеи место и свое государево жалованье кормъ давать против чину моиво, какъ тебе государю Бог известит и чем бы мне, холопу твоему твоя государева служба изполнить»[716]. Дьяки Алмаз Иванов и Иван Плакидин вынесли положительное решение: «Быти в Александрове полку Гамолтона у салдатцкого строю Ивану Илфу из прапорщиков в порутчиках»[717]. Перевод в полк к Александру Гамильтону поручика Ивана Ильфова был оформлен с соответствующими документами[718]. В 1656 г. Иван Ильфов (названный также Ильеровым) имел уже чин капитана полка Юрия Инглеса[719], сохраняя это звание и до следующего года[720].

После обращения Иван Ильфов сделал неплохую карьеру, пройдя путь от рядового к прапорщику, поручику, капитану. Можно лишь поставить вопрос, насколько стремительный рост его званий был обусловлен изменением веры, насколько — личными заслугами. Очевидно, что перекрещивание дало значительный толчок к возвышению в социальной иерархии: именно вероотступничество позволило перейти из рядового в офицеры. Иван Ильфов удачно воспользовался переводом и далее активно продвигался по службе.

Перемещение Ивана Ильфова на Русский Север совпало с серией мер правительства. Развернувшаяся подготовка к новой войне обусловила формирование на границах России крупных воинских подразделений, в которых под руководством иностранных офицеров русские солдаты обучались «пехотному строю». В частности, одним из мест военных учений стали Заонежские погосты и Сумерская волость, куда перебрасывались военные силы. В 1652 г. туда было направлено 108 иностранцев из Иноземского приказа[721].

Очень скоро на Олонце вспыхнули конфессиональные конфликты. Столкновения под религиозными лозунгами стали откликом на проводимую патриархом Никоном политику разделения инославных и православных. К числу правительственных мер относилось повторение указа 1627 г. о запрете православным находиться в услужении у инославных[722]. Его версией стал царский указ 1652 г. о невозможности службы православных денщиков у инославных офицеров[723]. Грамоты с изложением закона направлялись во все пункты дислокации крупных военных соединений. Известно о грамоте в Севск, очевидно, аналогичная грамота была послана на Олонец. Но здесь получение ее спровоцировало беспорядки. Форма трактовки указа воеводами, а тем более солдатами значительно расходилась с оригиналом. В понимании полковника Александра Хэмильтона (Гамильтона) указ звучал уже следующим образом: «А как в нынешнем во 161-м (1652) году пришла к нам на Олонец твоя государева грамота к околничему и воеводе Василью Александровичу Чоглокову, что русским людем у нас жить не велено и на дворы к нам ходить не велено ж, что вы де иноземцы неверные и не крещены»[724]. Таким образом, на Олонце указ был интерпретирован как полное прекращение контактов, в том числе служебных. Грамота послужила толчком к бунту. Ссылаясь на царский указ, не денщики, а солдаты выказали неповиновение офицерам: «…И, увидав то, солдаты нас, холопей твоих, не почитают и не слушают, и на ученья и с ученья ходят самоволно и нас называют неверными и некрещеными»[725]. В ситуации отказа солдат от службы полковник Александр Хэмильтон 21 декабря 1653 г. направил царю челобитную с просьбой прекратить «огурство» по конфессиональным мотивам. Он настаивал на присылке нового указа, закрепляющего обязательное послушание низших чинов высшим вне зависимости от вероисповедания[726]. Надо полагать, что подобные царские указы, направленные на урегулирование взаимоотношений «неверных (иноверных. — Т.О.) и некрещеных» офицеров и их «правоверных» подчиненных действительно последовали. Но возможно, правительство прибегало и к иным мерам. Не исключено, что одним из способов погашения конфликта стало направление в полк Александра Хэмильтона уже принявших православие иностранцев. К числу таковых и относился Иван Ильфов. Можно предположить, что посылка его, как и других православных офицеров, явилась неким ответом на бунт. Как отмечалось, при переводе Иван Ильфов был назначен поручиком. За время первых лет войны 1654–1667 гг. православный Иван Ильфов был переведен в капитаны.

Вскоре после младшего брата, в 1650 г., вступил в русскую церковь средний брат — Александр Данилов сын Ильфов (крестильное имя — Иван). Разрыв во времени между обращениями этих сыновей переводчика Данила Ильфова составил два года. В результате вероисповедальных изменений стали носить одно имя два родных брата Ивана Данилова Ильфова: один из них носил в русской версии имя Иван (очевидно, от Иоганн) до восприятия таинства, другой стал Иваном после перекрещивания. Но в документации Иноземского приказа новообращенные продолжали числиться под прежними именами.

При обращении Александра Данилова Ильфова подчеркивалось, что сын переводчика родился «на Москве», а также воссоздавалась история его судьбы: «а как де он Иван учел быть в возрасте и ему, Ивану, по ево челобитью велено служить в Ыноземском приказе с ыноземцы». Как отмечалось, в 1638 г.

Александр Ильфов значился недорослем в доме Руфа, но уже в 1642 г. указана его первая служба[727]. Основным занятием Александра Ильфова, как и большинства его родных, стало военное дело. Традиционно для «старых иноземец» (а он относился к иммигрантам четвертого поколения) Александр Ильфов начинал с рядового[728]. С 1643 по 1651 г. его оклад составлял 10 рублей, кормовые выплаты — 5 рублей[729]. При обращении чиновники перепроверили размер жалованья: «…а по справке в Ыноземском приказе иноземец Александр Данилов сын Ильфов служит государеву службу старого выезду с кормовыми иноземцы, государева жалованья поместный оклад ему 300 чети, денег 10 Рублев… денежного корму по 5 рублев на год». Безусловно, на момент обращения оклад «кормового иноземца» Александра Ильфова был невысоким. Свой послужной список Александр Ильфов представил после восприятия таинства крещения: «…а во 150 году был он на государеве службе на Туле, а в 152 году был на государеве службе на Самаре за калмыки[730], а в 154 году был он… в Белгороде з боярином и воиводою со князем Никитою Ивановичем Одоевским, а в 156 году был он на государеве службе въ Яблоневе со стольником и воиводою со князем Алексеем Буйносовым-Ростовским». Таким образом, в составе «полков нового строя» рядовой Ильфов перемещался на Белгородской засечной черте, охраняя южные границы страны: в 1642 г. — в Тулу (где находился его дядя — Алферий Ильфов), в 1644 г. — в Самару, в 1646 г. — в Белгород, в 1648 г. — в Яблонов.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Подписи Данила Данилова Ильфова РГАДА; ф. 210, оп. 6, кн. 50, л. 227 об.


Возможно, Александр Ильфов имел отношение к управлению семейными владениями и был втянут в имущественный конфликт в Костроме. В мае 1644 г. Александр Ильфов вступал в спор с подьячим (съезжей? таможенной? избы) в Соли Большой Павлом Давыдовым, вызывая его на суд в Москву[731].

Решившись вслед за двоюродными и родным братьями на изменение вероисповедания, Александр Данилов Ильфов был доставлен на Патриарший двор, где ему было выбрано место оглашения — Новоспасский монастырь («был под началом у Спаса на Новом»). По окончании обучения основам православия, 18 января 1650 г., совершилось таинство крещения. Восприемником был определен Лукьян Никифорович Москотинеев: «…а крестил Александра Илфова Лукьян Микифоров сын Москотинеев генваря в 18 день». Достаточно высокий статус крестного отца, московского дворянина[732], имевшего назначение на воеводство[733], говорит о стремлении иностранца найти покровителя, обладавшего положением в русском обществе. Нодары (назначенные 29 марта 1651 г.) рядовому «новокрещену» оказались невысокими, чуть превышающими традиционное «жалованье для крещенья»: «…по памяти из Розряду за приписью дьяка Ивана Съверова государева жалованья московскому кормовому иноземцу Александру Данилову сыну Ильфову, во крещенье Ивану, 8 аршинъ камки кармазину крущатои по 28 алтын по 2 деньги аршин городцких 151 году, 4 аршина сукна аглинсково тмосинего купли 157 году у Ульяна Ульянова. А пожаловал государь ево за подначальство и за крещенье»[734].

Как отмечалось, именно исповедь Александра Ильфова дала возможность проследить историю пребывания рода Эйлофов в России. Обращение вызвало появление интересного документа, но, как это ни парадоксально, не сыграло существенной роли в продвижении неофита по службе. Переход в православие не повлек кардинальных изменений в его карьере. В отличие от братьев Александр Ильфов не оказался успешным и не достиг высоких чинов. В 1653 г. он, в качестве рядового «кормового иноземца», «немца старого выезду», находился в Иноземском приказе в роте «конных немец» Владимира Фонвизина[735]. Безусловно лишь, что новообращенный заслужил верстание. Александру Ильфову был назначен поместный оклад в 300 четей, денежный — в 10 рублей (хотя в 1653 г. ему решено было выдать только 8 рублей)[736]. Кормовой оклад после перекрещивания остался прежним: он получал те же 5 рублей на месяц. Не исключено, что его служебные неудачи были вызваны и плохим знанием языка. Судя по тому, что расписывался за него брат — Данил Ильфов (см. фото)[737], русской письменностью Александр не владел.

Наибольших достижений среди детей переводчика добился старший сын — Данил, названный в честь отца. Сведений о перекрещивании Данила Данилова Ильфова не обнаружено, вопрос о том, стал ли он православным, остается открытым.

Навыки управления Данил Данилов Ильфов отрабатывал еще в юности. В 1639 г., как отмечалось, он ведал хозяйственными постройками в Костромском уезде. Зачисленный «недорослем» в Иноземский приказ, он долго оставался на низких позициях. В военном ведомстве на протяжении 1642–1653 гг. Данил Ильфов имел стабильный поместный оклад в 250 четей, денежный — 8 рублей; кормовое жалованье — 5 рублей на месяц[738]. В 1653 г. вместе с братом Александром он, «старого выезда кормовой иноземец», значился рядовым в роте «конных немец» Владимира Фонвизина[739]. Старший брат Данил, как и младший Иван, был грамотен и многократно расписывался за себя, а иногда и за среднего Александра или же других иноземцев[740] (например, за Ивана Николаева Мельдера) (см. фото).

Вероятно, владение русской письменностью привлекло внимание властей. В конце 1653 г. на Данила Ильфова возложили ответственное поручение, повлекшее повышение жалованья. Под его фамилией в записях Иноземского приказа было отмечено — «за морем»[741]. Причем его оклад уже значился в 300 четей и 10 рублей (но выдали ему, как и брату, лишь 8)[742]. На 1653 г. приходилось два посольства в Голландию. Целью поездок являлась закупка оружия и вербовка наемников. Одну из них возглавлял капитан Иноземского приказа Юст фон Киркговен, другую — Андрей Виниус. Можно предположить, что фламандец Данил Ильф был включен в состав одной из данных миссий. Очевидно, исполненные поручения послужили основой быстрого карьерного роста.

Готовившаяся война стала реальностью в 1654 г. В боевых действиях, развернувшихся на территории Речи Посполитой, принимали участие Иван и Данил Ильфовы. К 1657 г. Данил Данилов Ильфов, еще в 1653 г. являвшийся рядовым, стремительно дошел до чина майора[743]. В период с 1656 по 1658 г. братья находились в подчинении у князя Михаила Шаховского, назначенного после занятия Вильно русскими войсками воеводой города.

Безусловно, в войне братья Ильфовы деятельно проявили себя. Будучи офицерами, они реализовывали свои возможности не только на военном поприще. Ильфовы привлекались в качестве дипломатов, администраторов, политических агентов. Данил Данилов Ильфов управлял занятыми территориями, собирал необходимую для Москвы информацию. Ему многократно доверяли дипломатические поручения, он выступал посредником в контактах между русскими властями и жителями Речи Посполитой.

Можно предположить, что сын переводчика владел различными языками, которые пригодились ему в контактах в пограничной зоне. Эти качества выделяли его в глазах русских властей. Данил Ильфов умело вел переговоры: в 1656[744] И 1658 гг. ему были поручены миссии к П. Госевскому, в 1656 г. — к бывшему витебскому воеводе, польскому коронному гетману Павлу Сапеге.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Александра Данилова Ильфова РГАДА, ф. 210, оп. 6, кн. 52, л. 506 об.


В 1656 г. Данил Данилов Ильфов был вовлечен в выработку стратегии московского правительства. Ход войны, первоначально благоприятный для русских войск, изменился с вступлением на территорию Речи Посполитой шведской армии. Неудачи русских и победы шведских войск, начавшееся освободительное польское восстание повлеки крайне изменчивую позицию польской шляхты. Шляхтичи многократно изменяли присяге русскому царю: одни переходили в шведское подданство, другие присоединялись к движению за восстановление власти польского короля Яна Казимира. Удержать расположение польской шляхты за русским престолом стало делом первостепенной важности. От этого зависели перспективы как открытия нового фронта — со Швецией, — так и связанного с этим вопросом выбора царя Алексея Михайловича на польский престол[745].

3 марта 1656 г. к гетману Павлу Сапеге с миссией были отправлены майор Данил Данилов Ильфов и ротмистр Микулай Сухтицкий. Лишь формально их целью были переговоры с гетманом. В действительности, главной задачей посланников стало выяснение настроения польской шляхты. Необходимо было понять, насколько дворяне Речи Посполитой готовы были поддержать выступление русских войск против Швеции, а на выборах — кандидатуру царя Алексея Михайловича. Данил Данилов Ильфов и Микулай Сухтицкий изложили русские предложения офицерам войска Павла Сапеги. По их словам, шляхтичи из армии гетмана выразили согласие голосовать за русского государя и одобрили идею совместных действий против шведов на территории Великого княжества Литовского. Информация о реакции польской шляхты тут же была направлена в ставку и повлияла на формирование хода военной кампании. Сведения, собранные Ильфовым и Сухтицким, во многом определили решение о начале войны со Швецией[746].

Безусловно, что задача исследования общественных настроений перед началом войны логично сочеталась с необходимостью привлечения шляхты на русскую сторону. Данил Ильфов и Микулай Сухтицкий развернули активную пропаганду среди офицеров войска Павла Сапеги, в первую очередь — православного вероисповедания. Им следовало убедить шляхтичей переходить в русское подданство, для чего давались обещания о возвращении их имений, занятых русскими войсками[747].

Важно отметить, что дело, начатое майором Данилом Ильфовым, продолжил его брат — капитан Иван Данилов Ильфов. Через два месяца после возвращения Данила Ильфова и Микулая Сухтицкого (24 мая 1656 г.), 27 июля 1656 г, с целями увещевания шляхты, уже принявшей русское подданство, князь Михаил Шаховской отправил из Вильно к Святой реке Микулая Сухтицкого в сопровождении Ивана Ильфова.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автограф Данила Данилова Ильфова РГАДА, ф. 210, оп. 6, кн. 50, л. 278.


В обстановке наступления шведских и польских войск пропаганда должна была стабилизировать положение русской армии и помочь обороне уже занятых территорий. Консолидация сил, расположенных к Москве, была необходима для противостояния объединенным силам войск неприятеля: «чтобы польские и шведские люди за Святую реку не переезжали». Иван Ильфов и Микулай Сухтицкий убеждали шляхтичей сохранять верность московской короне, а изменивших русской присяге уговаривали вернуться: «призывали под государеву высокую руку вновь». Им были даны обещания выплаты жалованья[748]. Кроме того, Иван Ильфов и Микулай Сухтицкий собирали сведения о меняющейся политической ситуации. Информаторами выступали полоцкие мещане.

В 1656 г. Данил Ильфов призван был разрешить вопрос возвращения святыни, утерянной сотенными головами войска Урусова[749]. В бою под Брестом в руках поляков оказался православный крест. Возвращением его из рук «неблагочестивых» были заняты многие деятели. 3 марта 1656 г. за реликвией к Павлу Сапеге были направлены Данил Ильфов и Микулай Сухтицкий[750]. По их словам, Павел Сапега высказал обещание вернуть православную святыню, чего, однако, не исполнил. В октябре переговоры возобновились. 9 октября 1656 г. Данил Ильфов вновь был отправлен к Бресту и сообщил о повторенном подтверждении гетмана передать реликвию[751]. 23 октября 1656 г. полномочные посланники Никита Одоевский и Иван Лобанов-Ростовский докладывали виленскому воеводе Михаилу Шаховскому о ведущихся с польскими комиссарами переговорах. В случае замедления выдачи креста они говорили о необходимости следующей миссии к гетману Павлу Сапеге Данила Ильфова[752]. В результате многократных переговоров майору удалось добиться успеха: крест был доставлен в русскую армию. Святыню поместили в Смоленской соборной церкви (документ сообщал о наличие на реликвии следов от ударов саблей)[753].


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Автографы Данила Данилова Ильфова РГАДА, ф. 210, оп. 6, кн. 52, л. 506.


Ведение переговоров Данил Ильфов всегда искусно совмещал со сбором информации. В 1656–1658 гг. он являлся постоянным агентом Михаила Шаховского и регулярно пересылал ему «вестовые» письма. Как отмечалось, сведения Данилу Ильфову в основном поставляла православная шляхта. Русскому майору удалось установить тесные связи с дворянами православного вероисповедания. Можно предположить, что он располагал среди них сетью агентов. Свои постоянные контакты Данил Ильфов активно использовал для получения разведывательных данных о ситуации в войске Павла Сапеги, о передвижении польских войск, о боевых действиях между поляками и шведами. В апреле 1658 г. майор Данил Ильфов и капитан Данил Ботвинин извещали виленского воеводу о подготовке гетмана Павла Сапеги к комиссии в Дубне, куда должен приехать и казацкий гетман Иван Выговской. Данил Ильфов основывался на известиях православных шляхтичей из войска гетмана. Информация стала ему доступна благодаря шляхтичей «благочестивыя христианския веры» Александра Быковского. Брат последнего служил в войске Павла Сапеги и сообщал Александру Быковскому обо всех известных ему фактах. Подобного рода корреспонденция, видимо, была специально предназначена Данилу Ильфову. Письма оказывались в его распоряжении[754]. В августе 1658 г. Данил Ильфов доносил Виленскому воеводе о распространении «морового поветрия»[755].

Данилу Ильфову было поручено управление гарнизоном Новогродка, откуда он с 1657 г. продолжал перенаправлять полученную информацию Виленскому воеводе. В 1658 г. город оказался в окружении войск Павла Сапеги, столь хорошо знакомого Данилу Ильфову. В момент осады майор извещал Михаила Шаховского о голоде в городе, о невозможности получения провианта вследствие утери поместий: «маетности», которые были «заеханы на государя», оказались «заеханы» жолнерами Павла Сапеги[756]. Он описывал гибель солдат, отправившихся в имения за сбором налогов и провианта.

«Вести», передаваемые Данилом Ильфовым, отложились в различных документах. Но мы не знаем характера его подлинных отношений с представителями польской стороны. На протяжении двух лет Данил Ильфов выполнял обязанности постоянного нарочного к Павлу Сапеге. Близкое знакомство, возможно основанное на передаче известий и о русской ситуации, завершилось предательством. Данил Ильфов оказался тем человеком, который передал Новогродок в руки поляков. Павлом Сапегой были даны обещания сохранения жизни, предоставления льгот и повышения чина. Данил Ильфов последовал за изменчивой польской шляхтой и сменил подданство. Князь И. А. Хованский указывал: «…Изменник маеор Данилко Ульф… сдал Новогродок»[757]. По доходившим до русских властей слухам, Данил Ильфов получил в польской армии звание полковника. По версии польского посла Яна Корсака, государев изменник стремился отчасти сохранить верность предшествующей присяге. Он якобы просил направлять его лишь против шведских войск, избегая военных столкновений с русскими: «…Чтоб ево против царсково величества ратных людей не посылали для того, что он великому государю крест целовал»[758]. Но переход иностранца на сторону неприятеля не мог не вызвать гнева в Москве. В 1660 г. русские войска вновь ступили на эту территорию. На тот момент Данил Ильфов находился в Ляховичах. Осознавая очевидность возмездия за предательство, он всячески противился занятию города русскими войсками: «…Осадных сидельцов укреплял и наговаривал»[759]. Его пропаганда и убеждения не сдавать город имели успех. Защитники упорно сопротивлялись, а русская армия в битве под Ляховичами 18 июня 1660 г. понесла тяжелые потери[760]. Данил Ильфов остался в стане неприятеля. Сведений о его дальнейшей судьбе, как и потомках, не сохранилось.

Но известно, что в этот период в России проживали представители других линий клана Эйлофов. Так, существовал некий Гаврил Борисов сын Ильфов[761].

Часть Ильфовых хранила верность вере предков. О том, что существовали неправославные Эйлофы, говорит упоминание в России под 60–70-ми гг. XVII в. нидерландского купца, явно принадлежавщего к той же династии. В 1671–1672 гг. назван нидерландский купец Степан Григорьев Ильф (Илов)[762]; о нем же идет речь как о нидерландском купце Степане Григорьеве Эльве (Эйлеве, Элове, Илове, Эленте, Элуте)[763], действовавшем в 60–70-е гг. XVII в. Очевидно, имя купца в разных списках звучало по-разному. Он иногда использовал устоявшуюся, традиционную со времен Ивана Грозного транскрипцию фамилии — Ильф. В других случаях он произносил свою фамилию русским чиновникам в оригинальном звучании — Oyloff, отчего столь многообразны оказались русские варианты написания: Эйлев, Элов, Эльф, Элент, Элут. Можно предположить, что это один из потомков Иоганна Эйлофа, живший в России и придерживавшийся западного вероисповедания. Не исключено и то, что он принадлежал к ветви семьи, оставшейся в Нидерландах. В таком случае неясно, поддерживали ли голландские Эйлофы контакты с обрусевшими Ильфовыми; смогли ли они использовать при проникновении в Россию связи и знание русских реалий осевших в Московском государстве родных.

При этом Эйлофы в России продолжали покидать западное христианство. Перекрещивание членов семьи происходило, в частности, в 80-е гг. XVII в. Так, более чем через 30 лет после обращения в православие внуков Даниэля Эйлофа приходит в русскую церковь Петр Иванов Ильфов. Он упоминается в полках «салдатского строя» под 1671 г.[764], а в январе 1682 г. назван «прапорщиком ново крещеном», имеющим оклад 5 рублей 13 алтын 2 деньги на месяц (или 26 рублей 8 алтын 2 деньги на год), а также поденный корм в 13 рублей 4 алтына 1 деньгу[765]. Вероятно, за изменение веры он был назначен поручиком[766]. В 1686 г. поручик Петр Иванов Ильфов значился в Белгородском полку[767]. Неясна степень его родства с иными Ильфовыми; неизвестно, к какой линии Эйлофов он принадлежал. Трудно предположить, что он являлся сыном православного капитана Ивана Данилова Ильфова. Как отмечалось, дети не могли избежать перекрещивания после обращения отца. В данном случае разница между двумя обращениями составляет около тридцати лет. Видимо Петр Иванов — потомок другой ветви Эйлофов, проявивших твердость веры и устоявших в конфессиональном противостоянии до 80-х гг. XVII в.

Не исключено, что какая-то часть Эйлофов так и не пришла в русскую церковь. Род же православных Ильфовых или угас к концу столетия, или, памятуя об изменах его представителей, был отнесен к низкому уровню и не вошел в дворянское сословие. Упоминание о нем не было включено в так называемую Бархатную книгу. Фамилия семьи отсутствует в списке дворянских фамилий, представивших родословные росписи после отмены местничества[768].

В целом потомки царского врача в России составили разветвленный клан, в котором родовыми именами стали Иван (Иоганн) и Данил (Даниэль) — имена врача-отравителя и его сына, соляного откупщика. Вероятно, при всей неоднозначности этих фигур в памяти семьи они остались самыми яркими, самыми значимыми членами рода, их помнили и повторяли имена. Возможно, существовала семейная традиция, передававшая от поколения к поколению заслуги и подвиги Иоганна и Даниэля. Можно отметить, что с Даниэля Эйлофа имя Даниэль, видимо, давалось первенцу во многих семьях родового клана Эйлофов.


Иноземцы в России XVI–XVII вв. Очерки исторической биографии и генеалогии

Родословная Эйлофов (Ильфовых) в России


Семейная хроника рода Иоганна Эйлофа иллюстрирует перипетии судеб иностранцев России. История рода, даже не проясненная до конца, позволяет подойти к решению многих проблем взаимоотношений русского и иноземческого сообществ.

Одним из них является вопрос о профессиях иностранцев. Можно отметить, что представители семьи Эйлофов охватывали почти весь спектр деятельности иноземцев в России (за исключением лишь ювелиров, пушечных мастеров и инженеров). К числу их занятий относилась врачебная практика, торговля, переводческая и военная сфера, а также военная дипломатия.

При этом на примере семьи Ильфовых видно, как менялся социальный статус иностранцев, длительное время живших в России. Члены фамилии постепенно передвигаются по социальной лестнице вниз от престижной должности царского врача — к купцу, переводчику и рядовому наемнику. Род мельчает, и основным занятием становится военная служба, самый распространенный вид деятельности иностранцев в Московском государстве.

В обмельчании клана Эйлофов, наметившемся в первые десятилетия XVII в., очевидно, сыграло роль несколько факторов. Один из них был конфессиональным. Перекрещивание представителя второго поколения, Даниэля Эйлофа, видимо, явилось следствием бегства из России его отца Иоганна. Обращение в православие и удаление главы семейной корпорации повлекли финансовый крах. Даниэль Эйлоф вынужден был отказаться от морской торговли и занялся соляными промыслами. Размах операций значительно сократился, но все же обеспечил членам его многочисленной семьи гарантированный доход.

Однако и эта стабильность жизни иностранца, как и всего русского общества, была нарушена в эпоху Смутного времени. Перемены в политике властей по отношению к иностранцам и развернувшиеся военные действия нанесли сильнейший удар по предприятию Даниэля Эйлофа. Вероятно, с приходом Лжедмитрия I, а затем и Лжедмитрия II права православного фламандца ущемлялись. Оба самозванца активно привлекали иностранцев на службу, но при этом с большим подозрением относились к изменникам веры[769]. Если ранее привилегии для иностранцев распространялись в первую очередь на новообращенных, то с воцарением Лжедмитрия I — на западных христиан. Неприятие правителей толкало «крещеных иноземцев» в лагерь Василия Шуйского. Даниэль Эйлоф сумел организовать против Лжедмитрия II восстание, в подавлении которого принял участие Александр Лисовский. Не исключено, что во время захвата бунтовщика в Костроме «лисовчики» разгромили солеварню Эйлофов.

Конечно, рассматривать действия иностранцев в Смуту лишь как конфликт «крещеных» и «некрещеных» иностранцев невозможно. Существовали исключения. Так, православный швед Лоренц Бьюгге поддерживал Лжедмитрия II. Но общей тенденцией было предпочтение самозванцами инославных. Как результат, Даниэль оказался решительным сторонником православного царя Василия Шуйского. В борьбе за восстановление власти русского царя «крещеный» иностранец сварил «некрещеного».

Василий Шуйский наградил героя Смуты вотчиной. Однако после низвержения Василия Шуйского события стали развиваться не в пользу Даниэля Эйлофа. Чем закончилась для защитника русских интересов эпоха Смутного времени, как складывалась его судьба в период вступления в Россию войск короля Сигизмунда III и присяги Москвы Владиславу, казацкого набега на Кострому 1613 г., время и обстоятельства смерти неизвестны.

После кончины Даниэля Эйлофа его вдова вступила в следующий брак. Избранником оказался соотечественник и, возможно, компаньон мужа — нидерландский купец Геррит ван дер Хейден. Первые сведения о его присутствии в России относятся к 10-м годам XVII в. Безусловно, в нестабильное время особенно важной для иностранного купечества оказалась взаимная поддержка. Вероятно, недавно приехавший в Россию голландский купец, переняв дело Эйлофов, помог семье погибшего Даниэля выстоять и вернуться в иноземческое сообщество. Надо полагать, одновременно он спасал и души супруги и многочисленных пасынков. Семья «новокрещена» Даниэля Эйлофа возвратилась в протестантизм. Все дети защитника веры и отечества оказались инославными. В эпоху Смуты, в отсутствие церковного контроля, уход из московской церкви не был наказан властями. Но изменение веры стало причиной утери фамилией вотчины. В правление Михаила Федоровича неправославным Эйлофам не подтвердили дачу из русского земельного фонда.

Прочая собственность сохранилась за родом. Даниэль Эйлоф, очевидно, успел передать управление солеварней старшему сыну Данилу Данилову Ильфову (таким образом, существовало два купца с именем «Данил Ильфов»). Не исключено, что ему пришлось действовать совместно с отчимом, Герритом ван дер Хейденом. Судя по краткому упоминанию Данила Данилова Ильфова в 1620/21 г., его дело развивалось не столь успешно. Отчим остался в торговле до 1648 г., в то время как пасынок уходит из корпорации «московских торговых иноземцев» в переводчики Пушкарского приказа. Не исключено, что переводчик Пушкарского приказа Данил Ильфов и его родной брат, рядовой военный Алфер Ильфов, продолжали совмещать службу государю с коммерцией, однако торговля перестала быть их основным занятием.

Причины упадка семейного дела Ильфовых в 20-х гг. XVII в. можно усмотреть в нескольких факторах. Не исключено прекращение доходности солеварен из-за высыхания соляного источника или разрушений, нанесенных отрядом Александра Лисовского. Смута принесла разорение многим иностранным купцам. Однако ван дер Хейдену, занявшемуся хлебной торговлей в опустошенной Смутой стране, напротив, всеобщее разорение обеспечило коммерческий успех. Не исключено, основой роста оборота торговли ван дер Хейдена стали средства семейного предприятия Эйлофов, перешедшие в управление отчима.

Кроме того, разорение Эйлофов можно усмотреть в разрыве финансовой связи со страной, из которой они выехали. Длительное отсутствие непосредственных контактов с Западом для небогатых купцов оказывалось губительным, особенно в ситуации отторжения иноземческим сообществом. Прекращение притока капитала, кредитов западных компаний, вызванных обращением Даниэля, привело к свертыванию торговой деятельности. Возвращение в протестантизм не принесло успеха: вероятно, преимуществами пользовался уже ван дер Хейден.

Таким образом, купеческая династия Ильфовых не сложилась. Зафиксированы Даниэль Эйлоф, его сын Данил Ильфов и с большим промежутком — в 60–70-е гг. XVII в. — Степан Григорьев Эйлоф. Последний мог быть или потомком рода или новым купцом этой династии, прибывшим из Нидерландов.

Третье поколение Эйлофов выбывает из купечества: старший сын и основной наследник — постепенно; его младшие братья изначально меняют профессию отца. Вероятно, у младших братьев и не было финансовой возможности к продолжению купеческой деятельности. Анализируя имущественное положение членов рода Эйлофов можно предположить, что в России для иностранцев действовало право майората, совершенно не практиковавшееся русскими. Частной собственностью иностранцы распоряжались на основе норм западного права. Иностранцы стремились удержать владения в одних руках и не допустить дробления. В таком случае младшие братья оказывались лишенными средств к существованию. Не имея наследства и теряя право отъезда, в России они могли оказаться лишь в одной социальной страте — военных, — которая распространялась в России на всех иностранцев, лишенных профессии.

Изоляция от Запада пагубно сказывалась почти на всех профессиях иностранцев: не только купечества, лишенного притока зарубежных капиталов, но и врачей, военных и иных специалистов. Не имея возможности получения образования на Западе, иностранцы в России теряли квалификационной уровень и уже не представляли интереса для русского правительства в качестве знатоков в медицине или военной науке. Врач был не в состоянии передать свою профессию детям без отъезда за границу. Попыткой выбиться из низкого социального статуса могла быть поездка за границу для обучения. Важно отметить, что один из представителей клана Эйлофов — Алфер Ильфов (Aloff Öyloff) сумел добиться отъезда в Западную Европу, что было достаточно редко для иностранцев. Можно предположить, что он был отправлен отчимом для обучения профессии деда — врачебной, однако в силу неизвестных нам причин не был допущен в России до медицинской практики. Как и других, его определили в военные.

Таким образом, первостепенной являлась проблема обучения, точнее его отсутствие. При кирхах всегда существовала начальная школа, дающая основы языка и благочестия. Однако церковные школы не могли заменить университетов.

На третьем поколении семьи Эйлофов отчетливо проявились закономерности длительного пребывания в течение нескольких поколений иностранцев. Иноземцы, «родившиеся на Москве», по достижении совершеннолетия из «недорослей» определялись в Иноземский приказ. Они начинали свой путь с рядового. Подняться до офицерской должности было необыкновенно сложно. Особенно тяжелым положение было, безусловно, сирот. Самой высокой должностью для членов третьего поколения оказался чин подпрапорщика, которым был награжден Арист Ильфов. Как результат, третье поколение Эйлофов представлено переводчиком и военными, достигшими мелких постов. Все они не переступили временной границы 1634 г. Смоленская война резко ускорила смену поколений в роду Ильфовых. По окончании военных действий их имена исчезают со страниц документов.

Четвертое поколение источники фиксировали сиротами — «недорослями». Малолетние дети переводчика Данила Ильфова воспитывались в семье дяди по материнской линии — Андрея Захарьева Руфа, сын Ариста Ильфова — отчима-католика Матвея Вейреса. Повзрослев, правнуки Иоганна Эйлофа вступили в военную службу в Иноземском приказе. Они хранили веру до 40-х гг. XVII в. Несмотря на то что Эйлофы предстали в России убежденными протестантами, готовыми на сопротивление властям ради возвращения к первоначальному вероисповеданию, тем не менее на определенном этапе представители рода вернулись к отторгнутому третьим поколением православию.

Как отмечалось, принятие православия выбило род из элиты иноземческого сообщества на втором поколении, когда перекрещиванию подвергся купец. При этом обращение для представителей четвертого поколения стало уже спасительным условием подъема из низов иноземческой корпорации. Иван и Александр Ильфовы приняли решение о смене веры в середине XVII в. Но вступление в русскую церковь, как оказалось, не было сопряжено для Эйлофов с получением дворянства. Новообращенные иностранцы не попали в состав ни выборного провинциального дворянства (очевидно, из-за отсутствия поместных «дач», им просто не успели выделить землю), ни московского (очевидно, они не обладали знатным происхождением). Последовавшие измены представителей фамилии сняли вопрос о наделении членов семьи дворянским званием.

Но до этого момента можно говорить о быстром продвижении неофитов в иерархии армейских чинов. Для одного из новообращенных, Ивана Данилова Ильфова, изменение веры послужило толчком в военной карьере. За короткий срок он проделал путь от рядового до капитана. Другой неофит — его брат Александр Данилов Ильфов, — видимо, погиб в начале войны 1654–1667 гг. и не сумел воспользоваться преимуществами своего положения. Наиболее выделился старший брат Данил Данилов Ильфов (к сожалению, отсутствует информация о его конфессиональной принадлежности). Он проявил себя на полях сражений в войне с Речью Посполитой как офицер, дипломатический курьер, агент, администратор. Майор собирал данные (когда информаторами являлись шляхтичи православного вероисповедания), занимался пропагандой среди них в пользу царя Алексея Михайловича при выдвижении его кандидатуры на польский престол, возвращал православную святыню.

Можно отметить, что карьера майора Данила Ильфова, как и отца и дяди, позволяет говорить о лингвистическом аспекте интеграции иностранцев в русское общество. Отец, переводчик Пушкарского приказа Данил Данилов Ильфов, был носителем немецкого и голландского языков. Видимо, рожденный еще в Испанских Нидерландах и привезенный ребенком своим отцом — купцом Данилом (Даниэлем) Ильфовым, в Россию, он сохранял язык при всех конфессиональных метаниях рода. В Нидерланды удалось съездить его родному брату — Алферу Данилову Ильфову. Принадлежа к третьему поколению иностранцев, живших в Московском государстве, Алфер писал в России по-немецки. Его племянники, дети переводчика, сумели удержать язык. Сын Данила Данилова Ильфова — майор Данил Данилов Ильфов — принимал участие в миссии 1653 г. за границу, а затем, как отмечалось, в многочисленных переговорах русско-польской войны. Очевидно, в этом ему помогали знания немецкого и голландского языков. Но в отличие от дяди, Алфера Ильфова, майор владел и письменным русским языком. Он, а также его младший брат Иван Ильфов подписывались по-русски. Грамотность, хорошее усвоение языка свидетельствуют о вхождении в русское общество, готовности активно в нем действовать.

Подобные наблюдения подводят к проблеме подданства и оценки того государства, в котором довелось жить иностранцам. Стала ли для Эйлофов Россия, в которой они родились и прожили несколько поколений их рода, родиной — сказать определенно сложно. Невозможно точно ответить на вопрос, стремились ли Эйлофы к выезду, имели ли на то возможность. Безусловно, покинул Россию в период распространения неблагожелательных слухов Иоганн Эйлоф. Его наследник — Даниэль, — очевидно, был задержан властями и закреплен к системе государства перекрещиванием. Однако его дети все же остались в России даже в период открытых границ. Они не захотели или не смогли уехать во времена Смуты, когда ушли с польской армией очень многие иностранцы. Не исключено, что в данном случае сказался конфликт их отца, Даниэля, с польской властью. Но вернулся в Россию отпущенный на учебу Алфер Ильфов (хотя его мотивами могли быть опасения за семью в случае невозвращения). Майор же Данил Ильфов, оказавшись на границе в кольце польского окружения, сменил подданство. Его мотивы трудно восстановить: пытался ли он спасти жизнь, искал ли высоких чинов, гражданской свободы или свободы веры за границами России. Но прослеживается некая династическая преемственность. Глава рода — врач-отравитель, бежавший из Москвы в Речь Посполитую. Сын — купец, напротив, убежденный защитник русской православной власти, способный во имя высоких целей уничтожить бывшего единоверца. Внуки — переводчик и рядовые военные — изменники православия. Правнук — предатель отечества. Сложившаяся традиция измен не прервала связей фамилии Эйлоф с Россией. Представители фамилии приезжали вновь в 70-е годы XVII в., когда отмечен купец Степан Григорьев Эльф.


Глава 4

Спор о вере и бесчестье Микиты Маркушевского[770]1


Начало XVII в. ознаменовалось в России драматическими событиями, названными современниками Смутой. В коллизиях этого времени особую роль сыграло казачество[771]. По наблюдению исследователей, казаки Речи Посполитой (обозначаемые в русских документах «черкасами»), объединившись с донскими казаками, стали одной из главных движущих сил гражданской, русско-польской и русско-шведской войн[772]. По стране перемещались станицы «вольных казаков», в которых смешались подданные московского царя и польского короля. При этом оценка этих течений казачества разнится в московской книжности. В памятниках, осмысливающих Смуту, русские казаки представлены и грабителями, и одновременно освободителями от иноземного владычества. «Черкасы» же связывались исключительно с захватами. (При этом в своей стране они являлись основными защитниками «руськой идеи» и православия.) О разрушительных последствиях присутствия украинских казаков на русских территориях устойчиво говорили все русские памятники.

Участие в армиях противника не препятствовало переселению. Бывшие завоеватели совсем нередко становились подданными московского царя. Пример подобного рода перехода зафиксировало следственное дело между украинским казаком и представителем очень влиятельного дворянского клана: спор между «выезжим черкашенином» (иногда «белорусцем», о чем подробнее ниже) Микитой Тимофеевым сыном Маркушевским (Муркушевским)[773] и Леонтием Степановичем Плещеевым. Документ сохранился среди материалов о крещении 1619–1620 гг.[774] Разбирательство отражает типичную ситуацию последствий казацких погромов времен Смуты и позволяет подойти к проблеме оценки украинского казачества в русском обществе XVII в.

Спор начал иммигрант, настаивая на возвращении своей жены, сестры Леонтия Плещеева, укрывшейся у брата. В ходе следствия он поведал историю своего брака, как и перипетии пребывания в России.

На следствии иммигрант не обговаривал происхождения (вероятнее всего, он сделал это в момент «выезда»). Но комплекс документов позволяет предположить, что «черкашенин» Микита Маркушевский принадлежал к обедневшим шляхтичам. В Речи Посполитой существует село Маркушивцы, владельцами которого с XV в. (времен Сигизмунда-Августа Боны) являлись Маркушевские (Маркушевські) из рода Єлтухів, Єлтуховських[775]. Они относились к служебной шляхте Хмельницкого староства Подольского воеводства[776]. Часть представителей рода проживала и в соседнем Барском старостве (в период ревизии 1607 г. они выставляли 16 коней[777]).

Первой датой посещения России Микита Маркушевский называет приблизительно 1612 г. Неясно, что он делал до этого и когда впервые оказался в Российском государстве. Можно лишь отметить, что крупное казацкое войско из 20 тысяч человек привел из Речи Посполитой Лжедмитрий I[778]. На призыв «московского царя» откликнулись представители самых различных слоев украинского общества. В войско Лжедмитрия I вливались не столько реестровые казаки Запорожской Сечи, сколько решившие «показачиться» мелкие шляхтичи, крестьяне, мещане. После гибели Лжедмитрия I украинские казаки не вернулись в Речь Посполитую, но продолжали противодействовать правительственным отрядам (теперь уже Василия Шуйского) в войсках лже-Петра и Ивана Болотникова, а затем Лжедмитрия II[779].

В Тушинском лагере гетманом был назначен полковник М. Меховецкий. Под его командованием насчитывалось примерно 13 тысяч украинских казаков, возглавляемых полковниками Кернозицким, Лисом, Носом и др. Казацкими отрядами была создана система «приставств», с помощью которых происходил сбор налогов с подчинившихся Лжедмитрию II территорий.

В 1608 г. отряды Лжедмитрия II разбили войска Василия Шуйского и начали осаду Троице-Сергиева монастыря. Во время вылазок на неприятеля 24 февраля 1608 г. защитниками обители был схвачен некий «пан Маркушевский» (а 8 марта — «пан Маковский»). «Языки» поведали монастырской братии и светским участникам обороны о продвижении правительственных войск[780]. Можно лишь гадать, являлся ли монастырский пленник и участник спора 1619 г. одним лицом. Был ли (или стал) «пан Маркушевский» «черкашенином», отпущенным на свободу после крестного целования и примкнувший к казакам (если документы говорят об одном персонаже), или это два человека с разной судьбой и социальным статусом, ответить определенно невозможно.

Но, безусловно, в Тушинском лагере, где служил «пан Маркушевский», появился и Леонтий Плещеев. В 1609 г. дворянин был схвачен сторонниками Лжедмитрия II и с лета этого года находился в Тушинском плену[781]. Здесь он мог встретить многочисленных родственников. Представители клана Плещеевых заняли высокие должности в правительстве второго самозванца. Семья же Леонтия Плещеева: вдова — мать Мария, брат Тимофей и сестра Анастасия бежали из нестабильной столицы в провинцию, в прожиточное поместье в Бежецком Верхе Новгородского уезда.

Власть «царя» укреплялась. Лжедмитрий II, будучи поддержан различными группировками московского дворянства, представлял серьезную опасность Василию Шуйскому в борьбе за трон. Не в силах самостоятельно подавить движение соперника, государь обратился за военной поддержкой к шведскому королю Карлу IX. Монарх направил в Россию отряд наемников под руководством полковника Якова Делагарди.

Присутствие шведских подразделений на территории России породило русско-польский военный конфликт. С 1600 по 1611 г. Речь Посполитая и Швеция находились в состоянии войны. Польский король Сигизмунд III расценил договор правительства Василия Шуйского с Карлом IX (своим дядей и противником) как вызов. В 1609 г. коронные польские войска вступили в границы России и начали осаду Смоленска[782].

Многие представители политической элиты России увидели в польской армии силу, способную защитить страну от Лжедмитрия II и «вольных» казаков. Появление в пределах Московского государства польского короля повлекло распад Тушинского лагеря и перемещение его участников. Сигизмунд III потребовал принесения присяги от всех своих подданных, действовавших на территории России. Польские наемные отряды, в составе которых находились казацкие полки, ушли из Тушина под Смоленск. С их помощью король повел борьбу с соперником. Бывшие Тушинские казаки теперь активно воевали со своим прежним патроном. Сигизмунд III предпринял действенные шаги по наказанию городов, продолжающих придерживаться власти Лжедмитрия II. По указанию короля южные города, подчинявшиеся Тушинскому правительству, отправился разорять Наливайко[783]. Возможно, одним из участников захватов стал Микита Маркушевский. В 1619 г. иммигрант указывал на участие в грабежах под руководством казацкого полковника Носа: «…ходил он с черкасы с полковником с Носомь»[784]. Сотник Федор Нос в 1611–1612 гг. принадлежал к подразделениям Сидорка[785], в свою очередь подчинявшегося Наливайко[786]. Непосредственным предводителем Микиты, наиболее вероятно, был участник Тушинского лагеря[787], примкнувший к армии Сигизмунда III.

Резкое усиление политической и военной мощи Сигизмунда III повлекло переворот в Москве. Царь Василий Шуйский, стрежнем правления которого являлась защита Святой Руси и православия от нашествий иноземной польской рати, был низложен, а трон предложен принцу Речи Посполитой. Из Тушинской ставки (в которой уже не было Лжедмитрия II) в 1610 г. под Смоленск для переговоров с Сигизмундом III отправилось «великое посольство». Делегация должна была оговорить условия вступления на русский престол сына Сигизмунда III — Владислава. Население Москвы целовало принцу крест. В Кремль вступил польский гарнизон Александра Госевского. Сигизмунд III мог считать свою войну и законной, и освободительной: он декларировал очищение страны от армий Лжедмитрия II и шведов.

Как результат, польско-шведская война продолжилась на территории России. В 1611 г. Якоб Делагарди, мотивируя, помимо польского вмешательства, неуплатой жалованья за военные услуги правительству Василия Шуйского, занял Новгород[788]. Власть шведов признали Тихвин и другие поселения новгородской земли (погосты Усть-река, Удомля и др.). Реальная угроза захвата нависла над Псковом.

Гибель Лжедмитрия II, т. е. уход с политической арены последнего «русского» претендента на престол, резко обозначила противоборство польской и шведской сторон в борьбе за власть в России. Устранение опасности в лице Тушинского «царя» резко обозначило угрозу польских и шведских завоеваний. В числе возможных будущих московских государей оказались иноземные (польский и шведский) принцы. В русском обществе все яснее вызревало осознание необходимости кардинального переворота. Казацкими и уездными дворянскими корпорациями было сформировано первое ополчение. На его подавление Сигизмунд III направил 3-тысячную «черкаскую» армию Наливайко[789]. Движение остановила смерть предводителя — П. Ляпунова. Более мощным оказалось второе ополчение. Его военные победы значительно изменили расстановку сил. Конечной целью участников ополчения стал поход на Москву. Войска Д. М. Пожарского начали штурм русской столицы.

На помощь осажденным Сигизмунд III направил из-под Смоленска войска во главе с Яном Каролем Ходкевичем. В составе армии присутствовали отряды полковника Наливайко, под началом которого, видимо, двигался к Москве и Микита Маркушевский.

Ян Кароль Ходкевич не спас польский гарнизон Москвы. Нападение королевской армии и казацких отрядов в ее составе («Хоткевичев бой») было отбито. В 1612 г. польские войска, не получив военной помощи из Речи Посполитой, вынуждены были оставить Москву. Произошло «Московское взятье». Столица праздновала освобождение.

Отброшенные от Москвы украинские казаки не спешили возвращаться под Смоленск или в Речь Посполитую. Наливайко избрал иной путь. В конце 1612 г. «черкасы» устремились на Русский Север[790].

Северный регион России захватили казацкие мятежи[791]. Новгородские власти, оценивая в челобитной московскому правительству казацкие погромы, сопоставляли казаков с иноверными. Они писали, что казаки «чинили насильство и беды такие, чего и бесермены не чинят»[792]. В конце 1612 — начале 1613 г. войско Наливайко разгромило Вологду и Сольвычегодск.

После удачного сражения армия Наливайко разделилась на несколько отрядов. Часть войска — полк Хвастовца — отправилась на соединение с польской армией Александра Госевского. Полковник вступил в переговоры с гетманом, занявшим Торопец и Невель[793]. Госевский предложил «черкасам» поступить на службу «с грошей». Хвастовец дал согласие. Но через две недели, не получив обещанного жалованья, украинские казаки покинули лагерь польского военачальника[794].

Уйдя от Госевского, полторы тысячи казаков (среди которых, вероятно, был и Микита Маркушевский) на круге избрали полковником Сидорку и продолжили свой разрушительный поход: «…и пошли с Сидорком на чату (разведку. — Т.О.)»[795]. Казаки углублялись все далее на Север, где пути Микиты Маркушевского пересеклись (во второй раз после Тушинского лагеря?) с дворянами Плещеевыми.

Как отмечалось, семейство Плещеевых бежало от бедствий в центральной России в поместье под Новгородом. Но укрыться вдали от боевых сражений им не удалось. Родовые владения оказались в эпицентре движения псковского самозванца, шведского наступления и казацких восстаний. В окрестностях имения появился отправленный Сидоркой разведывательный отряд Федора Носа, включавший Микиту Маркушевского. Помещики в панике уходили от разбоев[796]. «Черкасы» настигли на дороге семью Плещеевых, пытавшихся спастись от погромов бегством к Устюжне. Противоборство оказалось недолгим. Дворовая челядь, возглавлявшаяся Тимофеем Плещеевым, была не в силах противостоять казацкому нападению. Тимофей, бросившийся на защиту матери и сестры, был убит, вдова брошена на дороге, а Анастасия стала военным трофеем Микиты Маркушевского. Умыкнув дворянку, казак продолжил поход.

В это время другой отряд армии Наливайко подошел к Костроме[797], представляя реальную опасность находившемуся в имении матери стольнику Михаилу Романову[798]. Вероятно, именно в этом подразделении следует видеть захватчиков, отправившихся на устранение русского претендента на московский трон[799].

Стены костромского Ипатьевского монастыря, власти которого неизменно поддерживали тушинцев, дали приют сыну Тушинского патриарха[800]. Подвиг крестьянина Ивана Сусанина и небесное вмешательство спасли Михаила Романова. После ухода станиц украинских казаков он в торжественной процессии направился в столицу. Земский собор 1613 г. при активной поддержке «вольных» казацких отрядов избрал Михаила Романова на царство. Первостепенными задачами нового правительства стала ликвидация польской и шведской угрозы, а также успокоение стихии казацких разбоев. Власти стремились привлечь казаков на царскую службу. В Ярославле, во многом из «вольных» казаков, была сформирована армия С. В. Прозоровского и Л. А. Вельяминова, отправленная государем в марте 1613 г. на помощь Пскову. Однако пробиться к городу войску не удалось. Правительственные казацкие отряды приступили к очищению более мелких поселений от шведов, «вольных казаков» и появившихся здесь украинских казаков.

Волна «черкаских» погромов подкатилась к Тотьме. Не сумев овладеть городом, казаки полковника Сидорки осадили Каргополь. Двигаясь на Север, они сомкнулись со шведской армией Якова Делагарди. Полковник, воспользовавшись присутствием бунтующих отрядов, предложил казацкому предводителю службу: «И прислали немцы, чтобы они шли к ним служить с грошей»[801]. В конце мая 1613 г. Сидорка со своим войском прибыл на погост Белую. Его первым назначением на шведской службе стала защита погоста Удомля, подвергшегося нападению казацкого отряда Леонтия Плещеева.

Леонтий Плещеев из Тушинского лагеря перешел в подчинение боярского правительства. После изгнания польского гарнизона он прибыл в столицу: «…как бояря Москву очистили и я на Москве при боярех во 121 году был»[802]. Землевладелец стремился подтвердить бумаги на поместье у новой власти. Его задачей стало закрепление имения в Бежецкой пятине, перешедшего к его предкам в XVI в. Леонтий Плещеев был озабочен получением грамоты, заверяющей его имущественные права на зависимых людей и надел в Новгородском уезде. Он приступил к оформлению документов в Холопьем и Поместном приказах: «И живучи на Москве при боярех во 121 году бил челом о поместьям в Новгородском уезде на князь Ивана Путятина да на Федора Тахтамышева да на Микифора Байчюгова, да на Якова Аналеева»[803].

Получив необходимые грамоты («и те поместья даны и те дачи и нынеча в Поместном приказе»), дворянин поспешил возвратиться в родное имение. Зимой 1613 г. он прибыл в Торжок в надежде перевести во владение земли в Бежецком Верхе. Он застал разоренное родовое гнездо и узнал страшную правду об убийстве брата и исчезновении сестры. Не исключено также, что Леонтий Плещеев получил трагическое известие еще в Тушине или Москве и сейчас осознавал необходимость скорейшего вступления в права наследования вместо погибшего брата.

Поместье, оставшееся без владельца, перешло под воеводское управление. В Торжке Леонтий Плещеев предъявил полученные в Москве документы воеводам М. В. Белосельскому и И. С. Урусову. Но его земельные права были оспорены местной администрацией: «…и после того, как мне бояря на Москве во 121 году поместья дали. А пошол я с козаками ф те поры, как приехал ф Торжок ко князь Михаилу Белосельскому с поместною грамотою… и князь теми поместьями владеть не дал, для того, что теми поместьями владел сам»[804]. Таким образом, у Леонтия Плещеева возникли серьезные проблемы с представителями верховной власти Москвы. Свой отказ воеводы мотивировали разбойническими действиями самого дворянина.

Дело в том, что из Тушинского лагеря на Север продвигались различные его участники. Помимо «черкас» и Леонтия Плещеева здесь появились и «вольные» казаки. По прибытии в родную землю помещик обнаружил знакомого ему по Тушину казацкого атамана Смирного Иванова (чья биография насыщена событиями не менее, чем Маркушевского[805]). Станица Смирного Иванова расположилась на границе Новоторжокского и Новгородского уездов и установила здесь «приставство». Леонтий Плещеев взял командование в свои руки. По словам дворянина, в марте 1613 г. казаки обратились к нему с предложением принять руководство над отрядом[806]: «В тожа время пришли пот Торжок козаки и учали мне говорить, чтоб мне у них быть воеводою, а итить с ними на немец»[807]. Имевший навык боевых сражений в Тушине, Леонтий Плещеев возглавил ватагу прежних тушинцев, ныне бродячих казаков.

Самовольное приставство, переподчинившее под власть Леонтия Плещеева часть территории Новоторжского и Новгородского уездов, вызвало резкое противодействие воевод. М. В. Белосельский и И. С. Урусов не только отказались подтвердить поместную грамоту Плещеева, но и обратились с жалобой в Москву: «3 марта побежал ис Торшку бежечанин Левонтеи Степанов сын Плещеев и прибрал к себе воров и стал в острошке в Новгородском уезде блиско Новоторшсково рубежа и крестьян грабят и насильства чинят великие»[808]. Правительство Михаила Федоровича вынесло решение о направлении против бунтовщика карательного отряда с целью его поимки и заключения в тюрьму: «…и вы бы тех воров Левку Плещеева с товарыщи… переимав и посажали в тюрьму»[809]).

Случай дал Леонтию Плещееву возможность проявить себя с иной стороны. Не дожидаясь исполнения приговора, предводитель казаков приступил к расширению территорий своего «приставства». Но своими противниками бежецкий помещик выбрал все же не русских воевод, а чужеземцев. Дворянин начал борьбу за освобождение родной земли (включающей и малую родину — поместье) и вступил в военный конфликт со шведскими отрядами. Он решил отнять у Делагарди соприкасавшуюся с его «приставством» волость в Бежецкой пятине с центром в погосте Удомля. Свой отряд мятежных казаков он повел на занятый шведами погост. Следует отметить, что Леонтий Плещеев действовал, не получив санкции ни верховного правительства Москвы, ни местных воевод и не соотнеся свои выступления с военными планами находившейся здесь правительственной армии.

Самовольный поход на Удомлю завершился блестящей победой[810]. Отряду Леонтия Плещеева удалось выбить из погоста шведов и украинских казаков: «В новгородском уезде в Бежетцкой пятине в Удомльском острожке бился с немецкими людьми»[811]. Очевидно, что у дворянина были и личные счеты для столкновений. Все это время с «черкаскими» отрядами Сидорки, отстаивавшими на стороне шведов погост, должен был быть и Микита Маркушевский.

Битва при Удомле, несомненно, привлекла внимание царских полководцев. К освобожденному погосту подошли правительственные войска. Победитель был одобрен, а наказания аннулированы. Царская грамота не была исполнена. Преступник рассматривался теперь героем, захваты виделись заслугами. Военачальники решили привлечь доблестного воина и его отряд на свою сторону. Станица Леонтия Плещеева влилась в армию С. В. Прозоровского и Л. А.Вельяминова. Казаки принесли присягу царю Михаилу Федоровичу.

Задачей русской армии было закрепление и продолжение успеха. Не давая противнику опомниться, войска С. В. Прозоровского и Л. А. Вельяминова 4 июня 1613 г. ударили по второму погосту — Усть-река. К засевшим в нем шведам присоединились «черкасы»-волонтеры полковника Сидорки. Украинским казакам противостояли станичники пострадавшего от «черкаских» грабежей бежецкого дворянина. Леонтий Плещеев и Микита Маркушевский вновь оказались по разные стороны боя.

Удача сопутствовала русской армии. Войска Делагарди (включая «черкас») были оттеснены от погоста[812]. Две яркие победы — освобождение Удомли и Усть-реки — спровоцировали восстание в Тихвине. Горожане частично уничтожили шведский гарнизон, частично вынудили его к бегству. К крепости подошла рать С. В. Прозоровского и Л. А. Вельяминова. Тихвин сдался правительственной армии.

Однако схватка за город не завершились. Предстояло отстоять крепость от шведских отрядов. Делагарди, не намереваясь терять столь важный стратегический пункт, подводил все новые войска[813].

С. В. Прозоровский принял неравный бой, но силы двух армий были неравны. Русскому войску пришлось сесть в осаду. Началось знаменитое «Тихвинское осадное сидение».

В текстах Тихвинского цикла военное столкновение передано как схватка между хранителями единственно истинной веры и «безбожным» врагом. Мужество участников «сидения» подкреплялось знаками небесного участия. В городе начались чудесные знамения. Божественное заступничество проявилось в чуде явления Богоматери от Тихвинской иконы Одигитрия[814], а затем видениями святителя Николая, св. Варлаама Хутынского, св. Зосимы Соловецкого. Защитников города воодушевляли молебны за царя Михаила Федоровича и победу. На время осады игумен Успенского монастыря установил пост[815].

Всеобщий настрой праведной борьбы с «нечестивым» врагом разделял и Леонтий Плещеев. В обороне Тихвина он проявил себя отважным воином[816]. Дворянин не хотел покидать город до окончательной победы. Его вызвали в Москву влиятельные родственники, но Плещеев отказывался, сославшись на раны. Он рвался в бой, предпочитая открытые поединки. Его послужной список содержит множество убитых или взятых в плен шведов и «литвинов»[817]. Дворянин геройски сражался с противником, получил пулевую рану навылет, потерял двух лошадей[818]. Быть может, Леонтий Плещеев искал среди осаждавших своего личного обидчика.

Делагарди в сражении за Тихвин активно опирался на «черкаские» станицы. Полк Сидорки в шведской армии включал 1500–2000 человек[819]. Под стенами города 25 августа появился полковник Барышполец (бывший сотник полка Трофимова из войска Наливайко), которого Сидорка письмом вызвал из-под Смоленска к Тихвину[820]. В числе нападавших вновь присутствовал Микита Маркушевский, в своем обозе везший сестру Плеещева. Анастасия продолжала следовать за захватчиком. Пути будущих участников спора многократно соединялись. Плещеев яростно отстаивал русскую твердыню, Маркушевский се штурмовал. Передовой отряд «черкас» атаковал русские укрепления, бежецкий дворянин в конном бою выезжал в вылазках[821].

«Черкасы» не стали дожидаться окончания битвы за Тихвин. Украинские казаки простояли под городом пять месяцев. Не получив от шведских властей обговоренных выплат, в день окончания срока они оставили шведский лагерь. Оба «черкаских» полковника заявили об отказе от дальнейшей службы и увели своих людей[822].

Уход полков украинских казаков существенно ослабил шведскую армию. Затягивание осады привносило много трудностей. В условиях наступающей зимы Яков Делагарди стремился в первую очередь добиться завоевания Пскова. В сентябре прославленный полководец принял решение об отступлении от Тихвина[823]. Блокада была снята[824] и город спасен. Чудотворная икона оберегла твердыню.

Сидорко и Барышполец, покинув Делагарди, продолжили грабежи в Белоозерском уезде. Внезапным нападением казаки попытались взять Холмогоры (при обороне которых, в частности был сожжен двор английского купца Ивана Ульянова, см. гл. 1). Не сумев захватить город, они двинулись к Заонежскии погостам и напали на Сумской острог Соловецкого монастыря. Следующий удар был перенесен на Шунгинский острог. Яков Делагарди предпринял новую попытку привлечь казаков на свою сторону. Вопрос о переходе на шведскую службу разбирался на казачьем круге. Барышполец предлагал уйти в Речь Посполитую, за что был отстранен от власти и едва не убит. Сидорко[825] говорил о необходимости вступления в ряды шведской армии. Идея была поддержана большинством казаков и на переговоры с Яковом Делагарди (в сопровождении 10 человек) отправился сотник Федор Нос[826]. Соглашение не было достигнуто, а сотник остался в шведском войске. Не добившись заключения контракта, казаки предприняли наступление на Олонец. В конце января 1614 г. отряды Сидорка и Барышпольца вернулись из Поморья и вновь осадили Каргополь. Однако ситуация к этому времени значительно изменилась. Тактика обороны правительственной армии сменилась наступлением. «Черкасы» не только были отбиты от города, но встретили мощное сопротивление. Во время преследования полковник Сидорка был убит, а сотни сподвижников взяты в плен. В нестабильной политической ситуации власти предпочли массовые казни пленных «черкас». На Севере и в Москве были умерщвлены почти все захваченные в рейде украинские казаки[827].

Место погибшего в зимнем походе полковника Сидорки занял Сидор Острожский, который повел остатки «черкаского» войска — 700 человек — на соединение со шведской армией. Украинские казаки приняли участие в наступлении войск Делагарди на Псков 1615 г. После поражения в битве под Бронницами на р. Мете Сидор Острожский в марте 1615 г. принял решение о переходе на русскую сторону[828]. Таким образом, впервые предводители «черкас» увидели в правительстве Михаила Федоровича реальную политическую силу. Казаки предпочитали власть сильнейшего правителя. Московское правительство охотно нанимало мятежных казаков[829]. Государство остро нуждалось в служилых людях и уже более не уничтожало бывших противников. Однако власти стремились быстрее аккумулировать неспокойную массу. «Черкасы» полка Сидора Острожского были уведены в Казань, разделены на мелкие отряды и поселены в местных гарнизонах[830]. Уцелевшие команды казаков предпочли вернуться в Речь Посполитую.

Микита Маркушевский возвратился с Анастасией Плещеевой в Киев. Он объяснял, что женился в Киеве на прихваченной из северного похода девушке. Пограбив православное население северных регионов России, он предстал благочестивым христианином в Киеве. Венчание, по его словам, осуществил Никольский священник Леонтий. В Киеве этого периода находились один Никольский православный монастырь и четыре Никольские православные церкви: Иорданская (закрепленная за Кирилловским монастырем), Притиская, Набережная, Добро-Николаевская[831]. Кроме того, существовала униатская (до 1633 г.) церковь Св. Николы Десятинного[832]. Среди частично дошедшей до нас информации о настоятелях данных храмов имя священника Леонтия не упоминается. Ни в одной из Никольских православных церквей (и монастырей) имя не указано. Но и среди киевского униатского духовенства священник Леонтий не зафиксирован[833].

Поэтому невозможно с точностью говорить о конфессиональной принадлежности Микиты. В сохранившихся документах (как и почти всех новообращенных) не названо вероисповедание Микиты Маркушевского. Но следует отметить, что в этот период казаки начинают активные действия против распространения униатской церкви в Киеве. Именно на силу Войска Запорожского возлагали надежды гонимые сторонники православия. В 1610 г. бургомистр и православное духовенство Киева обратились за помощью к запорожскому гетману Григорию Тискиневичу. Они поведали о попытках игумена униатского Выдубецкого монастыря, являвшегося наместником («официалом») униатского митрополита Ипатия Потия Антония Грековича, перевести соборный храм Св. Софии Киевской под управление униатской церкви. В ответ на полученные от них известия гетман направил гневное послание киевскому подвоеводе Холоневскому. Он предупредил о своей готовности отстаивать православие до конца своей жизни («козаки за церкву свою Східню і за віру грецьку готові голови покласти»), а также прийти со своими отрядами из Сечи в Киев и убить «того офиціяла Грековича якъ пса, гдь колвекъ здыбавши»[834]. Гетман выполнил свое жесткое обещание. В январе 1618 г. казаки учинили расправу над Антонием Грековичем — его «под лед посадили воды пити»[835]. Запорожцы декларировали безусловную поддержку православного духовенства Речи Посполитой: «Будучи сынами той же соборной апостольской восточной церкви… мы вместе с народом этой православной веры, религии исконной, хотим стоять при духовных лицах, которые не отступили и не отреклись ее, и от нападающих на нашу исконную православную религию головами своими ее защищать»[836].

Убив во имя православия униатского наместника в Киеве, казаки готовы были еще раз искать трофеев и добычи — «военного счастья»[837], в единоверной России. Новое активное участие украинских казаков в судьбах Российского государства связано с военной кампанией принца Владислава. Принц, которому в 1610 г. присягнули жители Москвы, стремился оружием вернуть московский престол. Сейм 1616 г. дал согласие на выступление. Но надежды на стремительный победоносный бросок и захват столицы с ее казной не оправдались. В результате финансовых затруднений принц не смог оплатить жалованье войскам, наемные отряды начали покидать войско, и Владислав с небольшой армией оказался в центре страны. Выход был найден в Войске Запорожском[838]. Осенью 1618 г. запорожский гетман Петр Сагайдачный выступил на помощь с 20-тысячным войском[839]. В войске присутствовал и полковник Барышполец[840]. Микита Маркушевский находился среди многочисленных украинских казаков, которые поддержали выступление. Он входил в полк Скурихи Милостивого (Милостного)[841], «Поенкову» сотню.

Став участником военной кампании принца Владислава, Микита Маркушевский, очевидно, вновь вел себя в полном соответствии с кодексом чести наемника. Военные действия полка Милостивого отразились в русских сочинениях. В частности, взгляд русского духовенства на нападение полка на город Михайлов (Рязанского уезда) представлен в городском летописце в «Повести о преславном чудеси». В сочинении схватка с казаками рисовалась как апокалиптическое столкновение сторонников истинной веры и посланцев сатаны. Военные действия Сигизмунда III трактовались как попытки «Московское государство поглотити… а веру православную искоренити и превратити в свою латынскую веру». Орудием в замыслах короля виделся «всепагубный враг Сагайдачный». Он с «вой» бросился «на Христово стадо», в Ельце и Ливнах «монастыри и церкви Божии расхитиша и огнем сожгоша». «Но еще злочестивии крови християнския не насытишася», и «свое сомнище сатанино» — полк Милостивого из тысячи казаков — отправил на приступ Михайлова. Однако Бог «не дата конечному православным християном потреблению быти, ожидая грешных покаяния». После первого приступа «полковник Милостивой отъиде от града с великим страхом». Узнав о неудавшейся осаде, сам гетман «в гневе» приходит к городу. В схватках с ним «мнози за веру животы свои положиша». Сохранение города от «запорог» объясняется заступничеством небесных сил. Перед каждым приступом происходило чудо — явления Богоматери, святителя Николая. Чудесные видения давали горожанам знать, что святые помогают им в неравном противостоянии. Жители совершали постоянные молебны, собрав иконы, обходили с крестным ходом оборонительные укрепления. В понимании автора повести Бог оберегал город от захватчиков. Услышав мольбы его гонимых избранников, Господь спас «богохранимый град Михайлов»[842].

Светские документы говорили о победе, свершившейся «Божиею милостию и государевым счастьем». В изложении сеунча осада Михайлова длилась две недели, а потери полка Милостивого составили «больши 1000 человек черкас»[843].

Спасение города — неудача казаков — не изменило движение армии Петра Сагайдачного. Гетман направил казацкие отряды к Москве для соединения с войском принца Владислава. Запорожское войско, в том числе полк Милостивого, 17 сентября прибыло в село Бронницы Коломенского уезда. Чуть позже казаки переместились в окрестности Донского монастыря. С 1 октября объединенными усилиями польской регулярной армии, западных наемников и запорожских отрядов было осуществлено несколько штурмов Москвы. Однако овладеть столицей принцу так и не удалось. Когда провал операции стал ясен, а также под давлением целого комплекса обстоятельств[844] Владислав 27 октября начал постепенное отступление от Москвы по направлению к Троице-Сергиеву монастырю. Гетман, не рассчитывая на продолжение военных действий под Москвой, ушел под Калугу, в окрестностях которой расположил свои войска.

На исходе военной кампании казачий лагерь покинули Микита Маркушевский и его супруга. Участник казацких погромов перешел на русскую сторону. На этот раз Маркушевский не захотел вернуться в Киев, предпочтя остаться в России. Но переход был далеко не безопасным, казаки нередко жестоко наказывали беглецов[845].

Первой бежала Анастасия. Она появилась у Тверских ворот Москвы 29 сентября 1618 г., т. е. сразу по прибытии казацкого войска в окрестности столицы. Видимо, как только она оказалась в непосредственной близости от семьи, то попыталась найти родных. Леонтий Плещеев после славных побед на Севере перебрался в столицу, где был пожалован за участие в «Тихвинском сидении» наградным золотым и чином московского дворянина[846]. С этого времени он находился в Москве, которой вновь угрожала серьезная опасность.

Неясно точное число выхода Микиты Маркушевского. В его расспросах присутствуют две даты. В Разрядном приказе он указывал стольнику С. В. Прозоровскому, что «побежал де он ис полку от черкас утра от Москвы за 6 верст». Но первый раз он говорил о 1 октября[847], второй — о 1 ноября 1618 г.

Можно предположить, что Микита Маркушевский устремился за супругой во время первого штурма Москвы, перебежав к правительственным отрядам 1 октября. Казак был принят русской стороной. После крестного целования он получил распоряжение от властей: «Отпущен с листом к черкасом для полоненников»[848]. Войска Сагайдачного захватили огромное количество русских пленников. Правительственные грамоты фиксировали: «Языки и выходцы в роспросе сказывали, что с черкасы большая половина русских людей, полонеников, мужиков и женок и девок. И шли-де с ними меж их черкаских полков русские люди, мужики и робята и жонки и девки, верхи на шесть полков… и у них многие ранены и больны и голод-де у них великой и наги»[849]. Возможно, Микита по указанию властей был отправлен в войско Сагайдачного для обсуждения каких-то вопросов освобождения пленных.

Вероятно, Микита Маркушевский выполнил и другое поручение. Согласно документу, он пришел в лагерь Сагайдачного «с вестями про турских людей, что они литовские городы поймали и литовские городы побили и меж них война»[850]. Таким образом, Микита Маркушевский передал казакам известия о нападении крымских татар и войне в Молдавии Речи Посполитой и Османской империей. Распространение русскими властями информации о военной ситуации на родине, о необходимости возвращения в Речь Посполитую для борьбы с Османской империей служило цели удаления казаков с территории Российского государства.

Штурм столицы войсками «королевича» оказался безуспешным. Захватить Москву принц Владислав не смог. Польская армия (и казацкие отряды в ее составе) начали отступление.

Очевидно, как только Петром Сагайдачным было принято решение об отводе войск из-под Москвы и при отсутствии полковника Милостивого (отправленного на переговоры), Микита Маркушевский окончательно расстался с польской армией.

Безусловно, 1 ноября 1618 г. Микита Маркушевский находился в Разрядном приказе, где окончательно оформил принятие русского подданства. В этот день Миките Маркушевскому выплатили жалованье «на корм и на лошадей» 20 денег[851] и назначили жалованье за «выход». Оно составило 6 рублей и сукно[852]. 6 ноября Микита Маркушевский уже получил плату. С Казанного двора ему выдали сукно[853].

В документации Разрядного приказа Микита Маркушевский числится среди других «черкас», написавших челобитную о «выходе» на «государево имя». Важно отметить, что он возглавил список перебежчиков, будучи первым. Массовые переходы из войск Сагайдачного начались спустя почти два месяца — 26 декабря 1618 г. За этот период произошли самые разнообразные события.

В то время, когда полки Сагайдачного отходили под Калугу, принц Владислав отвел отряды к селу Рогачево, недалеко от которого, в местечке Деулино (под Троице-Сергиевым монастырем), 1 декабря 1618 г. было подписано выгодное для польской стороны перемирие между Российским государством и Речью Посполитой.

В ходе переговоров Петр Сагайдачный настаивал на продолжении военной кампании[854]. До русского правительства доходили противоречивые известия. Было неясно, хотел ли Петр Сагайдачный остаться для помощи Владиславу, для самостоятельного грабежа или же для перехода на русскую службу. Русским властям доносили, что гетман отправил к принцу Владиславу казака Путивльца с советом не выходить из пределов Московского царства: «черкасы, Сагайдачный с товарищи, прислали к королевичу козака… чтоб им из Московской земли вон не ходить, да и донцы с королевичем ссылаются, все хотят ему служить»[855]. В ставку к Владиславу был направлен полковник Скуриха Милостивый: «…к королевичю приъзжал от Саадачново ис под Колуги Скуриха Милоснои с товарищи бити челом о указе»[856]. Согласно же другим зафиксированным русским властями слухам, все казацкое войско планировало принять русское подданство, а донские казаки — вернуться. Однако появившийся эмиссар польского лагеря Л. Пивов сообщил, что «бутто на Москве их братью казнят и в тюрьму сажают, которые выедут из Литвы. И они-де за тем ко государю к Москве не поехали»[857]. Кроме того, поступала информация, что казаки, так и не получившие от принца Владислава жалованье, рассчитывали компенсировать потери за счет нападения на русские города[858].

В любом случае русские власти были крайне встревожены возможным длительным присутствием украинских казаков на территории Московского царства. Польская сторона, деятельно противящаяся возможным контактам украинских казаков с русским правительством, умело использовала угрозу как средство давления во время Деулинских переговоров. Польские послы запугивали перспективой продолжения гражданской войны и появления среди казаков новых претендентов на московский трон. Александр Госевский предупреждал: «Хотя мы, помирились, из вашей земли и выйдем, но ваши казаки иного вора добудут, к нему наши воры пристанут»[859]. Польские послы первоначально отказывались обеспечить отход полка С. Чаплинского («лисовчиков») и войска Сагайдачного. Затем польская сторона согласилась вывести «лисовчиков», но не гарантировала выход полков Петра Сагайдачного[860].

Тем не менее польские власти предприняли усилия по отводу казацких отрядов. Полковник Скуриха Милостивый 16 декабря 1618 г. привез из Деулина от принца Владислава «листы» гетману, информировавшие о подписании перемирия и рекомендующие «ис под Калуги со всем войском идти в Запороги тотчас»[861]; «королевич Скуриху Милосново отпустил, велел черкасом из Московского государства за рубеж в Литву»[862]. Кроме того, казакам было обещано отдать жалованье в Киеве[863]. Под Калугой 22 декабря 1618 г. был собран круг, на котором большинством казаков было принято решение о возвращении и освобождении калужских пленников: «Приговорили в раде у Саадачново идти из Калуги в Литву в Киев всем черкасом… да в Калуге же де у Саадашново приговорили в раде, которые калужские всякие жилецкие люди были у них взяты в полон, и тех де полоненников приговорили они отпущать всех»[864]. Гетман Сагайдачный приказал войскам отходить в Речь Посполитую, перед этим отпустив 2000 русского полона. В тот же день он отправился на южные границы России, через которые увел казаков (включая полк Милостивого, а также присоединившихся к нему донских казаков[865]) в Киев[866]. Таким образом, в 1618 г. ситуация разрешилась достаточно благополучно для Московского царства и основные отряды Сагайдачного покинули русские земли.

Возвращение войск Петра Сагайдачного из России в Речь Посполитую сопровождалось массовым исходом. В момент поражения польских войск начался бунт и переход казаков на русскую сторону. Часть казаков отказалась повиноваться гетману и отделилась от основного отряда. Оставшиеся под Калугой казаки сформировали полк и 23 декабря выбрали на круге нового руководителя. Полковником стал бывший сотник Ждан Конша (Коншин). До этого момента он служил в полку своего брата полковника Конши Коншина.

Самое главное, что глава мятежного полка не планировал продолжение самовольных погромов, чего так боялись русские власти. Казаки, настаивавшие на продолжении присутствия в России, остались не в качестве грабителей, а в качестве русских служилых людей. Ждан Конша выразил желание заключить контракт (что было расценено властями как стремление принять русское подданство). Он направил челобитную властям с уведомлением о переходе всего «рыцарства» на службу царю Михаилу Федоровичу: «Службы нашы рыцерские до маестату ваше царское милости пильно отдаем»[867]. Мотивы такого поступка исследователи усматривают в отсутствии жалованья от принца Владислава, в религиозных мотивах (сохранение православия от преследований униатов), в возможных родственных связях руководителя полка. Не исключено, что Ждан Конша принадлежал к русской династии дьяков Коншиных. Возможно, что несколько братьев Коншиных волею судеб оказались в Смутное время в среде запорожских казаков[868].

26 декабря 1618 г. осуществился переход. Полк Ждана Конши составлял примерно 700 человек (в Москве насчитали 611 человек): «127-м году генваря въ 17 день писал к государю Михаилу Федоровичу ис Колуги воивода княз Офонасеи Гагарин с товарищи, как гетман Саадачнои пошол ис Колуги за рубеж, а после иво остался на государево имя полковник Ждан Конша, а с ним сотников и десятников и рядовых черкас больше 700 человек, а хто имяны и они князь Афонасеи Гагарин с товарищи прислал к государю роспись»[869]. Московское правительство с готовностью ответило на челобитье и приняло недавних врагов. Устройство полка Ждана Конши рассматривалось как особо срочное и важное дело[870]. Первоначально казакам было оплачено «кормовое жалованье»: «И… вельно тѣхъ выходцев черкас пересмотреть на лицо околнчему Олексею Зюзину да дьяком Василью Яковлеву да Филипу Ларионову, а пересмотря, велено дать корм на неделю по 2 алтына на день»[871]. Затем власти приступили к выплате жалованья за «выход»: «…да выходново десятником по 4 рубли да по сукну по доброму, а рядовым по пяти рублев человеку, то им и за сукно»[872]. Согласно ритуалу принятия подданства важных персон войско было на приеме у государя.

Однако правительство не доверяло казакам. Оно, не без основания, опасалось потери контроля над ними и стремилось избежать скопления запорожцев в одном месте. Полк был расформирован, а выходцы рассредоточены по разным городам: «…и послати по городом на житье»[873] (подобная практика уже была отработана при принятии на русскую службу полка Сидора Острожского). В январе 1619 г. казаки были направлены на службу в 18 городов (10 человек в Курмыш; по 20 человек в Касимов, Переславль-Залесский и Галич; по 25 человек — в Коломну и Пронск, по 30 человек в Рязань, Темников, Кострому, Белозерск; по 50 человек в Вологду и Ярославль, а также пограничные Щацк, Алатарь, Арзамас, Астрахань; и по 100 — в области волжского пограничья, откуда бежать было крайне сложно — Нижний Новгород и Казань). «Черкасы» были определены в стрельцы, после чего начали долгую тяжбу о повышении жалованья. Им удалось добиться изменения оклада с первоначально назначенных им двух рублей до пяти рублей[874].

Многие казаки полков Сагайдачного выходили на русскую сторону небольшими группами. Восемь человек вышло со главе с Мартыном (Меркурием) Остафьевым сыном Вишневским[875]. Группа казаков из 50 человек перешла на русскую службу в Торопце и Нижнем Новгороде[876] и была отправлена на Ливны для «городового строения»[877]. Кроме того, ряд казаков попал под наказание и был сослан в дальние районы. Известно об отправленных в Сибирь 40 «выезжих запорожских черкасах», возглавляемых атаманом Михаилом Скиба (в русском варианте Михаил Скибина), записанных на службу в Томск[878], а также о 19 казаках отряда Федора Боброва и Первана Шерешня, доставленных колодниками в 1619 г. в Тобольск и определенных в пешие казаки[879].

Как отмечалось, предусмотрительно ушедшим до бунта Ждана Конши был Микита Маркушевский (неясна его роль в организации массового перехода). Видимо, после каких-то переговоров в войсках Сагайдачного Микита Маркушевский был отправлен в Москву. Но встала проблема воссоединения семьи. На момент принятия русского подданства он оказался без супруги, которая бежала из казацких войск чуть ранее его.

Для «черкаских» полков (в том числе — Сагайдачного) было типичным присутствие в войсках семей. Военные подразделения сопровождали отряды жен и детей. Различные документы указывают на значительное число «жен венчальных и невенчальных» в станицах донских и украинских казаков[880]. Яркое описание полка Ждана Конши содержит документ о его принятии на службу. При устройстве казаков русские чиновники отметили наличие обозов с награбленным имуществом, в которых находились семьи: «…а иные с женами и з детьми, а иные холосты. А приехали все с коши, а кошу у всякого человека по одним саням, и у женатых жены и дети сидят в тех же санех»[881]. Русские приставы доносили: «…черкасы приехали немногие з женами, и тое женки руские»[882].

Казаки часто обзаводились спутницами в разбоях. Так, в Белозерском уезде казаки донского атамана Степана Кругового, принявшего сторону польского короля, захватили жену дворянина Матвея Поливанова Ирину и его сестру Анну[883]. Выехавшие в 1620 г. на русскую службу три украинских казака были женаты на русских пленницах[884]. Еще в Путивле они «в роспросе сказали, что жены за ними за всеми русские». На допросе в Москве они более подробно объяснили, что Яков Григорьев сын Безводицкий (Безволицкий) был женат на дочери карачевца сына боярского Леонтия Анненкова; Иван Власев (Власов) — на дочери путивльца сына боярского Василья Старухина; Федор Игнатов — на дочери путивльца сына боярского Василья Кривоноса. Причем к этому времени семьи каждого включали детей: у Якова Безводицкого были сын и дочь, у Федора Игнатова — дочь, у Ивана Власова — сын[885]. «Жалованье за выход» казаки и их русские супруги получили 15 июня 1620 г.[886] Русская жена, Акулина, была и у «белорусца-черкашенина» Тимофея Трофимова, на которой он женился, как и Микита Маркушевский, в Речи Посполитой. Трофимов вступил в брак в Переяславле, где его «венчал Никольской поп Андрей»[887].

Помимо казаков практика умыкать супруг на территории России была свойственна и польским шляхтичам. Среди польских иммигрантов, выходцев из войск Владислава, многие имели жен — русских пленниц времен Смутного времени. Например, шляхтич Краковского повета, Лукьян Огинский, участвовавший в приступах Москвы, а затем находившийся в войсках принца под Деулином, был женат на Марии, взятой «в полон в Белозерском уезде». Она была «белозерца сына боярского Дмитриева дочь Опарина»[888]. Характерно, что Мария сопоставлена в документе по знатности с Анастасией Плещеевой — женой Маркушевского — «боярынею же». Обзавелся семьей в России во время войны и шляхтич Львовского повета Иван Дубровский (в крещении Павел). В войске Владислава он служил в «Кишкином полку, роте пана Глушанского». Иван Дубровский перешел на русскую сторону из польских отрядов, расположенных под селом Рогачево, через восемь дней после подписания Деулинского перемирия, 9 декабря 1618 г.[889]. Иван Дубровский свою русскую жену Анну также «взял в Московское разоренье»[890]. На пример выплат супруге Дубровского «выходного» жалованья в ходе следствия ссылался Маркушевский. В списках «черкас» полка Ждана Конши, в сотне Романа Крымовского указан Ян Дубровский[891], который в русской транскрипции мог бы называться и Иваном. Следует помнить, что Маркушевский называет Дубровского «черкашенином», который, очевидно, вышел с полком Ждана Конши из Калуги, а не из Рогачева, поэтому неясно, об одном ли человеке идет речь.

Кроме того, Микита Маркушевский указал на «Черкашенина» Пашковского, видимо также женатого на русской пленнице. В документах с такой известной запорожской фамилией известно по крайней мере три человека: казак Станислав Пашковский[892] входивший в полк Ждана Конши; лубенец Михаил Пашковский[893] — находившийся в тюрьме плененный казак; а также перекрещенный в России «поляк» Григорий Пашковский (не исключено, что Григорий является его крестильным именем)[894]. Последний был отнесен подьячими к третьей, самой последней категории, его жалованье составляло 6 рублей. За крещение он получил 5 рублей и сукно.

Складывается ощущение, что русские жены виделись для бывших захватчиков своеобразным гарантом ассимиляции. Можно предположить, что переходили на русскую сторону, то есть на родину супруги, в первую очередь те, кто был женат на русских пленницах. Наемники почти всегда захватывали в поход семью, быть может, на случай, если боевые действия окажутся неудачными для армии, в которой они на тот момент находились. (Видимо, перебежчиками в целом чаще становились люди, связанные различными родственными отношениями с Россией, как, возможно, Ждан Конша.)

Микита Маркушевский мог рассчитывать на знатность супруги при вхождении в русское общество. Не исключено, что он выслал жену вперед к родственникам для подготовки перехода. Однако расчет на помощь родных супруги, если таковой и был, оказался явно неудачным. Казак не был принят семьей жены, его не хотели видеть в качестве родственника.

Тогда он возбудил процесс. Будучи, в отличие от большинства иммигрантов, разлучен с семьей, он начал следствие и потребовал вернуть жену, а кроме того, оплатить ей жалованье за «полонское терпение».

Микита Маркушевский указал, что в браке было двое детей. Очевидно, первый ребенок, рожденный в Речи Посполитой, умер в военных походах. О нем русские документы ничего не сообщают. При этом следствие, которое тянулось почти год — до 15 ноября 1619 г., завершается ссылкой на младенца Ивана, видимо рожденного в России в доме Леонтия Плещеева. На момент оплаты жалованья ему было 10 недель.

Как уже отмечалось, Анастасия скрывалась в доме у оставшегося в живых члена влиятельной семьи: брата Леонтия Плещеева. Неясно, смогла ли она убежать к родным от ненавистного брака-плена и супруг преследовал ее, или же была преднамеренно отправлена мужем перед задуманным побегом. Микита объяснял, что пустил супругу вперед, упредив о своем скором появлении: «…а как он Микитка пошол с черкасы на Русь и еѣ взял с собою. И, будучи под Москвою, жену свою Настасью отпустил наперед себя и приказал с нею, что он Микитка будет за нею». Леонтий Плещеев утверждал, что сестра 29 сентября пришла к Тверским воротам, где ее спасли стрельцы и привели в родительский дом. Как отмечалось, вскоре после появления Анастасии в доме брата, 1 октября принял русское подданство и Микита Маркушевский. Через месяц, когда он окончательно вступил в службу московскому государю, вдень выдачи «жалованья за выход» — 6 ноября 1618 г. — он составил первую челобитную о возвращении жены.

Московский дворянин категорически отказался выдавать сестру. Возник спор. Можно усмотреть целое сплетение различных причин поступка Леонтия Плещеева. Не исключено, что до момента появления сестры в доме он не имел никаких сведений о ее судьбе после нападения на поместье под Новгородом. Но, помимо радости обретения сестры живой спустя восемь лет неизвестности и жалости к ней, действия Леонтия Плещеева, вероятно, мотивировались крайне унизительной для него ситуацией. Наличие в числе ближайших родственников безродного «Черкашенина», могло отрицательно сказаться на местнических спорах. Следует помнить, что Микита Маркушевский был и убийцей его брата и постоянным военным соперником. Леонтий Плещеев неоднократно (в битве при Удомле, Усть-реке, Тихвинском и Московском «осадных сидениях») сражался с армиями, к которым принадлежал Микита Маркушевский.

И этот случай был далеко не единственным. Примеры жертв казацких погромов среди русского дворянства приводились выше. В целом казацкие восстания времен Смуты нанесли огромный урон дворянству, гражданская война привела к уменьшению численности сословия на 20 %[895]. Безусловно, характерной чертой сознания дворян после Смутного времени были ненависть и ужас перед казаками (что не исключало возможности в определенные периоды возглавить отряды «вольных» казаков, как это сделал ранее Леонтий Плещеев). Активная неприязнь могла проявляться в различных действиях. Так, представитель другой ветви дворян Плещеевых, Матвей Иванович, бывший боярином в лагере Лжедмитрия II, затем примкнувший к войскам Первого ополчения, в 1611 г. отдал приказ арестовать и утопить («посадить в реку») 28 казаков-мародеров, бросившихся грабить православную святыню — Николо-Угрешский монастырь[896].

Голоса Анастасии не слышно в документе, ни один из участников спора не ссылался на ее желания и стремления. Можно лишь предполагать, что, получив приют у брата, она стремилась избежать участи казацкой жены, спутницы постоянных странствий, надеялась найти спасение в родной семье от пережитых ужасов[897].

Дело приобретает конфессиональный характер. Стремясь расторгнуть позорный брак и сохранить сестру в семье, Леонтий Плещеев выдвигает обвинение в смешанном браке. Он заявляет, что «сестре его Настасье за неверцомъ быти не возможно». («Неверцами», то есть иноверными, в русских публицистических, канонических, делопроизводственных текстах того времени назывались, помимо мусульман и иудеев, католики, протестанты, униаты.) Назвав Микиту «неверием», Леонтий Плещеев преследовал цель расторжения брака. Он прибег к способу дискредитации вероисповедания казака как к средству аннулирования союза. Согласно русскому церковному праву, смешанные браки были категорически запрещены, брак с инославным или иноверным считался недействительным. Доказав, что «черкашенин» неправославный, Леонтий Плещеев мог оставить сестру и считать ее безвинно пострадавшей пленницей, жертвой казацких бесчинств.

Можно предположить, что Леонтий Плещеев был не одинок в своих воззрениях и выражал ходившие в русском обществе суждения о вероисповедании «черкас». Но прозвучал этот тезис впервые.

Дело об «иноверии» «Черкашенина» было передано на рассмотрение духовному владыке. Оно было направлено из Разрядного приказа местоблюстителю патриаршего престола Крутицкому митрополиту Ионе. Последний замещал московскую кафедру до возвращения из польского плена отца царя Михаила Федоровича, ростовского митрополита Филарета, «нареченного патриарха». Принципиально важно, что глава русской церкви разделил точку зрения Леонтия Плещеева в оценке вероисповедания Микиты Маркушевского. Он также признал Микиту «иноверцем» (или, по крайней мере, «полуверцем», то есть отступившим от православия, но не отпавшим). Митрополит Иона нашел, что вера «Черкашенина» расходилась с нормами русского православия и, как явствует из Постановлений собора 1620 г., миропомазал его[898].

Однако конечное решение духовного владыки оказалось не в пользу Леонтия Плещеева. После прохождения второго чина казак был принят в русскую церковь, стал русским православным, а его брак, следовательно, оказался законным. Митрополит Иона принял постановление о сохранении семьи и о возвращении Миките Маркушевскому супруги. Возможно, глава русской церкви предпочел таким образом разрешить последствия Смуты и не расторгать появившихся в ходе войны неравных браков. Не исключено, что иное решение повлекло бы лавину следственных дел и аннулированных союзов. В результате безродный «вор» выиграл дело у представителя венного дворянского клана. Власти потребовали у Леонтия Плещеева выдачи сестры. Анастасию и ребенка отобрали и передали супругу. 22 ноября 1619 г. она получила жалованье за «полонское терпение и выход»: 2 рубля и сукно[899] (что соответствовало рядовым пленницам). Возможно, аналогичное определение в 1621 г. было вынесено русским женам украинских казаков Василия Андреева и Прона Васильева. Их супругам, которые обе носили имя Овдотья, 19 ноября 1621 г. было выдано «жалованье за полонское терпенье»[900].

Вероятно, для Леонтия Плещеева подобное завершение дела было крайне унизительным. Безусловно, он был недоволен определением митрополита Ионы, возможно, как и другие представители дворянства. Следствие над Микитой Маркушевским создало прецедент разрешения конфликтных ситуаций, крайне нежелательный для дворянского сословия. Возможно, действия митрополита затронули интересы многих дворянских и боярских группировок, пострадавших от казачьих разбоев, настроив их против Ионы. Последующая судьба местоблюстителя действительно сложилась печально.

В период следствия в Москву торжественно вступил «нареченный патриарх»[901]. В соответствии с Деулинским договором, произошла размена, и из Речи Посполитой был отпущен главный пленник — митрополит Филарет. В Москве он был избран на московскую кафедру Освященным собором и рукоположен иерусалимским патриархом Феофаном.

Неясно, сумел ли Леонтий Плещеев организовать скрытое давление. Безусловно, он попытался скомпрометировать Иону в глазах нового главы русской церкви. Наиболее вероятно, Леонтий Плещеев был лично знаком по Тушинскому лагерю с Филаретом, которому, после восшествия на престол, очевидно, пожаловался на бывшего местоблюстителя.

Через несколько месяцев после интронизации патриарх Филарет начал следствие над Ионой, для чего был созван Освященный собор. Приговоры собора 1620 г. известны по рукописному (РГБ, собр. Троице-Сергиева мон., № 741) и печатному (Требник 1639 г.)[902] вариантам. Рукописный текст донес пространную редакцию протоколов собора. И в них сохранилось имя Микиты Маркушевского. Очевидно, Филарет еще до собора был осведомлен о деле казака: «Аз то ведаю и сам, что Маркушевского ты велел миром помазати»[903], обратился он к Ионе.

Собор начался с обвинений о миропомазании Ионой двух поляков (очевидно, также выходцев из войск Владислава, но, вероятно, католиков или протестантов). В 1619 г. на местоблюстителя поступил донос от двух священников Успенского собора Московского Кремля, Ивана и Евфимия, в котором сообщалось, что митрополит запретил перекрещивать двух поляков, Яна Слободского и Матфея Свентицкого, и допустил западных христиан к причастию после миропомазания. Патриарх Филарет начал допросы. Дело Маркушевского не было инкриминировано бывшему местоблюстителю, однако, как отмечалось, имя казака всплыло при обсуждении вопроса о каноничности миропомазания «обливанцев».

Местоблюститель, обвиненный в еретичестве за применение второго чина, вспомнил о деле казака, пытаясь оправдаться. На вопрос о количестве миропомазанных иностранцев он ответил: «Был де у меня един иноземец Микита, зовомый Муркушевский. И сказался мне белорусец. Аз же повелех его миром помазывати». Бичующий Филарет отпарировал: «Но той сказался белорусцем»[904].

Главное, что патриарх Филарет не усмотрел вины в действиях Ионы по отношению к Миките Маркушевскому. Он согласился с «иноверием» Микиты. Разница состояла лишь в том, что патриарх Филарет категорически выступил против миропомазания любых «обливанцев» (вышедших как из католической церкви, так и из православной киевской митрополии). Были повторно крещены все иноземцы, которых Иона принял в русскую церковь через миропомазание: поляки Ян Слободский и Матфей Свентицкий, а затем и Микита Маркушевский. Последнему 15 декабря 1620 г. было назначено «жалованье для крещения», которое он получил 18 декабря[905]. Таким образом, украинский казак три раза вступал в Церковь. Изначально он был крещен в Киевской митрополии, затем был миропомазан в Московской патриархии местоблюстителем Ионой, а позже перекрещен патриархом Филаретом.

Важно отметить, что споры о вероисповедании Микиты Маркушевского на соборе 1620 г. завершились оформлением закона — «Указа како изыскивати и о самех белорусцех». Таким образом, патриарх Филарет не только признал действия Ионы по отношению к Миките правомерными, но и канонически закрепил правила вступления украинцев и белорусов в русскую церковь при принятии подданства. «Указ» распространялся на представителей киевских православной и униатской митрополий.

Указ подробно оговаривал, как допускать в русскую церковь украинцев и белорусов: через крещение, миропомазание или же покаяние. Представление о чистоте веры в первую очередь базировалось на характере крещения[906]. Обливательный способ крещения был признан недействительным. При этом иммигранты, крещенные униатским священником (вне зависимости от обливания или погружения), подвергались в России повторному крещению[907] с анафематствованием католичеству[908]. Православные, вступившие в церковь через обливание (но с миро- и маслопомазанием), проходили крещение[909]. Крещение распространялось и на тех, кто пытался уйти от ответа ссылками на незнание способа крещения. Они подпадали под древнее правило крещения «неведующих»[910]. Крещенные в православной церкви в три погружения, но без использования миропомазания присоединялись к московской церкви через второй чин[911]. Был введен еще один критерий благочестивости — причащение. Человек, получивший причастие в униатской церкви (что было равносильно сакраменту в костеле), воспринимался католиком (или униатом, которые в России виделись тождественными) и должен был быть крещен в русской церкви[912]. Таким образом, любые контакты с униатским духовенством карались, а получение таинств грозило повторным крещением. Постоянным был вопрос о том, за кого молит Бога священник (за римского папу или константинопольского патриарха), у которого принимал таинства иммигрант[913]. Следует отметить, что для истинно православных украинцев и белорусов предполагалось покаяние[914].

В целом «Указ» подытожил сложившиеся после Брестской унии 1596 г. и в ходе гражданской войны представления о вероисповедании киевских единоверцев и бывших единоверцев. Он впервые сформулировал каноническое право в отношении представителей киевской православной и униатской митрополий. Безусловно, что «Указ» отражает боязнь проникновения членов киевской униатской митрополии в русскую церковь. Но не только эти опасения вызвали появление «Указа». Важнейшим отступлением от веры был признан обливательный способ крещения, свойственный церковной практике киевского православия.

«Белорусцев» и «черкас» объединяли в России с «латинниками» и перекрещивали. «Указ» не был декларацией, его чиноприятия сохраняли каноническую силу на протяжении всей первой половины XVII в. Введенное патриархом Филаретом церковное законодательство было реализовано в первую очередь на казаках полка Ждана Конши и других подразделениях войска Петра Сагайдачного.

Механизм социализации в России казаков из войска Петра Сагайдачного можно реконструировать следующим образом. В Калуге казаки были переписаны, получили «кормовое жалованье» и небольшими группами в сопровождении приставов доставлены в Москву. В столице они приняли присягу (целовали крест), оформив вступление в русское подданство, и получили жалованье за «выход». Основная масса иммигрантов была распределена по городам. В результате выходцы были приписаны к различным приказам: Панскому, определенные на Юге — Разрядному приказу, сосланные в Сибирь и Казань — к Казанскому дворцу. В приказах им был назначен оклад.

Но обустройство в России на этом не закончилось, начались проверки чистоты веры. Часть иммигрантов была перекрещена почти сразу после принятия подданства в Москве. Можно отметить, что при интеграции в русское общество в полку Ждана Конши оказалось значительно больше «поляков» и, соответственно, неправославных, чем при принятии подданства. Термин «поляк» означал в России в первую очередь вероисповедание и соответствовал не столько этнической, сколько конфессиональной принадлежности. Дефиниция «поляк» подразумевала обязательную принадлежность к западному христианству. Православный маркировался словом «белорусец». Униат мог называться и «поляком», и «белорусцем».

Быть может, при принятии подданства, рассчитывая на быстрое проникновение в Российское государство и на определенные льготы в качестве единоверцев или же просто при отсутствии времени на выяснения, подавляющее большинство иммигрантов записалось в «черкасы». Впоследствии, когда выяснилось, что и «черкас» необходимо перекрещивать, многие стали проситься перейти в категорию «поляков». Это движение фиксировало признание действительной этнической принадлежности, выясненное неправославие, указание на принадлежность к шляхетскому сословию. Все сохранившиеся случаи перехода в категорию «поляк» обусловлены стремлением повысить социальный статус: шляхтич получал при вхождении в русское общество значительно больше, чем неродовитый «черкашенин».

В Москве начался поток переоформлений и пересмотра социального статуса, а с ним и вероисповедания. Очевидно, что первоначально перекрещивание затронуло инославных, чьи церковные отступления оказались явными. Безусловно, что «черкасы», попросившиеся в поляки-шляхтичи, при светском выяснении социального статуса огласили свое неправославное вероисповедание И были приняты в русскую церковь первым чином.

Настоящим казусом является судьба шляхтича-иудея в полку Ждана Конши. Подобное сочетание принадлежит к числу абсолютных загадок: согласно законодательству Речи Посполитой, иудеи не могли принадлежать к дворянскому сословию. Тем не менее Александр Григорьев сын Ицков (Ицку), в крещении Калина[915] из полка Ждана Конши оказался «черкашенином» по роду службы, шляхтичем по социальному положению, иудеем по вероисповеданию. Как оговаривалось при разбирательстве, его имя присутствовало «в росписи вышедших черкас» полка Ждана Конши, за «выход» ему было назначено 5 рублей и сукно. Известен пеший казак Александр Григорьев, входивший в отряд, перешедший на русскую сторону на Торопце[916]. Он также получил за «выезд» 5 рублей. Неясно, можно ли совместить этих двух персонажей. Из документа следует, что казак из полка Ждана Конши, не будучи еще верстан поместным и денежным окладом, был направлен на службу в Ярославль. Как и его предшественники, он опротестовал это решение и, главное, сумел доказать шляхетское происхождение. Выше было показано, что для определения принадлежности к дворянскому сословию обычно прибегали к помощи «знатцев». Вероятно, у Александра Григорьева сына Ицкова нашлись свидетели и весомые аргументы его родовитости. Изменив социальный статус, он был приписан к Панскому приказу: «…бил челом государю, а сказался, что он шляхтич, с черкасы не служивал и по его челобитью отослан в Панской Приказ»[917]. Далее документ дает уникальное свидетельство: «…а что он был жидовские вѣры, того не сказывал»[918]. При этом оказывается, что почти год (с «выхода» 26 декабря 1618 г. и по сентябрь 1619 г.) он служил в Панском приказе без изменения вероисповедания. Следует отметить, что по нормам русского права иудеи не имели права находиться на территории Московского царства. При неясных нам обстоятельствах несоответствие христианству Александра Григорьева в конечном счете было выяснено. Безусловно, обнаруженный скрытый «жидовин» был вынужден попроситься в русскую церковь: «…а после того бил челом государю Филарету Никитичю, чтоб он его пожаловал, велел крестить, а он де Олександро жидовские вьры»[919]. В другой челобитной он напомнил об оставленном в Речи Посполитой имении и об отречении от «своей жидовские веры» ради «правоистинной Христовой веры» и желания молиться Христу и Богородице[920]. Просьба о принятии православия была удовлетворена, Александр был крещен, сменив имя на Калина (Халина). За крещение он был вознагражден как шляхтич[921]. Трудно сказать, был ли Александр Григорьев Ицков сторонником ереси «жидовствующих» — и тогда это уникальный пример обнаружения реально существовавшего иудаизанта Речи Посполитой[922] — или же человеком, сумевшим каким-то образом обмануть русское делопроизводство, ложно повествуя о своем шляхетстве и имениях. Как отмечалось, соединение шляхетского происхождения и иудейского вероисповедания не должно было быть возможным.

Безусловно, что «черкас», оказавшихся католиками, протестантами или иудеями, крестили как «иноверцев» в России. Кроме того, были обращены те не-«поляки», чьи «отступления» в силу каких-то причин оказались выявлены вскоре после принятия присяги, как в случае с Микитой Маркушевским, попавшем на духовное следствие.

Для других «очищение» произошло позже. Иммигранты, направленные в различные города и не подпавшие изначально под перекрещивание, спустя несколько лет продолжали доставляться на Патриарший двор. Документы фиксируют переход в православие казаков полка Ждана Конши и в 1627 г.[923]

Дело в том, что обязательному первому чину подлежали и выявленные на исповеди униаты. Сторонники униатской церкви могли оказаться среди казаков или руководителей казаков, о чем свидетельствует пример князя Романа Рожинского. Следует отметить, что термин «униат» отсутствовал в русском делопроизводстве на протяжении всей первой половины XVII в. Ни одного крещенного «униата» русские документы не зафиксировали. Поэтому всегда остается под вопросом реальное вероисповедание людей, принадлежавших к «римской», «папежской», «католицкой» вере. На самом деле они могли быть и униатами или же теми, кто считал себя православным, но принял хотя бы раз таинство у униатского священника. Надо полагать, что убежденные сторонники унии, утверждавшие позиции новой церкви, не стремились стать подданными Российского государства. Но люди, посещавшие храмы, отданные униатской церкви, вынужденно или в силу религиозного безразличия, в России оценивались униатами (точнее — католиками), и таковых среди иммигрантов, вероятно, было немало.

Главное, что, согласно «Указу како изыскивати белорусцев» перекрещивание распространялось и на православных казаков. Причиной тому был обливательный способ крещения. Правило собора 1620 г. действовало до 1656 г., когда патриарх Никон принял новые канонические нормы вступления в русскую церковь членов киевской митрополии.

Очевидно, на местах, при вхождении в духовную жизнь провинциального города продолжали выявляться какие-то церковные отступления. Наиболее вероятно, неявные «прегрешения» тех, кто казался ранее православным, обнаруживались на исповеди. Исповедь в русской церковной практике XVII в. была нерегулярной, и духовные власти стремились добиться обязательного ее посещения раз в году на Пасху. Таинство оказалась тем переходным моментом, который мог выявить скрытые расхождения церковной практики казаков с русскими нормами благочестия. В случае признания нарушений русского церковного канона иммигранта могли перекрестить в том же городе. Но, судя по документам, и «вероотступники», и власти города предпочитали разрешать сложный вопрос о благочестии, переплетающийся с проблемой подданства, в Москве. Существуют свидетельства о доставлении казаков из Шацка, Пронска и других городов на Патриарший двор для совершения таинства.

Неясно, как часто раскрывались «отступления» и коснулось ли «очищение» всей массы выходцев. Быть может, не каждого из 611 человек духовный отец спросил о способе крещения. Все зависело от настойчивости местных духовных властей. Но сохранившаяся память 1621 г. из Разрядного приказа в Казанский дворец, призванная регламентировать размеры награждений перекрещенным казакам полка Ждана Конши[924], свидетельствует о широком масштабе «очищений». Наличие документа, обобщающего дела о процессах обращений, говорит о перекрещении как о типичном, массовом явлении, распространившемся на значительное число казацких иммигрантов.

В целом данные перекрещиваний полка Ждана Конши позволяют ответить на вопрос о причинах обращения казаков в России. Казацкое войско отражало поликонфессиональную ситуацию Речи Посполитой и состояло, помимо православных, из мусульман, католиков, протестантов и иудеев. В полк Ждана Конши входили представители различных этносов Речи Посполитой, а также сопредельных государств. Эта смешанность, социальная и конфессиональная непроясненность являлись характерной чертой войска Петра Сагайдачного (и подразделения Конши в ее составе), шире: казаков — участников Смуты[925] и в целом казацкого сословия Речи Посполитой. Проверки чистоты веры на Патриаршем дворе лишь отражали внутреннюю ситуацию казацкого сообщества. Они стали своеобразным социальным слепком, сделанным в России.

Безусловно, совершенно не случайно Микита Маркушевский был назван в споре «иноверцем». Леонтий Плещеев, декларируя, что «черкашенин» Микита Маркушевский неправославный, пытался дистанцироваться от него. Его отряду, который грабил в Новгородском уезде, он дал обобщенное определение «литва». Но следует помнить, что патриарх Филарет определил этническую (и конфессиональную) принадлежность Микиты Маркушевского термином «белорусец». Соответственно, он был по роду службы «черкашенином»; по месту проживания — киевлянином; по этнической принадлежности — «белорусцем» (то есть украинцем либо белорусом). Можно с большой долей вероятности предположить дворянское происхождение Маркушевского. Быть может, плененный в 1608 г. «пан Маркушевский» являлся одним лицом с «черкашенином» Маркушевским.

Следует помнить, что Микита Маркушевский во время спора с Леонтием Плещеевым имел основания ставить себя по статусу в один ряд с Дубровским и Пашковским.

Микита Маркушевский, безусловно, не являлся сторонником западного христианства. В противном случае он получил бы наименование «поляк» или «литвин». Патриарх Филарет же и противопоставлял его «полякам». Таким образом, по вероисповеданию он являлся «белорусцем», то есть православным или униатом. Причем в последнем случае он мог не быть убежденным защитником унии, а проявлять религиозный индифферентизм и посещать тот храм, который оказывался наиболее близко от него в каждый конкретный момент; исповедовать то православие, то униатство. В том случае, если Микита Маркушевский принадлежал к униатской церкви или же принял хоть раз в ней причастие (или совершил иное таинство), обвинения Леонтия Плещеева вполне оправданны. Униаты, без сомнения, виделись «иноверцами» в глазах русского православного.

Но если Микита Маркушевский относился к киевскому православию, то тогда «чужое» православие в русской церкви отождествлялось с «иноверием». Безусловно, существовали расхождения в церковной практике между киевской православной митрополией и московской патриархией, и они, согласно «Указу, како изыскивати и о самех белорус цех», предполагали принятие в русскую церковь казаков первым чином.

Дальнейшая судьба Микиты Маркушевского в России оказалась типичной для выходцев из Речи Посполитой. Став русским православным (после двух обращений), он закрепился в столице. Видимо, знатность супруги, обладавшей влиятельными родными, позволили ему утвердиться в Панском (переименованном в 1624 г. в Иноземский) приказе. Ему был назначен поденный корм в 3 алтына 2 деньги на день[926]. В 1628 г. Микита Маркушевский входил в полк Прокофья Кремского. Чуть позже его жалованье было увеличено и проведено верстание. Казак был наделен поместным окладом в 350 четей, денежным — в 15 рублей[927]. Поденный корм составлял 1 гривну надень (или 3 рубля на месяц, что означало 36 рублей с полтиной в год)[928]. На содержание одной лошади наемник получал с 1 ноября по 1 мая по 24 алтына на месяц (в общей сложности получалось 21 рубль 30 алтын)[929].

В Иноземском приказе Микита Маркушевский достиг определенного положения. Ему доверяли выступать поручителем за сослуживцев по Иноземскому приказу, иммигрантов из Речи Посполитой. Так, в 1628 г. он предстал гарантом возвращения из провинции на службу Яна Бочковского[930], Карпа Гуленецкого[931], Степана Корниловского и Федора Кореневского[932]. Однако следует отметить, что в отличие от прочих иноземцев, своей подписи Микита Маркушевский не оставил (был неграмотным?).

Род деятельности — военный, как и боевые навыки, определил участие иммигранта в следующем конфликте двух государств, которые Микита Маркушевский в разное время мог называть родиной (бывшей и настоящей). Смоленская война между Россией и Речью Посполитой, не миновала украинского казака, превратившегося в «служилого иноземца». Его сподвижники по прежним походам на Россию присутствовали в польской армии. Запорожское казачество в Смоленской войне поддержало короля Владислава IV[933]. Микита Маркушевский в 1633–1634 гг. воевал на стороне московского государя. Он погиб, защищая интересы России. После его смерти супруга Анастасия и трое детей получали в 1634 г. из Иноземского приказа жалованье. Вдове было назначено пособие по 2 гривны на день: «Иноземцевы жены вдовы. Микитинская жена Маркушевского Настасья с тремя детьми»[934].

Старший сын — Иван Микитин Маркушевский, родившийся в 1619 г. в доме Леонтия Плещеева, через некоторое время был определен в жильцы: «А по государеву указу велено ему у государя быти в житье в прошлом во 147-м году мая въ 5 день»[935]. Достигнув «возраста», юноша в 1639 г. был записан в службу Разрядного приказа и включен в дворянское ополчение. Он был отправлен на Белгородско-Тульскую засечную черту: «147-м году по наряду жилец Иван Маркушевскои был на государеве службе на Туле з бояры и воиводы со князем Дмитреем Мамстрюкевичем Черкасским с товарыщи… июня въ 4 день 147 году до отпуску сентября по 21 числе нынешняго 148-го году»[936]. По возвращении дворянин попросил о верстании, упоминая об отсутствии земельных пожалований. Безусловно, Иван Микитин Маркушевский слился с представителями мелкого московского дворянства, и уже трудно найти отличия между сыном бывшего грабителя, разрушителя святынь и незнатным русским дворянином.

История пребывания Микиты Маркушевского и его сына в России позволяют увидеть двойственное отношение к украинским казакам в Московском государстве. С ними, как с опорой православной церкви в Речи Посполитой, устанавливали дипломатические контакты, однако иммигрантов перекрещивали. Две православные кафедры выработали различные критерии благочестия, которые далеко не всегда совпадали. Казак в России мог оказаться «иноверцем» за конфессиональную мобильность (принадлежность к «желнерской вере»), за посещение униатского храма и за вхождение в православную церковь через обряд окропления. В последнем случае дистанцию между кафедрами определил способ крещения. 


Глава 5

Путь от холопа до московского дворянина Станислава Вольского[937]


В XVI–XVII вв. дворянство Речи Посполитой являлось одним из основных источников пополнения русского служилого сословия. Польско-литовская шляхта вливалась в неподатные слои русского общества, предварительно перейдя, в соответствии с государственными нормами, в православие[938]. Но не всем иммигрантам удавалось достигнуть Посольского или Разрядного приказов, в которых происходило оформление «выезда на государево имя», т. е. принятия подданства. В период ведения боевых операций действовало традиционное право о военной добыче. Исполнение его норм ярко проявилось в судьбе шляхтича Станислава Вольского, поведавшего свою историю в 1645 г. при выяснении размеров «жалованья для крещения»[939].

Станислав Янов Вольский рассказал, что появился на границах Российского государства в Смоленскую войну (1633–1634 гг.). В его версии, он служил в польской армии под командованием гетманов Высоковского и Сосновского. В бою под Рославлем шляхтич был пленен отрядом донских казаков. Последние решили быстрее, до возможного разбирательства, переправить военную добычу на территорию Войска Донского. Очевидно, что Станиславу Вольскому предназначалась продажа на невольничьих рынках Востока[940]. Однако русские регулярные подразделения воспротивились подобным манипуляциям. Казаки не успели доставить Вольского на территорию, не контролируемую русскими чиновниками. В районе г. Епифань казацкий отряд заметила охрана города. Служилые люди Епифани атаковали отряд, гнавший пленника (пленников?). В стычке Вольский был отбит и доставлен представителю верховной власти — воеводе Михаилу Иванову Офросимову. В результате Вольский сменил владельца. Глава города не стремился исполнять государственное законодательство о военнопленных, а полагался на нормы традиционного права. Воевода, как и ранее донские казаки, не предполагал доставлять подданного иной страны к месту «размена», а тем более предоставлять ему свободу. Он рассматривал Вольского как свою военную добычу и, следовательно, собственность.

Главное, что Офросимов не только закабалил шляхтича, но и обратил его в православие. В таинстве именно владелец выступил в роли крестного отца. Были соблюдены бюрократические формальности: Вольский написал челобитную о вступлении в русскую церковь, а затем и кабальную запись. Станислов Янов Вольский превратился в Степана Иванова Вольского, холопа Михаила Офросимова.

Безусловно, что, став православным, Станислав Вольский уже не мог попасть в Речь Посполитую (подробнее см. в гл. 1). Он навсегда лишился возможности возвращения на родину. При «размене» и поисках пленных по окончании войны его имя не упоминалось. Позже ситуация пленника была объяснена следующим образом: «и какъ де