Book: Современный болгарский детектив



Современный болгарский детектив

Современный болгарский детектив

Детективные романы, составляющие сборник, дают представление о неутихающей борьбе против явлений, тормозящих развитие современного социалистического общества.

В романе знакомого советскому читателю прозаика А. Гуляшки происходит расследование убийства известного ученого-бактериолога. Проблемам воспитания, борьбе против негативных явлений в среде современной городской молодежи посвящен роман Б. Крумова. Ц. Лачева представлена социально-психологическим детективом, действие которого разворачивается на большой стройке. В. Зарев предлагает читателю образ современного следователя — тонкого психолога, гражданина, стоящего на страже социалистических завоеваний.

Современный болгарский детектив

Андрей Гуляшки

УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ЧЕХОВА

Современный болгарский детектив

© Андрей Гуляшки, c/o Jusautor, Sofia, 1985

Перевод Александра Никольского

Глава первая

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА

1

В гостиной профессора Ивана Астарджиева мы сидели втроем: Надя Астарджиева, по мужу Кодова, — дочь профессора; Веселин Любенов — самый молодой в нашем институте, лаборант, сотрудник Астарджиева; моя милость — бывший ветеринарный врач из села Момчилово, Анастасий Буков, в настоящее время бактериолог, также сотрудник профессора.

В момент, когда начинается наш рассказ, хозяин дома разговаривал по телефону в прихожей. Какой-то бестактный или просто ничего не соображающий человек позволил себе побеспокоить профессора в это довольно позднее время — старинные часы с маятником только что пробили одиннадцать.

Повторяю, мы, трое из приглашенных, сидели в гостиной. Когда часы пробили одиннадцатый раз, двоих гостей в комнате не было. Доктор Петр Беровский (помощник профессора и его первый заместитель) искал минеральную воду на кухне и, кто знает почему, задержался там, хотя минералка стояла на самом видном месте, на кухонном столе. А Красимир Кодов (Краси, муж Нади Астарджиевой) спустился в подвал и пропал там — как в воду канул. Послал его в подвал сам профессор, чтобы он налил еще один кувшин вина из большой дамаджаны[1] и отрезал еще один кусок от копченого окорока (эти деликатесы профессор держал внизу, в темноте и холоде, чтобы не испортились на кухне, где из-за парового отопления всегда было тепло).

В тот вечер, на рождество по старому стилю, профессор Иван Астарджиев, который уже много лет был вдовцом, собрал нас на свои именины. Он жил один, и в его доме редко собирались гости.

Итак, когда старинные часы мелодично пробили одиннадцать раз, доктора Петра Беровского и Кодова в гостиной не было.

Я в тот вечер был рассеянным и немного раздосадованным, в типичном для старого холостяка состоянии, но при каждом удобном случае старался поймать взгляд Нади Астарджиевой, по мужу Кодовой. Глаза у нее оригинальные — цвета изумруда, с золотистыми точечками вокруг зрачка. Я был рассеян, взволнован, а почему — не знаю. Мало ли что могло взволновать много повидавшего и пережившего на своем веку старого холостяка? Просто он рассеян, и ему одновременно и немного скучно, и немного грустно, и черт его знает что еще. Вот, например, всплыло в памяти давнишнее воспоминание — может, и не само воспоминание так меня взволновало, а то, что возникло оно совершенно неожиданно. Помните ли вы Христину, дочь деда Рангела из села Кестен, эту маленькую очаровательную дикарку, которая ни разу не пожелала взглянуть на меня дружелюбно, хотя я декламировал ей известное стихотворение Эдгара По «Леонели» и пытался (с самыми, конечно, невинными намерениями) подарить чудесное ожерелье из драгоценных бус? И у Христины из села Кестен были такие же глаза, как у Нади, только не зеленые, а небесно-голубые, но золотые точечки вокруг зрачков — точно такие же... Как ни был я рассеян, но я не мог не отдавать себе отчета в том, что глаза Нади Астарджиевой-Кодовой излучали особый свет, похожий на свет, который излучали глаза моего бывшего друга Христины.

— Налить вам рюмочку коньяку? — спросил я.

В этот вечер я впервые заговорил с Надей, а чувство было такое, будто мы давно уже разговариваем.

Но тут случилось вот что.

Дверь в гостиную с треском распахнулась, и на пороге появился Красимир Кодов, Краси. Но какой Краси, господи! На смуглый загар его мужественного лица легла зеленоватая тень, точно на него набросили прозрачную какую-то ткань; в желтых глазах (которые бывали когда ласково-хитрыми, кошачьими, а когда и бесцеремонно наглыми) застыло выражение сильнейшего возбуждения и в то же время отчаянного страха, как у животного, угодившего в капкан. Этот плечистый здоровяк стоял в проеме двери с раскинутыми окровавленными руками, словно распятый на невидимом кресте, и ужасные кровавые пятна лоснились на полях его клетчатого спортивного пиджака.

— Профессор убит!..

Крик этот, глухой и хриплый, был похож на свистящий шепот — будто суфлер подавал реплику стоящему в глубине сцены актеру.

Надя страшно завизжала (как визжит, наверное, любая женщина, увидевшая вдруг окровавленного человека).

— Как это убит? — удивленно спросил доктор Петр Беровский, который влетел в гостиную вслед за окровавленным Краси.

Петр ходил на кухню за минеральной водой и, хотя бутылки с минералкой стояли на столе, необъяснимо долго блуждал там, пока их нашел. Ему, как и Краси, было лет сорок, но в отличие от него доктор уже начинает полнеть. Глаза его напоминают мне закрытую дверь кабинета, где врач занимается частной практикой, — дверь, окрашенную грязно-серой краской. Разумеется, это представление неверно — доктор Беровский не имеет дела ни с какими больными и не занимается никакой частной практикой — он бактериолог.

— Как это — убит?! — повторил он таким тоном, словно Краси непристойно шутил с ним.

— А так! — ответил Кодов, опустив наконец свои раскинутые в стороны руки. При этом с пальцев правой стекло на лакированный порог несколько густых темных капель. — Кто-то воткнул ему нож в спину!

Веселин Любенов, лаборант, вскочил с места, оттолкнул Краси и бросился в прихожую. Доктор Беровский — на отяжелевших, негнущихся ногах — за ним. Надя сидела в своем кресле как сонная, согнувшись и наклонясь вперед. Она потеряла сознание в момент, когда ее муж произнес эту страшную фразу: «Профессор убит!»

Лишь я сохранял спокойствие и держался совершенно невозмутимо. Правда, комната немного качалась перед глазами, но это обманчивое представление объяснялось, естественно, рюмкой коньяку, которую я накануне выпил. Я с давних пор плохо переношу спиртное.

Любенов и Беровский быстро возвратились, и мне вдруг показалось, что оба пристально на меня смотрят: может, им было странно, что я спокойно сижу на своем месте. Они знали меня недавно и представить себе не могли, какие крепкие у меня нервы.

Доктор Беровский, достав носовой платок, начал старательно вытирать кровь, попавшую ему на руку, когда он щупал пульс убитого.

— Пойду в милицию, — сказал он. — Это дело надо немедленно расследовать. И специалисты нужны — высокого ранга. Я знаю кое-кого...

Он повернулся к выходу, но Любенов загородил ему дорогу.

— Не стоит труда, — сказал он, и на лице его появилось такое решительное выражение, будто он стал начальником Беровского, а тот — его подчиненным.

— Что такое?! — нахмурился Беровский, который, как и все начальники в мире, не терпел, чтобы ему отдавали распоряжения люди ниже его по чину.

— Никто не должен выходить из квартиры, — сказал Любенов. — Таков порядок. Пока не прибудет милиция.

— Да чтоб явилась милиция, надо ведь ее вызвать! — повысил голос Беровский.

— Вызовем по телефону, — сказал Любенов.

— Ага! — кивнул Беровский. — Понимаю ваши соображения, молодой человек... Ведь если я совершил это грязное дело, то, выйдя на улицу, могу броситься со всех ног наутек? Или уничтожить компрометирующие меня следы? Вы правы. — И, кивнув Любенову в сторону прихожей, добавил: — Так иди звони! Чего же ты ждешь?

Любенов вышел в прихожую к телефону, а я, словно чувствуя себя виноватым за все происшедшее, подсел к Наде. Она сидела в кресле, низко опустив голову, согнувшись, похожая на забытую, никому не нужную вещь...

2

Я отнес Надю, потерявшую сознание, в спальню профессора. Будь я волшебником, имей я власть над расстоянием, я бы удлинил путь между гостиной и спальней по крайней мере на километр. Не потому, что я нес на руках и в силу необходимости прижимал к своей груди прекрасную женщину, прости меня, господи! Просто я хотел бы отдалить ту ужасную минуту, когда она придет в себя. Как и большинство торговых работников, Надя, вероятно, не была такой уж сентиментальной и вряд ли безумно любила отца, но все же я боялся ее пробуждения. Мне хотелось, чтобы она пришла в сознание, когда в квартире будет уже полный порядок: тело отвезут в морг, кровь в прихожей отмоют, а собственный супруг Нади примет более или менее нормальный вид... Увы, спальня профессора находилась всего в трех-четырех шагах от гостиной. Можно было бы, конечно, задать мне следующий вопрос: почему Краси, законный супруг, не отнес свою жену в спальню, почему это сделал я? Если кто-нибудь думает, что мы с Краси состязались в благородстве, то он жестоко ошибается. О чем вы говорите! Красимир был в тот момент не в состоянии поднять даже булавку, не то что свою жену! Он был как помешанный. Подчеркиваю: как помешанный, потому что, посудите, шутка ли — споткнуться о своего тестя, валяющегося на полу с ножом в спине? Это, уверяю вас, зловещая картина, и не возражайте. Потому что каких я только не видел ужасов за долгую жизнь — уж я-то хорошо знаю, что говорю. Я, например, видел лошадей с вздутыми, точно гигантские мехи, животами и с мордами, оскаленными в предсмертных судорогах. Потрясающие картины, ей-богу! Но поверьте, что увидеть своего тестя с воткнутым в спину ножом еще страшнее, и такую картину не каждый сможет выдержать. Надо помнить также, что Краси был пьян. Позже, перед следственными органами, он признал, что   в   п о д в а л е   один выпил полкувшина вина. Вроде бы немного, однако, если добавить к нему вино, выпитое раньше, общее его количество составит около литра — доза более чем достаточная, чтобы человеку ужасные вещи казались еще более ужасными, нежели на самом деле. Ужасная картина, какую представлял собой заколотый профессор, казалась Краси во сто крат более ужасной, и поэтому не надо удивляться, что в тот момент Красимир не заметил обморока своей жены, не надо винить его в том, что он не пришел к ней на помощь.

Но я не растерялся, не потерял самообладания, как это всегда случалось со мной в критический момент. Я смочил ее голову водой, и Надя открыла глаза. (В сущности, она их   в ы т а р а щ и л а, но мне не по нраву резкие слова, и потому я говорю «открыла».)

— Соберитесь с силами, товарищ Надя! — сказал я. — Что случилось с вашим отцом, то случилось, ничего не поделаешь. Возьмите себя в руки — вам еще жить да жить...

Уставившись на меня, Надя глубоко вздохнула и покачала головой. Как мне хотелось утешить бедную женщину, смягчить ее горе!

— Имя вашего отца, — сказал я, — человечество не забудет, потому что он создал противогриппозные сыворотки...

Надя продолжала пристально смотреть на меня, губы ее слегка приоткрылись — может быть, она собиралась задать мне какой-то важный вопрос, связанный с сыворотками? В последнее время профессор сражался против гонконгского гриппа, вспомнил я и, чтобы не молчать (в подобные минуты молчать так неудобно!), сказал:

— Доктор Беровский тоже работал над сывороткой против гонконгского гриппа. Ученые как бы соревновались, кто первый придет к великому открытию... Однако у меня такое чувство, что ваш покойный отец успел гораздо больше. Возможно, он был всего лишь на расстоянии одного шага от мирового успеха, от Нобелевской премии. И если бы не это несчастье!..

— Я не верю, что доктор Беровский убил папу, — сказала Надя, качая головой. — Вы намекаете на такую возможность — но я не верю!

— Доктор Бе-бе-ровский?.. — Я даже заикаться стал.

Подобная мысль, клянусь своим честным именем, до этого никогда не возникала в моей голове: если бы в комнату влетела, например, шаровая молния, я бы изумился ничуть не меньше.

— Нет, мне не верится, что это доктор Беровский! — повторила Надя.

— Да, разумеется! — промямлил я и поискал глазами какой-нибудь стул, чтобы хоть опереться на его спинку, потому что комната вновь поплыла у меня перед глазами. — Разумеется! Я согласен.

Но с чем я был согласен, мне и самому было не ясно. Мысль о том, что Беровский, возможно, убийца, пронзила, потрясла мое сознание.

— Ох, не дали бы вы мне воды? — простонала Надя.

Я перестал искать стул (хотя и чувствовал необходимость на что-либо опереться), протянул руку к графину с водой, но не успел до него дотронуться: на пороге возник окровавленный Краси. Он смотрел на свою жену — я бы не сказал «насупившись», скорее с каким-то мрачным любопытством. Так, будто проиграл в кошар[2] последний лев и сейчас ждал ее решения: сразу ли накинуть себе петлю на шею или отложить это на потом.

Однако Надя, к превеликому моему удивлению (ах, в этот вечер неожиданностям не было конца!), к невообразимому моему удивлению, не дала ему сказать ни единого слова, ни единого звука.

— Вон! — крикнула она, приподнявшись на локте, и посмотрела на своего мужа так, как смотрел бы человек на свою смерть, если бы она к нему вдруг явилась, приняв облик живого человека. — Ты!.. — Задыхаясь, Надя почти хрипела, указывая пальцем на дверь: — Вон! Вон отсюда!..

Краси оцепенел, и маска мрачного любопытства, с которой он вошел, сменилась глуповато-идиотским выражением, точно у собаки, провинившейся перед хозяином.

Сцена была напряженная, полная, как говорят литераторы, «шекспировского» трагизма: ни Краси не уходил, ни Надя, не опускала палец, самым категорическим образом указывая на дверь. Я ломал голову, какую же роль взять мне. Надя очень была похожа на моего давнего друга Христину, но Кодов все же законный супруг... С другой стороны, Надя — потерпевшая, потому что убит ее отец, и при чем тут Краси, почему я его должен жалеть?.. Мое сознание все время при этом сверлила мысль, что в передней лежит труп заколотого профессора Астарджиева и что Надя хоть и не прямо, но дала мне понять, что убийцей ее отца мог быть и доктор Беровский... Вот в какой сложной обстановке я находился, когда на улице тревожно прозвучали сирены милицейских машин. Разумеется, я хотел быстро сориентироваться — ведь я всегда действовал твердо и целенаправленно! — но в тот раз я был застигнут представителями порядка психологически не подготовленным...

3

Предварительное следствие по делу об убийстве профессора Ивана Астарджиева началось в одиннадцать часов тридцать минут в ночь с седьмого на восьмое января в его квартире, в доме № 80 по улице Чехова. Были допрошены близкие и друзья профессора, которых он в тот вечер пригласил в гости.

Но прежде чем продолжить рассказ, я думаю, было бы полезно сказать несколько слов о квартале, где произошло убийство, и о некоторых людях, посещавших дом убитого.

Квартира, принадлежавшая профессору Астарджиеву, находилась на втором этаже серого безликого жилого здания — такого же, как и большинство в этом сравнительно новом квартале Софии. Пятнадцать лет назад здесь тонули в зелени фруктовых садов белые дома с двухскатными крышами, похожие на виллы. И дома, и дворики, и сады были сметены за какие-то десять лет ускоренного панельного строительства.

Зеленые дворики разделяли в свое время улицы, названные именами писателей (Антона Павловича Чехова, Димчо Дебелянова), и улицы со старинными названиями — Молякова градина, Латинка, Тинтява. Я думаю, улица Чехова напоминала жителям квартальчика, увлекавшимся литературой, скажем, повесть «Степь», или драму «Чайка», или прелестную, всегда современную новеллу о той легкомысленной женщине. Улица Димчо Дебелянова, может быть, вызывала в сознании читателей поэта беззаботные времена их молодости, прожитой в тиши провинциальных дворов, под сенью «вишен в белом цвету». Слава богу, хоть названия сохранились, но сами улицы проходят теперь между пяти-шестиэтажными жилыми блоками, на однообразных балконах которых развевается развешенное для сушки пестрое белье.

Нет тех двориков, нет зеленых садов, нет «вишен в белом цвету». Вихрь урбанизации вверг их в небытие, а напряженный ритм жизни оставил в прошлом тихие, поэтичные утренние грезы. Сейчас утром, когда все живое, способное работать и учиться, мчится на предприятия, в школы и университеты, вряд ли найдется человек, который, проходя, скажем, по улице Чехова, свяжет в своем уме название улицы с чеховской «Чайкой», «Дамой с собачкой», «Попрыгуньей» или с каким-нибудь еще произведением великого писателя. Одни бегут сломя голову догонять трамваи и автобусы, другие повторяют в уме домашние поручения — купить хлеб, масло и еще не знаю что, третьи переживают очередную семейную ссору, и, если кто-нибудь все же вспомнит о «Чайке» или подумает о цветах, о сирени, это непременно будет человек, недавно приехавший из самого нового города республики, или какой-нибудь неисправимый чудак.



Читатель, вероятно, помнит, что в этом квартале находился дом, в котором поселился Аввакум Захов — давно, еще во времена, когда в контрразведке его произвели в майоры. За плечами Аввакума были уже момчиловский случай, шляпная афера и только что случившаяся история с кинорежиссером-документалистом, весельчаком Асеном Катарджиевым. Дом не передавался по наследству, потому что был собственностью жилфонда городского совета. В бельэтаже его жил пенсионер, военный врач Свинтила Савов, с племянницей Виолеттой, в то время студенткой Академии художеств, а в распоряжении Аввакума Захова находился верхний этаж — две комнаты с верандой, которая смотрела на сосновый лес. В большой комнате высился чудесный камин (наверняка из-за него-то и решил Аввакум купить этот дом: как известно читателю, он «болел» настоящими каминами, напоминающими старинные очаги).

Аввакум заключил договор о покупке дома через год после смерти Свинтилы Савова. Виолетта вышла замуж за чиновника, занимавшего высокий пост в Министерстве иностранных дел, уехала в Нигерию, и освободившийся дом просто нельзя было не купить. Камин, веранда, сосновый лес; уединенность и тишина — это была сказка о золотой птичке, которая только однажды садится на плечо счастливчика. Но, разумеется, золотой птичке ничего бы не удалось, если бы полковник Манов, шеф Аввакума, не поговорил (конфиденциально, конечно) с финансовым инспектором, от которого зависела продажа дома.

И вот окраина, привлекшая когда-то Аввакума своей поэтичностью, представляла собой сегодня квартал новых панельных домов. Трамваи и автобусы связывали его с центром города, а два года тому назад обитатели его получили в подарок универсальный магазин. Я упоминаю об этой подробности (в каком же квартале столицы нет сейчас универсального магазина!) потому, что именно в этом храме торговли между стендами продовольственных товаров и спиртных напитков встретились два знаменитых интеллигента квартала: профессор Астарджиев и Аввакум Захов. Знакомство произошло совершенно случайно.

— Это вино, товарищ, подкрашенная водичка! — сказал Аввакум Захов профессору, увидев, что тот протянул руку к полке, где были выставлены бутылки с розовым вином.

Аввакум хотел купить себе бисквиты к чаю, а они располагались как раз напротив стенда с вином.

— Я не очень разбираюсь в винах, — смущенно сказал профессор. — Хотелось бы выбрать что-нибудь полегче...

Бросив беглый взгляд на своего неожиданного советчика, профессор испытал по отношению к нему чувство симпатии и уважения. Рубашка у Аввакума была с крахмальным воротничком (неосуществленная мечта профессора!), а черное демисезонное пальто было ниже колен, то есть он не следовал за модой (обстоятельство, которое в ту же секунду сильно возвысило его в строгих глазах профессора): он находил короткую одежду — как женскую, так и мужскую — неприличной, ни в коем случае не подходящей для интеллигентного человека.

— Возьмите карловское или красное сухиндолское, — посоветовал Аввакум.

Профессор Астарджиев нерешительно снял с полки бутылку красного сухиндолского вина.

— Не берите эти бисквиты! — в свою очередь сказал он Аввакуму. — Они старые и затхлые. Однажды я взял их и выбросил все до единого. Я бы вам посоветовал вот этот сорт! — И он любезно показал, какой.

Как и сейчас часто случается (а в то время бывало еще чаще), тогда в час пик работала всего одна касса, и перед ее окошком вытянулась длинная вереница людей. Захов и Астарджиев долго и упорно спорили, кому идти первым.

— Я не спешу! — настаивал Аввакум. — Пожалуйста, идите! Я холостяк, меня никто дома не ждет!

— И я не тороплюсь, — деликатно предлагал ему встать впереди себя Астарджиев. — Я вдовец, меня также никто не ждет. Ко мне придут гости, но не скоро — к ужину.

— Вот видите! — улыбнулся Аввакум. — Вам необходимо кое-что приготовить!

— Да что такое я буду готовить! Придут дочь и зять. Они ко мне не очень придираются...

Выйдя наконец на улицу, оба вспомнили, что не представились друг другу.

— Институт вирусологических исследований? — рассмеялся от всей души Аввакум Захов. — Я так и предполагал. Вы расстегнули свой макинтош, чтобы достать очки, и я заметил на вашем лацкане значок симпозиума вирусологов. Чудесно! Директор института — мой знакомый, — продолжал он все так же обрадованно. — А в отделении специальных заказов работает мой хороший друг, доктор Анастасий Буков. Вы его знаете? Он тоже носит на лацкане такую вот гадость — она сразу бросается в глаза.

— Анастасий Буков? Как же, как же, припоминаю, — кивнул Астарджиев. — Припоминаю! — повторил он. — Анастасий Буков! Так! Скромный, кроткий человек.

Моя скромная внешность и учтивые манеры многих вводят в заблуждение, заставляя считать меня чуть ли не старичком из дома для престарелых... Хе-хе!

— Я провожу вас, — сказал Аввакум. — Поверьте, я не спешу, да к тому же идет такой приятный дождичек — самое время для прогулок! Вы живете на улице Чехова, не так ли?

— Неужели вы и это знаете?

Он хоть и был скромен, как большинство серьезных ученых, но в этот момент готов был заплатить дань человеческой суете — ждал, что Аввакум Захов непременно ему ответит: «Ну кто же в нашем квартале не знает, что   п р о ф е с с о р   А с т а р д ж и е в   живет на улице Чехова!»

Но Аввакум, увы, его ошеломил.

— Улица, где вы живете, — сказал он, — обозначена на полах вашего макинтоша... Вот! — и он указал на отчетливые пятна. — На улице Чехова роют траншеи, и земля, которую выбрасывают землекопы, имеет красноватый оттенок. Эти пятна по краям вашего макинтоша... Проще простого догадаться, что вы живете на улице Чехова, не правда ли?

— О да! — вздохнул Астарджиев. — Улицу развезло, и ничего удивительного, что по краям пальто есть следы этой красноватой грязи. Но вы наблюдательный человек, очень наблюдательный, это качество делает вам честь. — И неожиданно самым чистосердечным образом предложил: — Если хотите прогуляться по улице Чехова, уважаемый товарищ археолог, почему бы вам не зайти ко мне? Выпьем по чашке кофе. Мой сын работает в Ливии, посылает мне оттуда самый настоящий кофе, прекрасный по вкусу и аромату!

Вот как Аввакум Захов познакомился с профессором Астарджиевым.

Случайной ли была их первая встреча, случайным ли было это знакомство?

Кто знает? По мнению Аввакума, процент НАСТОЯЩИХ СЛУЧАЙНОСТЕЙ очень низок по сравнению с процентом НЕНАСТОЯЩИХ. А если так...

Но, как бы то ни было, в первую их встречу профессор подал к кофе и по рюмочке греческого коньяка. И, рассказав Аввакуму, что у него в селе есть родственники, пользующиеся его имуществом, спросил совета.

— Они предлагают вместо платы за пользование имуществом посылать мне каждую осень по двадцатилитровой дамаджане домашнего вина и свиной окорок. Как думаете, согласиться мне?

Аввакум посоветовал согласиться.

Читателю уже известно, что вечером в день своих именин Астарджиев послал своего зятя, Краси, в подвал, чтобы он отрезал там кусок окорока и налил вина. На обратном пути, неся эти вещи, Краси и обнаружил своего тестя убитым...

Проклятые случайности. Не похоже ли это на темный лес, где бродишь, потеряв дорогу, спотыкаясь о какие-то коварные корневища и цепляясь за хитросплетения густых колючих ветвей...

— Какая метафизика помутила тебе разум? — Аввакум подозрительно посмотрел на меня, выслушав метафорические тирады о случайностях в нашей жизни. — Какие тебе еще там корневища и ветви? Улица Антона Павловича Чехова отлично заасфальтирована.

Аввакум Захов и профессор Астарджиев были коренными гражданами квартала, о котором идет речь; я, Краси Кодов и Надя Кодова, по отцу Астарджиева, — мы были «чужаками» и приходили сюда лишь в гости. К профессору меня привел Аввакум. Будучи по природе склонным к приключениям, я в то же самое время тихий и терпеливый игрок в шахматы. Это мое качество очень нравилось профессору. Когда ему стали присылать из села дамаджаны с вином, он любезно угощал и меня. Однако наполнял мой стакан только наполовину вином, доливая его доверху водой из водопроводного крана.

— Пусть будет винцо и на потом! — покачивал он головой и заговорщически мне подмигивал.

По характеру профессор был скрягой, а этого вина ему было особенно жаль: ведь его присылали из его родного края!

Еще одного человека, кроме Аввакума, профессор угощал неразбавленным вином — своего сына Радоя, который был на два года моложе Нади. Он работал инженером-нефтедобытчиком в Ливии. Когда Радой приезжал в отпуск, профессор Астарджиев словно молодел: радость встречи, как волшебная губка, стирала по крайней мере десяток лет с его худого, изборожденного глубокими морщинами лица. Радой был, безусловно, красавец, донжуан, весельчак, но за его эффектной, почти легкомысленной внешностью четко просматривался холодный и расчетливый ум. Этот парень (по крайней мере так мне показалось) в любой момент отдавал себе точный отчет в том, что почем на житейском рынке. Вот кто не мог случайно ошибиться и бросить на ветер какой-нибудь «грешный» лев...

Завершу свое краткое введение упоминанием еще об одном лице, посещавшем дом профессора. Это его экономка Дора. О ней я знал следующее: ей столько же лет, сколько и Наде; она вдова бывшего сотрудника института; приходит в дом профессора утром, уходит после обеда. Хрупкая русоволосая красавица северного типа. В ее наследственных генах из сотен комбинаций в течение веков проявились, наверное, родовые черты некоего норманнского рыцаря, прошедшего через болгарские земли во время походов крестоносцев. Чего только не случалось на этом свете! Так это или нет, не знаю, только Дора — загадочная женщина, женщина-мечта. (И если северная красота Доры была «мечтой», то присутствие ее в доме профессора — загадкой.) Быстро установившаяся дружба Аввакума и профессора Астарджиева длительное время оставалась непостижимой для моего ума, совсем как уравнение из труднейшего раздела алгебры. В своем жизнеописании этого редкого, этого знаменитого человека я отмечал, что к пятидесяти годам он стал одиноким; у него не было друзей, в своих отношениях с женщинами он довольствовался случайными знакомствами. Я был предан ему и не совру, если скажу, что он любил меня. Но полноценной, равноправной дружбы у нас не могло быть: мы с ним были неравноценными личностями. Потому что, посудите, возможна ли дружба между идолом и идолопоклонником? Последний испытывает беспредельное восхищение, которое ничто не в силах поколебать, тогда как первый снисходительно прощает ему нищету духа. Когда идолопоклонник случайно попадает в поле его зрения, идол похлопывает его по плечу, даже даст рекомендательное письмо, состоящее из двух строчек, в какое-нибудь учреждение, чтобы его поклоннику предоставили подходящую работу. Но никаких дружеских чувств к своим поклонникам не питает, потому что много знает о них и видит в их душе то, что они скрывают от других, а иногда и от самих себя. И я считаю, что идол, много зная людей и много зная о людях, является самым одиноким существом на свете.

Аввакум, впрочем, подружился с профессором и стал частым гостем в его доме.

Вот пока и все о моих друзьях и знакомых, посещавших дом на улице Чехова.

Глава вторая

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МИЛИЦИИ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА

1

В ночь с седьмого на восьмое января празднуют свои именины Иваны. Иванов много, и они самые разные, а потому и в праздник их может происходить многое — все что угодно. Должен признаться, я жду, что в конце концов из этого «всего» вынырнет и мой успех. В только что закончившемся году я дежурил в разные праздничные дни, провел на дежурстве и Николин день, и Васильев день, но без пользы. Как назло, даже в эти дни (дни ракии и вина) не случилось ни одного происшествия. Никакого интересного убийства, ни попытки покушения, ни крупной кражи, ни даже мелкой. На дне, в преступном мире, не произошло ничегошеньки, и я, как говорится, остался на бобах.

Слушая мои сетования, читатель подумает, что я готов предать мир дьяволу, лишь бы у меня была работа. Если кто-нибудь так подумает, он будет прав — но лишь отчасти. Во-первых, я бы предал мир этому самому, но всего только на одну минуту. Во-вторых, условившись с ним заранее, что в течение этой минуты он не зажжет огонь мировой войны, не вызовет стихийное бедствие и не спровоцирует попытку более чем одного убийства на пять миллионов жителей. И переговоры с дьяволом я вел бы не для того, чтобы создать ему работу, а чтобы он создал работу мне, следователю. Ну а найдя преступника и передав его прокурору, я свел бы на нет всю дьявольскую работу, и таким образом он бы проиграл, а я проявил себя.

Но мои разговоры о дьяволе, разумеется, пустая болтовня, свидетельство плохого настроения, вдруг охватившего меня буквально за считанные минуты до того, как я получил сообщение об убийстве, происшедшем на улице Чехова. Мне действительно надоело ждать своего часа, который французы встречают и провожают очаровательным выражением «bonne chance»[3].

И все же я чувствую себя обязанным добавить несколько слов о своей особе. Так, например, я рано понял, что судьба слепа и глуха и раздает удачу и блага кому попало и как придется. И поскольку я не угодил в число счастливчиков, то пришлось мне опираться на мудрую, испытанную временем святую «троицу»: учение, труд, постоянство. Закончив с отличием школу, я блестяще выдержал конкурсные экзамены на факультет права, стал лучшим студентом на курсе, а позже специализировался по криминалистике. Почему по криминалистике? Потому, что кандидатов на эту специальность было меньше всего, а кроме того, это область, где много «кустов», и «заяц» непременно выскочит из-под какой-нибудь ветки (обстоятельство, имеющее значение для честолюбивого человека).

После завершения специализации меня назначили в школу по подготовке инспекторов милиции. Я читал лекции, всячески стараясь вдолбить в курсантские головы благоговейное отношение к теоретическим знаниям. Я и сам уверен, что знания непременно переходят в качество, и это   п р и о б р е т е н н о е   качество становится однажды равноценным врожденному таланту (то есть дару, преподнесенному слепой Судьбой).

Но с годами два обстоятельства начали привлекать мое внимание. С одной стороны, я видел людей, которые, не будучи особенно подготовленными по теоретическим дисциплинам, добивались успехов на практике и поднимались все выше по служебной иерархической лестнице. С другой, я, специалист по теоретическим дисциплинам, продолжал топтаться на месте и (что, в сущности, больше всего меня трогало) не видел обнадеживающих признаков для быстрых перемен к лучшему. Пока достигнешь профессорского звания — наивысшей иерархической ступеньки в области теоретических дисциплин, — придет старость... Поэтому я решил перейти на оперативную работу. Начальство одобрило это решение, и вот уже год, как я следователь милиции. Прошедший год оказался бесплодным, а вот новый, едва успев начаться, преподнес мне интересное убийство. Убитый — профессор, причем начальник, и какой: начальник специальной службы в Эпидемиологическом институте! «Bonne chance», товарищ Канделаров, «bonne chance».

2

Квартира профессора Астарджиева находится на втором этаже четырехэтажного здания стандартного типа без балконов и эркеров, с «однотонным» фасадом. Позади здания есть небольшой хозяйственный двор, голый, как лысина. С севера его теснит тыльная сторона жилого блока, парадный фасад которого выходит на параллельную улицу Феликса Дзержинского. Это здание на улице Феликса Дзержинского и дом № 80 на улице Чехова похожи друг на друга как две капли воды. Вход «Б» на улице Дзержинского ничем не отличается от парадного входа дома № 80 на улице Чехова.

Одностворчатая дверь в доме № 80 на улице Чехова, ведущая в разделенный дворик, не закрывается, потому что ее замок давно выломан. По необъяснимым причинам даже двери окрашены в один цвет — коричневый, а ручки сделаны в виде бронзовых шаров. Наверное, люди, живущие в двух расположенных друг против друга жилых блоках, путают иногда входы, а может быть, и свои квартиры. И даже больше: лестничные клетки домов так похожи, словно были отлиты с одной и той же матрицы. Представляю себе, какие недоразумения могут происходить благодаря такому удивительному совпадению. Спутает человек вход, поднимается по лестнице и, лишь подняв руку, чтобы нажать на звонок (или напрасно пытаясь вставить ключ в замок), замечает, что ошибся.

Конечно, недоразумения могут иметь неприятные последствия — но это уж совсем другая тема.

Закончу описание местоположения дома еще одной деталью. Она касается здания, которое находится против дома № 80. В криминалистике нельзя пренебрегать так называемым «зданием напротив»: оно ведь может скрывать потенциального свидетеля! Представьте себе: десятки его окон смотрят на улицу и на здание, расположенное напротив. Часто случается, что кто-то из живущих в упомянутом здании смотрит на улицу (или   н а   п р о т и в о п о л о ж н у ю   с т о р о н у!) и вдруг заметит ЧТО-ТО, представляющее интерес (или даже   о с о б ы й   интерес) для следователя. Короче говоря, «здание напротив» может стать источником информации, которая перевернет дело с ног на голову или наоборот — поставит с головы на ноги.



К сожалению, именно напротив моего дома (№ 80) улица Чехова осталась такой же, какой была она и двадцать лет тому назад — во времена двухскатных домишек, окруженных густыми фруктовыми садами. Этот анахронизм отделен от улицы старым деревянным забором. Без сомнения, там тоже скоро поднимется современное здание, но пока стоит низкий домик, отодвинутый в глубь участка. Вход в здание и окна второго этажа недоступны для наблюдения, даже если бы кто-нибудь из живущих в домике и захотел туда заглянуть.

И последнее замечание — относительно уличного освещения (чтобы закончить о внешней обстановке вокруг дома № 80). В целом освещение хорошее, соответствующее кварталу, который расположен не в центре города, а на обычной окраинной улице. Везде достаточно светло — чтобы человек, удалившийся от фонаря, через десять шагов не потонул в полной темноте. Но и не так уж светло, чтобы, читая номер дома, не всматриваться. А № 80 находится между двумя фонарями. Около двух блоков-близнецов полутемно, и я не очень уверен, что человек, занятый своими мыслями, не спутает жилище, войдя в соседний вход, расположенный всего лишь в 10—15 шагах в глубине улицы.

Ну, хватит о внешней обстановке.

Настал черед получить представление о   в н у т р е н н е й, то есть о квартире, в которой был убит профессор Астарджиев. Не представив себе ясно квартиру, мы не смогли бы в строгой последовательности увязать две части преступного деяния: 1. Подготовку убийства, 2. Убийство. В криминалистике эти две части называют:   з а м ы с е л   и   и с п о л н е н и е.

Квартира профессора Астарджиева состоит из четырех комнат, столовой, кухни с кладовой, прихожей и коридора. Квартире принадлежит подвал — сухое, довольно просторное помещение четыре на пять метров, окно которого выходит во двор.

Итак, поднявшись на лестничную площадку второго этажа (под ним находятся первый этаж и бельэтаж), вы видите две двери. Одну большую и массивную, с прибитой на ней бронзовой пластинкой, на которой написано:

ПРОФ. ИВАН АСТАРДЖИЕВ БАКТЕРИОЛОГ

Буквы написаны каллиграфическим почерком, по старой моде, слегка вдавленные в уже потемневший желтый металл.

Другая дверь узкая, плоская, выкрашенная серой краской, на которой годы оставили свои темные и грязные отпечатки.

Первая дверь парадная, она ведет в прихожую. Вторая, узкая, для хозяйственных нужд — чтобы вносить продукты и выносить мусор; через нее входят в кухню.

Прихожая — это, по существу, небольшой холл. Справа расположены вешалка и зеркало, слева — низкий столик с телефоном, в глубине — двухстворчатая «разлетающаяся» дверь. Пройдя через эту дверь, человек ожидает, что он очутится непременно в какой-то гостиной, но вдруг замечает, что находится в начале длинного коридора. По обе стороны его — полки с книгами, а между полками расположены двери — три слева и столько же справа. Первая слева ведет в кабинет профессора, вторая — в спальню, третья — в гостиную. Если пойти в обратную сторону, то есть из глубины коридора к прихожей, то комнаты по правую сторону коридора идут в следующем порядке: вторая спальня, столовая, кухня с кладовой. Узкая дверь, о которой мы упоминали в начале нашего описания, принадлежит кухне и ведет непосредственно на лестничную площадку. Кабинет, гостиная, так же как и две спальни, не сообщаются с соседними комнатами, в них входят прямо из коридора. Кухня и столовая тоже имеют двери из коридора, но в отличие от других помещений соединены между собой проемом, искусно сделанным в разделяющей их стене. Через него подается еда из кухни в столовую. Обычно проем закрыт металлической створкой.

У меня такое чувство, что читающий это описание испытывает некоторую раздвоенность: с одной стороны, обстановка указывает на склонность интеллигентного человека к строгому порядку (полки с книгами, отделенные друг от друга комнаты, чтобы никто никому не мешал), а с другой — на тягу к кулинарии и ресторанным удобствам. Считаю целесообразным уже сейчас дать объяснение этому двоякому впечатлению. В свое время профессор Астарджиев высказал своему архитектору пожелание создать в квартире обстановку, которая отвечала бы характеру и образу жизни одинокого человека, любящего тихий, уединенный образ жизни. Но появился зять Краси с прямо противоположными наклонностями. Он вел совершенно иной образ жизни, перевернувший установленный порядок с ног на голову. В коридоре до поздней ночи болтались гости, и для педантичного профессора наступили дни вавилонского столпотворения. Ему пришла в голову идея пробить дверь на кухню, соединив кухню со столовой, чтобы по крайней мере наполовину уменьшить столпотворение в коридоре. Когда же и это не помогло, Астарджиев купил виллу в Бояне и переехал туда. Через два года молодая семья обзавелась собственным жильем, и профессор вернулся в свою прежнюю квартиру. Дверь, соединявшая кухню с внешним миром, и проем с металлической створкой между столовой и кухней остались как воспоминание о светской суете, пронесшейся, точно циклон, по его тихой и замкнутой жизни.

Я не был знаком с этим человеком, но на основании убранства его жилья и рассказов о его жизни, которые пришлось услышать, когда я вел расследование, у меня создалось впечатление, что он был из тех ученых, которых в простонародье называют «книжными крысами», то есть эгоистами, сухарями, необщительными людьми. Эти черты (даже если профессор Астарджиев и имел их при жизни) ни в коем случае не умаляют, естественно, его значения как ученого и гражданина.

Вот почему, вскочив в служебную машину, я понесся на улицу Антона Павловича Чехова с обнадеживающими мыслями в голове и с хорошими предчувствиями в сердце. Профессор Иван Астарджиев был важной птицей, и, если бы я сумел быстро найти его убийцу, меня бы ждала слава... А слава, как известно, приводит за руку то повышеньице, то награду. Слава могла бы улучшить — как двойная доза витамина C — самочувствие моего сына, которому предстоят конкурсные экзамены в языковую школу, и пощекотать, как крылышком горлицы, честолюбие моей жены, которая уже давно, еще с моих преподавательских времен, мечтала проводить лето в обществе жен видных «начальников» в нашем черноморском санатории и обедать с ними на равных в начальнической столовой...

Короче говоря, дело было ответственное, убийство на улице Чехова открывало передо мной перспективы. Поэтому я, не будь дурак, выбрал себе помощников, которые неоднократно доказывали свои способности, — лейтенантов Данчева и Манчева. Их фамилии звучат похоже, однако характеры совершенно разные. И каждый, действуя по-своему, не сидел сложа руки, когда надо было обезвредить общественно опасного типа.

3

Хорошо, что на этой вечерней пирушке присутствовал «наш» парень — ответственный за противопожарную охрану в Эпидемиологическом институте, лаборант Веселин Любенов. Доктор Петр Беровский, сомнительная личность (в связи с убийством профессора), попытался ускользнуть, но наш человек его задержал. «Останешься здесь! — сказал он ему. — И не высунешь носа наружу, пока не прибудут ответственные люди!»

Браво лаборанту!

Вот каких граждан с кристально чистой душой рождает наша действительность. Ему нипочем, что тот — его шеф. Имей мы побольше таких сотрудников-добровольцев, работа следователей стала бы проще по крайней мере раз во сто. Я взял адрес этого парня — буду рекомендовать его бригадиром группы противопожарной охраны.

4

Войдя в квартиру, перешагнув через труп профессора и остановившись напротив пяти присутствующих (женщины и четырех мужчин, один из которых был более чем достаточно окровавлен, чтобы немедленно схватить его за шиворот), я учтиво снял шляпу и проговорил:

— Тот из вас, кто убил профессора, может не подавать мне руки!

Подал было руку женщине (чрезвычайно, между прочим, красивой!), но ее побледневшее лицо вдруг исказил гнев.

— Как вы смеете? — крикнула она возмущенно. — Не грешно вам? Я его дочь!

— Извините. — Я отступил. — А в мировой криминалистике известны случаи, когда дочь убивает отца...

— Вы отдаете себе отчет в том, что болтаете?!

— Товарищ, вы в самом деле перебарщиваете, — обратился ко мне пожилой мужчина, стоявший слева от красавицы (он словно извинялся за нее). — Ветеринарный врач Анастасий Буков, — представился он.

Лицо этого человека выражало доброту и открытый характер, но я предпочитаю в начале следствия остерегаться поспешных впечатлений (люди с лицами святых угодников совершали, бывало, такие преступления, что волосы дыбом встают!).

— Вы получите слово — в свой черед, — сказал я строго.

И прекратил провокацию, предпринятую специально, чтобы смутить возможного убийцу; но определенный эффект был очевиден: лица присутствующих помрачнели. Приказав своим людям начать работу (паспорта, фотографирование следов возле тела убитого, осмотр квартиры и т. п.), я спросил врача:

— Когда наступила смерть?

— Он еще не остыл. Прошло самое большее сорок минут. Смерть наступила мгновенно.

— Удар ножом в область сердца?

— Прямо в сердце. Со спины.

Сотрудники оперативной группы продолжали работу — снимали отпечатки пальцев, следы обуви, брали пробы на алкоголь. Я приказал немедленно отправить в дежурную лабораторию управления нож, пробы крови убитого, крови у входа в квартиру и, разумеется, крови, пропитавшей рукава и пиджак одного из присутствующих. Затем велел лейтенанту Манчеву внимательно осмотреть всю квартиру, сфотографировать следы, оставленные на ручках входных дверей, проверить замки; осмотреть кладовую при кухне, которая, не знаю почему, показалась мне с первого взгляда весьма подозрительной. Лейтенант Данчев тем временем знакомился с обстановкой вокруг здания — осмотрел двор и принадлежащие квартире профессора подвальные и чердачные помещения.

У меня было чувство, что начало предварительного следствия складывается хорошо. Когда тело профессора увезли в морг, я вежливо, но официальным тоном попросил присутствующих собраться в гостиной для   б е с е д ы. Начинался второй час ночи.

Я считаю, для следователя первая беседа с непосредственными свидетелями убийства напоминает свет, который распространяется вокруг уличного фонаря в туманный вечер. Этот свет, не так уж и проясняя обстановку, дает все же путнику возможность понять, где он находится в данный момент и что находится в непосредственной близости от него. Следователь не знает, есть ли среди свидетелей убийца, но, если он опытен и чуток, он может сразу же (по отношению некоторых свидетелей к убитому) заметить тот «хлеб», который в дальнейшем станет питать одно разоблачение за другим.

По-моему, криминалисту свойственно рассматривать отношения между людьми как своего рода рудники: копаешь, копаешь их — и наконец натыкаешься на золотоносную жилу... Хорошие отношения не приводят к происшествию, плохие — служат поводом для самых разных преступлений! И если я считаю себя хорошим криминалистом, то благодаря лишь тому обстоятельству, что давно уже постиг эту житейскую философию.

Разумеется, недостаточно знать, что, вскрывая отношения, обязательно «высчитаешь» убийцу. Криминалист должен обладать искусством прокладывать «штреки». В рудниках прокладывают штреки, не правда ли? Ну, и в отношениях между людьми не следует забывать о штреках. Но прокладывать их надо умело — условие, без которого следователь похож на пловца, не научившегося плавать...

 

— Итак, — сказал я свидетелям, когда все они расселись в гостиной, — вы можете быть весьма полезными следствию в раскрытии преступления. Но при одном условии: если будете говорить правду, и только правду.

— Что вы хотите этим сказать? — Надя Кодова-Астарджиева посмотрела на меня злыми глазами.

От Данчева, с которым я побеседовал отдельно, я узнал, что она работает директором магазина меховой одежды.

— Я сказал, что надо строго придерживаться правды! — спокойно ответил я.

— Прошу иметь в виду, — продолжала Надя возбужденно, — что здесь присутствуют самые близкие друзья моего отца! Они будут говорить вам правду и без всяких ваших рекомендаций и напутствий. Это разумеется само собой. Все мы в равной мере заинтересованы в том, чтобы правда всплыла наружу!

— Товарищ Кодова, — сказал я, — в чем заинтересованы все и каждый из вас в отдельности, лично мне не известно. — И я сразу же, молниеносно, сделал следующее «сальто»: — В котором часу в этот вечер вы видели своего отца в последний раз?

— Я?

Наверное, она хотела возмутиться — почему, мол, я начал допрос с нее, с дочери? — но, помолчав, благоразумно решила не обращать внимания на это обстоятельство.

— Когда пробило одиннадцать, папа был в прихожей, разговаривал с кем-то по телефону. Вот этот зуммер, — указала она, — который отец установил, чтобы слышать телефон, позвонил за две-три минуты до одиннадцати.

— Две или три минуты — не одно и то же! — сказал я.

— Две минуты! — вмешался доктор Беровский. — Телефон зазвонил ровно за две минуты перед боем часов.

— Ты-то как услышал бой часов? — удивленно повернулась к нему Надя. — Ты же в то время был на кухне. Оттуда невозможно услышать бой!

Беседа становилась любопытной уже с самого начала! Мне хотелось воскликнуть: «Ну же, милые, ругайтесь, хватайте друг друга за волосы, это принесет следствию только пользу!» Я потер бы руки от удовольствия, но сдержался, и, когда Надя бросилась на доктора в наступление, я даже глазом не моргнул.

— Я имею в виду не бой часов! — снисходительно улыбнулся Беровский. — Чтобы я мог услышать его из кухни, он должен быть таким же громким, как колокола собора Александра Невского. Но когда звонит телефон в прихожей, в кухне его слышно. Я взглянул на часы в тот момент, когда зазвонил телефон.

— А почему вы посмотрели на часы именно в тот момент? — вмешался я.

— У меня привычка часто смотреть на свои часы! — невозмутимо ответил доктор Беровский.

Я прикинулся наивным:

— Эта привычка, вероятно, связана с вашей профессией?

Доктор только пожал плечами.

— Еще бы! — ответил вместо него окровавленный Кодов. — Доктор следит по часам, через сколько минут забеременевшая бацилла освобождается от бремени! — И улыбнулся иронически.

— Если тебе весело, выйди-ка отсюда! — шикнула на него Надя.

— Зачем? — спросил Кодов, закуривая. — Когда мне особенно тяжело, меня так и тянет на шутки... Кто же их оценит там, за дверью?

— Остряк! — презрительно бросила Надя.

— Уж какой есть, — парировал ее муж.

— Супруги из-за меня поссорятся! — обратился ко мне доктор Беровский. Лицо его было насмешливо, но взгляд — тревожный, озабоченный — так и впился в меня. — При чем тут эти часы?

— Просто так, пришло в голову — и все, — сказал я (поскольку знал от Данчева, кто из гостей находился в гостиной, когда был убит профессор) и сделал новое «сальто»: — В момент убийства здесь сидели все, за исключением доктора Беровского. Вы были на кухне, не так ли?

— Да, но я хочу уточнить! — сказал доктор Беровский. — Я был действительно на кухне, а Кодова   в о о б щ е   не было в квартире — в это время он был в подвале.

— В подвале? — удивился я.

— Вот именно! — Кодов попытался улыбнуться, но, натолкнувшись взглядом на потемневшее от гнева лицо жены, нахмурился. — Имеющие самое низкое образование спускаются в самый низ, в подвал. Таков закон в этом профессорском доме. У моей жены — высшее, у ее брата — два высших. Беровский и Буков закончили докторантуру, Любенов — кандидат наук. А у меня всего лишь незаконченное высшее, вот я и спускаюсь в подвал. Мой тесть, вечная ему память, сказал: «Краси, возьми-ка кувшин и нож, налей вина и отрежь окорока!» И я спустился в подвал, ибо дамаджана с вином и копченый окорок внизу, в подвале, а чтобы спуститься туда, надо ведь   с п у с к а т ь с я, а не   п о д н и м а т ь с я. Никто не видел, чтобы человек   с п у с к а л с я   в подвал,   п о д н и м а я с ь   при этом, не так ли?

— В котором часу вы спустились? — спросил я Кодова.

— Видите ли, у меня нет привычки ежеминутно смотреть на часы, как это делает уважаемый доктор Беровский. Не знаю, в котором часу я спустился в подвал.

— А в котором часу вышли из квартиры?

— Этого я уж совершенно не знаю. Внизу, в подвале, я потерял представление о времени.

— Почему же?

— А потому. Глотнул там вина из дамаджаны, и на мое сознание начала действовать теория относительности Эйнштейна.

Я посмотрел на Беровского.

— Доктор Беровский, — спросил я, — вы были здесь, когда профессор Астарджиев попросил своего зятя Кодова спуститься в подвал?

— Да.

— Сколько было на ваших часах?

— Без десяти одиннадцать.

— Уверены?

— Плюс-минус полминуты.

— В котором часу товарищ Кодов вернулся из подвала?

— Не могу сказать абсолютно точно, товарищ следователь. В тот момент, когда я возвратился из кухни и вошел сюда, он уже стоял на пороге.

— И когда он уже стоял на пороге — сколько показывали ваши часы?

— Около трех минут двенадцатого.

— Товарищ Кодов, вы вернулись сюда в три минуты двенадцатого. Ветчина и вино были у вас в руках или же вы оставили их на кухне?

— Ничего он не оставлял на кухне! — сказал Беровский и подчеркнул: — Ни-че-го!

— Ах, да! — сказал я, словно только что вспомнив. — Вы, доктор, были в то время на кухне. Извините.

— Пожалуйста.

— Товарищ Кодов, где вы оставили ветчину и вино? Или вы держали их в руках?

— В правой руке, товарищ следователь, я нес нож и кувшин с вином, а в левой — миску с несколькими кусками ветчины.

— А потом? — Я старался помочь ему вспомнить. — Где вы оставили нож, кувшин с вином, миску с ветчиной?

— Нигде я их не оставил. Я их выронил. И вы бы выронили, если б увидели такую картину...

— Что же вы увидели?

— Мой тесть лежал на полу, на правом боку, между телефонным столиком и дверью, ведущей в коридор. На линолеуме темнела лужа крови. Увидев такое, я просто, как говорится, ошалел! И кто не ошалел бы на моем месте, спрошу я вас?

— Да, разумеется, — сказал я. — А что же было с ножом, ветчиной и вином?

— Выронил я их. Я сперва подумал, что у профессора кровоизлияние в мозг или нечто подобное. Он в последнее время себя плохо чувствовал. Это может подтвердить уважаемая моя супруга, его доченька. Верно, Надя? Он чувствовал себя плохо.

— Ну и дальше? — прервал я зловещее молчание, которое вдруг воцарилось в гостиной. — Вы выронили нож, ветчину и вино?

— Мать их!.. Простите! Прости, Надя! — Красимир Кодов бросил на меня тяжелый, полный ненависти взгляд. — Если будете продолжать, — сказал он и потряс головой, — об этом ноже, о кувшине с вином, об этой ветчине — я и вам скажу то же самое. Черт возьми, не придет же вам в голову спросить о другом! Почему все время об этом?!

— Да, да! — сказал я. — Значит, вы их выронили. Когда? В ту же секунду, как вошли, или...

— В моем недоученном мозгу, — продолжал Красимир, не обращая внимания на мой вопрос, — представление о кровоизлиянии всегда связывалось с представлением о крови. Изо рта, из носа, из ушей — не знаю, но непременно течет кровь, понимаете? «Инсульт!» — сказал я себе и, встав на колени, попытался поднять его голову — вообще как-то поднять его, чтобы увидеть, жив ли он... Не знаю! Я просто хотел, наверное, понять, в чем дело, помочь... И тогда заметил, что кровь течет не изо рта. И не из носа. Из спины, из-под левого плеча... Мне стало ясно как дважды два: кто-то ударил его ножом!.. Я вбежал сюда и кричу: «Профессор убит!» И только потом увидел, что весь в крови.

Снова воцарилось молчание. Затем я спросил доктора Беровского:

— Где именно вы были, когда гражданин Кодов крикнул с порога: «Профессор убит!»?

— В полушаге от него, — с готовностью ответил доктор. — Когда он произнес эти ужасные слова, я был в коридоре, между кухней и гостиной, так что хорошо его слышал. Когда вошел в гостиную, он все еще стоял на пороге — просто не мог сдвинуться с места.

— Это так и было? — обратился я к лаборанту Веселину Любенову.

— Да... почти, — ответил тот уклончиво.

— Объясните, — попросил я. — Почему «почти»?

— Доктор Беровский хочет сказать, что был на расстоянии одной-двух секунд от Красимира Кодова, когда Красимир Кодов произносил свою фразу «Профессор убит». И поэтому он слышал его. А по-моему — во всяком случае, так мне кажется, — доктор Беровский вошел в гостиную спустя семь-восемь секунд после того, как Кодов произнес свою фразу.

— Твои секунды, паренек, слишком уж длинны! — улыбнулся Беровский снисходительно, а может, и презрительно.

— Хотите сказать, товарищ Любенов, что доктор вряд ли мог слышать товарища Кодова? — спросил я как можно более спокойно, хотя в ушах у меня звучали гимны в исполнении ста оркестров по сто человек в каждом. — Подумайте, — сказал я. — Ваше «почти» может бросить тень на доктора Беровского...

— Какую тень? — поднялся доктор Беровский. Лицо у него вытянулось и стало напряженным, даже злым. — Какую тень могут бросить на меня россказни этого парня?

— Давай лучше я тебе объясню! — Красимир Кодов встал между ним и мной. — Если ты пришел спустя семь или восемь секунд после того, как я сообщил страшную новость, ты, естественно, не мог слышать меня. Вопрос в следующем: если ты   н е   с л ы ш а л   меня, то   к т о   сообщил тебе об убийстве?   К а к   ты вообще узнал, что мой тесть убит?

— Если у тебя заскок, — сказал Беровский, сев в кресло и закинув ногу на ногу, — то это меня нимало не удивляет: ты достаточно выпил вечером. Но меня поражает этот парень — Любенов! В его возрасте не иметь чувства времени... И ведь он —   л а б о р а н т, который должен ощущать даже   д о л и   секунды, не говоря уже о самой секунде как единице времени. Протекание бактериологических процессов... — Он развел руками, изображая бесконечное, горчайшее недоумение.

— Я высказал свое   в п е ч а т л е н и е! — перебил Любенов. — Почему, интересно, доктор Беровский принимает мои слова так близко к сердцу?

— Вот-вот, почему? — поддакнул Кодов с мрачной иронией.

— Что вы думаете по этому поводу? — обратился я к доктору Анастасию Букову. — Есть у вас мнение по поводу секунд?

— Я считаю, что вопрос этот трудноразрешим, — ответил тихо доктор Буков. — А может быть, и вообще   н е р а з р е ш и м!

Ликующий гул ста оркестров в моей душе начал, кажется, стихать. Из ста человек в каждом оркестре остались играть, верно, только десять. «Лиха беда начало, — сказал я себе. — Но вокруг Кодова и Беровского все же закручивается нечто такое, что мне опять запахло хлебом».

— Благодарю, — сказал я доктору Букову. — Вы, конечно, имеете право на свое мнение. Но следствие решит, что трудно установимо, а что неустановимо вообще.

Надя Кодова-Астарджиева сидела, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Что думала она о своем муже? «Что бы ты ни думала о нем, — думал я, — не хотел бы я оказаться на твоем месте!»

— Пятнадцать минут отдыха! — сказал я, вставая. — Выкурите по сигарете, разомнитесь. А потом продолжим разговор, но   с   к а ж д ы м   в   о т д е л ь н о с т и.

Мы с Данчевым вышли на улицу подышать свежим воздухом. На потонувших во мраке фасадах окрестных зданий не светилось ни одно окно. Улица Чехова была пуста, словно вымерла.

Шел мелкий снег.

5

— Товарищ Кодова, кто, кроме вашего отца, жил в этой квартире?

— Никого с ним не было. С тех пор как мы с мужем переехали в собственную квартиру, он остался здесь один.

— Но ведь у вас есть брат, который работает в Ливии. Может быть, приезжая в Софию, он останавливался у отца?

— Останавливался, но я бы сказала — формально. Большую часть отпуска он проводит... — И Надя передернула плечами.

— Понятно, — сказал я. — Ваш отец жил один. Но жилище его никоим образом не похоже на   х о л о с т я ц к о е, правда?

Было заметно, что эта тема ей неприятна, однако, поскольку я ждал, вопросительно глядя на нее, Надя ответила подчеркнуто сухо:

— Отец договорился с женщиной, чтобы она была у него экономкой. В тот же день, как мы выехали.

— До этого он не был знаком с этой женщиной?

— Отец мой был вдовцом двадцать лет!

— Я имею в виду экономку, — настаивал я.

— Она — вдова его бывшего коллеги.

— Значит, это пожилая женщина?

— Я бы не сказала. Дора моих лет.

— Квартира содержится в хорошем состоянии. Но что касается следов присутствия женщины — мне кажется, я их не обнаружил...

— Мой отец дорожил своей репутацией. Он не допускал, чтобы Дора жила у него. — Вдруг ее рот искривился, и она сказала со злостью: — И не будем больше говорить на эту тему!

— Хорошо, — согласился я. — Не буду о Доре. Но я хотел бы знать, есть ли у вашего отца наследники, которые предъявят права на квартиру?

— Кроме меня и моего брата?

— Да.

— Дора. Она не упустит своего!

— На каком основании? Ведь она не была его законной женой?

— Но фактической — была. И поэтому я предполагаю... Я даже уверена, что папа перевел квартиру на ее имя.

— А виллу в Бояне? Мне известно, что у вашего отца есть двухэтажная вилла в Бояне. Может Дора предъявить права и на нее?

— Нет. На виллу — не может. Но вообще дело с этой виллой сложное. Сначала папа хотел перевести ее на мое имя — путем фиктивной продажи. А моему брату завещал свое имущество в сельской местности — дом с двумя декарами приусадебного участка... Потом ему пришло в голову другое — решил «продать» виллу моему брату, а мне и Краси завещать свою усадьбу в селе. Он ожидал приезда моего брата, и если бы дождался — не имею представления, что бы я унаследовала: виллу в Бояне или дом в селе.

Я улыбнулся.

— Если это не личная тайна, что бы вы предпочли?

— У моей дочери малокровие, я предпочла бы проводить с ней месяц-другой подальше от Софии. Но муж не дает мне и заикнуться о селе. — При упоминании о муже лицо ее вновь потемнело. — Не знаю! — Она вздохнула и снова передернула плечами.

А мне вновь послышалось нечто бравурное — марш, исполняемый сотней оркестров.

Я попросил Надю Кодову-Астарджиеву покинуть гостиную и распорядился позвать ее мужа.

— Гражданин Кодов, — сказал я, — повторите мне, что вы несли в руках, когда вышли из подвала?

— Сколько раз рассказывать одно и то же?! — возмутился Красимир, зло сверкнув глазами. — В правой руке у меня были нож и кувшин, в левой — миска с ветчиной!

— Не оставляли вы где-нибудь нож, кувшин и миску перед тем, как войти в прихожую?

— Да зачем мне их было оставлять?

— Подумайте!

— О чем думать, черт возьми!

— Кодов, — сказал я, — сейчас я прикажу дать вам в руки полный кувшин, нож и миску с ветчиной. И посмотрю, как вы откроете входную дверь, не положив на пол эти вещи хотя бы на секунду!

— Глупости, — сказал Кодов. — Дверь была открыта, и я просто толкнул ее ногой.

— О т к р ы т а, говорите вы... Неужели, отправляясь в подвал, вы оставили дверь в квартиру открытой? Не верится, Кодов! Подумайте!

Кодов, помолчав, ответил уверенно:

— О чем думать! Никто в мое отсутствие не входил и не выходил. Значит, проклятую дверь оставил открытой я!

— Допустим, — согласился я и в свою очередь помолчал. — Вы толкнули ногой открытую дверь, вошли, увидели тело профессора и от неожиданности или же от страха, все равно, выронили все из рук. Затем вы опустились на колени и, поняв, что ваш тесть заколот ножом, бросились в гостиную.

— Точно так! — сказал Кодов.

— А дверь?

Он не знал, что отвечать.

Я распорядился позвать доктора Беровского и Любенова.

— Вы первыми увидели убитого. Была ли дверь в прихожую открыта?

— Открыта! — быстро ответил доктор Беровский.

— А вы почему молчите, товарищ Любенов?

— Не уверен, была ли она открыта, — сказал лаборант. — Просто не могу вспомнить. Кажется, она была закрыта.

— Открыта, закрыта! Так ли это важно? — спросил мрачно Кодов.

Не ответив ему, я спросил всех троих:

— Вы видели нож, который был найден возле тела профессора?

— Разумеется, видели, — ответил доктор Беровский.

— Этот нож принадлежал профессору? Видели ли вы здесь этот нож когда-либо раньше?

Все трое отрицательно покачали головами.

— Гражданин Кодов, где вы взяли этот нож?

— На столе на кухне. Там я его и взял!

— Доктор Беровский, — сказал я, — в соответствии с арифметическими подсчетами, которые я произвел в минутах и секундах, в момент убийства вы были на кухне. Расстояние от кухни до прихожей не столь уж велико. Неужели вы не слышали никакого подозрительного шума в прихожей — вообще ни-че-го?

— Ничего я не слышал, — ответил Беровский. — На кухне играло радио.

Я спросил Любенова:

— Играло в это время радио?

— Играло, — подтвердил тот. — Когда мы с доктором Беровским выбежали в прихожую, оно продолжало играть.

Я попросил Кодова и Любенова выйти.

— Доктор Беровский, — сказал я, — вы ушли на кухню до того, как позвали профессора к телефону. Не вспомните ли вы точное время, когда покинули гостиную?

— Разумеется. Было ровно без трех минут одиннадцать. Через минуту после того, как я вошел в кухню, зазвонил телефон в прихожей.

— Но ведь на кухне   и г р а л о   р а д и о! — Я посмотрел ему в глаза и помолчал. — Как могли вы услышать телефон? Вы   н и ч е г о   не слышали, когда кто-то убивал профессора,   н и ч е г о   не слышали, когда он рухнул на пол, но услышали негромкий телефонный звонок. Как вы это объясняете?

Доктор снисходительно улыбнулся.

— Объяснение, дорогой товарищ следователь, очень простое. Без двух минут одиннадцать по радио звучало   а д а ж и о   из концерта Шумана. А потом, после одиннадцати,   з а г р е м е л а   эстрадная музыка. Когда звучит минорное адажио из концерта Шумана, можно отлично услышать телефонный звонок в прихожей. Но когда гремит эстрадный оркестр, даже если десять человек рухнут на пол в прихожей, все равно ничего не услышишь. Ставлю тысячу против одного!

— Откуда передавали этот концерт Шумана? — спросил я.

— Не могу сказать. Я вошел во время финала.

— Хорошо, — сказал я. — А зачем вы пошли на кухню и что делали там до семи-восьми минут двенадцатого?

— У меня язва, я пошел лекарство принять. Потом сидел на лавочке в чулане, ждал, пока боль утихнет. В этом нет ничего загадочного, не правда ли?

— Конечно, — сказал я. — Ничего загадочного: гостя беспокоит язва, он идет на кухню выпить лекарство, а в это время хозяин падает на пол, пронзенный ножом. Искать связь между этими событиями может только человек, пишущий детективные романы. Но я не писатель.

— И слава богу! — Доктор Беровский улыбнулся и пожал мне руку (вероятно, поздравил меня с тем, что я не писатель).

Закашлявшись, я полез в карман за носовым платком, потом посмотрел в окно — стекло было заснеженное...

Те оркестры еще звучали в моей душе, но я не улавливал ни мелодии, ни маршевых ритмов. Слышался лишь гул, но и это было хорошо. В конце концов, следователь не обязательно должен уже в первый момент следствия непременно взять быка за рога, не так ли?

Глава третья

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА

1

На рассвете восьмого января Красимира Кодова временно задержали в следственном отделе, а доктор Беровский, Любенов и я подписали декларацию о невыезде.

Следователь Ламби Канделаров, на которого было возложено предварительное следствие по делу об убийстве профессора Ивана Астарджиева, дал распоряжение инспектору Тодору Манчеву просмотреть личные бумаги профессора в институте вирусологических исследований, а инспектору Милушу Данчеву — допросить его экономку Дору Басмаджиеву и изучить его гражданское состояние в районном совете.

В квартире профессора Астарджиева остались после нас следователь Ламби Канделаров, сержант и милиционер — для охраны жилища до распоряжения следственных и общинных органов.

Приближался пятый час. Еще не начало светать, продолжал падать легкий снежок, скапливаясь шапками на уличных фонарях. Утро было холодное, и после бессонной ночи и пережитых ужасов у меня просто зуб на зуб не попадал. Я шел по заснеженным улицам сгорбившись, будто нес на спине какой-то груз.

Я жил в квартале Лозенец, напротив соснового леса. Открыв дверь своей однокомнатной, войдя в маленькую прихожую, я испытал такое чувство, как будто лезу в чужую квартиру. Неприятная дрожь, точно прикоснулся обнаженным телом к скованному морозом металлу, сотрясла мои плечи, и смутный, неясный страх охватил сердце, словно меня подстерегало какое-то отвратительное пресмыкающееся. Подобный страх я уже испытал однажды, когда бродил поздно вечером, при луне, по оползням и холмам родопской местности Змеица. Мне все время казалось, что вот-вот выползет огромный, как дракон, уж трех метров длиной, с гирей на хвосте... Но ничего там не появлялось, если не считать каких-то мышей и сусликов, перебегавших узкую тропинку, чтобы мгновенно шмыгнуть в ближайшие кусты.

А в остальном, если исключить страх перед ужами, я храбрый человек. Пересекая, например, эту местность Змеицу, я и не вспомнил о свирепых волках-одиночках, о которых с незапамятных времен рассказывали, что они превратили эту местность в свое любимое пристанище. Я шагал по безлюдной тропинке, насвистывая что есть силы все, что приходило в голову, наплевав на всех волков на свете. Я инстинктивно чувствовал их присутствие вокруг, ощущал их горящие глаза, глядящие мне в спину, но шел по тропинке и еще сильнее свистел. Никаких волков не было у меня на уме. Я вообще о них не думал.

Да и по характеру я не очень чувствителен. Когда, например, момчиловская царица, корова Рашка, расхворалась, я дал разрешение ее зарезать. И не думает ли кто-нибудь, что я остался в Момчилове, чтобы дождаться там ее кончины, как это наверняка бы сделал какой-нибудь сентиментальный ветеринарный врач? Ну нет! Я сразу же сломя голову помчался на велосипеде в село Кестен, так как вдруг вспомнил, что там у меня очень важное дело. Я даже завернул в корчму, находившуюся в самом начале села Кестен. Проглотил там стоя две рюмки плодовой ракии, будто Рашке предстояла еще долгая жизнь, а не ждал ее острый длинный нож момчиловского мясника... Такой уж я человек — малость суховатый, не спорю; трагедии проходят рядом с моим сердцем, не особенно его задевая.

И не было у меня причин так уж сильно волноваться из-за полуночной бойни на улице Чехова, хотя я, бывало, играл в шахматы с профессором и получал добровольно «мат» только для того, чтобы немножко порадовать одинокого старика. Сердце у него было пробито двумя инфарктами, и надо было быть зверем, чтобы по собственной воле не попадать в «матовое» положение... Но одного ли достойного убили в этом душевнобольном, неуравновешенном мире, чтобы переживать бог знает как!.. Просто я всю жизнь плохо переношу холод и бессонницу, поэтому, когда я вошел в свою однокомнатную (которая вообще-то очень уютна), мне показалось, что я лезу в чужую квартиру и что в темноте меня подстерегает какое-то жуткое пресмыкающееся. Я так устроен, что бессонница и холод истощают мою нервную систему, а вовсе не потому, что я сентиментальный человек. Какие уж, извините, сантименты у ветеринарного врача! Я бы абсолютно не испытывал страха, если бы хорошо выспался ночью и на улице грело теплое солнышко, а не сыпал унылый этот снег.

Во всяком случае, зашвырнув свою шляпу на один стул, я опустился на другой, не снимая пальто, вытянул ноги и закрыл глаза. И вот профессор, такой, каким я видел его недавно — скорчившийся, с вытаращенными глазами и раскрытым ртом, в луже крови, — возник передо мной. Я нахмурился, потому что мне никогда не нравились подобные «натюрморты», я всегда отдавал предпочтение картине с двумя яблоками (пусть даже и с острым   н о ж о м, который лежит рядом, на столе) или в крайнем случае натюрморту с фазанами, или с дикими утками, или с какой угодно иной пернатой дичью, с неизбежной бутылкой вина и с еще более неизбежной недопитой рюмкой! Но тело человека, пронзенное ножом, с застывшим ужасом в остекленевших глазах, с замершим криком на мертвых губах — нет, такие картины не по мне (хоть я и хладнокровный человек), и потому я вскакиваю, размахивая руками, бегу к водопроводному крану и ополаскиваю лицо холодной водой... Это было, конечно, несерьезно с моей стороны, в результате меня начало сильно лихорадить и охватил озноб... Я забыл включить электрическую плиту! Что ж, за рассеянность приходится платить. Однокомнатные квартиры у нас такие холодные — я бы сказал,   л е д я н ы е, когда они не подключены к отопительной сети ТЭЦ, как это и случилось с моей. И, помня об этом, не должен был я в такой ледяной квартире ополаскиваться рано утром холодной водой, пока не обеспечил себе хоть немного живительного тепла от электрической плиты или от какого-либо другого электрического прибора.

И вот наконец мне пришла в голову разумная мысль: пойти к моему доброму другу Аввакуму Захову. У него в гостиной камин, и зимой он всегда поддерживает в нем огонь.

2

Я ходил в гости к профессору, потому что мы работали с ним в одном институте, в одной лаборатории, нас сблизили общие научные задачи. Случалось, иногда к нему приходила и его дочь Надя (я уже говорил, что ее глаза напоминали мне глаза моей Христины — игривые, хитрые, лукавые). Разумеется, я помнил Христину такой, какой она была лет пятнадцать-шестнадцать тому назад, но это не имеет значения — Надя моложава, а я уже не молодой человек: тридцать лет — не шутка... И не из-за Нади я ходил к профессору, а потому, что нас с ним сближали общие профессиональные задачи, и, наконец, потому, что он любил играть в шахматы и я испытываю к этой игре такую же симпатию, как и он. Вот почему мое присутствие в профессорском доме объяснимо. А почему туда ходил Аввакум — это обстоятельство длительное время было окутано для меня тайной.

Если случалось, что мы появлялись у профессора вдвоем с Аввакумом, а Нади там не было, я тактично уступал роль первой скрипки моему другу, то есть незаметно выключался из разговора, говорил о чем-либо лишь тогда, когда тот или другой задавали мне вопросы. Поскольку, однако, оба не особенно старались вовлечь меня в беседу, а иногда даже вообще забывали обо мне, я внимательно вслушивался в их разговоры и, точно бесстрастный компьютер, заносил каждую их мысль в соответствующие досье-характеристики. Так я постепенно и понял, что влекло Аввакума к профессору и его дому.

Большинство пожилых людей, проводящих свои дни преимущественно в уединении, с большой охотой рассказывают обычно свою биографию и делятся своими воспоминаниями всякий раз, как только случай предоставит им любопытных или хотя бы просто внимательных собеседников. Это правило полностью применимо и к моему профессору. Но я бы ни в коем случае не стал утверждать, что Аввакум слушал профессора с одинаковым вниманием и что он проявлял одинаковый интерес к его рассказам. Нет! Когда профессор, например, с увлечением повествовал о том, как он жил в Париже, проходя специализацию по микробиологии в Пастеровском институте, какая историйка была у него с хозяйской дочкой и в каком ресторане около Люксембургского парка он однажды ел устриц в соусе, приправленном лимонным соком или соком винной ягоды, и о других событиях подобного рода, Аввакум явно скучал, пускал клубы дыма из трубки и смотрел сквозь них, погруженный кто знает, в какие мысли и дела. Он делал вид, что слушает, но я мог поставить старую, заслуженную честь коровы Рашки против шумной славы всех современных коров с высокими надоями, что Аввакум не слышал ни единого слова из прочувствованных рассказов профессора, а думал, наверное, о загадочных письменах фракийцев или этрусков, о последнем представлении «Щелкунчика» Чайковского или о каком-либо новом издании сборника алгебраических задач. Кто знает, о чем думал Аввакум, когда профессор рассказывал о старшей дочери своих парижских хозяев или об устрицах в соке винной ягоды и о Люксембургском парке?

Совершенно иной интерес проявлял Аввакум к житью-бытью профессора, когда тот начинал говорить о той истории с девушкой Виолеттой из села Дивдядово Шуменской околии. О святая простота, богиня из богинь!.. Когда ее дух воцарялся в доме профессора, Аввакум весь превращался в слух, а стены профессорской гостиной внезапно исчезали, превращаясь в округлые холмы над Дивдядовом и долиной Тичи, золотой благодаря пшенице и шелковой благодаря кукурузе, богатой преданиями старины, в зное которой хвосты коней развевались, точно священные хоругви...

Но если кто думает, что Аввакум расспрашивал профессора об исторических событиях, происшедших на земле Дивдядова в Аспарухово или Омуртаговское время, он глубоко ошибается. Аввакум был таким докой в древней истории, что даже какой-нибудь профессор-историк вряд ли мог бы открыть ему что-нибудь новое в этой науке. Поэтому я и задавал себе вопрос: «Что, в сущности, связывает Аввакума с Астарджиевым? Почему он подолгу засиживается в этом доме?»

Профессор Астарджиев работал когда-то, в молодые свои годы, учителем в шуменской гимназии. Там он познакомился с девушкой Виолеттой из расположенного недалеко от Преслава села Мостич. Окончив гимназию, Виолетта в том же году получила назначение вольнонаемной учительницей в начальную школу села Дивдядово. И, таким образом, в треугольнике Мостич — Дивдядово — Шумен зародилась и разгорелась большая, необыкновенная любовь. В те годы гитар, мечтаний и нелегальной деятельности такое случалось — вспыхнет и разгорится романтичная любовь. Я уже давно дружил с Аввакумом, еще с момчиловских времен, и знал, что сердце его недоступно женщинам, романтике и нежным чувствам. Он отверг Балабаницу, эту момчиловскую Фрину, двум любовницам позволил проглотить цианистые соединения, потому что эти женщины были замешаны в шпионских аферах (играя с ними в любовь, он их и разоблачил), с балериной, танцевавшей в «Спящей красавице», поддерживал бог знает какую дружбу, не говоря уже о его вульгарной связи с официанткой из бара на улице Искыр, — о какой романтике, извините, может идти речь в отношениях, где «кинжал и яд» и букетики фиалок были ему одинаково необходимы как   п о д р у ч н ы е   средства! Был ли он способен на искренние чувства и в какой степени? В своих заметках о нем я описывал его любовные связи, как говорится, в их внешнем проявлении — бог меня хранил от того, чтобы пытаться проникнуть в них глубже. Лишь опытнейший «спелеолог» мог проникать в глубины души этого человека, а я в этой области был и остаюсь самым обыкновенным дилетантом. Но все же я считаю, что его сердце недоступно для так называемой «романтичной» любви.

Поэтому я удивился жадному любопытству, с каким он слушал рассказы Астарджиева о любви его и девушки Виолетты. Как они под вечер гуляли по дороге, ведущей в Мостич, когда солнце садилось за преславскую гору и от его стелющихся по земле лучей колосья пшеницы — слегка раскачиваемые восточным ветром — выглядели как взволнованное медно-золотое море; как они останавливались под дикой яблоней, обнимались, а воздух вокруг благоухал смешанным запахом бузины и ромашки, тимьяна и полыни; и как сверчки именно в этот час начинали свою бесконечную музыку, продолжавшуюся вплоть до рассвета, когда восточный ветер сменялся ветром, идущим с Преславского Балкана.

— И однажды вы провели ночь под дикой яблоней? — спросил как-то Аввакум.

— Зачем?

— Вы так красиво рассказываете об утренних часах в этом селе Мостич! — ответил Аввакум. — Я был на раскопках в этом краю и прекрасно помню, что рано утром ветер поворачивал и начинал дуть с Преславского Балкана. Перемена ветра происходила обычно к пяти часам, в направлении, обратном движению часовой стрелки. Ваши впечатления очень точны, и поэтому я спрашиваю вас, не спали ли вы с этой девушкой на свежем воздухе, под дикой яблоней.

— Ну что вы говорите! — распростер свои длинные руки профессор. — Такая возможность — спать на воздухе, под дикой яблоней —   в о о б щ е   не приходила нам в голову! В то время была   д р у г а я   мораль, дорогой друг, для нас любовь была чем-то святым, а вовсе не спортом. А о ранних утренних часах я вам расскажу. Вставал я на рассвете, садился на велосипед (у меня был «пежо») и крутил педали по дороге в село Мостич. Иногда я заставал ожидавшую меня Виолетту уже под дикой яблоней, иногда сам ее ждал — как когда случалось!

— Понимаю, — сказал Аввакум. — В то время дорога не была асфальтированной, местами были рытвины, и, когда человек ехал по ней на велосипеде, он не мог точно рассчитать свое время. Поэтому на определенное место прибывал то с опозданием, то раньше.

— Хм, дело было не в дороге! — усмехался с добродушной снисходительностью профессор. — Мой «пежо» был вездеходом, а у нее был шаг козленка! Мы оба могли лететь по воздуху, если надо. Но у нас не хватало терпения, дорогой друг, мы спешили увидеться, горели от нетерпения встретиться. Для каждого из нас ночь тянулась целую вечность. Как только мы замечали, что начинает светать, мы бросались навстречу друг другу! Мы не смотрели на часы, а слушали свои сердца. Поэтому случалось, что кто-то из нас опережал другого и достигал дикой яблони раньше.

— Понимаю, — снова сказал Аввакум. — Между часами одной марки и одной модели может существовать опережение или отставание, которые выражаются плюсом или минусом, а что же остается сердцам людей! — Он засмеялся. — У людских сердец случается, что опережение и отставание, плюсы и минусы во времени измеряются не секундами, не минутами, даже не часами. А целыми эпохами! Вы не согласны?

— Э, вы заходите слишком далеко, мой друг. Мы с Виолеттой были детьми одной эпохи, то есть смотрели на мир одними глазами.

— Чудесно! — сказал задумчиво Аввакум.

— Хорошие были годы! — вздохнул профессор.

Разговоры в этом духе велись почти всякий раз, когда Аввакум приходил в гости к профессору. Тема «Виолетта» не была, разумеется, бесконечной. За несколько месяцев она была исчерпана, ее продолжительность не нашла отражения в длинной нити лет. Виолетта не смогла дождаться того торжественного часа, когда ее супруг был увенчан титулом профессора, она умерла, не увидев его даже доцентом. Так что, сколько бы историй из любви Павла и Виргинии, Германа и Доротеи ни содержала их дружба, она могла давать пищу для беседы двух друзей самое большее на несколько месяцев, а потом иссякла, как пересохший источник. Но вскоре вокруг этого источника начали расти точно грибы новые темы. Однажды возник разговор о старой дороге в Мостич, в другой раз — о прежних велосипедах «пежо». Какая сталь, какая резина! Этот ветеран еще делал свое дело. Профессор подарил его почтальону, а тот, уйдя на пенсию, передал своему сыну. Внук почтальона еще катался на бессмертном «пежо» по улицам еще более бессмертного села Мостич.

— Тайна столь долгой жизни велосипеда кроется в качестве стали, — сказал однажды Аввакум.

Профессор задумчиво проговорил:

— Сталь — да, конечно, но и работа! До войны люди делали все из хорошего материала, это верно, но они ведь и старались   х о р о ш о   сделать! Например, этот мой велосипед... — Вздохнув, он замолчал.

Мне казалось, Аввакум полюбил профессора из-за этих его вздохов и из-за его молчания, наполненного, наверное, бог знает какими заботами и мыслями.

Эта привычка — слегка вздохнув, своевременно умолкать — была и у самого Аввакума.

3

Аввакум встретил меня в своем повседневном халате, но под ним был одет так, словно готовился уходить или только что вернулся откуда-то.

— Возвратился после ночных похождений или намереваешься сделать ранние визиты? — спросил я его будто в шутку, раздеваясь в прихожей.

— И на этот раз ты не смог угадать, — нахмурился Аввакум. — Когда ты наконец научишься видеть? Если б я возвратился после ночных «похождений», я был бы небрит, веки у меня были бы как полузакрытые ставни, а зрачки мутные. Всмотрись, пожалуйста, как это подобает внимательному человеку, и ты поймешь.

— Тебя куда-то срочно вызвали, — сказал я, — и ты готовишься к выходу.

— Опять двойка! — Аввакум покачал головой. — Если бы меня вызвали срочно, неожиданно, был бы я сейчас в домашних туфлях? Разве бы я набил и закурил свою самую большую трубку, а?

Он открыл дверь и пропустил меня в гостиную.

В камине горел чудесный огонь. Воздух тонко благоухал пылающими буковыми поленьями, еще более тонко благоухал коньяк «Преслав». Аввакум предпочитал его и французскому, и греческому. Насколько я мог судить по его лаконичным высказываниям и намекам, «Преслав» напоминал ему об археологических изысканиях и приключениях разведчика в дорогие его сердцу времена молодости. Я понимал его чувства. К примеру, всякий раз, когда я бываю в Момчилове, я останавливаюсь обедать в запущенной, обветшалой корчме бай Гроздана. Через две улицы — новый современный ресторан «Балкантуриста», но я не предпочитаю его постаревшей от времени корчме бай Гроздана. Она напоминает о прошлом, о момчиловской очаровательной Балабанице, занимавшей наши умы...

Огонь в камине буйствовал, напротив камина стояло любимое кресло Аввакума — массивное, венского стиля конца прошлого века, на колесиках, обитое бархатом темно-красного цвета, уже довольно потертым. На круглом столике красного дерева с массивными для его размеров столешницей и ножкой (впрочем, массивной и тяжелой была вся мебель в доме Аввакума), на знакомом мне круглом столике дымилась поставленная на глазурованную тарелочку большая джезва с только что вскипевшим кофе.

Я придвинул табуретку, сел поближе к камину и вытянул руки к огню, чтобы погреть их. Аввакум принес и для меня кофейную чашку и рюмку и пригласил расположиться у столика.

— Ты вот не смог угадать, выходил ли я из дому или же вернулся откуда-то, — начал он, наливая мне кофе и наполняя мою рюмку коньяком. — Я же попытаюсь рассказать, что случилось с тобой сегодня, — он посмотрел на свои часы, — между пятью и шестью часами утра. Не возражаешь?

Мне давно известна его страсть решать задачи такого рода. Есть ведь читатели, у которых хобби — решение кроссвордов, напечатанных на последних и предпоследних страницах газет и журналов. Любимым же развлечением Аввакума было разгадывать последние час или два повседневной жизни его друзей. И врагов тоже. Или, например, положение начатого уже предварительного следствия.

— Прошу! — сказал я ему, хотя в это утро у меня и не было настроения для подобных   и г р.

Попыхав трубкой, Аввакум сказал:

— Без четверти пять ты вышел из дома профессора Астарджиева и отправился пешком к себе домой.

— Откуда ты знаешь, что я был в доме профессора Астарджиева? — Я почувствовал, как какая-то дрожь — или нечто подобное — пронзила одновременно и мое сердце, и мою душу.

— Потом объясню, — сказал Аввакум. — Итак, ты вышел без четверти пять. Ты настолько был   в н е   с е б я, что просто не замечал, как и шел, — бежал ли ты как преследуемый или же волочился как побитый. Может, на некоторых участках пути ты бежал, а на других еле тащился. Ритм ходьбы был синхронным с твоим душевным состоянием. Но, двигаясь в таком ритме, ты прошел путь от Астарджиева до своего дома примерно за пятнадцать-двадцать минут. Измотанный, ты вошел в свою небольшую прихожую, швырнул шляпу на стул, который находится справа от журнального столика, закутался в пальто и побыл так, окоченевший от холода и мучительных переживаний, примерно минут пять. Затем, пришпоренный великим инстинктом самосохранения, ты вскочил, взял шляпу и бросился бежать ко мне, верно? Но от волнения и спешки вместо того, чтобы взять шляпу со стула, ты схватил шляпу, которая была на вешалке. В этот момент там находилась твоя светлая летняя шляпа. И ты пришел ко мне в зимнем пальто и летней шляпе, любезный. Лицо у тебя все еще синевато-серого цвета, а в глазах — все еще ужас. Не хочешь взглянуть на себя в зеркало?

— Не надо, — сказал я грустно.

Мы помолчали.

Он налил в мою рюмку коньяка, налил и в свою, встал и отлил несколько капель на пол.

— Вечная память профессору, — сказал он. — Пусть земля ему будет пухом.

Ноги у меня дрожали, колени подгибались. Я уморился, пока добирался сюда, на улице было так скользко! Но я тоже поднялся и дрожащей рукой отлил на пол несколько капель.

— Мир праху его! — промолвил я, удивленный и смущенный. Потом спросил Аввакума: — Что, Надя тебя уведомила по телефону?

В уголках губ появилась у Аввакума едва заметная добродушно-ироническая улыбка.

— Для меня, милый, дочь профессора не просто Надя, а Надя Кодова. Люди, окружавшие профессора, чужие мне. Даже его дочь. Тебе хорошо известно, что я поддерживаю с ними лишь формальное знакомство. Я — последний, к кому бы обратилась Надя по какому бы то ни было поводу. Даже по поводу смерти своего отца.

— Но все же кто-то ведь рассказал тебе о событиях? — настаивал я взволнованно, даже нервно.

Аввакум долил мне коньяку, снова пыхнул дымом, пристально глядя на огонь, потом пошел к широкому окну, выходившему на террасу дома, и раздвинул шторы. Уже наступило бледно-серое утро. По-прежнему валил снег.

— Несколько лет тому назад мне посоветовали познакомиться с профессором, — сказал Аввакум, усаживаясь в кресло. — Никаких подозрений не было, напротив, о нем шла слава как об очень честном, лояльном ученом... Но он был видным микробиологом, работал в секретной лаборатории, имел дело с ядами — короче говоря, им могли заинтересоваться иностранцы. Поэтому мне посоветовали познакомиться с ним — на служебном языке это означает, что мне дали поручение узнать, нет ли поблизости «волка»...

— Вот, значит,   к а к и м   другом ты был профессору! — сказал я с упреком.

Не обратив внимания на мой упрек, Аввакум продолжал:

— Но за эти годы никакого «волка» около профессора не появилось, а случилось так, что я с ним подружился. О покушении же я узнал вчера вечером. Мне позвонили из моего отдела — там поддерживают связь с управлением милиции.

— А почему же ты не пришел туда сразу?

— Потому, что этот случай — дело криминальной милиции. Если убивают человека, криминальная милиция начинает расследование. Бывает, что ведется параллельное расследование — разумеется, если в «соответствующем» месте решат, что это необходимо. Я бы проявил интерес к этому случаю, но о таких вещах думают другие, а я только исполняю.

— Господи, неужели его убили иностранные агенты? — спросил я.

Аввакум не ответил. Пренебрежительно усмехнувшись, пожал плечами.

— Тогда кто же мог извлечь пользу из его смерти? — продолжал я. — Чьим интересам угрожал профессор? Уж не стал ли он «персоной нон грата» иностранным фирмам, производящим сыворотку?

— Не читал ли ты недавно какой-нибудь романчик из «черной серии»? — спросил насмешливо Аввакум.

— И все же, — настаивал я, — ты имеешь что-нибудь в виду, ведь правда?

Задумчивая улыбка проскользнула по губам Аввакума, однако глаза продолжали смотреть холодно.

— Ты имеешь что-нибудь в виду? — повторил я свой вопрос.

— Имею, конечно. — Он слегка развел руками. — Человек — это звучит гордо, но от человека всего можно ждать... Таков мой девиз, его я всегда имею в виду.

Снаружи, за стеклами, светлело все больше. Продолжал идти легкий снежок.

Глава четвертая

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МИЛИЦИИ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА

1

Когда ушел последний из гостей Астарджиева, ветеринарный врач Анастасий Буков (этот человек показался мне в отличие от других сильно опечаленным), я созвал в гостиной небольшое совещание, чтобы обобщить полученные результаты предварительного следствия. Кроме двух инспекторов, Данчева и Манчева, я пригласил и сержантов — Наума и Рашко, чтобы они, находясь пока только на подступах к большой криминалистике, видели, как работает начальство, и учились мастерству. Рашко — добродушный, чересчур разговорчивый, хоть в общем серьезный парень. Наум же — такой унылый, будто у него ноют зубы или будто кто-то его изругал. Чтобы выглядеть строгим, Рашко завел под носом коротко подстриженные усики, а Наум — вероятно, чтобы иметь вид человека, склонного к философским размышлениям, — носит тонкие усики, подковообразно изогнутые в сторону торчащей четырехугольной бородки. Когда-то он видел портрет арабского халифа и, кто знает почему, воспринял его как образец «большого» человека, которому стоит подражать.

Поскольку я рассказал о сержантах, надо рассказать немного и о двух моих лейтенантах. Манчев — человек практики, а Данчев — рассудка. Манчев женат, любит хорошо поесть, носит длинные галстуки и начищенную до блеска обувь. Данчев холост, скептически относится к семейной жизни, редко надевает галстук, любит выпить пива — за чужой счет.

Но вернемся к делу. Следует признать, что истекшие часы не прошли для меня даром. С начала следствия я выкурил почти пачку сигарет, во рту была горечь, глаза чесались. Я тер тыльной стороной ладони свои проклятые зенки, как это делают дети, когда их клонит ко сну. Но мне не спалось. Когда я лег на диван, я начал вертеться с боку на бок, словно какой-то жалкий неврастеник, — лишь усталость заставляла меня лежать. И когда я закурил последнюю сигарету, мне пришло в голову, что я впервые ощущаю усталость — будто на моей голове шляпа из свинца, но она никому не видима, даже мне. «Усталость ли это? — испугался я, всматриваясь в сигарету, которая расточительно дымила, зажатая моими пальцами. — Прошу, прошу! Вы за кого меня принимаете? Если я не ПРОФЕССИОНАЛ, а пришел с преподавательской КАФЕДРЫ, значит, у меня на губах молоко не обсохло, не так ли?» Я глубоко затянулся и сказал про себя: «Ну хорошо, думайте что хотите! К черту! Скоро вы увидите, с   к е м   имеете дело, о, очень скоро!» Сделав усилие, чтобы сдвинуть назад свинцовую шляпу и решительно выбраться из тумана, который все больше сгущался вокруг меня, я сказал:

— Будьте внимательны. В данном случае убит не кто-то, кого знает лишь кучка людей и на чье место кадровик может поставить любого! Совсем нет! Насильственным путем убрали крупного ученого. И поэтому, как говорится, пошевеливайте мозгами, сосредоточьте внимание на картинке. Итак... Вчера был Иванов день, не правда ли? Профессор Астарджиев, хоть он и биолог, и начальник исследовательской лаборатории при Институте вирусологических исследований, решил, как и другие простые смертные, отпраздновать свои именины. Будучи вдовцом и живя одиноко, он пригласил на ужин приятную компанию, состоящую из близких людей: свою дочь Надю и своего зятя Красимира Кодова. Сына Радоя профессор не мог пригласить — в настоящее время тот проживает в Ливии, он инженер-нефтедобытчик. Астарджиев пригласил также своего помощника доктора Петра Беровского, сотрудника доктора Анастасия Букова и лаборанта Веселина Любенова, кандидата наук. Компания, как говорится, лучше некуда — то есть все люди солидные.

Теперь позволю себе сказать несколько слов о каждом из приглашенных. Надя, дочь профессора. Ей тридцать шесть, она директор фирменного магазина готовых меховых изделий. Имеет высшее торговое образование. Ее мужу — Красимиру Кодову — сорок, работает административным директором отеля «Париж», окончил институт в Шумене. Доктор Петр Беровский — пятидесяти лет, помощник профессора, автор книги по вопросам микробиологии, разведенный, бездетный. Бывшая его жена — врач, начальник отделения в больнице Медицинской академии. Анастасий Буков — ветврач, специализировался на микробиологии, три года работает в институте. Веселин Любенов два года работает лаборантом в институте, кандидат наук, ответственный за противопожарную охрану, тридцатилетний холостяк.

Итак, состоявшийся вчера вечером праздничный ужин проходил в столовой. Посуда, как вы, наверное, заметили, еще не убрана. В четверть одиннадцатого гости переместились сюда, в гостиную, пили кофе — вот и кофейные чашечки еще на столе. Я предполагаю, что к десяти сорока пяти Красимиру Кодову захотелось выпить еще. (В это время большинство директоров и управляющих отелями класса «люкс» и «суперлюкс» имеют привычку пить — кто вино, кто виски, в зависимости от обстоятельств и настроения.)

Должен вам сказать, что я извлекаю уроки для работы не только непосредственно из жизни, из опыта, из практики, но и из книг, из документов. Некоторые мои коллеги относятся ко мне с недоверием из-за того, что я изучал криминалистику по книгам, не на основе жизненной практики. Что же поделаешь!

Я читал, товарищи, судебные дела, где собраны документы следствия против директоров и управляющих отелями высшей категории. И знаете ли, какое я сделал открытие? К одиннадцати часам директоров обычно охватывает скука, и они испытывают потребность немного поразвлечься. Одни развлекаются с подведомственным женским персоналом, другие любят выпить выдержанного вина в компании с друзьями. Эти последние часто сочетают питие с игрой в покер или кости. Вы ведь знаете, что каждый развлекается в зависимости от характера и от того, разумеется, что на более изысканном языке называется «культурой».

Да, так о чем же говорят дела и документы. Они говорят о том, что большинство директоров отелей класса «люкс» и «суперлюкс» к одиннадцати часам вечера испытывают непреодолимое (или труднопреодолимое) желание развлечься — или с женщинами, или вином и азартной игрой.

Это обобщение в применении к нашему праздничному ужину может пролить свет на поведение СВИДЕТЕЛЯ № 1 — Красимира Кодова, супруга Нади.

Как он себя чувствует в одиннадцать часов? Как обычно: хочет выпить. Ведь говорят же, что привычка — вторая натура. И вот вторая натура Красимира Кодова требует вина. Другие гости пьют кофе, а он хочет выпить вина. Но вино закончилось, поэтому профессор говорит примерно так: «Зятек, возьми кувшин и нож, спустись в подвал и налей вина. Да отрежь заодно кусок свиного окорока, чтобы было чем закусить!»

Без десяти минут одиннадцать Красимир Кодов спускается в подвал.

Без трех минут одиннадцать доктор Беровский покидает гостиную и идет на кухню.

Без двух минут одиннадцать звонит телефон в прихожей.

Без двух минут одиннадцать профессор Астарджиев покидает гостиную и идет в прихожую поговорить по телефону.

Между без двух минут одиннадцать и двумя минутами двенадцатого профессор убит.

Если экспертиза покажет, что постороннее лицо не касалось ВНЕШНИХ ручек ВХОДНЫХ дверей, СЛЕДУЕТ предположить, что убийцей профессора является КТО-ТО ИЗ ЕГО ГОСТЕЙ. Кто-то из гостей убил профессора и после того, как он его убил, вышел из квартиры.

По выражению, появившемуся на лицах слушателей, я понял, что мой анализ произвел на них жуткое впечатление. Между нами говоря, я и сам был взволнован и не на шутку растрогался своими собственными способностями извлекать из предлагаемых ситуаций и конкретной обстановки данные для создания серьезной гипотезы. «Вот что значит, черт возьми, — сказал я себе, — в тонкостях овладеть теорией следственного анализа!»

— Извините, но я, едва войдя сюда и посмотрев на приятелей, сразу подумал: «Это дело сугубо ВНУТРЕННЕЕ!» — усмехнулся Манчев.

От этих слов пахло хвастовством! Мне они не понравились. Вошел — и сразу же понял. Ну и ну! Я, который все время ломал себе голову, с трудом дошел до более или менее приличной гипотезы, а он — сразу понял!

Он вынул пачку сигарет, и я (хоть мне и не понравились его слова, потому что я не люблю чрезмерно самоуверенных людей и хвастунов) протянул руку к его сигаретам: свои две последние я выкурил, пока излагал свою гипотезу.

Лейтенант Данчев повернулся к коллеге:

— Иногда нетрудно составить мнение, но трудно доказать его правоту, защищать его! И, наконец, ты говоришь: «Это дело внутреннее». Ну хорошо, а КТО же из тех, кто находился в квартире, совершил убийство?

— Товарищи, — сказал я, — я не закончил еще свое изложение. Когда кончу, дам вам слово.

— Что ж... — Манчев развел руками. — Я уверен, товарищ майор, что вы уже добрались до убийцы, хотя и чисто теоретическим путем!

Подтрунивал он надо мной, говорил ли серьезно или же просто подлизывался ко мне — одному богу известно.

— Прежде чем пойти по следам убийцы, — сказал я, — необходимо сделать предварительную реставрацию, то есть выяснить, как было совершено убийство. Исходя из того, что мы видели своими собственными глазами, и из компетентного медицинского осмотра, профессора ударили сзади, со спины. Результаты вскрытия максимально проясняют картину, однако уже заранее можно сказать, что наиболее удобно нанести такой удар, только войдя в дверь, ведущую с лестничной площадки. Телефон поставлен таким образом, что человек, который говорил, не мог видеть входящего, не повернувшись специально к двери. Если профессор никого не ждал, он повернулся бы в направлении входящего, это совершенно естественно. Но нам известно, что он ждал кого-то. Кого же ждал профессор, если не проявил удивления, не повернулся? ОН ЖДАЛ СВОЕГО ЗЯТЯ. И поэтому он не повернулся, и поэтому он не увидел своего зятя, не увидел, как тот приближается с поднятым для удара ножом...

— Именно, именно так! — торжествующе подхватил лейтенант Манчев. — Я же вам говорил!

Это «я же вам говорил» совсем мне не понравилось. Как-никак, я излагал свою гипотезу, СВОЮ.

— Ну, Манчев! — сказал я. — Не торопитесь сразу хвататься за мои слова. У меня есть и другая гипотеза.

— Заранее уверен, товарищ майор, что и другая моя гипотеза непременно совпадет с вашей, — сказал этот плут.

Я продолжал:

— Но говоривший по телефону, как вы заметили, стоял не только спиной к входной двери, но и под углом в 45° к коридору, то есть его правое плечо находилось на диагонали, ведущей прямо к двери в кухню.

— Именно так! — сказал Манчев.

— Ну и что? — Я смотрел на него уже свирепо.

— Ничего, извините! — сказал Манчев. — Я кое о чем подумал...

— Советую вам, когда я говорю, выслушать, а потом уже думать, — отрезал я и, прокашлявшись, продолжал: — Доктор Беровский заявил в своих показаниях, что был на кухне, когда зазвонил телефон. Он заявил, что слышал телефонный звонок. А телефон позвонил ровно без двух минут одиннадцать. Внимание! Доктор Беровский заявил в своих показаниях, что вернулся в гостиную (то есть был на пороге гостиной) в три минуты и три секунды двенадцатого — в тот момент, когда Кодов сообщал присутствующим об убийстве профессора. Веселин Любенов оспаривает в этих показаниях секунды, которые указал Беровский. По мнению Любенова, Беровский появился на пороге гостиной на пять-шесть секунд позднее. А это практически означает, что Беровский уже знал об убийстве. То есть, когда он выразил свое изумление, он просто-напросто ПРИТВОРЯЛСЯ. Проанализировав вопрос «Что знал Беровский?», мы получим два ответа. Согласно первому, доктор Беровский — убийца профессора. Между без двух минут одиннадцать и одной-двумя минутами двенадцатого ударил его ножом, подобным тому, с которым Красимир Кодов спустился в подвал, чтобы отрезать себе кусок окорока.

— Где же этот второй нож? — спросил мрачно лейтенант Данчев. — Мы обыскали гостей, включая и доктора Беровского, и ни у кого не нашли никакого ножа. Если бы он спрятал его в столовой, или на кухне, или в кладовой, остались бы где-то следы крови. За две-три минуты человек не может и убить, и спрятать нож, и уничтожить следы крови. Даже опытнейший преступник не сумел бы совершить все эти операции за столь короткое время!

— Вы, лейтенант Данчев, — сказал я, — не должны забывать, что тщательный осмотр квартиры мы сделаем только теперь. Кроме того, нельзя упускать из виду библиотечные шкафы — за этими сотнями томов можно вмиг спрятать даже топор.

— Все бывает на этом свете, товарищ майор! Но я говорю не об исключительных, а об обычных вещах, совершаемых обыкновенными людьми. Потому что девять десятых убийств совершаются самым обычным способом, таким же обычным способом прячут и орудие убийства...

— Спрятать нож за толстой книгой — не такое уж исключение! — сказал я. — Кроме того, вы слишком торопитесь высказать свое мнение, а не ждете, пока я до конца выскажусь. Итак, проанализировав вопрос «Что знал Беровский?», мы можем уличить его, Беровского, как возможного убийцу. Он убил профессора между без двух минут одиннадцать и одной-двумя минутами двенадцатого. Но этот ответ обязывает нас непременно найти нож и кровавые следы, оставленные этим ножом.

— Именно, именно так! — кивнул Манчев.

— Эх, Манчев! — Данчев вздохнул. — Ты забываешь, что доктор Беровский стоял над телом убитого, держа его за руку — слушал пульс. И, может быть, испачкал рукав пиджака в крови, а потом прислонился этим рукавом к какому-нибудь предмету в столовой, на кухне или где-нибудь в другом месте. И что же? Найдя этот след, ты объявишь Беровского убийцей?

— Рукав оставляет   о д и н   след, а окровавленный нож —   д р у г о й! — ответил я раздраженно, чувствуя, что в моем голосе слышатся уже не нотки раздражения, а нотки горечи.

Так хотелось поскорее надеть стальные наручники на чьи-нибудь руки! Мне было безразлично, чьи это будут руки! К черту! Раз они нанесли удар ножом — так им и надо. А на мою долю выпадала честь заковать их в наручники. Тогда главный шеф управления вызовет меня и ласково мне улыбнется: «Браво, Ламби Канделаров, так и надо их брать — мгновенно и решительно! Пусть знает общество, что возмездие не ползет черепахой, а обрушивается на голову нарушителя как молния!»

Да, так следует поступать в подобных случаях — быстро, не мудрствуя лукаво, не применять методы, которые только затягивают дело. Этот инспекторишка Данчев — ну и нудный же тип и одновременно   д е р з к и й. Пытается куснуть меня, негодяй, будто бы я хотел объявить кого-нибудь убийцей на основании   ф а л ь ш и в о г о  следа! Смотри-ка!..

Я посмотрел в широкое окно. Кто-то раздвинул бархатные шторы, и носившийся в воздухе снежок выглядел золотистым, когда он попадал в полосу света, падающего из нашей комнаты. Бледно-синие утренние сумерки медленно серели, начинался напряженный день.

Я послал сержанта Рашко купить в киоске у автобусной остановки сигареты и что-нибудь на завтрак — баничку[4] или что он там найдет, — а сам пошел в кабинет профессора. Включил свет, потому что шторы были опущены и в комнате царил мрак. Я человек с крепкими нервами, но должен признаться, что остолбенел, увидев комнату, залитую светом. У письменного стола стоял стул с высокой спинкой, и на нее был брошен халат профессора — небрежно, будто хозяин собирался тут же вернуться и снова надеть его. В одном из углублений огромной металлической пепельницы в форме филина, до отказа наполненной окурками, лежала недокуренная сигарета. Среди беспорядочно нагроможденных книг и рукописей валялось несколько цветных карандашей и очки в толстой роговой оправе, повернутые дужками вверх. Человек встал из-за стола с намерением не задерживаться долго и по возвращении вновь продолжить прерванную работу...

Вдоль стен рядами стояли полки, забитые книгами. Я раздвинул шторы — окно смотрело на побелевший от снега, ровный открытый двор.

Обстановка интеллигентного человека была близка моей душе; если бы я не спешил надеть кому-нибудь поскорее наручники, я хотел бы порыться в этих книгах, хотя я и знал, что все они по специальности профессора — биологическо-химические выжимки. Я специалист по литературе, касающейся вопросов права, потому что она отражает отношения между людьми; но я очень люблю листать разные энциклопедии из-за иллюстраций — смотришь иллюстрации и получаешь самое точное представление о происходящих в мире делах, в самых различных областях знания...

Мой взгляд привлекла бумажка на письменном столе. Телеграмма! (Обычный человек не сможет распознать телеграмму в куче других бумаг, не то что специалист.)

«Прибываю десятого этого месяца Радой» — гласила телеграмма.

«Через день после погребения отца! — подумалось мне. — Теперь твоя голова не будет болеть от пренеприятных похоронных формальностей. Счастливый человек!..»

Потом я задумался. Подошел к окну и засмотрелся на снег, застилавший, улицу. На фоне движущихся белых нитей появилось будто лицо Нади Кодовой-Астарджиевой. Ее лицо. А в ушах у меня словно опять зазвучали ее слова: «Он ждал моего брата, и если бы он его дождался — не могу представить себе, что бы я унаследовала, виллу в Бояне или имущество в селе!» Она как-то особенно раздраженно произносила слово «вилла», и я сразу догадался почему. Очень просто! Ее муж, Красимир Кодов, любой ценой мечтал захватить виллу в Бояне, а о доме в деревне не хотел и слышать...

В моей душе торжественно звонили колокола. Нет, не просто колокола, а самый большой колокол храма-памятника Александру Невскому. Он звонил бодро, празднично, весело: «Бам! Бам! Бам!»

В гостиной, куда я вошел с телеграммой Радоя в руке, все усердно жевали теплые банички и с не меньшим усердием затягивались сигаретами.

— Товарищ майор! — Поднявшись, лейтенант Манчев вытер рот. — Разрешите доложить?

— Докладывай!

— Возвращаясь из киоска с сигаретами и баничками... — Он указал пальцем на стол, где на куске промасленной бумаги лежали две пачки сигарет и последняя баничка: — Это вам, товарищ майор. Возвращаясь из киоска, сержант Рашко встретил привратницу.

— Ну и что? — спросил я с досадой, потому что предчувствовал, что мой самоуверенный помощник отвлечет мое внимание от торжественного звона самого большого колокола. — Ну и что, что он встретил привратницу?

— Он рассказал ей кратенько о происшедшем вчера трагическом случае, а она — знаете, что она ему сказала?

— Не знаю!

— Она ему сказала: «А эту проститутку арестовали?» — «Какую?» — спросил сержант Рашко. «Ну, Дору, его экономку!» — ответила привратница. «Почему экономка профессора — проститутка?» — возмутился сержант. «Потому, что эта негодяйка живет с профессором и в то же самое время шляется и развратничает с его помощником, доктором Беровским!» — «Хм! — говорит сержант Рашко. — То, что она шляется, — ее дело, но зачем ей было убивать профессора?» — «Ну, чтобы отобрать квартиру, дурень! — постучала привратница пальцем ему по голове. — Когда женщина убивает мужчину, она делает это по двум причинам: или ради другого мужчины, или ради имущества. А эта проститутка убила профессора и ради того, и ради другого. И не таращься так! — сказала она ему. — Потому что однажды, когда я сделала ей замечание, что не вытирает как следует ноги, она как взбесилась и сказала мне: «Посмотрим, кикимора, какое хоро[5] ты будешь плясать передо мной, когда эта квартира моей станет!»

Выслушал все это очень внимательно. Большой колокол храма-памятника Александру Невскому звонить перестал.

— И я, — сказал лейтенант Манчев, улыбаясь нахально, — чтобы вам не мешать, пока вы исследовали кабинет профессора, дал распоряжение в управление — от вашего имени — тотчас же снять отпечатки пальцев и обуви экономки Доры и установить за ней наблюдение до новых указаний.

Я ответил, всматриваясь в снежные нити, летящие мимо окна:

— Благодарю, сержант Рашко, за проявленное усердие. Я подам рапорт о вынесении вам благодарности.

2

— И одновременно, — повернулся я к лейтенанту Манчеву, — подам рапорт об объявлении вам выговора.

— За что? — подпрыгнул Манчев. — В чем я провинился, товарищ майор?

— Вы проявили несообразительность! — ответил я. — Выдали себя перед экономкой. Ясно?

Манчев замигал, лицо его вытянулось.

— Снимая отпечатки, вы косвенно предупреждаете ее, что она находится под подозрением! И если она действительно участвовала с Беровским в этом преступлении, она немедленно позвонит ему, чтобы ДОГОВОРИТЬСЯ, какой линии поведения им придерживаться!

— Вы правы, товарищ майор, — вздохнул Манчев.

На его лице появилось выражение крайнего огорчения, и он махнул рукой так, будто все связанное со следствием уже полетело ко всем чертям.

— Сообразительность — важнейшее качество инспектора милиции, — сказал я.

— Безусловно, товарищ майор, — отозвался Манчев. — Если б я был на вашем месте, я бы сделал такое же замечание провинившемуся...

Мне стало и смешно, и грустно. Хотел ли глупый парень выдать себя за хитреца? Или он шутит? Придираться было бессмысленно — по той простой причине, что не было времени. «Наручники заржавеют, пока я буду заниматься такими загадками!» — сказал я себе и повернулся к сержанту Науму.

— Сержант, — сказал я, — позвоните в управление, чтобы немедленно отключили телефон экономки. А вы, Рашко, сбегайте вниз и приведите вашу приятельницу — привратницу.

3

Все в ее внешности выглядело острым: острые костлявые плечи, острый, излишне длинный нос, острый подбородок, острый взгляд проницательных кошачьих глаз, — поэтому такой тип женщин кажется мне злобно-любопытным и мстительным.

— Как тебя зовут? — спросил я, умышленно не пригласив ее сесть.

— Здесь все зовут меня тетя Мара.

— Тетя Мара, — сказал я, — в котором часу приходит на работу экономка профессора, Дора Басмаджиева?

— В половине девятого.

— Никогда не опаздывает?

— Никогда.

— Хорошо. Выйди, пожалуйста, в коридор и подожди. Я тебя вызову.

Когда она закрыла за собой дверь, я сказал инспектору Данчеву:

— Сделайте все необходимое, но эта Дора не должна встретиться с доктором Беровским, пока мы не увидим ее здесь! Понимаете меня?

— Отлично понимаю! — поднялся Данчев.

На его тонких губах промелькнула скептическая улыбка, но он не сказал больше ни слова. Вышел.

Рашко вновь ввел привратницу. Теперь я учтиво указал ей на стул:

— Прошу садиться, тетя Мара. Я думаю, тебе уже известно о несчастье с профессором?

— Не живу же я на краю света. Я первая узна́ю все.

— Правильно. Привратники знают все, потому что около них проходят   в с е.

Тетя Мара не обратила внимания на эту сентенцию.

— Как давно ты привратницей в этом доме?

— А с тех пор, как его построили.

— Значит, знаешь все, что здесь происходит?

— Ты спрашивай, а я тебе скажу, что я знаю.

— Начнем с чердака. Кто живет на чердачном этаже?

— Какой там этаж? Наверху только комната с кухонькой.

— Ну? Живет там кто-нибудь?

— В нынешние времена, товарищ,   п у с т о   н е   б ы в а е т. Чердачок был собственностью инженера с первого этажа. Когда он умер, вдова продала его медицинской сестре.

— Как зовут эту медсестру, где она работает?

— Ее зовут Калинка, работает в больнице для иностранцев.

— Ну, что тебе известно о Калинке?

— В молодости была вертихвосткой первого класса, а сегодня довольствуется тем, что перепадает. Старается, бедняжка, схватить какого-нибудь дурня, пока еще не все потеряно.

— Очень хорошо. А теперь — что происходит на четвертом этаже.

— Четвертому не повезло. Умерли и хозяин, и хозяйка. Остался сынок — инженеришка в Кремиковцах. Дубина. А вбил себе в голову жениться на такой же вертихвостке — то ли на модистке, то ли на модельерше с завода готовой одежды имени Первого мая. Инженеришка вкалывает ночью на заводе, а она дома валяется себе с оборотнями. Развелись, но квартира осталась ей, потому что у нее ребенок, трехлетняя девчоночка.

— А инженер?

— Инженер выехал. Снимает квартиру, а эта снова вышла замуж — за финансового ревизора, старого хрыча, вдовца, на двадцать лет старше ее. Ревизор проводит ревизии в провинции, а она спит себе с бычком. Ну а этому старому хрычу так и надо.

— Где работает кассир?

— Сейчас мошенничает в ресторане «Северная звезда», раньше был в ресторане «Ялта», но оттуда его выгнали полгода назад, а еще раньше я не слышала, откуда его выгнали.

— Кто живет на первом этаже?

От этих вертихвосток, оборотней, дубин, старых хрычей и бычков у меня уже кружилась голова, словно я выкурил крепкую сигару.

— Хозяин первого этажа умер два года назад, там живет вдова, женщина уже в летах, пенсионерка. У нее две дочери, но ни та, ни другая не живут с ней. Она взяла к себе своего племянничка, содержит его, чтобы он учился на архитектора.

— Ну, слава богу! — сказал я (а Манчев, этот идиот, громко рассмеялся).

— Ты перескочил второй этаж, товарищ! — напомнила мне тетя Мара.

— Я рассеянный, — ответил я. — Что за человек был профессор?

— Скряга, скупердяй. Уронит, к примеру, пятачок, наденет очки и ну искать этот пятачок, будто он выронил из кошеля наполеондор! А в остальном был золотой человек.

— Смотри-ка ты! — притворился я удивленным.

— Его скупердяйство было наследственным, товарищ, а за полученное по наследству человека не корят!

— А золото? — спросил я. — Что было «золотого» в его характере?

— Я тебе скажу, товарищ. Он был самым обыкновенным из всех обыкновенных людей этого дома, самым аккуратным.

— Об умершем не говорят плохо, но ты, тетя Мара, имей в виду, что властям говорят все — и хорошее, и плохое!

— Ты меня не учи, я человек бывалый! — выпалила она мне в лицо. — Ведь сам же видишь, я говорю одинаково и о хорошем, и о плохом! Никому не даю пощечину и ни с кем не сюсюкаю.

— Давай все же поговорим о «золоте», — настаивал я. — Что было хорошего в этом человеке?

— Что... Встретит, бывало, утром: «Доброе утро, тетя Мара!» Вечером: «Добрый вечер, тетя Мара!» И приподнимет шляпу. Оказывает мне уважение, точно какой-то знаменитости! Он всегда ходил в шляпе — и зимой, и летом.

— Дальше?

— Лампа у него в кабинете горела до полуночи и в будни, и в праздники. Работал — ну как раб. Против болезней находил лекарства человек, а против своего одиночества — не нашел ничего!..

— Подожди, тетя Мара! — прервал я ее. — Ты, пожалуй, увлекаешься. По-твоему получается, профессор жил отшельником. Ты вводишь нас в заблуждение, мы ведь отлично знаем, что у него была экономка по имени Дора Басмаджиева и что она была его любовницей. Отшельник! Дай бог всякому такое отшельничество. В его годы иметь тридцатишестилетнюю любовницу — и это ты называешь отшельничеством?

Тетя Мара нахмурилась, собираясь мне ответить, но ее опередил лейтенант Манчев.

— Если бы я не был женат, товарищ майор, я бы тоже обрек себя на такое отшельничество, ха-ха!

Оба сержанта опустили головы, а по моей спине словно поползло какое-то насекомое. Ужасным был этот неуместный смех.

— Эй, позорники, не черните память о человеке! — оборвала нас тетя Мара хриплым своим голосом.

— Кроме любовницы, — сказал я, — у профессора были дочь и зять. Извините, — продолжал я, — но это отнюдь не одиночество: любовница, дочь, зять.

— Эта компания, о которой ты упоминаешь, делала его одиночество еще более тяжким, товарищ. Кроме того, — сказала тетя Мара, прямо-таки вонзая взгляд в мой мозг, — у любовницы был свой любовник, доктор Беровский, а доктор Беровский был другом профессора. У дочери профессора Нади есть муж, Краси Кодов, и этот Краси тоже в компании и так же, как Дора и Беровский, с нетерпением ждал смерти доктора. Эту компанию, товарищ, я дополню и его сыночком Радоем, который добывает нефть в Ливии. Скольких я насчитала? Четыре лами[6]. Четыре лами, товарищ, и среди них он был одиноким и при этом больным — он инфаркт перенес. Вот что я вам скажу, а вы уж рассказывайте себе о компаниях, если у вас нет других дел!

Она была похожа на одичавшую голодную кошку, и, если бы ее желтые глаза имели когти, она бы своим взглядом всех нас изодрала до смерти.

— Не сердись, — сказал я ей. — Такая уж наша профессия — допрашивать. Допрашивая, человек дойдет не только до Стамбула, но и за Стамбул. Расскажи-ка нам, что тебе известно об этой квартире. Кто сильнее желал ее получить — Кодов или любовники Дора и Беровский? А кроме того, — продолжал я, — ты ведь знаешь, профессор имел виллу в Бояне и хороший дом в селе? Расскажи, кто на что точил зубы, и ты окажешь нам большую услугу.

— Локоть видите? — Она бесстыдно показывает нам свой остроконечный локоть. — Посмотрите на мой локоть и оставьте меня в покое. Буду я совать нос, куда не следует! — заключает эта ведьма.

4

Не сумев связаться по телефону с Беровским, Дора отправилась к нему на квартиру, взяла по дороге такси и чуть-чуть не ускользнула от взора Данчева. Но случай оказался благосклонным к моему помощнику — через несколько секунд появилось другое такси, и на нем Данчев успел Дору опередить. Хотя этот инспектор мне и не нравился (мне казалось, он скептически настроен по отношению ко мне и моим методам работы), я похвалил его за сообразительность — перед тем как выйти отсюда, он посмотрел в телефонную записную книжку профессора и на букву «Б» нашел адрес Беровского. Теперь я жалею о том, что я его похвалил. Вместо того чтобы быть довольным, Данчев пренебрежительно улыбнулся и... высокомерно промолчал. Да, эти «профессионалы» с трудом воспринимают выдвижение «теоретика» в «детективы»... Но ничего, проглотят, черт возьми, проглотят! В жизни происходит так же, как и во время футбольного матча: она идет то в одну, то в другую сторону, поворачивается то одной, то другой своей стороной, черт возьми!

Судя по портрету Астарджиева во весь рост, профессор был довольно высоким, крупным человеком и лишь в последние года два начал худеть и стал даже меньше ростом из-за тяжелого сердечного заболевания. Я представлял себе его любовницу женщиной «в соку», какими чаще всего бывают женщины в 36 лет, круглой, грудастой, с крутым, как у откормленной кобылки, задом. Вот почему я удивился и вздрогнул, когда появилась «женщина-розанчик», хрупкая и нежная, как фарфоровая статуэтка, с миловидным лицом и ясными небесно-голубыми глазами. (Эту маленькую мадонну привратница назвала проституткой. Ну и ну!) Женщина эта соответствовала понятию «экономка» так же, как борец сверхтяжелого веса соответствовал бы представлению, например, о лаборанте. Но, руководствуясь принципом «чего только не бывает на белом свете», я принял вещи такими, какими они были, и ничем не выдал своего удивления.

— Кто уведомил вас о трагической кончине профессора? — спросил я Дору Басмаджиеву.

— Надя, дочь профессора.

— В котором часу?

— Думаю, было около шести. Я только что встала с постели — и зазвонил телефон.

— В котором часу вы обычно встаете?

— Около шести.

— Как вы себе объясняете то, что именно вам она позвонила так рано?

— О, очень просто! — сказала Дора, и щеки ее слегка порозовели. — Она потребовала у меня ключ от квартиры. Теперь она чувствует себя законной хозяйкой и считает недопустимым, чтобы кто-либо еще имел ключ от входной двери.

— Что вы ей ответили?

— Ответила, что отдам ключ.

— Ключ, а не «тот ключ», не так ли?

— А имеет ли это значение?

— Отвечайте — я вас допрашиваю!

— Я сказала Наде, что я отдам ей «ключ», и вы совершенно точно поняли смысл, который я вкладываю в это слово.

— Вы отдадите Наде «ключ», а не «тот ключ». Вы чувствуете себя законной наследницей квартиры, по крайней мере такой же, как и дочь профессора. Не так ли?

Маленькая женщина нисколько не смутилась от моих слов. Она пожала плечами и спокойно ответила:

— В данный момент не могу вам сказать ничего определенного. По всей вероятности, профессор при жизни позаботился о том, чтобы выразить свою волю по этому вопросу.

— Почему вы не ночевали здесь, а уходили домой?

— Потому что я была экономкой профессора, а не его женой.

— Но, если вы были только экономкой, вряд ли вы можете иметь претензии на квартиру.

— Я не была женой профессора. А почему надеюсь, что имею права на квартиру, — мое личное дело.

— Вы, возможно, не были законной женой профессора, но фактической...

— Я была экономкой. Получала зарплату, с которой профсоюз удерживал взносы в пенсионный фонд. А была ли я фактической женой — это вопрос интимного характера, на который я вовсе не должна отвечать! Можете думать что угодно, меня это не интересует!

— Какое у вас образование?

— Изучала французскую филологию, но не закончила.

— С этим образованием вы могли бы работать в государственном или общественном секторе. Почему вы выбрали частный?

— Наше общество считает любую трудовую деятельность достойной уважения, товарищ!

— Ответьте, пожалуйста: работа экономки носит «частпромовский» характер или я ошибаюсь?

— Это зависит от обстоятельств. Если профессор не был полезным членом общества, моя работа у него была «частпромовская». Но профессор очень активно работал на общество, он был очень полезным человеком, а я помогала ему, чтобы у него не было забот бытового характера. Так что моя работа у него не носит вульгарного «частпромовского» характера.

В области социальных отношений я был королем, но она прижимала меня к стенке. Надо было изменить тактику. Я сказал ей:

— Скажите-ка, ваш покойный супруг и профессор были друзьями?

— Мой супруг был первым помощником профессора в его работе!

Тут инспектор Манчев многозначительно кашлянул.

— А вы с профессором не были друзьями?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать: не были ли вы другом профессора до того, как умер ваш муж?

— Я и муж были друзьями профессора. Профессор был нашим другом.

— Дружба вашего мужа с профессором меня не интересует. Я проявляю интерес к ВАШЕЙ дружбе с профессором.

— Все, что нужно было сказать по этому вопросу, я уже сказала! — Дора отвернулась и рассеянно посмотрела в окно.

— Хорошо, — сказал я, — оставим-ка до дальнейшего выяснения вашу дружбу с профессором. По той или иной причине вы были уверены, что эта квартира или ее часть станет вашей собственностью. Я хочу знать: не произошло ли в последнее время каких-либо изменений?

— Нет.

— Какое-нибудь сомнение, что профессор может отказаться от своего обещания и оставить вас на бобах?

— Я никогда не сомневалась в честности профессора, товарищ!

— А если в завещании он не упомянул вас в качестве наследницы?

Она не ответила, только улыбнулась.

— Не допускаете?

— Нет.

— Но представьте себе, что его дочь воспротивилась, что его сын воспротивился, что они вдвоем повлияли на него и в последний момент он изменил завещание!

Она опять улыбнулась.

Эх, если бы я мог разгадать эту улыбку! Но я изучал право в университете, специализировался по криминалистике, а науку об улыбках не изучал... Наука об улыбках! Надо бы иметь в криминалистике по крайней мере раздел об улыбках, потому что улыбка — это нечто самое сложное, самое трудное и наиболее неразгаданное в этом мире. Ну, не во всех случаях, разумеется! Есть простые улыбки — нечто похожее на четыре арифметических действия. Человек с начальным образованием умеет складывать и вычитать, умножать и делить. А дальше? Есть улыбки, которые невозможно расшифровать даже с помощью элементарной психологической алгебры! Есть улыбки, в которые в состоянии проникнуть только высшая математика.

Такой была улыбка этой хрупкой, как фарфор, невозмутимой женщины.

И так как я ничего не понимал в высшей математике, а владел лишь арифметикой, я, увы, решил изменить курс нашей учтивой беседы, чтобы чувствовать себя более уверенно.

— Послушайте, — сказал я, — вчера утром в котором часу вы сюда пришли?

— В половине девятого.

— Профессор уже ушел?

Она кивнула.

— Какие специальные поручения дал он вам по случаю дня своих именин?

— Он дал их мне еще накануне. — Она помолчала. — Профессор не был расточительным человеком.

— На сколько человек он поручил вам приготовить ужин?

— На шесть.

— Упомянул он, кого пригласит?

— О приглашенных разговора не было. Он только предупредил, что в числе гостей будет и его дочь, то есть дал мне понять, что я не должна появляться на этом ужине.

— Что он поручил вам приготовить?

Она улыбнулась иронически, лицо досадливо поморщилось. Мои вопросы, видно, казались ей слишком уж ординарными.

— Я ведь вас предупредила, — сказала она, — что профессор не был расточительным человеком. Он поручил мне сварить фасоль, приготовить майонез на шесть человек и баницу с брынзой. Я спросила: «Только этим и будете угощать своих друзей?» Он ответил: «Я рассчитываю прежде всего на окорок и вино!» Он имел в виду свиной окорок и дамаджану с вином, которые ему прислали из села. Я спросила его, не надо ли нарезать ветчину на два подноса, приготовив к ней гарнир из вареных яиц и петрушки, но он категорически отказался. «Ты режешь ветчину очень толстыми кусками! — сказал он. — Я куплю специальный нож, который режет тонкими ломтиками, чтобы было и глазу приятно, и казалось много. О яйцах...»

— Подождите, — прервал я и повернулся к Науму, который вел протокол допроса. — Сержант Наум! — сказал я. — О ноже там подчеркните и напишите дословно все сказанное свидетельницей: «Я куплю специальный нож, который режет тонкими ломтиками!»

— Слушаюсь! — сказал сержант Наум. — Записываю дословно.

— Продолжайте, — кивнул я Доре, с трудом удерживаясь, чтобы не выдать бурную радость, которая вдруг охватила меня.

— Что продолжать? — спросила Дора.

Она внутренне смеялась, глупая. Не знала, что в этом расследовании я хотел смеяться последним и поэтому — громче всех!

— Разумеется, мы продолжим! — сказал я. — А как же иначе? Да мы только теперь начинаем! Итак...

— Итак? — повторила за мной Дора.

— Выходили ли вы вчера из квартиры?

Тысяча чертей, мне показалось, что лицо ее чуть заметно вздрогнуло, но вздрогнуло, черт возьми, вздрогнуло!

— Точно не помню, — сказала она. — Но думаю, что выходила. Так мне кажется.

— Видите ли, уважаемая, — сказал я, — здесь нет «кажется мне — не кажется мне»! Здесь «да» и «нет» — и только. Поняли?

— Вероятно...

— Ну? Выходили вы или нет?

— Не выходила.

— А к вам приходил кто-нибудь? — Потом, вспомнив кое-что, я махнул рукой: — Во-первых, ответьте: когда вы вышли вечером отсюда или, точнее, когда заперли на ключ квартиру? Был здесь профессор, когда вы ушли?

— Когда я закрыла квартиру на ключ, было пять часов вечера, профессор еще не пришел.

«Насмехаешься надо мной, кошечка? — думал я. — Но это на свою голову, на свою. Тебе это даром не пройдет!»

Манчев вновь многозначительно кашлянул, а по лицу Данчева опять прошла тень досады. Сержант Рашко смотрел на Дору вытаращенными глазами, а сержант Наум весь превратился в слух, чтобы не пропустить что-нибудь важное для протокола.

— Запиши дословно, — обратился я к сержанту Науму. — Свидетельница сказала: «Я никуда не выходила, никто не приходил в мое присутствие! Я покинула квартиру в пять часов вечера!» Так? — обратился я к Доре.

Ее должно было немного напугать то, что неожиданно пронеслось у меня в голове, но... Глаза бы мои не глядели на этих слишком уж самоуверенных.

Дора молчала.

— Кто, кроме вас, еще имеет ключи от квартиры?

— Кроме меня? Профессор и его сын Радой.

— Мне неясно, почему у его сына есть ключи, а у дочери нет. В чем причина, по-вашему?

— И у дочери был ключ, но ее муж Краси взял его однажды и привел сюда друзей поиграть в кошар. Профессор рассердился и забрал ключ.

— После того как вы его подробно осведомили о деяниях Краси, не так ли?

— Разумеется! — спокойно сказала Дора.

— Хорошо. Вижу, что вы добросовестно несете службу. Потому я не понимаю, как это вчера, уходя из дому, вы забыли запереть на ключ входную дверь, ведущую на кухню? Не можете ли вы дать мне объяснение в связи с этим маленьким упущением?

Дора молчала, и я ясно видел, как на ее лице появилось тревожное выражение.

— Я заперла на ключ обе двери, — сказала она. — Очень хорошо помню, что я заперла на ключ обе двери!

— Не знаю, что вы помните, — сказал я. — Когда мы прибыли сюда, входная дверь, ведущая на кухню, та дверь, которая выходит на лестницу, была открыта.

— Наверняка профессор ее открыл! — сказала уверенно Дора. — Только у него есть ключ от этой двери, и, вероятно, он ее отпер!

— Хочу уведомить вас, что мы до сих пор не обнаружили никакого ключа от кухни — ни в одежде профессора, ни где бы то ни было еще.

— Ключ — вещь небольшая, — сказала Дора. — Если он забросил его куда-нибудь, его трудно найти!

— Да, разумеется, ключ — вещь маленькая, — согласился я. — Если профессор швырнул его куда-нибудь, его трудно найти. — И я добавил: — А вы не объяснили бы мне, на кой черт надо было профессору отпирать черный ход: чтобы вынести мусор или внести что-нибудь? — Ах, ах, по фарфоровому личику прошла тень еще более загадочной тревоги. — Скажите, — сказал я, — зачем понадобилось профессору отпирать черный ход? Человек его положения, да еще с таким хрупким здоровьем, не выносит мусор, не таскает сумки с картофелем или луком.

— Не знаю! — Дора пожала плечами, вновь бессмысленно посмотрев поверх моей головы.

Инспектор Манчев закашлялся. Не думал же он, что я не чувствую, что защита свидетельницы лопнула? Меня взорвало, и я крикнул:

— Манчев, если ты болен, сбегай в аптеку и проглоти аспирин!

Он мне не ответил — только ухмыльнулся нагло.

— Будем кончать, — сказал я Доре Басмаджиевой. — Вы утверждаете, что после того, как пришли в квартиру, никуда не выходили до пяти часов вечера. За это время никто не приходил в квартиру и вы с посторонними лицами не разговаривали.

— Кроме как по телефону! — добавила она неуверенным, тихим голосом.

— Хорошо, кроме как по телефону, — согласился я.

Я велел сержанту Науму дать нам протокол, и она его подписала.

Потом я строго сказал ей:

— Пожалуйста, идите и побудьте в комнате напротив, я вас опять вызову. И не делайте, прошу вас, попыток покинуть квартиру без моего ведома. А ты, сержант, приведи привратницу!

— Я буду жаловаться вашему начальнику — на то, что вы со мной напрасно теряете время! — сказала она, грациозно засеменив к двери.

До того как она отвернулась, я посмотрел ей в лицо. И вот на что обратил внимание: когда она вошла в кабинет, глаза ее были небесно-голубыми, а теперь, после допроса, они стали вдруг резкого сизо-стального цвета.

Неисправимый Манчев сказал по ее адресу:

— И самому господу пожалуешься — он тебе не поможет! По моему мнению, — обернулся он ко мне, — эта милая особа увязла, причем обеими своими прекрасными ножками!

— Глупости, — сказал мрачно Данчев.

— Почему глупости? — обиделся Манчев.

— Потому, — ответил Данчев. — Легко предположить, что кто-то попался, но трудно это доказать. А в нашей работе главное — все-таки доказательства, а предположения — это литература.

Хотел я сказать ему пару слов, но сдержался. Посмотрите-ка на него! Мы для того и существуем, чтобы собирать доказательства против преступников, ведь для этого и работаем, за это нам и платят!

Снег перестал. Наступил день, но какой! Он был похож на глаза Доры — такого же грязного сизо-стального цвета.

Сержант Наум ввел тетю Мару. Она смотрела насупленно, но я пригласил ее сесть с нарочитой вежливостью, и ее лицо сразу посветлело. Как мало нужно таким, как она, чтобы завоевать их симпатию.

— В этих делах ты наш первый помощник, — сказал я. — Мы попросим тебя вспомнить кое-что.

— Спрашивайте.

— В котором часу пришла вчера утром экономка?

— В половине девятого.

— До обеда она не выходила куда-нибудь?

— Никуда не выходила, но к ней явился доктор Беровский.

— Ну?

— Ну? — повторил мое восклицание инспектор Манчев.

Данчев вытянул шею, и лицо его впервые оживилось.

— И как это произошло, тетя Мара? — спросил я. — В котором часу явился доктор Беровский к экономке Доре Басмаджиевой?

— Наверное, где-то около десяти часов утра, — сказала тетя Мара.

— И сколько времени он был у нее?

— На этот раз дело обстояло иначе! — покачала головой тетя Мара. — Он вообще не поднимался наверх. Сидел в такси.

— А наверх поднялся шофер? — засмеялся Манчев.

— Она спустилась вниз, в обеих руках несла что-то тяжелое, завернутое в большой платок. Шофер вышел из такси, взял это что-то, положил на сиденье, около него.

— А доктор Беровский? — спросил я.

— Он так и сидел в такси, на заднем сиденье.

Ну вот, интрига запуталась, и у меня опять начала кружиться голова. Поскольку я молчал, к тете Маре обратился инспектор Данчев:

— Скажите, пожалуйста, как вы узнали, что сидящий в такси человек — причем на заднем сиденье! — был именно доктор Беровский? Открывал он дверь такси, обменялся ли какими-нибудь словами с Дорой Басмаджиевой?

— Он не открывал дверь, товарищ, и не сказал ни слова. Он сидел на месте притаившись.

— Ну хорошо, а как же вы узнали, что это доктор Беровский?

— Этого кота я узнаю среди тысячи других котов, — сказала тетя Мара. — С закрытыми глазами! Женщина, которая немного разбирается в мужчинах, сразу чует эту породу котов!

— И все же, — сказал я, немного придя в себя, — нам нужны вещественные доказательства, тетя Мара, а не ощущения.

Тетя Мара, осмотрев меня довольно снисходительно, покачала головой.

— Дам вам и вещественное доказательство, — вздохнула она. — Ну, шарф этого потаскуна! У него такой красный шарф, что и слепому в глаза бросится! Этот тип сидел в такси с красным шарфом на шее и...

— Какая была у него шляпа? — перебил я.

— Серая.

Я сказал:

— Спасибо тебе за сведения, тетя Мара. Иди.

Когда она вышла, инспектор Манчев довольно потер руки.

— Хитрая сорока, правда? — сказал он. — Ведь говорил я вам, что та малышка непременно будет замешана в интриге.

Я послал сержанта Наума за Дорой. Когда она вошла, я сознательно не предложил ей сесть, а приказал Науму прочесть вслух показания тети Мары.

Она засмеялась.

— Что за человек был в такси? — спросил я строго.

— Мой брат! — ответила Дора.

У меня, кажется, снова начала кружиться голова.

— А что вы несли в большом платке?

— Сдвоенную электрическую плитку. Мой брат электротехник, и я дала ему плитку починить.

— А почему вы умолчали об этом случае в ваших показаниях?

— Потому что не считала «случаем» ни своего брата, ни электрическую плитку! — ответила Дора.

— Где работает ваш брат? — спросил Данчев.

Она ответила не сразу.

— Где? — Данчев повысил голос.

— В кооперации по ремонту бытовой техники на углу бульвара Стояна Заимова и улицы Пауна Грозданова, — сказала Дора почти шепотом.

— Отведите ее в комнату! — махнул я рукой.

Когда она вышла, Данчев сказал:

— Я проверю, что за автомашина приезжала вчера на это место, и расспрошу водителя о человеке, которого он возил. Где он его посадил, каков он на вид, был ли у него красный шарф на шее и серая шляпа. После этого заскочу на угол бульвара Заимова и улицы Пауна Грозданова. Расспрошу водителя и об узле, разумеется!

— Да, разумеется, — сказал Манчев. — Именно это хотел предложить и я!

В этот момент прибыли наши специалисты с результатами вскрытия трупа и осмотра места происшествия.

Глава пятая

СЛЕДЫ

1

Снег прекратился. В течение часа январское утро прояснилось, затем свинцовые облака вновь спустились низко над крышами, и за стеклами окон потемнело. Мы включили свет. Шесть электрических лампочек люстры, обращенные абажурами вниз, залили комнату ярким светом. Мы освободили стол от тяжелой прозрачно-синей хрустальной вазы с не нужными уже никому праздничными хризантемами. Я навел необходимый порядок, потому что наша работа требовала, по-моему, строгой, лишенной украшений обстановки — скажем, как в операционной. Разве кто-нибудь видел хризантемы в операционной? Я попросил специалистов разложить на столе принесенные ими фотографии. Потом попросил их прочесть вслух свои протоколы. Некоторые следователи предпочитают употреблять слово «выводы» вместо «протоколы». Я бы не сказал, что это правильно. Выводы делаем мы, «детективы», а технику, которую я в остальном очень уважаю, технику я предоставляю с чистой совестью специалистам.

Итак:

1. Кровь, обнаруженная на манжетах, локтях и передней части пиджака Красимира Кодова, принадлежит к группе АБ, к которой принадлежит и кровь профессора.

2. Кровь на обуви и брюках Красимира Кодова принадлежит к группе АБ, к которой принадлежит и кровь профессора, но она смешана с элементами разлитого вина.

3. Кровь на ноже была той же группы, что и кровь профессора — АБ, но она была смешана с элементами вина.

4. Между вином, разлитым на полу в прихожей, и вином из дамаджаны профессора, находившейся в его подвале, не было никакой разницы.

5. Кровь, обнаруженная на правом манжете пиджака доктора Беровского, была группы АБ, идентичной группе крови профессора.

6. Рана профессора была смертельной. Она могла быть нанесена или найденным возле трупа профессора ножом, которым Красимир Кодов резал окорок в подвале профессора, или ножом, исключительно сходным с найденным. Смерть профессора наступила мгновенно. Смертельный удар был нанесен, бесспорно, сильной рукой. Профессор умер около 23 часов — плюс-минус 10—15 минут.

7. На одежде других лиц, включенных в констатационный протокол, не было обнаружено никаких следов крови группы АБ, то есть крови профессора.

2

1. После исследования и преципитационной реакции было установлено, что проба, взятая перед входом в квартиру, содержит кровь группы Астарджиева (АБ) и кровь домашней птицы.

2. На внешней и внутренней ручках двери, которая ведет к черному входу кухни, были обнаружены следы пальцев только одного человека — Доры Басмаджиевой.

3. Обе ручки главной входной двери несут следы пальцев всех упомянутых в констатационном протоколе лиц.

4. На двух ручках двери, которая ведет в кладовую, были обнаружены следы пальцев Доры Басмаджиевой и пальцев доктора Петра Беровского.

5. В столовой, коридоре и гостиной на стульях и отдельных участках пола — следы пальцев и обуви всех лиц, упомянутых в констатационном протоколе. На кухне были найдены следы профессора, Доры Басмаджиевой и доктора Беровского. В кладовой — следы только Доры Басмаджиевой и доктора Беровского.

3

Итак, техника предоставила мне столь много и такие разнообразные данные, что, ознакомившись с ними и услышав их «показания», я сперва почувствовал себя человеком, заблудившимся в дремучем лесу Амазонии: не видишь ни солнца, чтобы определить направление стран света, ни какой-нибудь тропинки, чтобы, идя по ней, выбраться на белый свет.

У меня в голове было две «тропинки»; но одно дело — иметь что-то «в голове», и совершенно по-иному обстоят дела, когда надо обнаружить те «тропинки» в живой действительности, то есть на практике, как обычно говорится на научном языке. Одна из этих тропинок вела к Красимиру Кодову, а другая — к доктору Петру Беровскому. У Краси была масса оснований чисто материального характера, чтобы желать смерти профессора: мертвый профессор не смог бы «перезавещать» виллу в Бояне своему сыну, чтобы его, Красимира, специалиста по современным отелям, отправить в село, а инженеришка по добыче нефти слонялся в цивилизованном мире; кроме того, мертвый профессор не мог бы передать свою часть квартиры любовнице Доре Басмаджиевой, а эта часть, пересчитанная в ценах «черного рынка», стоила достаточной суммы денег. В дополнение к этим — самым непосредственным — выгодам от смерти профессора Краси имел, вероятно, и другие, которые, будучи оценены в деньгах, могли сделать его жизнь (по крайней мере на некоторое время) приятной и легкой. А подобная жизнь, наверное, свойственна многим управляющим современными отелями и подобными им заведениями марки «суперлюкс».

Вторая тропинка — совершенно узкая, еле заметная, сказал бы я, — вела к элегантному и самонадеянному доктору Беровскому, первому после профессора специалисту в особом отделении микробиологических исследований. Какую выгоду получил бы он от преждевременной смерти крупного ученого? Я бы ответил тут же: двоякий интерес, моральный и материальный. То есть командировки за границу, международные встречи, симпозиумы. Он не болезненный, как профессор, чтобы остерегаться переутомления, и не в его летах, чтобы чуждаться каких-нибудь радостей жизни. До сих пор речь идет о материальной стороне вопроса. А моральная? Профессор был на пути к завершению в ближайшее время эпохального открытия в области эпидемиологии — открытия, которое могло бы помочь медицине радикальнейшим образом в ее борьбе с опаснейшими видами гриппа. За подобные открытия дают самое меньшее Димитровскую премию, а в специальных комиссиях готовят предложения для Нобелевской премии. Почему, например, не предположить, что доктор Беровский был также в курсе этой работы, но ему не хватало лишь одной ступеньки, чтобы финишировать первым? Опытный любовник, он вскружил красивую, но легкомысленную головку молодой вдовы Доры, втерся через нее в дом профессора и в непосредственной близости шпионил за его работой, касающейся опасных видов гриппа. До сих пор обе гипотезы (одну назовем «Краси», другую давайте окрестим, например, «Доктор Беровский») выглядят «железобетонными». По-моему, когда эгоистичные интересы определяют поведение человека (или, как говорили в свое время наши деды, «своя рубашка ближе к телу»), жажда денег и славы еще затмевает людям серое вещество. В противном случае уголовные дела о преступлениях по корыстным мотивам давно должны были быть прошнурованы и пронумерованы, как музейные экспонаты. Не так ли? Я — юрист и потому не страдаю романтическими увлечениями, а смотрю жизни прямо в глаза. Да, время, когда Шерлоки Холмсы были общественно необходимы, еще не ушло, хотя исторически оно, безусловно, обречено.

Но разговоры остаются разговорами, и на их основании невозможно ни надеть кому-нибудь наручники, ни получить повышение за специальные заслуги в области борьбы с преступностью.

Итак, я сказал, что есть мотивы для убийства: корыстные — что касается Краси, и моральные — что касается тщеславных амбиций доктора Беровского. А далее, как я уже имел случай выразиться, наш брат попадает в беспросветные дебри лесов Амазонии. Почему?

Потому что, насколько я знаком с болгарской и международной криминалистикой, в графе «убийца» редко, очень редко можно встретить директоров отелей «суперлюкс» и первоклассных бактериологов. Но поскольку они все-таки есть (как исключения), то самыми настоящими исключениями являются те из них, кто убивал   н о ж о м. Директора отелей «суперлюкс» и доктора редко убивают, а если все же убивают кого-нибудь, то обычно избегают пользоваться ножом. Случаи, когда эти люди убивают ножом, ПОЧТИ РАВНЫ НУЛЮ — с точки зрения статистики (в мировом масштабе).

Но допустим, что на мое плечо села птичка счастья, и я получил повышеньице по службе, мой сын сдал конкурсные экзамены в языковую гимназию, а жена получила возможность проводить лето бок о бок с женами полковников и генералов. Не хочу быть привередливым и неблагодарным человеком, как тот рыбак из сказки о золотой рыбке, поэтому снимаю шляпу перед судьбой за то, что она предоставляет мне такой случай, и смиренно целую ей руку... Ну а потом? Потом — это значит, во-первых, кого из двух — Краси или доктора Беровского — обвинять в убийстве? Обоим можно предъявить множество улик, но можно доказать и обратное: что они вообще понятия не имели о таком дьявольском деле. Кого «загонишь в угол», на чьих руках защелкнешь наручники?

По правде говоря, мне в конце концов все равно, потому что я беспристрастный следователь и не питаю злобы или сочувствия к кому бы то ни было. Именно поэтому я испытываю неудобства, совсем как человек, попавший в беспросветные дебри лесов Амазонии: как понять, кто из двух отправил профессора на тот свет?

О, я был довольно наивным в начале этого предварительного следствия, когда лелеял в душе идиотскую надежду, что одной пулей убью не одного и не двух, а сразу ТРЕХ зайцев: для себя — славу инспектора и повышение по службе; для сына — перспективное среднее образование; для жены — «Добрый день, как себя чувствуешь?» — с женами самых высоких начальников... И это счастье — господи, всего только за какой-то приговор (может быть, расстрел, но это меня не волнует!) нарушителю законности.

На будущее я учту: три зайца одной пулей — это просто дикость! Не к лицу такие глупые мысли человеку с высшим юридическим образованием, специализировавшемуся в криминалистике, кандидату на кепку Шерлока Холмса...

И все же, Красимир Кодов или доктор Петр Беровский?

Один из двух, разумеется! Один из двух.

4

Я поручил принести термос с горячим кофе всем нам и предложить кофе также и экономке Доре Басмаджиевой. Потом я созвал на совещание моих помощников, а специалистов отправил — пусть идут подобру-поздорову, они тщательно выполнили свою работу, хотя, между нами говоря, именно эта их тщательность запихнула меня в проклятые дебри лесов Амазонки. Но уж как есть!

Я уже указывал, не правда ли, что за час-два утро разгулялось, а потом небо сильно потемнело. У человека создавалось впечатление, что ночь пожалела, что ушла так рано, и вот ей пришло в голову вернуться, чтобы под ее крылышком герои «подземелья» закончили свои дьявольские начинания. Ведь ночь, по данным статистического справочника, всегда была верным другом преступного мира! А поэты, которым в таких делах и море по колено, воспевают ее — то есть ночь и ночное небо, усеянное звездами и озаренное лунным светом. Эти поэты должны спросить об этом у нас, криминалистов, мы бы им рассказали, что стоит государству и обществу «поэтичность» ночей. Во всяком случае, мрак рассеялся, наступил молочный, белесый полдень, а из нависших облаков начал валить густой пушистый снег.

Мы молча выпили по стакану кофе, закурили и начали распутывать сложные узлы происшедшего вчера вечером необычного убийства. Говорю «необычного» потому, что каждый божий день не убивают профессоров, и потому, что совсем не каждый день попадаются на мушку предварительного следствия предполагаемые убийцы, какими были Красимир Кодов, уважаемый директор почтенного и пользующегося хорошей репутацией современного отеля, и доктор Петр Беровский — еще более уважаемый работник в области эпидемиологических исследований.

И вот, как говорится, пробил час, и я изложил свою концепцию сжато, в немногих словах. Я, разумеется, особо выделил имущественные и моральные побуждения обоих «гипотетических» убийц, подбросил предположение, что Дора Басмаджиева, экономка, соучастница убийства. И чтобы быть чистым перед своей совестью, потому что я все же как-никак следователь социалистического государства, я высказал свое удивление и огорчение, что (вот те и на!) тень уголовного подозрения падает на двух таких ответственных граждан. Факт, который указывает на то, что все еще не полностью ликвидированы остатки буржуазных пережитков.

— Прошу внимания, товарищи! — сказал я в заключение. — Улики против Кодова и против Беровского. В этом ужасном деле, — продолжил я, — видна тень женщины, Доры Басмаджиевой. Она является бывшей женой такого же, как и профессор Астарджиев, почтенного работника в сфере микробиологии. Все надо делать очень осторожно! — предупредил я сотрудников. И, чтобы не вносить паники и страха в их сознание, добавил: — Наши доказательства должны быть абсолютно УБЕДИТЕЛЬНЫМИ и КАТЕГОРИЧЕСКИМИ. — (Я хотел сказать: «железобетонными», но это слово показалось мне неподходящим в данной обстановке.)

Первым попросил слова инспектор Манчев.

— Эта историйка, — начал он, — как и все другие ей подобные, выглядит в определенной степени сложной. Целая коллекция загадок! Но так выглядят всегда эти наши историйки. Что поделаешь! Скажу вам по собственному опыту, это только на первый взгляд. Обманчивое впечатление! Преодолеешь смущение, которое шлепнет тебя по голове в первый момент следствия, и увидишь — непременно увидишь! — что эта сложность — лишь внешняя, а внутренне вещи связаны между собой очень просто. Прошу внимания! Из всех присутствовавших на ужине ТОЛЬКО у троих следы кружат вокруг места происшествия. Кровь на одежде Красимира Кодова и доктора Беровского; отпечатки пальцев на внутренних ручках дверей — опять же Красимира Кодова и доктора Беровского. Но здесь к их следам добавляются и следы, оставленные этой куклой, извините, экономкой Дорой Басмаджиевой. Она — свой человек в доме, то есть она — «троянский конь». Посмотрите, пожалуйста! Ясно как дважды два! Каждый раз, уходя отсюда, она, как любой нормальный человек, запирала на ключ обе наружные двери квартиры — дверь черного хода и дверь парадного. А вчера — посмотрите только, какой рассеянной была эта дамочка! — забыла запереть на ключ черный ход! Представьте себе! Забыла в тот самый вечер, за два-три часа до убийства... Ну? Обычно ОНИ всегда говорят так: «Не помню, чтобы я оставила дверь незапертой!» Или: «Наверное, профессор (то есть лицо, которое уже не может рассказать), наверное, профессор ее отпер!» А что никакого ключа вообще нет — это ее не интересует! Мы должны ломать себе голову и искать его, ведь за это нам платят!.. А ОНИ всегда вне игры, они всегда невинненькие... В сущности, почему Дора Басмаджиева оставила незапертой дверь черного хода? Я вам скажу! Чтобы ее любовник доктор Петр Беровский мог выйти на лестничную площадку, КОГДА ЭТО ПОНАДОБИТСЯ! Умно придумано.

Красимир Кодов возвращается из подвала, несет в руках тарелку с ветчиной, кувшин с вином и   н о ж. Услышав шаги, Беровский, который НЕ ИЗ-ЗА СКВОЗНЯКА находится на кухне, выходит наружу, берет у Краси Кодова вино и ветчину, открывает ему парадную входную дверь в квартиру и любезно пропускает вперед.

Войдя в прихожую, Кодов вонзает нож в спину профессора, а доктор Беровский ждет на кухне. Красимир подхватывает на руки падающего профессора и осторожно кладет его на пол, а доктор Беровский, выходя из кухни, издали проливает вино на пол, вытряхивает там же и ветчину, оставляет кувшин и тарелку на полу и возвращается на кухню. Несколько секунд Красимир Кодов, который, между прочим, довольно пьян, стоит, опустившись на колени, у трупа, потом бросается в гостиную и, изображая ПОТРЯСЕНИЕ, кричит: «Профессор убит!» Вслед за ним появляется и доктор Беровский...

Таковой, по моему мнению, является простая картинка этого столь уж «загадочного» убийства. Фактический убийца — Красимир Кодов, а его соучастники — доктор Беровский и его любовница Дора Басмаджиева.

Я полностью согласен с оценкой майора Ламби Канделарова относительно причин, побудивших к убийству. Как и он, считаю, что троица Кодов — Беровский — Басмаджиева должна быть передана прокурору.

Инспектор Манчев сел на место, довольно потирая руки. Он разоблачил убийц, а всем остальным могут заниматься и сержанты.

— Извините, Манчев, — сказал я. — Вы произвольно приписываете мне свои выводы. Когда я говорил, что вижу связь между Кодовым и парой Беровский — Басмаджиева? Вы, Данчев, слышали, чтобы я высказывал подобную мысль? Нет? Благодарю. По моему мнению, товарищ Манчев, связи между Кодовым и парой Беровский — Басмаджиева не существует. В данном случае или Кодов убил профессора один, без какого-либо согласования с Беровским — Басмаджиевой, или Беровский — Басмаджиева уничтожили профессора, не договариваясь предварительно с Красимиром Кодовым и не согласовывая с ним свои действия. Связи между этими двумя сторонами, — подчеркнул я, повысив голос, — не вижу! Следы, оставленные этими двумя сторонами, — продолжил я после небольшой паузы, — случайное стечение обстоятельств!

— Разрешите, товарищ майор! — встал Манчев. Недавнее торжественное выражение его лица было стерто, точно невидимой губкой. — И я думаю безусловно так же, как и вы! Но исхожу из ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, сопутствовавших убийству. Переплетение стольких улик и не пахнет СЛУЧАЙНОСТЬЮ. Кроме того, мне кажется абсолютно невозможным — с практической точки зрения, — чтобы Красимир Кодов убил профессора ОДИН!

Несчастный Манчев! Большого усилия стоила ему эта краткая защитительная речь. Он хотел непременно защитить свое профессиональное чутье, хотя бы и ценой дискуссии со своим непосредственным начальством.

— Ловкому человеку все легко удается, — сказал я. — Но о сговоре — и притом об убийстве! — между двумя столь разными людьми, какими являются Кодов и доктор Беровский, речи быть не может. Чтобы доктор Беровский вступил в сговор с Красимиром Кодовым? Ну и ну!

— Полностью согласен с вами, — сказал Манчев и даже угодливо мне кивнул, но в голосе его звучали грустные нотки. — И все же, — продолжил он с неожиданной настойчивостью, — чтобы человек ОДИН совершил убийство при ДАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ — это мне кажется неправдоподобным — просто, как бы это сказать, невозможным! И это нагромождение улик! — На лице Манчева появились следы внутренней борьбы. — Извините! — вздохнул он, как-то виновато и неуклюже усаживаясь.

Я посмотрел в окно. На улице сыпал снег, летели крупные пушистые хлопья. «Самое время поиграть в снежки!» — мелькнуло в моей голове, и тут же перед глазами выскочила ватага мальчишек. Они мнут в ладонях снег, бросают снежки. Среди ребят и мой сынишка, но он не играет в снежки, он всматривается — мне кажется, в то самое окно, в которое я смотрю, сидя на совещании... Я преодолел усталость, которая на минуту обволокла, как туманом, мое сознание, закурил и сказал:

— Итак, четко вырисовываются два мнения: мое и лейтенанта Манчева. Я считаю, это ужасное дело совершили или Кодов, или доктор Беровский с участием Доры Басмаджиевой. Разумеется, соучастие этой женщины должно быть доказано, так как до сих пор улики против нее говорят пока только о присутствии, а не о СОУЧАСТИИ. Лейтенант Манчев считает, что убийство было задумано и осуществлено Кодовым и Беровским с участием Басмаджиевой, причем смертельный удар был нанесен Кодовым. Лейтенант Данчев! — повернулся я к инспектору. — Что вы думаете о наших гипотезах, не хотите ли вы что-нибудь добавить?

Красавец Данчев чинно встал, пожал плечами и будто задумался на некоторое время. На его и без того мрачное лицо легла густая тень.

— Вы, товарищ майор, и мой коллега Манчев... вы оба упускаете из виду один дополнительный след. Я имею в виду две-три размытые капли крови на лестничной площадке.

— Товарищ Данчев! — улыбнулся я снисходительно. — Товарищ Данчев, — сказал я, — удивляюсь, почему вы обращаете внимание на след, который специалисты определяют как «птичий». Ведь сейчас каждая вторая или третья семья угощается жареным гусем и жареной индейкой. При чем тут убийство профессора?

— И все же... — начал Данчев.

— И все же, — перебил я, — скажу вам, что я думаю об этом «следе». За час (или два, или три) до убийства профессора по лестнице прошел человек, который нес в пустой авоське либо убитого гуся, либо убитую индейку. В момент, когда он поднялся на лестничную площадку, свет погас. Он перебросил авоську из правой руки в левую, чтобы нажать кнопку выключателя. Во время этого перемещения убитая птица в авоське была встряхнута, и с нее упали две-три капли крови. После этого прошло какое-то время. Когда убийца (или убийцы) профессора сделали свое дело, под дверь просочилась тонкая струйка крови, несколько капель. Площадка мокрая, эти капли растекаются по лестничной площадке, и, таким образом, эти размытые капли крови смешиваются с уже размытыми каплями крови убитой птицы. Вот и все. Что здесь загадочного? И какие более серьезные выводы можно сделать в связи со случаем, который собрал здесь всех нас? Запомните мои слова: след, который не может иметь прямого отношения к расследуемому событию, не является никаким следом!

Кто знает, стал бы я столько болтать, если бы внешность этого мрачного красавца не действовала мне на нервы.

— Не знаю! — Данчев вновь пожал плечами. — В отношении этих капель птичьей крови вы, может, и правы. Но все остальное кажется мне нереальным.

— Нереальным? — Я чуть не вскочил со своего места. — Но труп профессора со вчерашнего вечера находится в морге, — сказал я. — Это вполне реальный факт. Реален и медицинский протокол, согласно которому сердце профессора пронзено ножом со спины. Какие, товарищ Данчев, «нереальности» имеете вы в виду?

— Затрудняюсь ответить четко, товарищ майор, — ответил Данчев задумчиво. — Но мне кажется, мы построили свои поиски не на самой убедительной основе... И причины убийства — другие. И, наконец, убийцы — другие...

Я замолчал, будто я очутился вдруг перед стеной из железобетона десятиметровой толщины. Этот человек не принимал моих мотивировок, называл их «нереальными». Жажда имущества, жажда славы казались ему «нереальными» вещами!..

— Мне хочется верить, — продолжал Данчев, — что в основе преступления лежит некая ревность, или любовь, или кто знает что другое, но нечто из области эмоций. Удар ножом В СПИНУ — деяние дикое, и совершается оно невежественным человеком или же человеком, озверевшим от жажды мести... или в состоянии опьянения. То есть человеком, в помутненном сознании которого бушуют примитивные страсти. Не знаю, понимаете ли вы меня, но...

— Хе-хе! — с искренним удовольствием рассмеялся Манчев. — Хе-хе-хе!..

— Тихо, Манчев! — Я постучал по столу. — Продолжайте, товарищ Данчев! Время дорого, конечно, но погода такая романтичная — снег идет точно в сказке, так почему бы и не послушать какую-нибудь фантастическую гипотезу?

— Но мы ведь не в кино, — подал реплику Манчев.

— Почему это деяние не совершил человек, до безрассудства влюбленный в Дору? — продолжал Данчев спокойно и все так же задумчиво. — Речь идет не о докторе Беровском, а о человеке, БЕДНОМ ДУХОВНО. Нищие духом способны ненавидеть до безумия...

— Тогда этот влюбленный идиот должен был заколоть Беровского, а не профессора! — взорвался Манчев. — Истинным любовником Доры является Беровский. А профессор — дело прошлое, больной, старый человек. Зачем его-то ревновать и убивать?

— Профессор? — улыбнулся насмешливо Данчев. — Разумеется, не он любовник. Любовник — доктор Беровский, и именно от него хотел избавиться, как вы выразились, влюбленный идиот.

— Так почему он убил не Беровского, а Астарджиева?

— По ошибке, — сказал Данчев.

— Хорошенькое дело! — простонал Манчев. — Где ж тогда следы этого идиота? Не сидел же он в гостиной в шапке-невидимке?

— Не знаю, — ответил Данчев. — Но я бы спросил тебя, товарищ: если бы СЛУЧАЙНО не позвонил телефон, осуществил бы Кодов (или Кодов — Беровский) свой заговор? Извините, — обратился он ко мне, — вы, товарищ майор, создаете с моим коллегой Манчевым сложный механизм, многочисленные колесики которого приводятся в движение, к сожалению, ТОЛЬКО чистой случайностью: телефонным звонком! Если бы телефон не зазвонил, профессор НЕ ВЫШЕЛ БЫ в прихожую, и в этом случае Кодов НЕ ВОНЗИЛ БЫ НОЖ. Я бы сказал, эта гипотеза ни в коей мере не серьезнее, чем с моим идиотом. И я не вижу прокурора, который бы построил сценарий убийства только на гипотетической вероятности. Мне не верится, что найдется такой прокурор!

Данчев сел. Мне стало жарко, несмотря на то что паровое отопление в гостиной не было включено на полную мощность.

— Много на себя берешь, дорогой коллега, — отозвался Манчев после непродолжительного молчания. — Представь себе, что о телефонном звонке заранее договорились и его подготовили. Почему невозможно заранее договориться, например, о том, что некто позвонит по телефону во столько-то? При условии, что этот «некто» — доверенное лицо. А? Что здесь невозможного? А твой идиот — это, извини, просто насмешка!

— Твой заранее условленный вызов по телефону — вероятность, равная нулю! — зло проворчал Данчев. — Потому что ни Кодов, ни Беровский не являются такими безумцами, чтобы довериться третьему лицу! Когда кто-нибудь замышляет убийство, он боится даже самого себя, сомневается в самом себе, не доверяет никому. Только в мире профессиональных преступников возможна такая договоренность: там за предательство платят пулей. Но не профессиональные же преступники Кодов и Беровский!

Манчев сказал с прежней уверенностью:

— Я думаю, ты доводишь некоторые вещи до крайности, дорогой! Есть ведь такие друзья, которые готовы умереть за друга, но не выдать его!

— Довольно, прошу тебя! — оборвал его Данчев грубо. — Если ты обнаружишь телефон, по которому «близкий» друг Кодова или Беровского якобы звонил профессору, и обнаружишь самого этого «друга», если ты внушишь ему, что он должен признать свою вину, — только в этом случае прокурор даст ход делу, опираясь на вашу гипотезу. Если ты добьешься всего этого, ты станешь Шерлоком Холмсом двадцатого века, не иначе.

— Хе-хе! — сказал Манчев, не засмеявшись.

И он рассказал историю ни к селу ни к городу, какой-то фильм: как какой-то известный гангстер позвонил дежурному инспектору полиции и сообщил ему название улицы и номер дома, где он только что совершил убийство, и что он ждет полицию, чтобы сдаться, так как ему это дело уже опротивело. Инспектор прибыл по указанному адресу, нашел труп убитого, а возле него — снятую телефонную трубку и рядом магнитофон, который непрерывно крутил слова «раскаявшегося» убийцы.

— Хе-хе-хе! — Манчев рассмеялся над своей выдумкой. — Может быть, в данном случае, — сказал он, — Кодов или Беровский подстроили такой же номер профессору? А почему бы и нет? Это не так уж трудно, верно, товарищ майор?

Мне не хотелось разговаривать. Я рассеянно смотрел, как за стеклами окон медленно сыплется снег.

В этот, я бы сказал, критический момент в гостиную стремительно вбежали сержанты Рашко и Наум. Рашко, более сильный, молодцеватый, нес, прижав к себе, серую шкатулку из толстой жести величиной с двухнедельного поросенка. Наум шел следом с физиономией средневекового алхимика, открывшего вдруг волшебную формулу превращения железа в золото.

Поставив шкатулку на стол, Рашко облегченно вздохнул.

— Мы нашли эту вещь в кладовой, товарищ майор! — отрапортовал он. — Она была завалена кучей старья.

«Великое дело!» — подумал я.

Но Манчев реагировал на эту находку бурно.

— Товарищ майор! — вскочил он. — Ручаюсь головой, именно это и передала Дора Басмаджиева человеку в красном шарфе!

Надежда блеснула в моей душе, словно я увидел наконец сквозь заросли амазонских джунглей спасительную тропинку. Мне захотелось протянуть руку добросердечному инспектору, этому неуклюжему тюфяку, этому невежде.

Крышка шкатулки не была заперта на ключ. Манчев вставил в замок острие своего складного перочинного ножичка, подергал, и на стол высыпалась куча бумаг: квитанции об уплате за электричество, за горячую воду, за телефон, чеки за купленные какие-то бытовые мелочи... Все это, конечно, было в стиле скряги профессора! Но две вещи произвели на меня особое впечатление: письмо из Ливии, на штемпеле которого была заметна недавняя дата, и объемистый блокнот, до отказа заполненный химическими формулами и набросками бактерий и вирусных микробов — одни имели форму палочек, другие были похожи на омерзительно изогнутые волоски и колесики.

Я взял письмо, отправленное из Ливии, и отошел к окну. Радой писал своему отцу, что хотел бы прибыть в Софию 10 января, что очень рад его намерению переписать виллу в Бояне на Надю и что у него нет особого мнения по поводу НАСЛЕДОВАНИЯ квартиры. По этому вопросу он хотел бы принять окончательное решение после того, как услышит мнение своей сестры. Он советовал отцу щадить свое сердце и поздравлял его с Новым годом.

Какие выводы необходимо было сделать из этого письма? Во-первых, что Кодов мог жить спокойно — вилла в Бояне была у него «в кармане». У Кодова не было причин бояться своего шурина, так как он не предъявлял никаких претензий на боянскую виллу. У Кодова не было оснований бояться и своего тестя в том смысле, что под влиянием Радоя он отречется от своего решения перевести боянскую виллу на дочь. В таком случае следует законный вопрос: за каким чертом была ему необходима смерть профессора? Зачем ему надо было его убивать? Действительно, за каким чертом?

Квартира? Ну, разумеется, Надя претендовала на квартиру, но из письма Радоя нельзя было понять, принималась ли в расчет Дора, то есть хотел ли профессор поддаться искушению причинить ущерб своей дочери за счет своей любовницы.

Здесь, к моей радости, было одно «но».

Это «но» пронизывало, как рентгеновскими лучами, неясности и давало возможность предварительному следствию избежать какого-либо сходства с известной картиной «Сражение негров в туннеле».

1. Известно ли было Кодову о письме Радоя? Если он действовал самостоятельно, то, конечно, не был знаком с содержанием письма. Он жил в страхе, что тесть переведет боянскую виллу на Радоя. И, чтобы не допустить этого, решил убить своего тестя.

2. Где гарантии, что из шкатулки не был извлечен ВАЖНЫЙ документ — например, относящийся к наследованию квартиры?

3. Блокнот с формулами. Если он открывал перед доктором Беровским путь к СЛАВЕ, то, само собой разумеется, присутствие профессора в игре становилось ненужным... Или еще точнее — профессора надо было вывести из игры, чтобы Беровский мог воспользоваться формулами.

Итак, у меня уже было чувство, что я держу в руках нить дальнейшего ведения розыска. Пусть Данчев бормочет себе о своем телефоне. Слава богу, с помощью письма из Ливии и добрых услуг блокнота мы как-нибудь справимся!

Я положил письмо обратно в шкатулку и потер руки, как это делал Манчев. Хороший снег шел на улице!

Было одиннадцать часов. Я сказал своим сотрудникам:

— Я поручаю лейтенанту Манчеву доказать, что эта шкатулка открывалась Дорой Басмаджиевой и доктором Беровским. Для начала ему придется расследовать, кто был человек в красном шарфе и серой шляпе и куда носили эту шкатулку. Кроме того, он должен узнать, когда доктор Беровский выходил вчера со службы, с которого и до которого часа он ходил по городу. А вы, — обратился я к Данчеву, — идите по пути вашей гипотезы, ищите своего идиота!

— Хе-хе-хе! — засмеялся Манчев.

Я выразил благодарность сержантам за ценную находку и поручил им быть внимательными к Басмаджиевой, но не допускать ее к телефону. Приказал инспекторам явиться на оперативное совещание на это же место в семнадцать часов.

И я отправился на доклад к генералу.

5

Я рассказал генералу об обстановке, сопутствовавшей убийству, и изложил ему обе гипотезы, которых я предлагал придерживаться, чтобы настичь убийцу и его помощников: мою гипотезу и гипотезу инспектора Манчева. Упомянул в нескольких словах и о точке зрения Данчева. Я постарался излишне не выделять «звонок по телефону», так как надеялся, что в ходе розысков и эта «случайность» получит свое разрешение.

Генерал, человек в годах, с поседевшими волосами, мужественным лицом, хитрыми глазами и несколько скептическим взглядом, терпеливо выслушал меня, все время прохаживаясь по кабинету и лениво потягивая сигарету второго сорта без фильтра. Когда я закончил рассказ, он сел на стул за огромное бюро, помолчал некоторое время, потом снисходительно пожал плечами и развел руками.

— Если вы встали на этот путь, то действуйте, — сказал он. — Действуйте, хотя я думаю, что этот путь в конечном счете приведет вас в тупик. Почему я так думаю — я не смог бы вам объяснить; это скорее чувство, больше чувство, чем, как говорят, «трезвая мысль»... Да! Есть что-то в моем сознании, что сопротивляется вашим «имущественным» и «моральным» побуждениям... Хм!..

Как и полагалось по уставу, я чинно молчал.

— Странно! — опять развел руками генерал. — Убить в наше время такого человека, как профессор Астарджиев, из-за какой-то виллы — подобное предположение выглядит просто обидным! А это присвоение его антигриппозного открытия прямо напоминает мне товар с маркой «Made in USA»!

— Предварительное следствие исходит только из предполагаемых обстоятельств, товарищ генерал! — не сдержался я.

Он был из начальников старшего поколения и, наверное, измерял вещи своей, более давней меркой.

— Обстоятельства! — возроптал он и махнул рукой, будто хотел разогнать едкий дым от своей сигареты. — Когда я слышу слово «обстоятельства», которое вы, молодые, так любите, мне, знаете ли, хочется критически взглянуть на ваше обучение, да и на ваше воспитание!.. Обстоятельства! А человек? Чем являются обстоятельства без человека? Вещами, которые ты можешь передвигать и так, и сяк, и создавать обстановку по своим вкусу и убеждениям!.. Вы расставили вещи одним способом, лейтенант Манчев — другим; он близок к вашему стилю; а Данчев — ему же пришло в голову расставить вещи в порядке, коренным образом отличном от вашего... Все вы перемещаете туда-сюда одни и те же вещи. Перемещаете одни и те же ОБСТОЯТЕЛЬСТВА в РАЗЛИЧНЫЕ места!..

Он погасил в огромной металлической пепельнице догоравший окурок, постоял некоторое время, задумавшись и хмурясь, потом вдруг резко повернулся ко мне.

— Сегодня вечером, в двадцать часов, я бы желал, чтобы вы мне доложили, к чему вы пришли! Я хочу услышать ваше окончательное мнение.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — отрапортовал я по уставу.

Он снисходительно улыбнулся, оглядел меня с ног до головы и пожал плечами.

— Сосредоточьте внимание на следующем! — поднял он указательный палец. — Если вы не установите, кто и почему звонил профессору, заверните свою гипотезу в оберточную бумажку и выбросьте ее в мусорную яму!

— Постараюсь, товарищ генерал, выяснить и это обстоятельство, — ответил я угрюмо.

Я проворно спустился по лестнице управления и на служебной машине помчался в отдел, где находились центральные технические службы. Я говорю «помчался», потому что угрожающе поднятый указательный палец генерала торчал перед моими глазами как телеграфный столб. Эти начальники старшего поколения еще не отвыкли от патриархальной привычки считать нас своими и потому — похлопывать нас по плечу с подобающей отцовской строгостью, чтобы мозги у нас лучше варили...

Я пошел к начальнику службы, занимающейся делами почты, телеграфа и телефона, рассказал ему в телеграфном стиле о происшедшем вчера вечером случае и попросил найти живым или мертвым человека, который звонил по телефону профессору в одиннадцать часов вечера.

РАССКАЗ ИНСПЕКТОРА МАНЧЕВА

После того как мы закончили совещание в квартире профессора (вечная ему память!), я первым выбрался на улицу. Шел отвратительный снег, мелькали редкие прохожие. Снег и пустота улиц — такое сочетание мне совершенно не по душе! Каждый спрятался в воротник своего пальто или под зонтом, поди узнай кого-нибудь, если ты, не дай бог, отправился на поиски! Распознать кого-нибудь, когда валит снег как из рога изобилия, — такое бывает, конечно. В кино. Я не знаю, почему в фильмах всегда хватают преступника, когда валит густой снег или льет сильный дождь.

Я поспешил в телефонную будку, чтобы позвонить жене. Должен признаться, что я взял трубку, ощущая какую-то тревогу в сердце. Почему? Потому что боялся, что мой звонок может остаться без ответа. Это со мной случалось. Ну и что же? Моя жена молода, тяжело переносит одиночество и, когда я вечером задерживаюсь немного дольше, убегает из дому куда глаза глядят. К своей матери, к подругам, только бы не быть одной. Поэтому я всегда испытываю некоторое беспокойство, когда случается звонить ей утром. Откуда мне знать, что я услышу: милый ли голосок жены или гудки автомата. У кого молодая жена, тот хорошо знает эту маленькую подробность семейной жизни.

Слава богу, в это утро гудка не было. Напротив, пока я собирался спросить свою милую, как она, жена меня опередила, словно была чем-то взволнована:

— Приходи домой обедать вовремя, Митечка! Получишь бульончик с морковью и картофелем и цыпленочка, фаршированного каштанами и изюмом.

Я повесил трубку, не сказав ни слова! После роскоши, которую она пообещала, имел ли я право спросить ее, ночевала ли она дома? О, я не дровосек, который раз в год спускается с гор в село...

И я отправился заниматься своими делами. Для подобных случаев у нашего генерала была мудрая присказка. Смысл ее следующий: если инспектор отправляется в милицию по заданию — он должен выбросить свои домашние дела в первый попавшийся на глаза мусорный бак. А мусорные баки — почти перед каждым домом. Когда бог создавал софийца, наверное, первой вещью, на которую он ему многозначительно указал своим указательным пальцем, был... мусорный бак. Я не очень ловок в ходьбе, особенно когда идет сильный снег, поэтому я вторично вернулся к телефонной будке и попросил в оперативной транспортной службе послать мне служебную машину. И пока я ждал машину, я вновь взвесил в уме мою гипотезу и предложение майора. Если бы я, например, был на месте майора, мне, несомненно, понравилась бы такая гипотеза. И если бы кто-нибудь сказал мне, что считает возможным, чтобы Краси убил профессора, я бы приказал немедленно измерить ему температуру: чего не наболтает человек, когда у него жар. А если бы кто-нибудь заявил мне, что Беровский совершил убийство, что та кукла ему помогала, я бы, честное слово, умер со смеху...

Разумеется, я не из тех, кто зажмуривается каждый раз, когда проходит около хорошего. Наш человек здорово ведет себя при допросах! Он мастерски допрашивает как следователь. Зачем ему надо было переходить на оперативную работу!

То же самое — и мой коллега Данчев! Пойди он работать в кино, делать фильмы — ему бы цены не было. Мог бы получить и «Оскара». Он фантазирует и важничает, и клыки ему бог дал, но одного у него нет — нюха. Того, что ведет гончую именно под тот куст, где сидит длинноухий. Нюх не приходит из книг, как думают некоторые ученые люди. Он — божий дар. Или ты имеешь его — или нет!

Меня зло берет, почему он вмешивается в мою работу, — каждый сам за себя в ответе. Я не имею высшего юридического образования, но у меня пятнадцать лет служебной практики, и я по опыту знаю, что довольно часто ошибаются те, кто думает, что эта работа — розыски убийцы — происходит по написанным правилам. Знаешь правила, командуешь согласно им и уверен, что держишь убийцу в своих руках, хе-хе!..

Ничего. Сегодня вечером увидим, действовали ли Кодов и Беровский отдельно или в сговоре. Моя задача — как ее определило начальство — состоит в следующем: установить, кто этот человек с красным шарфом и в серой шляпе. Если человек с красным шарфом доктор Беровский, как утверждает достопочтенная тетя Мара (да так я и сам предполагаю), то история убийства профессора развивалась следующим образом:

1. Вчера, 7 января, доктор Беровский приехал на такси к дому профессора, и Дора Басмаджиева передала ему запертую на ключ шкатулку.

2. Доктор Беровский отвозит эту шкатулку слесарю, и тот открывает ее.

3. Доктор Беровский и Дора Басмаджиева находят в шкатулке блокнот профессора, где записана формула противогриппозного лекарства, а также еще какой-то важный документ, который должен быть нотариально заверен сразу после прибытия Радоя — вилла в Бояне присуждается Радою.

4. По-моему, доктор Беровский знакомит Кодова с этим документом и предлагает ему вовремя убрать профессора.

5. Каждый в отдельности (или оба) Кодов и Беровский уговаривают какое-то лицо позвонить профессору без двух-трех минут одиннадцать.

6. В одну-две минуты двенадцатого профессор убит.

7. Есть три варианта убийства: или Кодов убил один, или Беровский убил один, или они оба совершили убийство. Первые два варианта майора, третий — мой.

Я надеюсь, что сегодня вечером на совещании мой вариант будет признан самым правдоподобным. И я, вернувшись домой в великолепном настроении, уже с порога изумлю свою жену фатальным вопросом:

— А ты, любезная, где была с седьмого на восьмое?

Спорю на двух цыплят, приготовленных с изюмом и каштанами, что ужин инспектора ничуть не утратит своей прелести, если даже он не получит от своей благоверной удовлетворительного ответа. Потому что в нашей инспекторской жизни самое важное — поймать преступника. Когда ты добьешься удачи, ну, тогда можешь, разумеется, позволить себе роскошь смотреть свысока на события, происходящие в твоем собственном доме. Поэтому я уже сейчас предчувствую, что цыпленка с каштанами я съем с превеликим удовольствием.

Как только прибыла машина, я отправился прежде всего в диспетчерскую службу таксомоторного парка. Менее чем за полчаса мы нашли водителя, который делал рейс вчера рано утром на улицу Чехова. Пышущий здоровьем краснощекий парень, видно недавно отслуживший в армии.

— Откуда ты вез своего клиента? — спросил я его, показав удостоверение. — Из Центра эпидемиологических исследований в Овча-Купел, не так ли?

Тот посмотрел на меня, остолбенев.

— Вовсе нет! — сказал он. — Я взял клиента на улице Коларовской, думаю, около номера 35.

— Номер 45! — поправила его служащая.

Она открыла журнал и постучала пальцем по тому месту, где был записан номер заказа.

Я почувствовал, как от какой-то внезапной слабости мои колени начали медленно подгибаться.

— Как выглядел твой клиент? — спросил я шофера. — Высокий, с красным шарфом на шее и в серой шляпе?

Парень задумался.

— О шляпе не помню, — сказал он, — но о шарфе — да. Только он был не высоким, а среднего роста, даже маленький. И худой.

Мои колени продолжали подгибаться, и я был вынужден переступать с ноги на ногу. Я попросил у служащей разрешения закурить. Закурил.

— Когда вы прибыли к тому дому на улице Чехова, почему твой клиент не вышел из машины, а вышел ты?

— Он попросил меня, товарищ.

— Что было в узле?

— Не знаю, товарищ. Было уложено в картонную коробку и довольно тяжелое. Наверное, из металла.

— Куда вы отвезли это что-то?

— Опять туда же, товарищ. На улицу Коларовскую, дом 45. Человек мне заплатил, поблагодарил и вошел в дом с этой вещью.

Я набрал номер телефона профессора. Ответил сержант Наум. Я приказал ему спросить у Доры Басмаджиевой, как зовут ее брата, улицу и этаж. Через полминуты сержант докладывает: «Брата Басмаджиевой зовут Иван Пырванов Филипов, проживает по улице Коларовской, дом 45, на четвертом этаже».

Я поблагодарил водителя и служащую и вышел из диспетчерской. А моему водителю дал указание:

— Угол бульвара Заимова и улицы Пауна Грозданова!

Я спросил управляющего кооперативной мастерской по ремонту бытовой техники:

— Работает у вас человек по имени Иван Пырванов Филипов?

— Есть такой товарищ! — сказал заведующий и слегка вздохнул.

— Если судить по вашему лицу, то он порядочный фрукт?

Управляющий молча пожал плечами.

— Где этот человек?

— Со вчерашнего дня — в отпуске по болезни.

— Хм! — сказал я. — Часто он «болеет»?

— Да бывает. В зависимости от «частного сектора». Как скопится много приборов для ремонта, запирается дома и «болеет». Он у себя оборудовал мастерскую. Нашел врачей, которые выписывают ему бюллетень.

— Почему вы его не уволите? — спросил я, хотя уже потерял всякий интерес к этому типу.

— Как его уволить, когда он оправдывает свое отсутствие медицинскими справками! — развел руки заведующий. — Да и за него заступаются разные видные люди. У него есть сестра, секретарь знаменитого профессора. Она два раза хныкала здесь, чтобы я не держал себя строго с ее братиком, потому, мол, что он болезненный еще с детских лет!

— Если вас трогает подобное хныканье, — сказал я, — то этот мерзавец долго еще будет на вас ездить.

Переполненный гневом и горечью, я вышел на улицу. У меня было чувство, что доктор Беровский возносится к праведникам. Так рисуют на иконах вознесение сына божьего к своему отцу. Я почувствовал свои руки пустыми — такими пустыми, что они просто болели, точно отмороженные.

Поблизости была телефонная будка. Я набрал номер и попросил связать меня с лаборантом Любеновым.

— Ну, как себя чувствуете, что делаете? — спросил я молодого человека.

— Чтобы очень уж весело — нет, но работаем.

— А как доктор Беровский — он как ведет себя?

— Нормально.

— Скажи мне, Любенов, он выходил вчера в рабочее время?

После небольшой паузы Любенов ответил:

— В рабочее время он никуда не выходил.

— Благодарю, друг! — И я, как идиот, кивнул трубке.

У меня оставалась еще надежда. Я решил и ее положить на весы, чтобы хоть как-то утяжелить ту чашу, на которую я нагромоздил винтики и колесики моей гипотезы. Тот, кто возил шкатулку к слесарю, чтобы открыть ее, мог навести меня на след!

В Софии было два слесаря, которые были мастерами по старым шкатулкам. Одного звали бай Трифон, а другого — бай Петр.

Поехал к первому.

— Бай Трифон, — спросил я, — приносили к тебе открывать небольшую старую шкатулку марки «Буржев»?

Старик подумал и отрицательно покачал головой.

— Ты уверен? — Я хватался за соломинку как утопающий. — Может, месяц, неделю, год тому назад?

Старик опять покачал головой:

— Не помню, чтобы мне приносили шкатулку марки «Буржев» ни вчера, ни позавчера, ни год тому назад! Вот! — Он надел очки и раскрыл обшарпанную общую тетрадь, такую ветхую, будто она была еще с времен Балканской войны. Перелистав ее, остановил взгляд на одной из последних страниц и начал водить по ней указательным пальцем, как это делает старьевщик своей палочкой, когда копается в выброшенном старье. — Ведь я тебе сказал, уважаемый... Вот... никакого «Буржева»! Посмотри сам, уважаемый, убедись!

У меня не было оснований не верить ему — с бай Трифоном я работал около десяти лет и относился к нему с почтением.

И у Петра пошло хорошо. Но... но — вспять от «полезного эффекта», как теперь говорят.

На мой вопрос о том, имел ли он дело в последнее время или раньше — имел ли он вообще дело со шкатулкой марки «Буржев», бай Петр поднял очки (они напоминали очки врача) над поседевшими бровями, подкрутил торчащие усы, обесцвеченные хной (признак бывалого охотника), и с хитрой улыбкой спросил:

— Угостишь, если я тебе скажу?

— О чем говорить! — обрадовался я, слегка окрыленный.

— Чем ты, например, угостишь?

— Как всегда, бай Петр, коробка рахат-лукума!

Он, слегка наклонив голову к левому плечу, сказал:

— Эту шкатулку марки «Буржев» привез три дня тому назад один профессор, по имени Иван Астарджиев. Ее принес его шофер, потому что профессор выглядел так, что не смог бы поднять даже кошку.

Я присел на единственный стул в мастерской и начал растирать себе голову, потому что я вдруг почувствовал что-то вроде головокружения.

— Дальше? — сказал я не своим голосом.

— Профессор потерял свой ключ и принес мне шкатулку, чтобы я ее открыл. А секрет замка был чертовски замысловатым, и я долго бился над ним и под конец вынужден был применить силу. Открыл, но секрет повредил. Тогда я сказал профессору: «Если вы хотите, ваша милость, чтобы я снова наладил эту чертовщину, то это будет стоить вам довольно дорого: надо будет купить на черном рынке кое-какие детали». — «Сколько это будет стоить?» — спросил профессор. Я ему сказал, а он покраснел и захлопал ресницами, будто перед ним гасла и вспыхивала лампа в пятьсот ватт. И представь себе, молодой мой друг, он, ни слова не говоря, указал на шкатулку своему шоферу и сделал знак взять ее обратно. Потом, когда шофер унес шкатулку, его милость кинул мне на верстак десятилевовую бумажку и испарился через дверь как дух, выскочивший из какой-нибудь заброшенной могилы. Такого скупердяя я еще не видел и вряд ли увижу скоро... Что с тобой, молодой друг, у тебя не болит ли зуб?

— У меня болит душа, старый приятель! — просипел я и так же, как это сделал профессор три дня назад, потащился к двери, но не «испарился», как он, потому что я был далеко не таким худым, а выскользнул наружу правым плечом вперед — пока я слушал занятные сказки моего слесаря, делающего ключи, дверь показалась мне узкой, как игольное ушко. Я нырнул в снежный туман, и моя голова тут же перестала кружиться.

— Куда? — спросил меня водитель служебной машины.

Я пожал плечами.

— Никуда! — сказал я.

Я дал ему деньги, чтобы он купил коробку рахат-лукума и отвез моему другу, а сам отправился домой пешком.

В кухне на столе я нашел записку. «Митечка! — подлизывалась моя жена. — Я иду к маме, потому что у меня болит горло: я, кажется, схватила грипп. На обратном пути зайду ненадолго к Кате, в кафе. Цыпленочек в холодильнике, поставь его в печь разогреть...» Она нацарапала еще строчку, но мне осточертело, я скомкал записку и бросил ее на пол.

Потом я завел будильник на четыре часа тридцать минут, снял с вешалки в коридоре форменную шинель, лег на миндер[7], не раздеваясь, и закрыл глаза. Кажется, я сразу заснул.

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ МАЙОРА ЛАМБИ КАНДЕЛАРОВА

1

Со мной бывало и раньше, когда я проводил всю ночь на ногах, а утром принимался за работу, словно я только что встал, хорошо выспавшись. И на этот раз я был в форме, но меня охватило нервное возбуждение, подобное тому, какое испытывает пассажир, серьезно рискующий опоздать на свой самолет. Представьте себе этого пассажира: остаются считанные минуты до отлета, а светофоры, будь они прокляты, останавливают такси, на котором он едет в аэропорт, на каждом перекрестке! Такой пассажир сидит как на иголках, в его душе бушуют гнев, проклятия, страстное желание схватить за горло свою неудачу и безмолвное, но горячее обращение к судьбе — быть терпеливой... Подобные чувства испытывал и я.

Судьба должна была войти в мое положение, черт возьми! Это была моя большая игра, я впервые бросал кости против ставки из чистого золота!

Да я и не просил у нее так уж много, ибо САМ решил теоретическую часть следствия. Она должна была помочь мне в практических делах, в завершении обработки материалов. А это означало предоставить Манчеву время для того, чтобы он смог доказать, что доктор Беровский «попался»; это означало помочь и мне, обеспечив «зеленую улицу» на пути, который мне предстояло пройти, чтобы припереть Краси Кодова к стенке и заставить Дору Басмаджиеву заговорить со мной более уважительно.

Манчев располагал достаточным временем, и у меня (хотя я и ходатайствовал перед судьбой, чтобы она предоставила ему еще какое-то время) было обнадеживающее предчувствие, что он успешно справится с задачей. Этому человеку до сих пор везло, он каждый год передавал в руки судебных органов одного-двух грабителей. Он принадлежал к той категории инспекторов, которые родились, как говорится, под счастливой звездой. Природа не дала им много ума, но одарила счастьем! «Сейчас, — думал я, — он хотел сцапать (или уже сцапал) доктора Беровского en flagrant délit[8], как говорят французские юристы. Счастье счастьем, но очень важно для инспектора и то, каким ориентиром он руководствуется. Я дал Манчеву такой ориентир, что, будь он слепым и хромым, все равно придет к одному из двух возможных убийц.

Да, моя гипотеза зиждется на реальных предположениях, на глубоком знании человеческих слабостей. Каким бы я был криминалистом, если бы не умел читать в сердцах и умах людей? Любителя отельной жизни и картежника Краси вилла могла ошарашить. У честолюбивого ученого доктора Беровского мог помутиться рассудок под влиянием эйфорического состояния, а известно, что в таком состоянии человек может убить даже своего самого близкого друга. Примеров сколько угодно! Разве Александр Македонский, охваченный сумасбродными амбициями о мировой славе, не поднимает руку на своего самого близкого боевого товарища и не отправляет на тот свет сына великого Аристотеля, своего недавнего учителя и наставника?

Истина была такова: я глубоко верил в свою гипотезу, но чувствовал смущение в связи с тем, что располагал слишком малым отрезком времени, чтобы доказать свою правоту. А правоту можно было доказать одним-единственным путем — приперев к стенке Краси Кодова, Беровского и Басмаджиеву разоблачениями — настолько сильно, чтобы они сами подняли руки. И если Манчев уже положил руку на плечо доктора Беровского, то я должен был одолеть и двух других участников аферы и установить, действовал ли Кодов самостоятельно или в компании с парочкой Беровский — Басмаджиева.

Сама по себе задача меня не смущала, она мне казалась не такой уж и сложной, только бы не пронизывало мои нервы как током отвратительное чувство, что я упущу «самолет»... Это чувство возникло не случайно, оно было вызвано угрожающе поднятым указательным пальцем генерала. Генерал хотел, чтобы я доложил ему окончательный результат предварительного следствия в восемь часов вечера... Подумайте сами — уже приближался второй час дня. А на пять я назначил совещание со своими сотрудниками, чтобы подвести итоги достигнутых результатов и обобщить ПОЛОЖЕНИЕ.

Мне оставались какие-то три часа!

Как не просить судьбу быть более терпеливой? Снисходительно улыбаться и обвинять меня в суеверии будут лишь те, кто и понятия не имеет о том костре, на котором жарится инспектор. В сущности, таких костров много, и не знаешь, какой из них сожжет тебя раньше: служебная ли ответственность, честолюбие ли, надежды ли самого различного характера, которые затаились в душе, или та зловещая страсть, которая гонит охотника за зверем и не дает ему покоя до тех пор, пока он его не схватит.

Я признаюсь: до этого момента мои ноги жгли самые горячие угли честолюбия и надежд самого различного характера, которые я затаил в своей душе. Сейчас у меня под ногами заискрились, если можно так выразиться, «угольки ответственности». Ах, этот поднятый указательный палец нашего старого, нашего опасного генерала! И еще другое чувство начало жечь душу — чувство, которого я до сих пор не испытывал в своей работе следователя: во мне начало расти   о з л о б л е н и е   (сохрани меня бог!) против трех негодяев, которые подстроили мерзкий номер с профессором. Я начал испытывать злобу и против Кодова, и против Беровского, да и против Басмаджиевой тоже, хотя она и была на вид такой хрупкой и беспомощной. Я злился не потому, что эта шайка лишила жизни крупного ученого. В криминалистике известно, что страсть людей к собственности и славе затащили половину рода человеческого в царство Сатаны. Просто эта моя проклятая тропка, хитря и путая следы, мешала мне на двух основных направлениях. Во-первых, они компрометировали меня перед начальством, расшатывали веру начальства в инспектора, в его «детективные» способности. Во-вторых, компрометируя меня перед шефами, они превращали надежды, которые я таил в своей душе, в мыльные пузыри. А ведь я, как и любой человек, жил какими-то надеждами, я о них не раз упоминал. Тот, кто бьет себя в грудь, уверяет мир, что работает только за «идею», не откровенный человек. Идея идеей, но я стал следователем не так просто. Идейные побуждения нацелили меня на этот путь. Но это частности более высокой категории. В обычной жизни человек, включая и следователя милиции, инспектора, живет надеждами более практического характера. Ведь и у инспектора есть семья, о которой он должен заботиться, дети, которым он обеспечивает будущее, жена с прихотями, а сверх всего этого ведь и у него есть свое честолюбие.

А эти типы, которые сводили счеты с профессором, они скрывали, хитрили, делали все, что им приходило в голову, чтобы выскользнуть у меня из рук, и это, разумеется, озлобляло меня, потому что, ускользни они действительно из моих рук, от моих маленьких житейских надежд не останется и следа. То есть след останется, но такой, какой оставляют, например, птицы в воздухе, когда порхают с одного места на другое... Не дай-то бог, как говорится.

Теоретически инспектору, разумеется, нельзя озлобляться против своего клиента. Он должен преследовать его вплоть до тюрьмы, но озлобляться — ему нельзя. Озлобление может помутить его разум, повести его по ложному следу. Я совершенно ничего не ел в обед, но мне и не хотелось есть. Позвонил по телефону Любенову, «нашему» человеку, лаборанту, который был вчера вечером в гостях у профессора, и попросил его прийти сегодня вечером без четверти пять в квартиру на улице Чехова.

2

Ко мне в кабинет ввели Красимира Кодова. Директор современного отеля выглядел теперь довольно жалко: в мятом костюме, без галстука, зарос бородой, а волосы он не считал нужным причесать. Глаза у него горели — но не злобно, а с какой-то вызывающей и, я бы сказал, высокомерной насмешливостью. Я учтиво поздоровался, пригласил его сесть на единственный в моем кабинете стул.

Кодов повернул стул спинкой вперед и сел на него, как на коня. Облокотился руками на спинку и безмолвно уставился мне в лицо. На мое учтивое приветствие ответил молчанием.

Я протянул ему сигареты.

— Закурите!

Он не соблаговолил даже взглянуть на них. Достал пачку «Лорда», выбрал, не торопясь, сигарету и щелкнул своей позолоченной зажигалкой. Может быть, зажигалка была и золотой, кто знает. Глубоко вдохнул, но затянулся неглубоко и выпустил дым над моей головой. Его глаза продолжали язвительно насмехаться надо мной.

— Как себя чувствуете, гражданин Кодов, нет ли у вас жалоб? — спросил я совершенно непринужденно, несмотря на то что сердце у меня трепетало от возбуждения.

— Так себе! — пожал плечами Кодов. — Необычно. Но после двенадцати, когда истечет срок моего задержания, я буду — вы это себе запишите! — я буду чувствовать себя по крайней мере в десять раз лучше вашей милости.

— Похвально быть таким оптимистом!

— Да!

— А откуда у вас такая уверенность, что вы будете чувствовать себя лучше меня? — спросил я. — Прежде всего вы не знаете, не попрошу ли я разрешения продлить срок вашего задержания.

— Я посмотрел свои карты, и карты показали, что вы распорядитесь выпустить меня еще до того, как наступит двенадцать часов.

— Хорошо, если б карты знали! — сказал я. — Но я не уверен, что вы будете чувствовать себя лучше меня!

— О, непременно! — улыбнулся Кодов, осклабившись. — Я буду себя чувствовать лучше вас — это дело в шляпе! А вы? Ох, после того, как вы поймете, что напрасно подозревали меня, и после того, как ваше начальство надерет вам уши, потому что вы не выполнили работу как следует, — после всего этого вы вернетесь домой с опущенным хвостом, словно побитая собака, и даже не удостоите внимания картофельную яхнию[9], которой ваша благоверная захочет порадовать измученную вашу душонку... Я же, э-хе! Я же, дружище... хотя какой же вы мне друг! Сказать вам, как я проведу свой вечер?

— Что ж, расскажите. Я из терпеливых.

— Прежде всего выкупаюсь, и знаете ли, в какой ванне? В какой ванной, облицованной мраморными плитками, категории суперлюкс! Потом меня завернут в нагретые простыни, в белоснежные... Потом побреюсь перед хрустальным зеркалом и ополосну лицо одеколоном «Нина Риччи». Слышали такую фирму? Париж, улица Риволи, налево от Шанз-Элизе, когда идешь к садам Тюильри. Да, да... После этого я надену вечерний костюм, рубашку с крахмальным воротничком, завяжу светлый галстук. И приглашу своих друзей на ужин, чтобы рассказать им о вас, и мы посмеемся от души... А после виски начнем ужин — раки, и форель, и белый мускат!..

— Не пригласите ли вы свою жену на этот торжественный ужин? — спросил я.

— Мою жену? Как вы догадливы! Она же ведь в трауре, товарищ, как можно?

— А доктора Беровского?

— Он не по части веселья... Кроме того, верный друг моего покойного тестя, он будет в мрачном настроении. А когда доктор в мрачном настроении, он способен сделать из вас салат, не люблю таких!

— Я вижу, вы сибарит. Как выражались в свое время простолюдины, любитель пожить... — Взглянув на справку, которую мне прислали из управления, я спросил: — Между прочим, какую зарплату вы получаете?

— Согласно штатному расписанию, товарищ.

— Скажем, ее вам хватит на раков и форель. А на виски, на «Нину Риччи» с улицы Риволи и на прочие любимые удовольствия где вы берете?

Он оглядел меня насмешливо, пожал плечами.

— Есть источники!

— Например?

— Финансовых начетов, товарищ, на меня не делали, за кражу под суд не отдавали. Остальное — мое дело.

Я вновь посмотрел в справку.

— По моим личным сведениям, товарищ Кодов, — сказал я, — вы должны заведующему отелем, где вы работаете, и его главному бармену в целом около десяти тысяч левов. По другим сведениям, у меня сложилось впечатление, что вы еще столько же должны разным лицам за проигранные партии в кошар. Всего получается до двадцати тысяч левов долгу. Я не ошибаюсь — или у вас есть возражения?

— Зачем терять время на возражения! Подсчет денежного долга — так сказать, долга чести — в целом приблизительно точен...

— Я рад, что по этому вопросу между нами нет существенных разногласий. Любопытно узнать, как вы предполагаете возвратить своим должникам эти двадцать тысяч? Немалые ведь деньги.

Он снова засмеялся — так же весело, широко растянув губы.

— Все в этом мире относительно, товарищ... как ваше имя? Канделаров. Да, товарищ Канделаров, все относительно. Двадцать тысяч — это и много, и мало. Зависит от обстоятельств. Обстоятельства, шанс или отсутствие шанса — от этого зависит, какого цвета будет жизнь: розового или черного.

— Все равно, — сказал я, — двадцать тысяч левов — довольно большие деньги. Столько стоит вилла покойного профессора Астарджиева в Бояне.

Я ожидал, что при упоминании о вилле в Бояне по лицу Краси Кодова непременно пройдет дрожь. Ничего подобного! Он рассмеялся еще более весело.

— Что вы говорите, товарищ... Канделаров! Вилла в Бояне стоит самое меньшее тридцать тысяч!

— Может быть! Я не специалист в этих делах... Но думаю, — продолжил я после короткой паузы, — думаю, что тридцать тысяч сослужили бы вам хорошую службу.

— О, разумеется! Но только в том случае, если бы я продал эту виллу.

— А почему же вам ее не продать?

— Хм! — Кодов склонил голову. — Стоит мне только заикнуться о продаже — и моя супруга вырвет мне глаза!.. Да и зачем мне продавать дачу, леший ее возьми! Пусть будет место на земле, где моя драгоценная станет отдыхать в субботу и воскресенье.

— Кодов, — сказал я, наклонясь вперед и пристально глядя ему в глаза, — вы говорите так, будто эта вилла уже у вас в кармане.

— Ну да! — воскликнул тот и развел руками. — С виллой, слава богу, дело решенное!

В голове у меня торжественно зазвонили колокола — совсем как в большой праздник.

— Я рад, — сказал я, — очень рад. Но как удалось вам положить виллу к себе в карман? Просто не верится. А ну-ка, расскажите!

— Да нечего рассказывать! Все произошло очень просто.

— Как это — просто? Я слышал, профессор намеревался перевести ее на имя своего сына Радоя.

— Намеревался. Но не перевел!

— Потому что ты ему помешал?.. — Впившись взглядом в его глаза, я повторил еще медленнее: — Потому что ты ему   п о м е ш а л, не так ли?

Кодов, в свою очередь пристально посмотрев мне в лицо, секунду молчал, а потом разразился хохотом.

— Прекрати смеяться! Рассказывай, что ты можешь рассказать, — сказал я строго. Наступил психологический перелом, и я бесцеремонно перешел на «ты». — Рассказывай, ну?! — и стукнул ладонью по столу.

Кодов достал новую сигарету, щелкнул золотой зажигалкой и опять пустил пышное облако дыма поверх моей головы.

— Нет проблем, — сказал он. — Я по природе кроткий. Разъяряюсь только в том случае, когда три раза подряд плохо бросаю игральные кости.

— Я надеюсь услышать, гражданин Кодов,   к а к и м   о б р а з о м   ты обеспечил себе виллу в Бояне!

— Послушай! — сказал он, и его насмешливый взгляд с неприязнью остановился на мне. — Послушай! Если ты думаешь, что из-за какой-то паршивой виллы я способен убить человека, причем своего тестя, то тебя надо тут же уволить и отправить на лечение в психбольницу.

— Я надеюсь услышать, гражданин Кодов, КАК и КАКИМ ОБРАЗОМ ты обеспечил себе виллу в Бояне! — сказал я в третий раз. И, поскольку он продолжал молчать, предупредил: — Ты не выйдешь отсюда до тех пор, пока не ответишь мне на этот вопрос. Говори!

— Профессор заявил это вчера вечером при всех, при ВСЕЙ компании, — ответил раздраженно Кодов.

Я помолчал. Прислушался к тому, что происходит в моей душе, — там оставались лишь слабые отзвуки колокольного звона.

— К о г д а   он это сказал?

— После первого тоста. Мы все сидели за столом, только моей жены еще не было.

— В котором часу?

— Около десяти.

— Ты говоришь, все сидели за столом. Кто?

— Я, доктор Беровский, доктор Анастасий Буков, Веселин Любенов и профессор, разумеется. В тот час он был еще жив, с ним еще ничего не случилось...

Я закурил. В душе воцарилась такая мертвая тишина, что я даже испугался. Помолчав некоторое время, я спросил:

— Значит, Веселин Любенов и доктор Анастасий Буков были за столом, когда профессор Астарджиев заявил, что виллу в Бояне он переведет на свою дочь?

— Да сколько вам раз повторять: все были за столом, кроме моей благоверной!

— Ты когда явился на ужин?

— Беровский, Буков, Любенов и я — мы вчетвером, все вместе пришли. Кажется, в начале восьмого.

— И кого вы застали в квартире?

— Только профессора. Он хлопотал, накрывал на стол.

— А его экономка Дора Басмаджиева?

— Она обычно уходит в пять.

— По какому поводу профессор завел разговор о своей вилле в Бояне?

— Он был в приподнятом, торжественном настроении, но и немного грустном — из-за болезни. У него с сердцем хуже стало в последнее время. Но вообще настроение у него в тот вечер было приподнятым.

— Могли быть личные причины для такой приподнятости?

— Да. Все знали об этом и раньше, а я узнал, когда он поднял первый тост. «Дорогие мои, — говорит, — сегодня я передал в министерство заявку на свое открытие — вакцину против гриппа. Эта вакцина не сможет, как я думал первоначально, бороться против всех видов гриппа, но все равно... Она, — сказал старик, — абсолютно точно защитит людей от заболевания такими-то и такими-то гриппами! — Он перечислил их. Поэтому, — говорит, — сегодня я встречаю свои именины, окрыленный большой радостью!» И выпил, бедный, одним махом целую рюмку вина. Это было невероятно, и по одному этому я делаю вывод, что в тот вечер профессор был просто в удивительно приподнятом настроении. Обычно-то он отопьет несколько глотков — и все.

— Значит, он сказал, что уже подал свою заявку? Не так ли?

— Ну да, это мы все слышали. После я понял, что Беровский и Буков знали, но он еще раз сказал, потому что ему это приятно было.

Я, вздохнув, замолчал. Моя гипотеза о том, что Беровский убил профессора (или участвовал в убийстве), чтобы украсть его открытие, разбилась вдребезги, как стеклянная рюмка, уроненная на камень. Какую «тайну» мог «украсть» Беровский, если она была уже зарегистрирована Астарджиевым? На кой черт было его убивать?

— Как держался доктор Беровский?

— Поцеловал руку профессору! А тот заявил, что без его помощи не достиг бы своей цели.

— Расскажи теперь о вилле! — сказал я.

С Беровским я провалился, но сейчас у меня была хоть маленькая надежда на Кодова. Что профессор обещал ему виллу, что другие гости слышали это его обещание — эти вещи были еще в сфере сказок. Может быть, Кодов их сам сочинял?

— Профессору было неприятно, что его сына Радоя нет на торжестве, — начал Кодов. — Он вспомнил вдруг о каком-то письме, которое недавно получил, и словно кто нажужжал ему в уши — прочесть нам это сыновнее письмо. Он и говорит доктору Беровскому: «Иди в кладовую, пожалуйста, и вынь из шкатулки то письмо от Радоя!» Беровский был не только первым его помощником на работе, но и одновременно его домашним секретарем, и любовником его экономки — в общем, хорошо знал каждый уголок в квартире. Он принес письмо Радоя, и профессор прочел его вслух. Откровенно говоря, я просто-таки ошалел от благородного жеста Радоя! Этот парень не испытывал братских чувств к своей сестре. Поэтому, услышав, что он написал, я просто ошалел. И крикнул: «Слушай, а не написал ли он все это в пьяном состоянии?» А мой тесть вздохнул, покачал головой и говорит: «Радой стал большим человеком в Ливии, директором смешанной компании по добыче нефти, женился на богатой ливийке и поэтому ни в грош не ставит свои наследственные права. Он отказался от боянской виллы в пользу своей сестры, отказался от участия в дележе этой квартиры и, когда приедет на днях в Софию, откажется, вероятно, и от моего имущества в селе. Насколько я понял, он — миллионер, для него эти вещи теперь — мелочь!» Я, не сдержав радости, воскликнул: «Да здравствует мой шурин, я всегда считал его благороднейшим человеком на свете!» — и вылил себе в горло половину кувшина. Мой тесть хмуро посмотрел на меня, но, поскольку он тоже выпил сверх меры, он простил мне сие расточительство и продолжал: «Я полагаю, ты и Надя откажетесь от своей части квартиры, ведь у вас уже есть своя, а теперь и вилла в Бояне. Я думаю, — говорит, — что доктор Беровский выплатит ту часть, которая вам причитается, а он — продолжатель моего дела — унаследует эту квартиру!» Я крикнул: «Ура!», а доктор Беровский встал и второй раз поцеловал ему руку... Это было около десяти часов вечера, приятель... Как вас зовут? Канделаров, да. Около десяти часов. Моя жена пришла около четверти одиннадцатого. У нее в магазине ревизию проводили, а я был уже довольно пьян, чтобы осведомлять ее о вещах, которые написал Радой в своем письме. Да и она не осталась с нами, а поспешила на кухню приготовить пандишпан — традиционное пирожное, которым мой тесть позволял себе угощать гостей раз в год, в день своих именин. Незадолго до одиннадцати мы пошли в гостиную, ожидая, пока остынет пандишпан. Тогда мой тесть послал меня в подвал за вином, а пока я цедил его в подвале, позвонил проклятый телефон...

Я сказал Кодову, что, если свидетели подтвердят его слова, он будет освобожден не позже восьми часов. Перед тем как попрощаться, я спросил:

— По-твоему, у профессора были враги?

— Кроме этих его гриппов — не было, — ответил Кодов.

Я чувствовал себя растерянным, смущенным, отчаявшимся. Как те несчастные собаки, которых хозяева теряют на самых оживленных улицах города.

3

Любенов ждал меня в гостиной покойного профессора Астарджиева.

— Любенов, — спросил я, — профессор Астарджиев прочел вчера вечером письмо от сына Радоя?

— Прочел!

— Заявил ли профессор Астарджиев, что он переводит свою виллу в Бояне на имя дочери?

— Заявил.

— Сообщил ли он о своем намерении перевести свою квартиру на доктора Беровского?

— Сообщил.

— В котором часу он прочел письмо и сделал это сообщение?

— Было около десяти часов.

— В таком случае Кодов и Беровский являются людьми, которые были кровно заинтересованы в том, чтобы профессор остался в живых — по крайней мере до того дня, когда он сможет уладить законно их наследственные права. Это люди, которые были меньше всего заинтересованы в его преждевременной смерти. Не так ли?

— Хм... Наверное! — пожал плечами Любенов.

— Доктор Анастасий Буков подтвердит твои показания?

— Еще бы ему не подтвердить! — улыбнулся Любенов.

Я поблагодарил его и проводил к выходу.

4

Дора Басмаджиева ожидала меня в спальне Радоя. Она была в пальто, готовая уйти, стояла посреди комнаты и смотрела на меня с нескрываемым озлоблением.

— Вы не имеете никакого права злоупотреблять моим терпением! — сказала она.

— Пожалуйста! — развел я руками. — Вы можете идти, когда пожелаете! Если хотите — идите хоть сейчас.

Она пошла к двери.

— Только я попросил бы вас ответить на один вопрос — в отношении ключа от черного хода. Как так случилось, что вы забыли запереть дверь на ключ?

Взявшись за ручку двери, она обернулась ко мне, и злобное выражение ее лица тут же исчезло. Теперь она, может быть, больше всего была похожа на себя: приятная, но холодная, чувствительная, но и расчетливая.

— Когда я вчера услышала, что профессор возвращается домой, мне показалось, он разговаривал с женщиной. Я подумала, что это его дочь Надя. А с Надей я не хотела видеться, да и он не желал, чтобы такая встреча между нами состоялась именно в день его именин. Я убежала в кладовую. Услышав, что наружная дверь закрывается, я незаметно ушла через черный ход и спустилась по лестнице. Ключ остался у меня.

Она вынула из своей сумочки два ключа и подала их мне.

— Один от главного входа, другой, поменьше, от черного. Час тому назад принесли срочную телеграмму от Радоя, он завтра прибывает самолетом. Передайте ему, пожалуйста, эти ключи — он ведь прямой наследник своего отца.

Не открывала ли эта хитрая красавица шкатулку профессора, не успела ли она прочесть письмо Радоя? Если судить по ее агрессивному поведению в это утро, письмо она прочла. Впрочем, прочла или нет — это уже не имело значения, представление, режиссером которого был я, заканчивалось.

— Благодарю! — кивнул я, забирая оба ключа.

Она взялась за ручки двери, но медлила. На лице ее появилось смущенное выражение.

— Ведь вы не будете уличать моего брата из-за... этой электрической плитки? — спросила она.

Я с досадой махнул рукой.

— Он такой болезненный... И нуждается в дополнительных средствах, чтобы приобретать кое-какие вещи! — сказала она.

— Спокойной ночи! — попрощался я и, снова махнув рукой, отвернулся.

Потом, когда я вышел в коридор, сержант Наум подал мне запечатанный конверт. Служба, занимающаяся почтой, телеграфом и телефоном (ПТТ), сообщала мне, что с седьмого на восьмое января с. г. в одиннадцать часов вечера по телефону профессора звонил кмет[10] из его родного села. Разговор продолжался три-четыре минуты. Потом профессор положил трубку, а через минуту телефонная станция связь прервала. Телефон Астарджиева продолжал показывать «занято» еще довольно длительное время.

Итак, все постепенно становилось на свои места. Перед моими глазами разворачивалась картина полного провала. Я был в отчаянии.

5

Мы начали заключительное совещание ровно в пять часов вечера. Прежде всего я предоставил слово инспектору Манчеву.

Конечно, я тут же заметил, что он был не в настроении, точно страдал от зубной боли, и ему явно не хотелось говорить.

— Я так же, как и вы, товарищ майор, считал, — начал он, — что доктор Беровский — один из участников убийства. Проведенные мной розыски, к сожалению, доказали обратное. То есть, — попытался он исправить ошибку, — не к сожалению, а к его счастью — я не знаю, как точнее выразиться.

— К его счастью! — сказал Данчев.

— Хорошо, к его счастью. Человек с красным шарфом и в серой шляпе, который подъезжал вчера на такси к дому профессора в десять часов утра, не доктор Беровский, а брат Доры Басмаджиевой. Дора не передавала ему никакой шкатулки, чтобы он открыл ее, а мы возложили на эту шкатулку все свои надежды. Она ему отдала просто-напросто электрическую плитку, чтобы он ее исправил — «частным образом», как говорится. Значит, не Беровский, а сам профессор отвез шкатулку слесарю бай Петру, чтобы он ее открыл. Бай Петр открыл шкатулку, но не закрыл ее снова на ключ, потому что Астарджиеву было жаль денег. То обстоятельство, что профессор оставил шкатулку не закрытой на ключ, свидетельствует о том, что он не особенно дорожил бумагами, находящимися в ней. Доктор Беровский и Дора Басмаджиева прочли письмо Радоя. Это письмо внушило им надежду на то, что профессор перепишет на них если не всю квартиру, то по крайней мере часть ее. Так что только сумасшедшие могут убить человека, от которого ждут наследства. А Беровский и Басмаджиева, как раз наоборот, не из тех людей, которые не знают, где раки зимуют. По-моему, они оба — и доктор, и Дора, — к сожалению (пардон, к счастью!), не замешаны в убийстве профессора.

Манчев замолчал, закурил сигарету и, откинувшись на спинку стула, глубоко затянулся.

— Поскольку моя гипотеза сходна с гипотезой товарища Манчева, отчасти или полностью, — сказал я, — я предлагаю дать мне слово сразу после него. Вы не против, товарищ Данчев?

— О, пожалуйста! — ответил Данчев. — Я ведь веду свое расследование совершенно по иному пути.

— Ну, может, хотя бы вы удивите нас какой-нибудь приятной новостью, — сказал я.

Потом я рассказал все, что я услышал от Кодова.

Сказал им, что Веселин Любенов подтвердил слова Кодова.

И в завершение рассказа прочел им справку, которую я получил из службы, занимающейся ПТТ.

После короткого молчания Данчев сказал:

— Что делать, случается, что жизнь переворачивает с ног на голову наши гипотезы. Мы как будто ищем обстоятельства, которые должны подтвердить наши подозрения, а получается наоборот — обнаруживаем обстоятельства, которые разбивают в пух и прах наши первоначальные подозрения. Нечто подобное случилось и с вами.

— Нет «вас» и «нас», — сказал я. — Мы действуем сообща, преследуя одну цель.

— Это, безусловно, верно, мы преследуем одну цель, но согласитесь, товарищ майор, по пути к этой цели вы с Манчевым отправились в одном направлении, а я, с вашего позволения, избрал другое.

У меня не было настроения разговаривать, поэтому я только кивнул и попросил его докладывать.

Вот суть его рассказа.

Уже в самом начале предварительного следствия он усомнился в побуждениях, которые мы с Манчевым считали лежащими в основе преступления, — материальная заинтересованность Кодова и корыстная любовь к славе доктора Беровского. Исследовав способ, каким было осуществлено убийство, он пришел к заключению, что оно было совершено спонтанно, а такие убийства, по его мнению, обыкновенно обусловливаются «дикими страстями» и более или менее «дикими» по складу мышления людьми.

Дичайшая «месть», жажда отмщения вспыхивает якобы чаще всего у ревнивцев — у людей, которые считают свою честь «украденной», или «попранной», или «задетой» — и прочее в том же роде. А профессор, с какой стороны на него ни посмотри, не был способен ни «украсть», ни «попрать», ни «задеть» чью-либо честь. Следовательно, он не был и не мог быть объектом отмщения.

Тогда Данчеву пришла в голову мысль, что в данном случае обстоятельства говорили о какой-то фатальной ОШИБКЕ. Просто мститель убил профессора по ошибке — и все.

Тогда кто же был ПОДЛИННЫМ ОБЪЕКТОМ отмщения? Как был профессор отождествлен (то есть спутан!) с настоящим виновником?

Даже самый посредственный криминалист знает, что такие ошибки происходят, когда ОБСТАНОВКА, в которой живут и мнимый, и настоящий виновники, сходна. Сходная обстановка в наибольшей степени благоприятствует ошибкам.

Итак, Данчев поставил перед собой задачу провести расследование, не существует ли в непосредственном соседстве с профессором обстановка, сходная с его.

Эта задача была решена успешно. Позади дома № 80 по улице Чехова возвышался блок-близнец № 26 по улице Дзержинского, параллельной улице Чехова. Вход «Б» блока № 26 по улице Дзержинского смотрел на дом № 80 по улице Чехова, а дорога между № 80 по улице Чехова и № 26 по улице Дзержинского проходила через открытый двор длиной самое большее в двадцать шагов.

Так, в эту темную и снежную ночь с седьмого на восьмое января мститель спутал дом № 80 по улице Чехова с блоком № 26 по улице Дзержинского.

И поскольку жилые блоки были близнецами, второй этаж, где обитал профессор Астарджиев, был похож как две капли воды на второй этаж, где проживал некий инженер Чохмаджиев.

Профессор Астарджиев был принят мстителем за этого самого инженера Чохмаджиева и потому убит.

В чем же состояла вина Чохмаджиева?

Будучи директором одной из шахт в Барутине, Чохмаджиев был заподозрен в изнасиловании некой Франки. Расследование не установило вины Чохмаджиева, но брат Франки, некий Ралчо, поклялся прахом всех своих предков, что непременно зарежет этого инженера. Дважды пытался он сделать это, но Чохмаджиеву все время везло. Наконец он уехал в Софию. Однако, когда уже грузили его вещи, появился Ралчо и во всеуслышание поклялся, что, даже если тот уедет не только в Софию, а и на тот свет, он все равно его разыщет и перережет горло, так и заявил.

Данчев ничего не знал об этих делах, но он пошел в районный участок и спросил, не было ли чего-нибудь, касающегося Чохмаджиева. Там ему сказали, что Чохмаджиев обратился с жалобой на некоего Ралчо из села Барутин, который угрожал ему убийством.

— Вот как я добрался до сердцевины этого преступления! — сказал торжественно Данчев. — Приезжает Ралчо, путает дом и вместо того, чтобы отомстить Чохмаджиеву, убивает профессора! После этого происходит путаница, жертвой которой являются Красимир Кодов и доктор Беровский.

— А есть у тебя, дорогой коллега, доказательства, что этот Ралчо был с седьмого на восьмое в Софии? И есть ли у тебя свидетельские показания и вещественные улики, что он совершил убийство? — спросил Манчев.

— Я позаботился об этом, дорогой коллега! — скромно, однако скептически улыбнулся Данчев, и уголки его тонких губ торжествующе поползли вверх. Он посмотрел на свои часы. — Мне в управлении обещали ровно в шесть часов тридцать минут дать справку. Разрешите позвонить, товарищ майор?

Было шесть часов тридцать минут.

Манчев хмуро сосал сигарету, а я с грустью думал, смогу ли при вполне возможном успехе Данчева как-то заштопать свою собственную неудачу...

Но Данчев возвратился от телефона мрачный, уголки его губ уныло опустились вниз.

— Какой-то дьявол глумится над нами, — сказал он. — И я, по всей вероятности, сел на мель.

— А как же иначе! — отозвался Манчев.

Данчев, немного помолчав, сказал:

— Этот Ралчо вместо того, чтобы убивать, плясал хоро на свадьбе своей сестры Франки... Изнасиловал ее какой-то местный шахтер. Он совершил это, видите ли, чтобы старики согласились отдать ему Франку в жены...

— Вот тебе на!

— И все же — кто убийца? — спросил я.

Я ждал ответа, медленно натягивая пальто, но мне никто не ответил.

Улица встретила меня леденящим ветром и снегом.

6

В приемной генерала я немного подождал, и в восемь часов адъютант пригласил меня в кабинет.

Генерал стоял у стола — крупный седой человек со строгими светлыми глазами.

Я попросил разрешения доложить, он кивком предложил мне сесть, а сам начал медленно ходить по кабинету, меряя шагами толстый ковер темной, даже мрачной расцветки.

Закончив доклад, я ждал, а генерал ходил и ходил мимо меня, точно огромный бесшумный маятник. Наконец, остановившись возле стола, он устремил на меня свои суровые глаза.

— Ну? — спросил он. — Что с обстоятельствами — они тебе не помогли? Ведь согласно твоей теории обстоятельств, Красимир Кодов и доктор Беровский уже сейчас были бы в капкане, ловко тобою расставленном?

— Теория обстоятельств, сопутствующих убийству, рухнула в ходе расследования, товарищ генерал.

— Странно. Роскошная вилла в Бояне — для Кодова, научное открытие плюс большая часть городской квартиры для Беровского — уж это ли не «обстоятельства»?

— Сожалею, товарищ генерал...

— Сожалеешь? Я бы на твоем месте радовался, товарищ следователь!

Поскольку я молчал, не понимая, он продолжал:

— Я бы радовался, что убийство не продиктовано материальными интересами... Ты меня хорошо понимаешь?

— Да, но ведь еще не известно, КАКИМИ интересами оно вызвано, — возразил я.

— Поверь, — сказал генерал, — когда материальная выгода становится целью жизни, когда лишь она руководит действиями человека — страшней этого ничего нет. Поэтому я и говорю, что буду рад, если в этой афере не замешаны материальные интересы.

Генерал сел к столу. Было слышно, как за окном свистит ветер, засыпая снегом запотевшие изнутри стекла.

— Товарищ генерал, — сказал я, — разрешите мне уйти на старое место. Преподавательская работа все-таки...

Он задумчиво протянул руку к пачке второсортных сигарет без фильтра, но тут тихонько зазвонил один из телефонов.

Генерал поднял трубку. Как видно, ему сообщали что-то приятное — лицо его постепенно светлело, взгляд серо-голубых глаз становился все мягче.

— Передайте ему, пожалуйста, мои поздравления и благодарность! — сказал генерал. — Жду его через час! Или нет — когда ему будет удобно. Я здесь, на месте. — Положив трубку, он сообщил мне, не скрывая ликования: — Убийца профессора Астарджиева только что задержан.

Я вскочил, будто подброшенный пружиной. Перед моими глазами стали вдруг расплываться какие-то красные кружочки. В ушах зашумели водопады.

— А вы идите пока отдохните, — донесся до меня голос генерала, еле слышный сквозь шум низвергающейся на камни воды. — Завтра обсудим ваш вопрос. Спокойной ночи!

РАССКАЗ ДОКТОРА АНАСТАСИЯ БУКОВА

1

В воскресенье, в полдень, мы похоронили профессора. Я говорю «мы», потому что похороны были организованы коллективом Центра эпидемиологических исследований, а не членами семьи. Указывая на это обстоятельство, я не хочу быть понятым превратно — в том смысле, что Надя или Радой отказались проявить последние заботы о своем отце. Ничего подобного! И Надя, и Радой, и Кодов, зять профессора, — все были готовы выполнить свой долг перед покойным. Радой, например, настаивал на том, что надо непременно купить самый дорогой гроб (люкс) и договориться с дюжиной специальных такси для участия в похоронной процессии, а Кодов — великодушный и благородный человек! — предлагал устроить после похорон торжественные поминки в конференц-зале какого-нибудь современного отеля. Но эти исполненные скорбной любви пожелания (в особенности касающиеся торжественных поминок) были самым решительным образом отвергнуты нашей дирекцией, которая организовала все за счет института, и, хотя гроб был обычный (не люкс), и в похоронной процессии принимали участие только четыре такси (обычные), и после того, как дорогого покойника опустили в могилу, две уборщицы из института роздали всем по бутерброду (в общем, все скромно, очень скромно), погребение выглядело величественным. Как бы то ни было, похороны, организуемые от имени коллектива института, — честь, которую не станут оказывать покойнику просто так, за здорово живешь.

Когда мы тронулись к месту, где уже было выкопано в земле вечное обиталище профессора, непосредственно за гробом шли Надя, Радой и Красимир Кодов. Дора Басмаджиева сделала попытку присоединиться к ним, но Надя обернулась к ней, точно рассвирепевшая дикая кошка (разве что в волосы ей не вцепилась), и Дора, сконфузившись, благоразумно отстала.

За близкими покойного выступали члены руководства института, среди них и доктор Петр Беровский в элегантном черном пальто, с белым шарфом и в итальянской шляпе «Борсалино». Справа от главного директора шел, слегка прихрамывая, человек среднего роста и средних лет, с выражением лица, настолько далеким от всего обыденного, что, если бы сторонний наблюдатель всмотрелся в его лицо более внимательно, он сразу бы ощутил в нем нечто необыкновенное. Как ни необычно такое сравнение, все-таки скажу, что лицо это было похоже на физиономию дьявола: с острой козлиной бородкой, с сильно выступающими вперед костлявыми скулами и тревожно горящими светло-зелеными глазами. Это был профессор Марков, почетный доктор Пастеровского института (в последнее время поговаривали, что он намеревается возглавить отделение специальных исследований в нашем институте).

Кто тогда знал, что именно профессор Марков всего лишь через два года сотворит чумоподобную бациллу и что это вынудит Аввакума снова надеть свою шапку-невидимку бойца тайного фронта!..

Слава богу, я начисто лишен сентиментальности, и даже такие печальные события, как похороны знакомых, не слишком выбивают меня из колеи. Но тишина безлюдных аллей, по которым следовала процессия, повеяла на меня холодом — таким же, какой царит днем и ночью в просторной квартире профессора, в его гостиной, где мы, бывало, играли с ним в шахматы. Каждый раз, когда пешка случайно падала на шахматную доску, мы, вздрогнув, поднимали головы — будто на пороге появлялся нежданный гость...

Мы наконец подошли к свежевырытой могиле. На куче полузамерзшей коричневой земли лежал букет белых хризантем. Обойдя яму, Кодов поднял хризантемы и отдал их мне, хотя должен был подать их Наде. Но она была до такой степени расстроена, что он посчитал благоразумным передать цветы мне. На визитке, торчавшей между пышными белыми цветами, я прочел настоящее имя Аввакума: такой-то, кандидат математических и историко-филологических наук, археолог... Он тоже отдал последнюю дань уважения своему другу, но ушел, почему-то не дождавшись похорон.

Этот лежащий на мерзлой земле букет белых хризантем, это мрачное зимнее утро надолго сохранятся в моей памяти. Может быть, еще и потому, что я обратил внимание на жалкую фигуру женщины, одиноко стоявшей в стороне. Она была в пальто рыже-кирпичного цвета и в черном платке. (Ни одна из сотрудниц нашего института не носила такого жалкого пальто, купленного в самом дешевом магазине готового платья.) Женщина всхлипывала и вытирала слезы ладонью — такая манера выражать свои чувства считалась в нашем коллективе просто недопустимой. Всмотревшись более внимательно, я узнал в загадочной этой фигуре привратницу из дома № 80 по улице Чехова — тетю Мару. Она всегда первой провожала профессора утром и первой встречала его вечером. И вот теперь она одиноко стояла в стороне, среди засыпанных снегом могил, словно единственное живое существо, оставшееся на этом свете... Повторяю, у меня такое чувство, что этот образ навсегда запечатлелся в моей душе.

После похорон я попросил Любенова (приехавшего на своем «трабантике») высадить меня где-нибудь около Орлова моста — это было ему по пути. Он охотно меня подвез — я заметил, с похорон люди не любят возвращаться в одиночество.

Потеплело. Похоже было, что скоро снова повалит снег. В парке мелькали редкие прохожие. Кое-где в снегу были протоптаны дорожки, и, когда навстречу нам попадались мужчины, кто-то ступал в сторону, в снег, пропуская встречного, и хмурым выражением лица давал понять о своем недовольстве. Но если навстречу попадалась женщина (а здесь обычно ходят обитательницы студенческого городка), я уступал место очень охотно, кивая при этом: «Проходите, прошу, проходите!» Одни говорили мне спасибо, другие улыбались, некоторые и улыбались, и благодарили (на последних я, вероятно, производил впечатление). И я подумал: если опять встречу какую-нибудь, непременно с ней заговорю. Скажу примерно так: «Ну и снега намело, правда?» Она мне ответит: «О да, ужасно много!» И, наверное, улыбнется еще раз. Две улыбки менее чем за полминуты — думайте что хотите, но это большой успех. Ну-ка, скажите мне, пожалуйста, бывало у вас, чтобы красивая девушка дважды улыбнулась вам менее чем за полминуты?

Так что лучше помолчите и послушайте, что произошло дальше, ибо я не из тех мужчин, которые оставляют без последствий первый маленький успех. После того как она мне скажет: «О да, ужасно много!» — и улыбнется второй раз, я рассеянно посмотрю в пространство перед собой и вдруг вспомню нечто очень важное. Потом, не колеблясь ни секунды, сделаю на месте «кругом» и отправлюсь рядом с моей новой знакомой.

«А почему вы возвращаетесь? — спросит она, крайне удивленная. — Ведь вы шли в сторону озера с красными рыбками...» — «Признаюсь, что я туда шел, — отвечу я. — К озеру с красными рыбками. Это мое любимое место. Но я вдруг вспомнил, что оно замерзло. Засыпано снегом! Имеет ли смысл, — спрошу я мою новую приятельницу, — тащиться по снегу к озеру, которого совершенно не видно?» — «Разумеется, нет смысла!» — скажет она. И я тоже скажу: «Вот именно!» Тогда она, посмотрев на меня, вдруг спросит обеспокоенно: «Ради бога, почему вы идете по снегу? Вы простудитесь, так нельзя!» — «Третьего не дано!» — скажу я загадочно. «Почему же «третьего»?» — спросит она заинтригованно и остановится. Непременно остановится и посмотрит мне в глаза. И я остановлюсь и тоже посмотрю ей в глаза. Наверное, веселые искорки в ее глазах произведут на меня глубокое впечатление. И щечки ее, порозовевшие от холода, и две вьющиеся пряди волос, шаловливо выскочившие из-под берета и покрытые тонкой, как паутина, изморозью... Признайтесь, не так уж часто можно увидеть такую картину, даже в художественной галерее подобных картин не так уж много... «Увы, третьего не дано! — пожму я плечами. И, приблизив лицо к ее лицу, объясню: — Первый способ — идти по дорожке ВПЕРЕДИ вас. Этого я бы не сделал ни за что на свете!» — «Так идите за мной!» — скажет она просто. «За вами? Извините! — возражу я. — Я знаю, как себя чувствует женщина, когда за ней по пятам идет мужчина!» Ее глаза увлажнятся, и она приблизит свое личико еще ближе к моему. Я вдохну ее дыхание, а она — мое, и мы почувствуем себя еще более близкими. Потом она звонко, лукаво (а может, и вызывающе?) засмеется и положит руку мне на локоть. «Я придумала, — скажет она, — ТРЕТИЙ способ. А ну-ка, поделим дорожку, вот так!..»

Не надо большого воображения, друзья мои, чтобы догадаться, что получилось: она взяла меня под руку, и мы зашагали вместе по дорожке, протоптанной в снегу, она — правой ногой, я — левой. Неудобно? Наоборот, очень удобно, потому что такой способ ходьбы вынуждал нас плотно прижиматься друг к другу. Хорошо было, черт возьми... Похоже на новогоднюю сказку...

Я сочинял себе самые разные сказки. Потому что гулял по парку один, и мне было скучно.

А в общем я не признаю сказок. Каких сказок, извините, ждать от такого сухаря, как я!

2

Я застал у Аввакума страшный беспорядок. Книги, рукописи, папки с документами были разбросаны повсюду — на стульях, на диване и даже на полу. В камине потрескивал слабый огонь. На столике перед камином смиренно стояла бутылка коньяку. Рюмки не было — он отпивал, наверное, прямо из бутылки. Беспорядок этот, меня поразивший, был необычен для моего друга, который не терпел, чтобы книга была не на своем месте, ненавидел тусклый огонь, а питье прямо из бутылки считал признаком поздней стадии алкоголизма или по меньшей мере проявлением дурного тона.

— Что-то не похоже, чтобы ты был так уж опечален! — улыбнулся мне Аввакум, освободив от сваленных в кучу книг кресло у камина. — Или ты бодришься?

Он раздул огонь, принес из столовой две рюмки и поставил их на столик.

— К профессору я не испытывал ни симпатии, ни антипатии, — сказал я. — Этот человек был мне чужим.

— Так я и думал. Ты — резонер, он — мечтатель. Что общего могло быть между вами?

Пропустив вопрос мимо ушей, я спросил его в свою очередь:

— Ты надумал делать ремонт? Или ищешь какой-то документ невероятной важности?

— Нет! — Аввакум пожал плечами. — Я освобождаюсь от кое-каких вещей, потому что решил полностью посвятить себя научной работе.

— Ты решил уйти ОТТУДА? — воскликнул я удивленно.

Он уже намекал мне об этом, да я все равно не ожидал, что это произойдет так скоро.

— Я остаюсь ТАМ, в их распоряжении. Но это условие — только так, для соблюдения деликатности. Мы ведь говорили об этом? Некоторым людям там я уже кажусь старым — я не имею в виду, разумеется, главных руководителей... А кроме того, настало время закончить — НАКОНЕЦ-ТО! — второй том моей истории фракийской культуры. Просто душа исстрадалась по работе... А за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь... Я хочу в начале весны уехать в Италию. Меня волнует одна вещь, одно интересное сопоставление: ни этруски, ни фракийцы не оставили письменных памятников, оригинальной азбуки, оригинальных текстов о своей истории. Не озадачивает ли тебя это обстоятельство?

Я сказал, что ЭТО обстоятельство меня очень озадачивает, но пусть он меня извинит, в данный момент меня все-таки неизмеримо больше интересует другое обстоятельство, не такое древнее, а именно: как он смог найти ВСЕГО ЛИШЬ за один день убийцу профессора Астарджиева?

— Дело в том, — вздохнул Аввакум и протянул руку к бутылке с коньяком, — дело в том, что в этом убийстве нет ничего загадочного. Печальный факт, не более, а загадочности — никакой...

3

— Прежде всего я хочу рассеять плохое впечатление, сложившееся вокруг личности Доры Басмаджиевой.

Муж ее, кандидат биологических наук Стефан Басмаджиев, был первым помощником профессора Астарджиева. Профессор, Басмаджиев и доктор Петр Беровский были неразлучными друзьями. Их связывала любовь к микробиологии и общая цель — найти универсальную вакцину против гриппа. Работали вместе, но впереди всех в этих поисках шел, разумеется, наш профессор. Из троих женат был только Басмаджиев; жена профессора давно умерла, а разведенный доктор Беровский вел жизнь старого холостяка. Так что душой этой троицы ученых мужей стала Дора. Она была, как говорится, тем огоньком, который согревал их душу, когда они поднимали голову от своих пробирок и микроскопов. И замечали тогда, что на этом свете есть и иной компот — кроме их биологического «компота», в котором они выращивали своих отвратительных бацилл.

Когда Басмаджиев умер от инфаркта, профессор стал для Доры объектом номер один. (Объектом ее забот, а может быть, и ее женской нежности.) Спустя некоторое время профессор начал замечать, что, кроме качеств отличного друга, она обладает и качествами отличной женщины. Предложил ли он ей вступить в брак или нет — не знаю, но однажды вечером она у него осталась. Их дело, конечно. Но потом Дора, выскользнув из постели, начала безудержно рыдать. И призналась, что любит профессора как человека, но он ей не по сердцу как мужчина... Он отвечает ей, что очень ценит ее как друга, как женщину, но она не подходит ему по человеческим качествам.

Эту историю рассказал мне сам профессор.

Потом отношения улаживаются: Дора поступает к нему экономкой, профессор платит ей, и все. Никакого секса.

Спустя некоторое время Дора увлеклась Беровским и стала его любовницей. Они не скрывают этого от профессора — живут все дружно, как и прежде. Когда у профессора заболело сердце, когда он почувствовал, что долго не протянет, он обещал Доре переписать на нее часть своей квартиры. И поделился этими намерениями ее мной — помнится, примерно за полгода до того, как был убит.

Так что Дора — вполне порядочная женщина.

4

В свое время говорили, да и сейчас некоторые думают, что я в своей профессиональной деятельности веду себя как «супермен». То есть что я якобы в одиночку проникаю в тайны шпионских афер и всегда выхожу из них целым и невредимым. Это утверждение — глупость от начала и до конца. Некоторые контрразведчики (например, Ким, да и многие другие) длительное время действовали в одиночку и в обстановке значительно более сложной, чем та, в которой действовал я. Но что значит «в одиночку»? Когда я говорю, что они действовали в одиночку, я не утверждаю, что они были какими-то «робинзонами»: и Ким, и все они имели свою технику, свои связи, своих помощников. В какой из своих миссий против шпионов я действовал, как Робинзон, без помощников, без связей, без техники — по крайней мере такой, какая имелась в данный момент и какая была мне необходима? Так что напрасно утверждают, будто я действовал как «супермен», в одиночку. Говорят: он всегда выходил победителем и при этом невредимым. А разве Ким, действуя в одиночку, не выходил победителем в течение многих лет? С каких это пор, спросил бы я, нужны провалы и с каких пор неблагоприятный исход стал признаком «антисуперменства»?..

Но вернемся к нашей истории: я нашел убийцу потому, что, во-первых, не искал его там, где он не был и НЕ МОГ быть. Потому, что я не исходил из предположения, что МАТЕРИАЛЬНАЯ ЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ могла быть двигателем преступления. Во-вторых, потому, что я правильно расшифровал данные, которые мне давала техника. Ничего больше — к великому сожалению тех, кто и в данном случае хотел бы видеть подвиг «супермена»...

5

Я узнал об убийстве на рассвете — сообщили со службы. Ничто не указывало на политический умысел в данном случае, но из-за характера научной деятельности профессора мне дали распоряжение посмотреть на вещи параллельно и независимо от расследования, которое вел уголовный розыск. Когда ты пришел ко мне, я, естественно, не мог тебе ничего сказать. Не имел права.

Помощником мне определили инспектора Динкова, о котором я слышал до тех пор много хорошего.

Мне надо было дождаться результатов экспертизы, а он не мог быть готов ранее десяти-одиннадцати часов. Я уже знал о том, что Кодова временно задержали, о подозрении, павшем на доктора Беровского, и о том, что группа криминалистов совещалась в доме профессора.

И задержание Кодова, и подозрения в отношении Беровского казались мне абсурдными. Во многих семьях переплетаются всевозможные материальные интересы, но чтобы в наши дни человека убили из-за какой-то виллы? Чтобы зять убил тестя — то есть чтобы управляющий модерного отеля вонзал нож в спину пожилому профессору? Чтобы ученый участвовал в убийстве, желая присвоить научное открытие своего шефа? Эти гипотезы казались мне неправдоподобными, несостоятельными. Они, казалось мне, заимствованы из действительности, где материальные интересы и авантюризм накладывают отпечаток на поведение людей, в остальном вполне достойных.

Однако ведь не призрак же убил профессора, живой человек, наш с вами современник... Я пошел в институт. Там знали, что я друг профессора Астарджиева, и не удивились моим расспросам о нем. От швейцара я узнал, что профессор вышел из института на двадцать минут раньше — ведь в тот день он праздновал свои именины. Шофер служебной машины сказал мне, что отвез Астарджиева к универсаму, находящемуся на перекрестке бульвара и улицы Чехова.

Я вызвал такси, которое через пятнадцать минут доставило меня в универсам. Недалеко от входа продают электроприборы и канцтовары. Мы часто там останавливались с профессором, чтобы купить какой-нибудь блокнот, шариковую ручку или батарейку для электрического фонарика, а иногда просто глазели — ну просто так. Продавщица знала нас обоих, а в тот день, потрясенная известием об убийстве Астарджиева, встретила меня взволнованными расспросами. Я, однако, прервал их и сам спросил, что купил у нее профессор по случаю дня своих именин.

— Да ничего особенного, — ответила девушка. — Только нож.

— Смотри-ка, — сказал я с видимым безразличием, — что пришло в голову моему другу! Какой нож?

— Средний — не то кухонный, не то охотничий. Таким удобно колбасу резать. Он был в кожаном чехле...

— Что еще купил профессор?

— Четверть килограмма маслин и четверть килограмма сыра.

— Как это вы запомнили? — похвалил я ее.

— Ох, как не запомнить? Произошел такой скандал!

— Скандал? Профессор поднял скандал?

— Да какой! Из-за двадцати стотинок!..

Я хорошо знал моего друга и поэтому не удивился.

— Он любил во всем точность, — примирительно сказал я.

— А уж кассир переживал, бедняга. Кто не ошибается, верно? И Милкову нашему случалось ошибаться, но в тот раз управляющий отстранил его от кассы до конца рабочего дня. И вынес ему выговор — «с последним предупреждением».

— Жаль! — сказал я.

И отправился дальше по магазину.

Я взял пакетик печенья, а когда подошла моя очередь платить, подал кассиру (он работал здесь недавно, я его не знал) двадцатилевовую купюру. Подняв голову от кассы, он враждебно взглянул на меня. Это был курчавый красавец лет двадцати пяти, с водянисто-голубыми холодными глазами.

— Нет у вас денег помельче? — спросил он хриплым голосом.

Я покачал головой.

— Из-за сорока стотинок меняй двадцатилевовую! — пробормотал он со страдальческой усмешкой. — Потом, если случится что, опять я буду виноват! Да вам на это наплевать!..

Давая мне сдачу, парень глубоко вздохнул.

Выйдя из магазина, я попросил Динкова разузнать, чем занимался этот молодой человек после того, как он покинул супермаркет, вечером между семью и восемью часами.

А сам, взяв такси, поспешил в канцелярию, где оформляли протоколы экспертизы. Получив там копию нужного мне заключения, я зашел в ближайшую кондитерскую, чтобы прочесть его. Небрежно пробежав глазами строки, где речь шла о следах, оставленных Кодовым, Беровским и Басмаджиевой, я остановился на абзаце, содержание которого потрясло меня, как удар тока:

«...что проба, взятая перед входом в квартиру, содержит кровь группы Астарджиева (АБ) и кровь домашней птицы...»

Из ближайшей телефонной будки я позвонил Динкову и попросил его немедленно узнать, в чьей кладовке в подвале дома № 80 была зарезана домашняя птица с седьмого на восьмое января. Сразу же, как только он установит это, взять разрешение на обыск, произвести его и все, на чем есть следы крови, отправить в дежурную лабораторию. Жильцов, которым принадлежит кладовка, допросить. Дальше действовать в зависимости от обстоятельств.

Потом я пошел на работу и сел у телефона ждать вестей.

6

Я ждал недолго. В подвале, принадлежавшем медицинской сестре Калинке, вечером с седьмого на восьмое был зарезан гусь. Динков спросил у Калинки фамилию человека, который зарезал гуся. Она сказала, что это сделал ее друг Иван Милков, кассир из универсама, — он решил отметить день рождения у нее. При обыске мы нашли кухонный нож охотничьего типа и мужскую рубашку с пятном крови на правой манжете. Экспертиза показала, что кровь имеет группу АБ — ту же, что и кровь убитого профессора.

Полчаса спустя Ивана Милкова арестовали.

7

В чем признался он на первом же допросе?

Он показал, что до глубины души был оскорблен тем, что профессор учинил ему скандал из-за каких-то двадцати стотинок. Иван знал профессора — встречал его несколько раз в кооперативном доме, где жила его любовница, Калинка. Но профессор, «важная персона», на него никогда и не посмотрел и потому не запомнил его. Если бы запомнил — кто знает, поднял бы он скандал из-за этих идиотских стотинок... После скандала Ивана Милкова отстранили от кассы. Он совсем пал духом, когда получил еще и взыскание. И все это — в день его рождения! Как побитый, дотащился он до кооператива, что недалеко от улицы Чехова, выпил около трехсот граммов водки, пошел к Калинке, где «для успокоения» выпил еще рюмку вина. И заснул. Калинка позволила ему немного поспать, а потом разбудила, чтобы он зарезал гуся — время шло, а у них ничего не было готово.

Иван спустился в подвал и кухонно-охотничьим ножом зарезал гуся. Поднимаясь по лестнице, увидел, что дверь в квартиру профессора полуоткрыта, а сам хозяин болтает по телефону. Тогда что-то вдруг вспыхнуло в сознании Милкова — он оставил противень с зарезанным гусем на лестнице, толкнул ногой дверь и вонзил нож в спину профессора.

Кто-то поднимался по лестнице. Схватив противень с гусем и нож, Иван бросился бежать.

Утром, перед уходом, оставляя рубашку Калинке, он сказал, что испачкал рукав, когда резал проклятого гуся.

8

— Вот что случилось на улице Антона Павловича Чехова из-за двадцати стотинок, — заключил Аввакум и невесело улыбнулся.

Борис Крумов

РОКИРОВКИ

Современный болгарский детектив

© Борис Крумов, c/o Jusautor, Sofia, 1987

Перевод Михаила Федотова

Глава первая

ЗАНИМАЙСЯ СПОРТОМ, ПОКА ТЫ ЕЩЕ НА ДОРОЖКЕ

1

Когда человек начинает заглядываться на школьниц, всем становится ясно, что это означает. Когда он дружит с более молодыми, чем сам, мужчинами, это почему-то настораживает. Моя жена, конечно, не имеет в виду ничего плохого, когда, желая меня поддеть, в компании наших общих знакомых говорит, что только стареющие мужчины водят дружбу с молодыми. И странно, что ее насмешки в адрес моей персоны вызывают нескрываемое сочувствие подруг. «Бедная Лена! — читаю я в их взглядах. — Этот Велко, на вид такой здоровый еще и молодой, оказывается, просто трутень!..»

Едва ли для мужчины есть бо́льшая обида. Особенно если удар в спину наносит та женщина, которая и сама не верит собственным обвинениям. Но окружающие верят, ибо речь идет о деле, где никогда нет никаких свидетелей, кроме самой жены. Потому за истину принимаются ее обвинения, а вовсе не моя защита или оправдание. И ведь в свидетельницы никто не пойдет, ни одна из приятельниц! Не рискнут они убеждать твою супругу, что ты — всем мужчинам мужчина... Ну что ж, я не сержусь. То есть не даю даже повода подумать, что сержусь. Это известная, испытанная тактика, позволяющая перехватить у них все козыри. Пусть себе шутят. Я же, оставаясь вдвоем с женой, стараюсь, чтобы она поняла, что я такой же, каким был десять лет назад, во время медового месяца. И ни словом не упоминаю о том, кто что говорил, будто от шуток тех на моих губах не осталось привкуса ни полыни, ни лимонада.

Но в последнее время я дал основания не только для шуточных подкалываний. Я удостоился обвинений, которые формулируются прокурором, и самое неприятное — то, что исходят они и от моей жены, и от людей из руководящих инстанций. А мне бы очень не хотелось, чтобы там думали, будто я «ударяю» за школьницами.

Когда Лена обвиняет меня в этом, она имеет в виду двух студенток, а вовсе не школьниц.

Знакомство мое с этой компанией длится около полугода. Так я и писал в своих показаниях на следствии после первого смертельного случая. Сначала познакомился с Тони Харлановым и Красимирой, при довольно-таки романтических обстоятельствах — под звездами Средиземноморья. (Впрочем, я не писал так в показаниях, не упоминал и во время объяснений с женой.)

Весной, после одного долгого и трудного расследования, я попросил отпуск и присоединился к туристской группе, которая направлялась морем в Ниццу и Монте-Карло. Среди юной публики я оказался единственным взрослым. Было, правда, еще несколько старичков со своими старушками — как они, интересно, попали в этот молодежный коллектив? Наверное, диким способом. Их присутствие ни в коей мере не смущало молодежь, которая свою жизнь на пароходе устраивала так, как ей было угодно. К подобным экскурсиям многие подключаются в надежде на психологическую разрядку и сексуальную нагрузку, а уж ночи на пароходе многие наверняка представляют неистовыми вальпургиевыми ночами. Вероятно, поэтому в каждой такой группе ждут с нетерпением праздника Нептуна.

Я завидовал распетушившимся юнцам. Не потому, что чувствовал себя постаревшим, а потому, что не мог смотреть на окружающее их глазами. Надо мной не было никакого контроля — одинокий, без жены и без детей, я мог бы веселиться и так же, как они, закрываться с девушками в своей каюте, словно десять лет тому назад. Но я этого не делал.

Краси, Красимиру Климентову, я приметил еще в первый день, во время посадки. И похоже, не только я. Она была из тех женщин, которые и в ковчеге остались бы женщинами. Ничего особенного не было ни в ее одежде, ни в манере держаться. Конечно, она понимала, что у нее красивое лицо, и потому открывала его, собирая волосы на затылке. Чаще всего она ходила в потертых шортах и мужской рубашке навыпуск, с закатанными рукавами, в поношенных сандалиях на босу ногу. Как бы она ни одевалась, все ей шло: не туалетами она производила впечатление. Мне казалось, что, натяни она две пары шаровар и закрой лицо чадрой, все равно с первого взгляда будет ясно, что она — красивая женщина. Это не скроет никакой, даже самый плотный, кокон из одежды и шалей.

Красимира поднялась на пароход следом за молодым человеком, он шел налегке, девушка же несла два чемодана.

Вблизи лицо юноши не соответствовало его атлетическим плечам: интеллектуальная физиономия, одна из самых амбициозных. Не часто встречаются такие у людей с подчеркнуто развитой мускулатурой. По крайней мере мне так кажется. Позднее я узнал, что Тони Харланов заканчивает факультет журналистики и что его имя уже появлялось на страницах газет и журналов. Я, однако, его публикаций не читал.

Эту пару не поселили вместе, в одну каюту. Не только из-за всеобщего разделения — просто по всему было видно, что они не супруги (подобные вещи всегда почему-то устанавливаются точно). Но не выглядели они и влюбленными, иначе окружающие молодые люди не стали бы так рьяно осаждать Краси.

Куда бы ни шла, она притягивала к себе мужские взгляды точно невидимыми стальными нитями. Я, например, не мог понять, каким образом механик, лысый толстяк, догадывался, когда она выходила на палубу, но именно в этот момент он вылезал из машинного отделения. Вытирая паклей замасленные черные руки, он смотрел вслед Красимире до тех пор, пока чей-то сердитый голос из брюха корабля не гнал его вниз.

Как я позднее узнал, Краси училась на последнем курсе факультета болгарской филологии. Судя по всему, она уже миновала ту пору, когда девушку тешат восторги и ухаживания мужчин. У меня сложилось впечатление, что столпотворение вокруг нее тяготит ее и утомляет.

Тони не был в числе самых шумных юнцов туристской группы, но не относился и к числу незаметных. Во время путешествия около него вечно завязывались разговоры — как правило, о вопросах культуры, можно было услышать и кое-какие сплетни о наших литературных и театральных «звездах». Что поделаешь, люди нуждаются в подобной духовной пище, и потому «интеллектуалы» типа Тони — желанные гости в компаниях. Кроме того, он много знал о нашем маршруте, чем завоевал неприязненное отношение руководителей группы и гидов. Впервые ехал на Французскую Ривьеру, впервые посещал итальянское побережье, но знал об этих местах больше всех нас, вместе взятых. Может, специально готовился к путешествию, листал туристические и географические справочники? Приятно было, во всяком случае, что не задирал перед нами нос, не чванился своими познаниями.

2

Как-то, любуясь очередным закатом, я в одиночестве стоял на корме. Подошли Тони и Краси — они явно меня искали.

— Извините за нахальство, — сказала Красимира, — но не можете ли вы разрешить наш спор?

Пожав плечами, я ответил, что помогу, если смогу.

— Тони составляет нечто вроде статистических данных... и поэтому... Вы не психиатр?

Я недоверчиво смотрел на них — не шутят ли? Наконец ответил серьезно:

— Милиционер я.

Краси поперхнулась:

— Шутите!

— Нисколько.

— Не могу поверить, что вы обыкновенный милиционер.

— Ну, не совсем обыкновенный. Но и необыкновенным тоже не назовешь.

— Значит, начальник?

— Мелкий.

— Не знаю, в какую графу занести вас в моей статистике, — сказал Тони, — только мы оба проиграли спор. Ну и пестрая же публика на этом старом корыте!

Краси, продолжая меня рассматривать, спросила:

— Скажите, вы здесь по служебным делам? Или о таких вещах лучше не спрашивать?

— Не будь наивной, Краси, — нахмурился Тони.

— Я самый обыкновенный турист.

— Вот и чудесно!..

Я ожидал, что после этого разговора Краси никогда не удостоит меня взглядом или, напротив, станет любезничать со мной, как мелкая контрабандистка. Честно говоря, от подобных предположений стало тяжело на душе.

На следующий день я стоял на верхней палубе. Как обычно, посасывал свою пустую трубку. Несколько парней окружили Краси. Она выбралась из их круга, но поклонники снова окружили ее. Тогда девушка подбежала ко мне.

— Тони закрылся в каюте, пишет для какой-то газеты, — пожаловалась она. — А без него мне кавалеры досаждают. Вы ведь не стали бы смотреть на меня... как они, правда?

— Почему? — спросил я. — Думаете, с милиционеров берут подписку не смотреть на женщин?

— Извините... не хотела вас обидеть. Я жалуюсь вам. Какое несчастье — нравиться мужчинам! Иногда просто не знаешь, что делать. Мы всего неделю на пароходе, а мне уже трое предложили выйти замуж! Представляете, трое... Пожалуйста, говорите мне что-нибудь с деловым видом, а то ведь снова привяжутся.

— Скажите, могу я в свою очередь полюбопытствовать кое о чем?

— Конечно.

— От Тони вы тоже получили предложение?

— Он первый сделал заявку.

— И что вы ему ответили?

— Что хочу жить весело и не думать о будущих заботах.

Наверное, я невольно улыбнулся, потому что она спросила:

— Или с вами нельзя говорить откровенно?

— Наоборот, мне только так и нравится.

— О-о-о, — протянула она, — не увертюра ли это к новому предложению?

— Нет, — сказал я. — Во всяком случае, если и увертюра, то к какому-нибудь вполне безобидному фейерверку.

— Ничего себе! — засмеялась Красимира. — Хоть вы и из милиции, однако не совсем безопасны!

Я молчал. «Стоп! — сказал я себе. — Остановись, Велко, гляди, чтобы тебя не подняли на смех!» Молчала и Краси.

Я смотрел на ее руки и думал, что они не держали ни лопаты, ни мотыги — это и за сто шагов было видно. Но они, к сожалению, не держали и веника. Руки с такими пальцами и маникюром созданы для фоторекламы, а не для работы. То есть не для работы, которую выполняют обыкновенные женщины.

Она была одета, как все хиппи в то время: потертые джинсы и дорогие украшения. Носила серебряные кольца, роскошное серебряное колье (очевидно, украшавшее когда-то шею царской дочери), широкую серебряную гривну, которая не продается в наших магазинах, а изготавливается по специальному заказу у модного ювелира.

Заметив мой любопытный взгляд, девушка объяснила:

— Год високосный, вот и надо носить серебро...

— А когда не високосный?

— У кого есть, носят золото, у кого нет — подделки под золото...

3

В конце путешествия Тони и Краси стали называть меня «бате[11] Велко». Когда прощались, они несколько раз повторили, что их малочисленная компания — очень тихая и приличная — собирается на обед в баре гостиницы «Балкан» и что они были бы очень польщены видеть меня иногда.

Не прошло и недели, как я их посетил. В то время бар «Балкан» считался самым фешенебельным заведением подобного рода. Его посетители были классом выше, чем, например, посетители кафе на Русском бульваре. Едва войдя, я сразу же увидел моих приятелей и с ними еще одну пару.

Девушку из новой пары, Данку, все звали Дашкой. Она была похожа на Краси, как бывают похожи балерины из одной труппы. С вытравленными волосами, с искусственными ресницами, с лицом, щедро покрытым гримом, она ожесточенно жевала жвачку, как школьница, не закрывая рта. То ли из-за русалочьего взгляда, то ли из-за блузки, которая просвечивала, словно рыбацкая сеть, Дашка выглядела такой прозрачной, что казалось, сквозь нее можно читать газету. В красоте ее было что-то вызывающее. Девушки, подобные ей, проводят большую часть дня на улице: стоят и ждут, чтобы кто-нибудь пригласил их в ресторан.

Юноша, а точнее, мужчина (его имя я узнал еще на корабле — Тоди, Тодор) был старше Тони и Краси на несколько лет. Прежде всего бросалось в глаза его могучее здоровье. Это здоровье ощущалось не только в массивных его плечах, но и в самодовольном выражении лица.

Обычно лица людей, чье самочувствие подкрепляется внушительными бицепсами, становятся простыми и грубыми. Тоди отличался от них, вероятно, тем, что, кроме бицепсов, обладал кошельком, полным денег, и поэтому напоминал мне преуспевающего американского бизнесмена, для которого деньги в этом мире — все.

Если бы я тогда задумался над мимолетным этим впечатлением, я бы, верно, спасся потом от навалившихся на меня неприятностей. Да что делать, человек не компьютер.

Когда я вошел, Тоди что-то нашептывал Краси. Заметив меня, она повела в мою сторону взглядом, и лицо его тут же преобразилось, как это бывает у опытного артиста. Встав, Тоди предложил мне стул.

Излишняя любезность к нашему брату всегда меня настораживает. Но в тот раз я на это не обратил внимания. Наверное, из-за того, что разглядывал Краси.

Тоди предложил сигарету, спросил, что я буду пить. Не ответив, я сам задал тот же вопрос всей компании: если уж пьешь со студентами, плати.

Прошло не так много времени, и мне пришлось убедиться, что моя месячная зарплата меньше дневного заработка этих «студентов».

Я редко заглядывал в бар «Балкана». Но с тех пор, когда бы ни проходил мимо в обеденные часы, я видел моих новых знакомых за одним и тем же столиком. Иногда с ними сидели еще две девушки. Разговоры у них были как у надоевших друг другу супругов, которые уже все рассказали и только какой-нибудь новый анекдот оживлял их. Говорили, что утром ходят на лекции, а где пропадали по вечерам, я мог только гадать. Кроме всего прочего, трудно было понять, кто с кем в каких отношениях, настолько одинаково парни относились ко всем девушкам.

Однажды вечером мы с женой смотрели по телевизору новинки трикотажной одежды. Я устал за день и дремал, но вдруг вскочил, едва не врезавшись лбом в экран.

— Что с тобой? — спросила Елена.

— Знакомую увидел.

— С парохода?

Иронично так сказала. Я готов был закричать в ответ на необоснованное подозрение. Лампочки были потушены, и я толком не мог разглядеть ее лица.

— Я там подружился с дюжиной таких красавиц.

— Но вскочил как ужаленный — из-за одной.

Я молчал.

— И не убеждай меня, пожалуйста, — продолжала Елена, — что интерес у тебя к ней профессиональный.

Походив по комнате (полы ее пеньюара развевались), жена скрылась в спальне.

На этот раз я ничего не ответил. Удар был двойным. Я не знал, что Краси манекенщица — то ли она скрыла это, то ли я пропустил мимо ушей какое-то ее объяснение. Как бы то ни было, важнее всего было сейчас то, что манекенщиц я относил к разряду женщин легкого поведения, а Краси к этой категории причислять не хотел. И еще неожиданность: каким-то образом я дал Лене повод для ревности.

Да, мне приятно видеть Краси — приятно на нее смотреть, слушать ее. И только. Я не «сохну» по ней, не пытаюсь затянуть в постель. И все же Елена уловила нечто, а значит, дело не обойдется мелкими придирками.

Два месяца спустя Тони напечатал в газете что-то вроде очерка обо мне. Говорю «что-то вроде очерка», поскольку речь там идет как бы обо мне и как бы обо всех людях такого типа, ну и, конечно, воспеваются все добродетели криминалистов. Хорошо, что не упомянул мою фамилию, не то пришлось бы краснеть перед коллегами и начальством.

Именно в то время компания моих молодых приятелей помогла мне раскрыть одно дело о контрабанде, провозимой иностранными студентами, и это укрепило нашу дружбу.

Еще через два месяца Тони устроился на постоянную работу в газету. Краси и Дашка стали манекенщицами в Доме моделей, где Тоди, как я узнал, был каким-то начальником.

Несколько раз Тони предлагал мне поехать куда-нибудь в горы — не останавливаться ни в каких там гостиницах или домах, а ночевать в палатках. Или даже построить обыкновенный шалаш.

Краси добавила:

— И непременно будем печь на углях мясо и грибы! Поедем, бате Велко, ты же сам говорил, что заядлый грибник.

4

У каждого мальчишки есть, наверное, свой кумир. Был такой и у меня. Для кого-то это герой из книги или фильма, для другого это человек, которого он видел и слышал. Моим — и не только моим — кумиром стал бывший партизан, герой войны Райко Моряк. Я подражал его походке, его жестам, его произношению. Я стал охотником и грибником потому, что он им был. Курил потому, что он курил, даже сигарету держал точно как он, прилипшей к нижней губе, до тех пор, пока она не обжигала. Чтобы отучить от этой привычки, жена купила мне трубку. Едва ли имеет значение, что и как я курю, пояснила она, ибо от трубки бывает рак горла, а от сигарет рак легких. Гораздо важнее, что я не буду рассыпать сигаретный пепел по комнатам и не буду вынуждать ее постоянно за мной подметать.

Я не верил, что ко мне не пристанет какой-нибудь рак (хотя до «ракового возраста» было еще далеко), но ради мира в семейном гнезде начал курить трубку. Когда однажды утром я закурил трубку, набив ее ароматным табаком, мои коллеги так и прыснули:

— Ну вылитый Шерлок Холмс!

С тех пор и пошло-поехало — где шуткой, а где всерьез прилепили мне прозвище Наш Шерлок.

У Райко Моряка перенял я еще одну привычку. Бродя по лесам, независимо от того, один он или с приятелями, он разводил костер и садился около него. Если не было мяса или домашней колбасы, он запекал на углях грибы или ломти хлеба и съедал их с не меньшим удовольствием, чем свиную отбивную. Рассказывают, даже если ты досыта, до отвала наелся своих любимых блюд, стоит только увидеть, как Райко облизывает пальцы, и услышать его восклицания да настойчивые приглашения, ты вмиг станешь голодным.

Не раз говорил я со своими молодыми приятелями о Моряке и о том, что перенял от него, потому они, может, и пристали ко мне с пикником. Хоть сутки мечтали провести на природе. Ладно, решил я, не будет вырезки — наберу им грибов. И как-то в воскресенье повел всю компанию в Лозенские горы. У меня в машине были Краси и Тони, а в старом, побитом «опеле» Тоди поехала Дашка.

Остановились на маленькой полянке. Прошлым летом я в этом лесу напал на грибное место. И сейчас мне тоже должно было повезти, я это чувствовал.

— Давайте-ка, — сказал я девушкам, — подготовьте мясо. А парни тем временем соберут сухих веток и разведут огонь. Не забудьте нарезать палочек для шашлыка. Я иду за грибами.

— Бате Велко, я с тобой! — заявила Краси. — Хочу стать... грибничихой!

Тони взглянул на нее. Ничего не сказал, но ясно было, о чем он промолчал. Тоди что-то пробормотал негромко, однако так, что слышали все:

— Любовь на опушке... М-да, почему бы не попробовать?

— Буду поблизости, — сказал я, вытащил из багажника корзину и потопал, словно и не ждал никого.

Краси пошла следом за мной. Когда мы отошли, проговорила спокойно:

— У меня нет охоты ни любовью с тобой заниматься, как намекнул тот дурак, ни становиться грибничихой. Хочу спросить... Не хочешь ли ты стать посаженым отцом?

Я остановился и повернулся к ней.

— Замуж собираешься?

— Через месяц.

— За кого?

— Как «за кого»! За Тони.

— Устроили путаницу. Самая что ни на есть распрекрасная гадалка не угадает, кто у вас с кем! — сердито сказал я, сам не понимая, почему сержусь.

— Путаница, на которую ты намекаешь, сегодня никого не смутит, разве что слабака какого-нибудь.

— Ну и заявление!

— Прошу тебя, бате Велко, прекрати. Все вы горазды выступать против внебрачных связей, а на деле никто своего не упустит... Во время бракоразводных процессов в суде на особенно строгих взысканиях знаешь кто настаивает? Судьи, которые сами шляются к чужим женам. В древние времена любовь не была пороком, вспомни античные нравы. Мы ведь с тобой рассматривали рисунки каких-то купален в старой Помпее, и тебя от этих рисунков с трудом оторвали — тебя, бабушек и дедушек. Вот и скажи теперь, почему сегодня дело продолжения рода считается постыдным деянием?

— Наверное, потому, что не каждое дело имеет целью продолжение рода, и потому, что это порочно.

— Порочно, бате Велко, жить без любви.

— Далеко ты зашла...

— Может быть, и далеко, — перебила Красимира, — в своей откровенности с таким человеком, как ты. А в остальном я ничем не отличаюсь от современных женщин, которые понимают, что являются объектом любви. И понимают, что мужчина должен дорого заплатить за любовь. И еще понимают: если не возьмешь от жизни максимума, попусту растранжиришь свою молодость.

— А может быть, именно так и растранжиришь?

— Слушай, оставим философствования, не моего ума это дело. Пускай каждый живет, как считает нужным. Для меня любовь — спорт. Занимайся спортом, покуда ты на дорожке. Потому что потом всю жизнь будешь только глазеть с трибун.

— Ну и философия! Это похоже...

— Давай не спорить. Мы с тобой не разрешим эту проблему. Разговор шел о наших рокировках, как ты их называешь..Это одно, а женитьба — совсем другое.

— Почему ты торопишься замуж? Ты же еще молода.

— Выпал удобный случай, не хочу упускать. Замужество может положить конец рокировкам.

— Серьезные соображения.

— Не спеши делать выводы из того, что я говорю. Может, все эти сказки я придумываю просто так, лишь бы хоть что-нибудь придумать, лишь бы хоть как-то оправдать свое поведение.

Я запутался в ее туманных объяснениях и потому спросил напрямик:

— Ты с Тони говорила?

— О свадьбе? Да. Но он не хочет, чтобы ты был у нас посаженым отцом.

— Почему?

— Дескать, не нужны тебе лишние хлопоты. Можно взять Тоди и Дашку.

— Разберись с ним сама. Я — согласен.

— А твоя жена?

— Если она не захочет, возьму с собой кого-нибудь.

— А после что? Выяснения отношений?

— Это уж моя забота.

— Так не пойдет, бате Велко. Мы и вправду доставим тебе лишние хлопоты. Как считаешь, мы с Тони — пара?

— Безусловно.

— Он трудолюбивый, настойчивый, головокружительно быстро растет в своей профессии. Если и дальше так пойдет, уже через несколько лет он станет известным журналистом. Ты, кажется, посмеиваешься? Я действительно улыбался.

— Нет, я верю в эти перспективы, хотя они и не откроются так быстро, как ты наметила.

— Откроются, бате Велко. Единственное, что я не совсем одобряю, — это его манеру письма.

— Почему?

— Он из тех журналистов, которые похожи... на бюстгальтеры.

— Не понимаю!..

— Да что тут понимать? — перебила Краси. — Они всегда приукрашивают действительность. Но Тони дьявольски настойчив, он своего добьется. Он по трупам пойдет, не остановится, можешь мне верить. Мы были на втором курсе, когда он составил список из двадцати дочек... Не понимаешь? Ну, это были дочери высокопоставленных деятелей. Он хотел жениться только на такой, но сначала пытался выяснить, кого из двадцати отцов прочат в министры, чтобы тот быстро вывел его на высокую орбиту. Пока осаждал одну девицу за другой, двое папаш были сняты с высоких должностей. Скандал разразился! Ну, тут Тони смекнул, что такие деятели не слишком надежная для него перспектива. Тогда он переориентировался на поиски подруги, которая была бы ему достойным партнером по игре...

— И выбор его пал на тебя, — насмешливо заметил я.

— Да, бате Велко, — не замечая насмешки, ответила Красимира спокойно.

— Сегодня провозгласим тост за жениха и невесту?

— Ни в коем случае!

Я удивленно смотрел на нее.

— Мы с Тони договорились держать это в секрете до самого дня свадьбы.

— Тони будет нелегко с тобой.

— Почему?

— Красивая и умная женщина никогда не принадлежит одному мужчине, — продолжал я свои насмешки.

— Ты не очень хорошо меня знаешь, — проговорила она надменно. — Как только я выйду за него, я так закрою ставни, что никто не проникнет в нашу семейную крепость.

Последние слова прозвучали угрожающе. Я проследил за ее помрачневшим взглядом и увидел, что шагах в десяти от нас стоит, опершись на суковатую палку, Тоди. Он вроде бы отдыхал, а может, ждал кого-то, в любую минуту готовый ударить этой самой палкой...

— Ну и лес! — притворно жалобным голосом заговорил Тоди. — Где это видано, чтобы в лесу не было дров для костра?

— Ничего, — утешил я его. — Сколько надо для мяса и грибов, найдешь.

— Принеси полную корзину! — сказала мне Краси. — Я возвращаюсь.

5

Дойдя до ближайших зарослей кустарника, я сделал небольшой круг, вернулся назад и остановился. Было ясно, что мы с Тоди играем в кошки-мышки. Только кто же из нас был мышкой?

Один мой хороший друг год назад подарил мне миниатюрный диктофон с исключительно развитым слухом. Я не расстаюсь с этой игрушкой, и иногда она просто незаменимый помощник. Поэтому уже полчаса спустя я прослушал следующую запись:

— Уговариваешь его стать посаженым?

— Это моя личная проблема.

— Твердо решила выйти замуж?

— Окончательно.

— А если я расскажу Тони, кого он берет в жены?

— Тогда и я кое о ком кое-что расскажу.

— И не побоишься, что с тобой может случиться что-то плохое?

— Ни капельки.

— М-да... Не опаздывай вечером.

— В последний раз. Запомни это — в последний.

Мои механические уши не записали продолжения беседы, но и этого было вполне достаточно.

Набрав грибов, я вернулся на поляну.

На клеенке были пластмассовые тарелки, вилки, хлеб и две бутылки ракии (одна — наполовину пустая, это было понятно и по повышенному настроению компании). Все наклонились над корзиной — ах, как много грибов, ставим бате Велко «отлично», чтобы и в следующий раз отвез нас на пикник!.. Девушки наградили меня поцелуем «в щечку». Тут я, конечно, не выдержал и сам поцеловал Дашку и Краси так, как мужчина должен целовать женщину. Они притворно отбивались. Желая загладить впечатление от своей дерзости, я бормотал:

— А что такого случилось? Сами ведь говорите, что я заслужил награду.

Угли разгорелись, и я раздал ребятам и девушкам прутья, чтобы каждый позаботился о себе: в кастрюле есть мясо, в корзине — грибы, насаживай да жарь.

Все четверо набросились на грибы — мясо ведь не в диковинку.

Наша малочисленная компания вела себя более шумно, чем целый школьный класс. Может быть, самыми шумными были Тони и Краси. Тони настаивал, чтобы я немедленно научил его грибной грамоте. Мне предоставили возможность блеснуть своими познаниями, и я ею воспользовался. Боже, что это была за лекция! Я читал ее, стараясь изо всех сил, прикрывая свое неумение веселиться, когда на душе кошки скребут. Я все время думал, или я кретин, или попал в среду мастеров театральной сцены, которые, используют меня в качестве ширмы. У меня было четкое ощущение, что началось это не сегодня, а еще тогда, на теплоходе.

Первым предложил собираться Тоди. Он хорошо выпил, хотя раньше, я заметил, не позволял себе больше двух глотков. Вечером у него были какие-то дела, и он хотел перед этим отдохнуть. Он сказал, что возьмет Краси и Тони, а я возвратился один, о чем, конечно, не сожалел.

Кажется, думал я, количество людей, охраняющих мое спокойствие, увеличивается. Только никакое спокойствие меня в городе не ожидало. Наоборот, все больше и больше работы. И все больше внеплановой. Она началась с того, к чему довольно часто прибегают мои коллеги: я наклеил не только усы, но и бороду и постарался переодеться так, чтобы и мать родная меня не узнала.

Только эти перевоплощения, о которых я избегаю говорить на работе, дали повод моим коллегам прилепить мне прозвище Наш Шерлок.

Я обошел несколько заведений и в конце концов в ресторане «Балкан» увидел Краси с каким-то иностранцем — очень смуглым, лысоватым, с большим горбатым носом. Этот господин не был в возрасте ее отца, но и сверстником не был. Я нашел столик в укромном уголке, заказал себе ужин. Мой взгляд был направлен не столько на Краси, сколько на вход. Сегодня Тоди велел ей не опаздывать, а она явно задерживалась. За столом, где сидели Краси с иностранцем, не было больше места — стол и приборы для двоих.

Они разговаривали, точно давние знакомые. По всей вероятности, на международном языке любви, для которого не существует барьеров. Было похоже, что они владеют им не очень хорошо. Поэтому и прибегали к помощи английских, французских и арабских слов, а также к большому количеству выразительных жестов и еще более выразительных взглядов.

Нельзя сказать, что они форсировали ужин, но ели так, будто им предстояла поездка и они боялись опоздать на самолет.

Вслед за ними из ресторана вышел и я. На улице они сели в такси. У меня не было необходимости их преследовать. Я записал номер машины. Этого было достаточно.

От этой пары издалека попахивало уличной любовью и долларами. Что делать, каждый зарабатывает в соответствии со своими понятиями. И исходя из перспектив, которые видятся ему в снах. Потом, конечно, люди расплачиваются за свои иллюзии. От расплаты не уйдешь. И платить приходится по самой высокой цене. Как за всякий самообман.

Покусывая мундштук своей пустой трубки и раздумывая, ехать мне или подождать, я увидел на противоположном тротуаре Тоди. Оттуда он наблюдал за Краси с иностранцем, затем направился в бар, чтобы подождать их и выпить чего-нибудь. Пускай себе пьет. Мне необходимо отдохнуть, так как завтра у меня начинается новая работа. Конечно, мелкие это хлопоты — собирать сведения о моих новых знакомых, но именно мелкие хлопоты и отнимают больше всего времени.

6

На следующий день после нескольких телефонных разговоров и посещений я уже знал, что накануне такси доставило Краси и иностранца на квартиру, принадлежащую Тодору Михневу, что квартира эта — холостяцкая обитель, что Краси живет по другому адресу. У участкового милиционера и в районном отделении внутренних дел никаких претензий к Михневу не было.

Мне захотелось поглядеть на всю четверку, но в баре я нашел только Тони. Как всегда сдержанный, сосредоточенный, он уже заказал водку и так пристально ее изучал, что заметил меня, лишь когда я сел рядом. Он явно удивился моему появлению, однако поспешил любезно улыбнуться.

— Как дела?

— Нормально.

Я смотрел на него и думал: знает ли он, как проводит вечера его невеста? Ничего удивительного, если и знает. Но едва ли с его согласия девица развлекает иностранцев. Во всяком случае, вероятно, он все же догадывается, где и как проводит Красимира свое время. Терпит, бедняга. Нет, не понимаю я этих современных ребят, совсем не понимаю.

Мимо стола прошмыгнула официантка. Я попытался ее остановить, но тщетно: она удалилась, независимо крутя задом.

— Подойдет и к нам, — успокоил меня Тони. — Обслужит иностранцев и подойдет. Бате Велко, задумывался ли ты, как зарождается проституция в обычной туристской стране?

— Я ничего не знаю об этой официантке и потому не стал бы о ней судить так строго.

— Это потому, что мы привыкли называть проститутками только тех девушек, которые ищут «клиентов» на тротуаре в больших городах капиталистического мира.

Я не нашелся, что ответить. Или, точнее, ждал продолжения, но Тони махнул рукой и замолчал. Наверное, жалел, что затеял этот разговор с человеком из милиции, ведь такому всего не скажешь.

Я спросил:

— Пишешь что-нибудь о проституции?

— А думаешь, не пора написать? Время идет вперед, нынче эта проблема обросла массой новых деталей. Ты слышал, конечно, как какой-нибудь молодец хвастает, что уложил в постель женщину. Но ты наверняка не слышал, к примеру, как беседуют мои сверстницы: «Уложила его?» — «А как же иначе!» Студентки, понимаешь ли. Выпускницы. Устроились на хорошую работу, потому что в свое время успели «уложить» стареющего ловеласа, от которого зависело их распределение... Это разве не проституция?

У меня просто-таки язык чесался спросить: а Дашка и твоя Краси — кого и ради чего «укладывают»?

Но не спросил. Пусть выскажется, думал я, вяло возражая:

— Отдельные случаи, верно, бывают, однако чтобы делать обобщения...

— Ага, боишься назвать вещи своими именами!

— Не боюсь, однако надо изучать их, чтобы иметь право на такие категорические заявления.

— Я и изучаю. Вот тебе еще пример: мужья подсовывают своих жен начальникам, от которых зависит их зарплата. По-твоему, что это?

— В каждом обществе есть отдельные беспринципные люди, от них всего можно ожидать.

— Опять — отдельные? Вот и изучай явления, классифицируй... Кто это напечатает?

— Нет, правда, ты что-то написал на эту тему? — спросил я серьезно.

— Через день-два выйдет мой очерк. Надеюсь, произведет впечатление.

— И на каком пороке ты сосредоточил свой огонь?

— Есть один, старый как мир, — властолюбие.

— Проблема, что и говорить. Надеюсь, тебе удастся ее поднять.

— Надеюсь, очерк тебе понравится, — ответил Тони.

Он смотрел на вход — наверное, ожидал своих приятелей, а они не появлялись, и он нервничал: грыз ногти, точно неврастеник. Раньше я за ним этого не замечал.

— Ты трудяга, — похвалил я его, желая ободрить.

— Одним трудолюбием сейчас ничего не достигнешь, — сказал Тони. — Мой отец преподаватель. Исключительно работоспособный человек, на десять голов умнее, чем его окружение. А уйдет на пенсию как простой сельский учитель.

— Но, может, труд приносит ему удовлетворение?

— Вот в этом-то и дело. Его самодовольство отравляет жизнь моей матери. Она — другой человеческий тип. Я рад, что унаследовал кое-что от нее: никогда не останавливайся на достигнутом!

— Что имеешь или чего достиг?

— Это одно и то же.

— Не согласен с тобой...

Он прервал меня:

— Какие бы аргументы ты ни приводил, у меня есть принцип: если бездарные сынки какого-нибудь шефа занимают высокие должности, почему бы мне не быть выше их? Все говорят, что я перспективный автор. Источник моей энергии — честолюбие, и я не стыжусь этого. Человек без честолюбия — живой труп.

— Ты что, недоволен местом, которое занимаешь?

— Пока доволен. А в дальнейшем успехи будут зависеть от поддержки авторитетного лица. Никто не взлетит на высокую орбиту без ракеты-носителя.

Я попытался возразить, но он снова меня перебил:

— Только не учи меня, пожалуйста, и не агитируй. Я знаю, как решаются подобные вопросы.

— Ты получил назначение в центральную газету прямо из университета. Без всякого блата. Потому что в тебе увидели перспективного журналиста.

— Да, но знаешь ли ты, сколько сил и энергии мне это стоило?

— Только поэтому ты и будешь непоколебим.

— Именно здесь ты и ошибаешься!

Он посмотрел на дверь, и лицо его вытянулось: на пороге стояла бледная, всхлипывающая Дашка.

Тони вскочил, девушка уткнулась ему лицом в грудь и разрыдалась. Следом вошел Тоди, молча мне кивнул. Тони смотрел на него вопрошающе.

— Из «Пироговки» звонили хозяйке Краси, — начал Тоди, — та позвонила Дашке... в общем, Краси умерла.

— Что?! — закричал Тони, выпуская Дашку из своих объятий.

Я поднялся и подошел к Тоди, ошеломленный страшным его сообщением.

— Врач сказал, отравление. Грибами.

— Грибами? — переспросил Тони и резко повернулся ко мне. — Вчера. Твоими грибами!

Тони сел, рядом с ним плюхнулась на стул Дашка, все так же безутешно рыдающая.

Сидящие за соседними столиками стали на нас поглядывать.

— Где она сейчас? — спросил я Тоди.

Пожав плечами, он объяснил:

— Врач спрашивал о ее родителях, да они ведь в деревне. У Краси здесь брат, но хозяйка не знает его адреса.

— А кто-нибудь из вас его знает?

— Он механик в какой-то автомастерской.

— Найдите его. Надо ему сообщить...

Я протянул руку, прощаясь.

— Мне пойти с тобой? — спросил Тони.

— Не надо.

7

Еще не видя всего размаха беды, я чувствовал, что она обрушится и на мою голову. Тони выразился достаточно ясно: Краси отравилась моими грибами.

Почти то же самое я услышал от врачей и прочитал в медицинском заключении: отравление произошло в обеденное время, умерла поздно вечером, хозяйка, зайдя утром к своей квартирантке, нашла ее одетой на постели; давая показания, заявила, что вечером и ночью не слышала никаких подозрительных звуков.

Экспертиза установила, что Краси была беременна.

Прочитав все это в кабинете врача, я не мог встать со стула. Много раз приходилось мне посещать больницы, и я думал, что привык к их проклятым запахам, но теперь чувствовал, что мне становится плохо. Наверное, не только от запахов. Вошла медицинская сестра. Мне показалось, что она обмотана марлей. Или плавает в бассейне с молоком. Сквозь белую мглу едва слышно прозвучал ее голос:

— Вы ждете доктора Стоилкова?

Отвечать не было сил, я только кивнул.

— Вам плохо?

Я встал, попробовал нащупать ручку двери. Пожалуй, я даже потерял способность говорить.

Во дворе, на свежем воздухе, стало легче. Я присел на скамеечку, вытащил свою трубку, но тут же запихнул ее обратно в карман плаща. На соседней скамейке сидел молодой человек. Я попросил у него сигарету, он любезно протянул мне пачку. Закурив, я поперхнулся дымом и потушил сигарету. Хотелось хорошенько подумать, прежде чем что-то предпринять, но времени для раздумий не было. Надо было идти к своему руководству.

Подполковник Веселинов, мой начальник, старше меня всего на шесть лет, но видел он и пережил гораздо больше, чем мой отец, человек уже преклонного возраста. Веселинов работал в милиции со дня ее создания, расследовал много запутанных историй, но от этих мыслей мое настроение нисколько не улучшилось. С нами, молодыми, он был строг — строже, чем нам того хотелось, и мы втайне его побаивались. Особенно когда знали за собой какие-нибудь промахи.

Я совсем недавно поступил на службу, однако уже успел проштрафиться. Арестовал вора, после того как три ночи подряд выслеживал его. Когда этого типа вводили в кабинет, он стал сопротивляться — не хотел входить, пока я не позвоню какому-то полковнику, который, дескать, его знает и мог бы мне объяснить, что с его арестом произошла ошибка. Я не выдержал и дал ему пару раз по шее. Утром он пожаловался Веселинову, и в тот же день мне был зачитан приказ о наложении взыскания.

— На первый раз, — сказал подполковник, — ограничимся взысканием. А если такое повторится, жду тебя с рапортом об освобождении от занимаемой должности.

Выгонит меня, думал я сейчас, шагая к нему. И что самое обидное: он меня ценит. Мог бы закрыть глаза на мой промах. Ладно, пусть накажет, лишь бы не доложил вышестоящему начальству, пока я расследую этот случай... Наивный! Знал ведь я как дважды два, что Веселинов обязательно доложит генералу, но часто мы питаем несбыточные надежды.

Подполковник Веселинов дочитывал какую-то корреспонденцию, черкая в ней красной шариковой ручкой. В конце последней страницы поставил большой вопросительный знак, который я увидел, стоя посреди кабинета.

— Входи, Хантов.

— Я пришел, чтобы вам объяснить...

— Присаживайся.

Сел. Мне хотелось, чтобы подполковник продолжал читать, пока я справлюсь со своим волнением и приду в норму.

Веселинов отложил бумаги, взглянул на меня, слегка наклонив голову. В его глазах я уловил насмешливое выражение. А может, мне это почудилось — в таком состоянии человек становится мнительным.

Я рассказал, что случилось.

— Так, — проговорил он задумчиво. — Ты их привез в лес. Ты набрал грибов. Ты не видел никого из них, кто собирал или привез грибы с собой...

— Да.

— Тогда тебе должно быть ясно, какой вывод следует из всего этого.

— Верно. А ведь и вы, и наши с вами сослуживцы не раз убеждались в том, что я хорошо разбираюсь в грибах.

— И ты мог ошибиться. Взял какой-нибудь ядовитый двойник, и он достался Красимире.

— Исключено.

— Тогда кто-то из этой компании подложил ей.

— Допускаю. Но пока не вижу ни у кого из них причины для этого. Тони хотел жениться на ней, они даже собирались пригласить меня посаженым отцом. Другая девушка, Дашка, едва ли могла пойти на преступление — никакой ревности я у нее не замечал. И у того сводника нет причин. Хотя от людей такого типа, как Тоди, можно ожидать чего-нибудь в таком духе.

— Эти выводы — результат первых впечатлений. Красимира была беременна. Надеюсь, не от тебя?

— Как вы могли подумать!

— Не вскакивай. Мы живые люди, всякое бывает.

— Да, но...

— Дело в том, что это подозрение падает и на тебя. Прежде всех за него ухватится Лена.

Он был абсолютно прав. Я тяжело вздохнул.

Веселинов помолчал, а потом вдруг стал выговаривать мне, повышая тон все больше, и, как это ни невероятно, на душе у меня полегчало. Казалось, если он меня обругает, я возвращусь в нормальное состояние.

— Ты-то чего ищешь в этой компании, а? — почти кричал он. — Захотелось поближе к красоткам, да? Поплясать, а то и по коленочке погладить? Что с тобой происходит, Хантов? Ну просто заносит тебя. То руки распускаешь когда не надо, теперь вот в компанию влез. Да ты посмотри, как ты там выглядишь: ну точно черный перец на мороженом! И не смей заниматься этим делом, у тебя есть достаточно другой работы.

— Прошу вас, товарищ подполковник!..

— Не проси, — отрезал Веселинов. — Неужели не понимаешь, на тебя падает подозрение в отравлении девушки? По крайней мере до тех пор, пока не всплывет что-то другое, если таковое имеется. Лучше подумай, как будешь разбираться со своей женой.

8

Смеркалось, когда я пришел домой. Открывая дверь, подумал, что подполковник прав — скандал неизбежен. Не потому, что я совершил действия, которые осуждает наша семейная мораль, совсем нет. Женским своим чутьем Лена уловила мои настроения и сказала однажды:

— Знаешь, не вертись-ка ты среди этих... зреющих дурочек.

И сейчас она уж не преминет повторить мне эти слова. Я, скажет, тебя предупреждала!..

Наши дочери еще не возвратились из школы. Лена только что выкупала сына и одевала его. Из ванны веяло горячим паром и запахом лаванды. Сын обожал ароматное мыло, а дочери-близнецы — духи.

— Краси вчера умерла, — сказал я. — Отравилась грибами.

Лена посмотрела на меня, словно не сразу поверила тому, что я сказал. Может быть, подумала, что я шучу? Однако мой вид был достаточно унылым, и жена торжествующе прошептала:

— Так я и предполагала!

— Ну и пророчица! Прямо так и предполагала, что она будет отравлена?

— Предполагала, что ты влипнешь в какую-нибудь историю. Чуть завидишь смазливую девчонку, начинаешь смотреть на нее телячьими глазами и совсем теряешь голову.

— Возможно, я недоглядел...

— Ну, что ж теперь будет?

— Прикажут кому-нибудь из моих коллег вести расследование.

— Если расследовать будешь не ты, мне ясно, что́ обо всем этом думает Веселинов.

Получай, сказал я себе. Получай за то, что делишься с женой. То, что ты говоришь ей о своих коллегах и начальниках, она тебе припомнит в самое неудобное время и в самой суровой форме. Точно ударит — «под дых».

Едва ли был смысл возражать ей или оправдываться. Как обычно в таких случаях, права оказывалась она. Мне не сиделось дома, я открыл холодильник, чтобы перехватить чего-нибудь, потому что был голоден, и уйти.

— Куда сейчас?

— Хочу найти вторую манекенщицу.

— Зачем, если ты не будешь заниматься этим случаем?

— Это еще не означает, что мне не надо поговорить с ней.

— Ищешь неприятностей на свою голову? Давай-давай.

Лена была права, но и я считал, что у меня есть основания действовать именно так. Я не веду никакого расследования, просто хочу проверить, где Дашка, и, если можно, поговорить с ней.

Она жила в старом трехэтажном доме с потрескавшейся штукатуркой и проржавевшими водосточными трубами. Окна, выходящие на улицу, светились. Где-то верещал младенец. Откуда-то из другого окна слышалось, как супруги обстреливают друг друга эпитетами типа «бездельник» и «дурочка», не смущаясь, что привлекают внимание всего квартала.

В подъезде меня обдало запахом плесени и сырости. Я бы не удивился, если бы ступил в лужу с лягушками. Дашка жила на последнем этаже. Какой-то предприимчивый хозяин переделал чердак в мансарду и получал за нее половину Дашкиной зарплаты.

Я позвонил, прислушался. Ни голоса, ни шагов. Снова позвонил — тишина. Нажал на ручку — дверь оказалась открытой. Постучав в распахнутую дверь, я шагнул через порог.

— Кто?

— Дашка здесь живет? — спросил я, продвигаясь в полутьме коридора.

— Это я. Кто там?

Голос у нее неузнаваемый — то ли простужена, то ли плачет. Не постучав, я открыл дверь в комнату. Никогда я там прежде не был, но сразу понял, что ни одна вещь не лежит на своем месте. Скатерть валялась на полу, вокруг нее были разбросаны окурки, точно большие белые гусеницы. Перед открытыми дверцами шкафа куча одежды и обуви. Богатый гардероб для недавней студентки, подумал я. Большинство вещей из валютного магазина. Перед пустой этажеркой высилась пачка иностранных журналов мод и каталогов. Такой коллекции позавидовал бы не только софийский Дом моделей, но и любая библиотека.

Дашка лежала в постели. Взглянув на нее, я поначалу усомнился, та ли это блондинка, красотка, словно сошедшая с рекламных фотографий. Нет, никогда не должны они показываться в таком виде, никогда, чтобы сохранились поклонники их искусственно созданной, поддельной, стандартной, но все же — красоты... Бедная Дашка, растрепанная, с опухшими, потрескавшимися губами, со следами пощечин на помятом красном лице, натянув одеяло на голову, крикнула:

— Уйдите! Уйдите, пожалуйста!..

Я сдернул одеяло — Дашка закрыла лицо ладонями. Шея у нее была в синяках.

— Уходите, слышите!

— А если не уйду?

— Я закричу.

— Когда тебя били, ты почему-то не кричала.

— Никто меня не бил.

— А синяки — след материнской ласки?

— Вы слышите, убирайтесь! — Она снова укрылась с головой.

— Послушай, ты ведь понимаешь, я пришел не для того, чтобы забраться к тебе в постель.

— Понимаю. Поэтому я и не кричу. Уходите по-хорошему.

Я постоял, снова посмотрел на беспорядок, царящий в комнате. Перед тем как закрыть за собою дверь, прислушался. Тишина была полная. Спускаясь по грязной лестнице, я думал, может быть, мне вернуться и заставить Дашку заговорить? По всей вероятности, это Тоди ее так разукрасил. Но из-за чего? И почему именно сегодня?..

Нет, нельзя было уходить. Может, я и получу выговор от подполковника Веселинова, но надо заставить эту дурочку заговорить именно сейчас, пока не исчезли следы побоев.

Что-то прошуршало за моей спиной — так, словно крыса пробежала. В подвалах старых домов живет множество крыс, которых не только кошки, но и собаки боятся. Прежде чем я повернулся к входу в подвал, что-то свалилось мне на голову. Погода была тихой, небо ясным, а меня вдруг словно молния ослепила. Дверь закачалась, накренилась, я попытался схватиться за нее, однако не успел: невероятной силы удар сбросил меня в какой-то колодец.

Глава вторая

ЧТОБЫ БРОСИТЬСЯ В МОРЕ

1

Смотрю на себя в зеркало и удивляюсь: это ли в недавнем прошлом заключенный Жора Патлака? Шляпа, скрывая коротко остриженные волосы, придает мне непривычно интеллигентный вид. Новый костюм, новая рубашка. И галстук (он идет мне как корове седло). Ко всему прочему платочек в кармашке пиджака. Все куплено за тюремные башли. На руки там дают столько, чтобы можно было купить кое-какие мелочи в лавке. Почти все доходы таких трудовых элементов, как я, переводят на личный счет, и потому после выхода имеешь чистую деньгу, законно заработанную.

Я вырядился, точно для выпускного бала. Или для того, чтобы сфотографироваться на рекламный плакат («Занимайся спортом, чтобы стать красивым!»). Только моя рожа со шрамом на подбородке не предназначена для фотоснимков, но ее можно и не увидеть в кадре. Меня щелкнут в профиль с левой стороны — противоположной той, что на фотографии, которую три года назад сделали мне в милиции. Там особые приметы должны быть на первом плане.

В этом парадном виде я — никому не ведомый Георгий Спасов Влычков. Это паспортное имя, похоже, знает только моя мать. Сейчас любой прохожий станет мне говорить не «гражданин», а «товарищ». Мое дело, как на это реагировать.

Но самое главное сейчас вот что: устроили меня на работу автослесарем, протянули руку заблудшей овце, чтобы она вышла на правильную дорогу. Покаялся бывший заключенный, становится трудовым элементом, готов позировать перед телевизионными камерами и давать интервью журналистам... Что ж, это тот случай, когда мои личные планы и намерения тех, кто заботился о моем перевоспитании, совпадают.

У меня будет определенная месячная зарплата. Если рассчитывать только на нее, денег не хватит и на неделю. Не потому, что она так мала, а потому, что я не удовлетворяюсь малым. Вот такой я: если скоромная пища, то пускай это будет свинина.

Мне рано вить семейное гнездо. Я еще не износился и не думаю, что это случится так уж скоро. С одной-единственной женщиной не смогу жить вечно. По крайней мере так я думаю сейчас. Ни детей не содержу, ни налогов не плачу — свободен. Однако и у меня есть интересы, и именно они требуют соответствующего денежного обеспечения. Другими словами, мне необходимы солидные авуары. И конечно же, не только в болгарской валюте. А солидные авуары не обеспечиваются зарплатой, которую мне назначат. Ни даже подачками от мамы и папы.

Мой папа ушел из этого мира давно. Он был извозчиком. Однажды вечером ехал домой пьяным, задремал, лошади испугались машины, рванули, он выпал из повозки, точно мешок с зерном, ударился головой о парапет — и всё. Маме с ее зарплатой уборщицы содержать бы только саму себя. И это хорошо, не надо заботиться о ней.

Когда меня судили, один адвокат распинался (как вообще любят они распинаться, эти адвокаты), доказывая, будто я неблагодарный сын. Не стояли бы мы в здании суда, я бы ему заткнул пасть, он мигом съел бы свои искусственные протезы. Я раньше подобные обиды не прощал.

Все что угодно пусть говорят обо мне, только не это.

Итак, солидные авуары обеспечиваются солидными делами. Редкими, но хорошо подготовленными и еще лучше проведенными. Понятно, условия в Болгарии не те, что в Америке или в Италии. Там всякие мафии, гангстерские организации — чего только нет. У нас, чтобы не влипнуть, надо быть волком-одиночкой. На худой конец, если уж не обойтись, с двумя помощниками.

Когда тратишься в вечерних заведениях, не работая, кто-нибудь тебя определенно приметит и накапает в милицию. А начнут приглядываться к тебе и вычислять — уж точно заберут и уведут в наручниках. Это никуда не годится, я себе уже сказал: с меня наручников хватит. Три года в тюряге — достаточный срок, чтобы понять одну простую истину: там место для бунтовщиков, болванов, леваков[12] да всяких новичков, но не для такой личности, как Жора Патлака.

Мир полон леваков. И надо только научиться их распознавать. А распознаешь — станет ясно, как на них нажать, чтобы набить свой бумажник.

И еще одно мне предстоит, для чего помощники совсем не нужны. Жора Патлака ни у кого не остается в долгу, и если я кому-нибудь хочу возвратить долг, то придерживаюсь принципа: два глаза — за глаз, челюсть — за зуб. Таковы правила игры. Обожаю возвращать долги. И с лихвой. Пока не возвращу, мне не спится. А это вредно для моего здоровья.

Первый, кому я возвращу долг, — старший лейтенант Хантов. Сейчас его уже наверняка произвели в майоры. Три года назад он мог бы закрыть глаза на некоторые вещи, а этот наглый тип перестарался, сделал из меня большого преступника, и судьи увеличили мои годочки за решеткой. И пускай не три, а тринадцать лет пройдет, я ему не забуду.

Есть люди, которые заслуживают, чтобы им всего лишь врезали по морде. Этот относится к другим — такому надо нанести удар покрепче. Полежит полгода в гипсовом корыте — может, зарубит себе на носу.

И Тоди я не прощу. Пока я сидел, он меня раз в полгода навещал — видно, хотел порвать со мной. Не будет этого. Нет такого правила в игре — бросать дружка, которому должен, посреди дороги. Три года назад я умолчал о делишках, которые мы обделывали вместе, и он вышел сухим из воды. Не арестовали, ни на суд не вызывали. Тоди и забыл об этом. Такая короткая память? Нет, пожалуй, с него-то я и начну.

Остался я без «пушки» три года назад. При обыске изъяли даже складной перочинный ножичек, который и годился, только чтобы помидоры резать. А ножа при мне не было, и он сохранился. Сейчас он мне как нельзя кстати.

Однако для схватки с таким типом, как Тоди, нужен не только нож в кармане. Надо иметь крепкие нервы, а мои иногда подводят, слишком я быстро закипаю. Что правда, то правда. Валерьянку надо пить, врачи рекомендуют, да я и сам убедился, что надо. Помогает. Голова хорошо работает, и сердце не слишком сильно стучит.

2

В эти утренние часы Тоди, конечно, дома. Может, с какой-нибудь мадам. Впрочем, это неважно. Новый жилой дом, новая квартира, новая табличка на двери: «Тодор Михнев». Всего-навсего? Что ж, «профессия» его — специалист по различным махинациям — обычно не значится ни на табличках, ни на визитных карточках.

Тишина за дверью не означает, что в квартире никого нет. Это первое правило, которое должны помнить новички по чистке квартир. Нажимаю звонок, прикладываю ухо. Слышно шлепанье тапочек. Тоди. Марширует, как офицер. Распахивает дверь, не посмотрев предварительно в глазок. Ишь ты: кто бы ни звонил, его не волнует!

Он в пижаме, но не похоже, что я вытащил его из постели. Подношу два пальца к виску (привычка — перенял ее несколько лет назад, посмотрев какой-то французский фильм).

После моего выхода из тюрьмы мы еще не виделись, только созванивались по телефону. Тоди не удивился ни моему раннему визиту, ни внешнему виду. Если и был чем удивлен, то не показал. Может, стал хорошим покеристом и научился делать хорошую мину при плохой игре? Это я запомню.

Тоди пожал мне руку, осмотрел лестницу и отошел, пропуская меня в квартиру.

— Не беспокойся, я один.

— Осторожность никогда не помешает.

— Похоже, ты стал слишком осторожным.

— Да и ты не такой, как три года назад.

— Верно.

Он шумно втянул носом воздух.

— Ты из поликлиники?

— Почему?

— От тебя больницей пахнет.

Я ответил:

— Был у зубного врача.

— Проходи, садись. Секунду, я только брюки натяну.

— Я не из стеснительных.

— Мне так удобнее. А ты пока открой барчик, налей чего-нибудь.

Я оглядел холл. На полках уйма книг. Вряд ли Тоди их открывает — поставил небось для пижонства. Телевизор, магнитофон, телефон. Новые кресла, новый диван, двойные занавески. Приемная для дюже грамотных посетителей. Интересно, каких гостей он здесь встречает.

Я открыл бар. Импортные плитки шоколада, большие, как книги, целая стопка. Я тут же набрасываюсь на шоколад — благодать!.. Из питья в баре — ни виноградной, ни сливовицы. Нашел среди бутылок с иностранными этикетками «столичную», налил себе. Под шоколад — лучшего питья не придумаешь.

Тоди вышел из спальни, одетый в какую-то царскую хламиду — такую длинную, что видны лишь шлепанцы. Подвязался шнуром с кисточками. Такую одежду я видел в фильмах, не помню только, как она называется.

— Перед кем выделываешься? — рассмеялся я.

— А ты? — Взгляд его остановился на платочке в кармане моего пиджака.

— Мне надо пускать людям пыль в глаза.

— А я следую моде.

— Откуда ж ты узнал об этой моде, не посещая тюрьмы?

— Дело нехитрое. Патлака, ты почему с порога ругаться начинаешь? Давай чокнемся за встречу.

Он и себе налил водки, поставил на стол тарелочки с земляными орешками, сел напротив меня, чокнулись.

— А сейчас я тебе объясню некоторые моменты, чтобы между нами было все ясно. Насколько я понял, ты сердишься, что я редко навещал тебя в тюрьме. Вместо меня ходила на свидания одна девушка. Ты не мог понять, откуда вы знаете друг друга, и подумал, что был пьяным, когда вы познакомились.

Я молча смотрел на него. Действительно, одна милашка время от времени приходила, приносила что-нибудь поесть, спрашивала, не нуждаюсь ли в деньгах. Я думал, и вправду когда-то провел с ней ночь и забыл, кто такая.

Тоди продолжал:

— И еще. Ты, наверное, узнал от своей матери, что какая-то девушка — та же, что навещала тебя в тюрьме, — четыре раза оставляла ей деньги, которые твои приятели якобы были тебе должны. Если ты честный, то признаешься, что никто ничего тебе не должен. По крайней мере таких сумм, которые получала твоя мать.

— Да.

— Если так, какой же благодарности ты ждешь от меня? Пойти сейчас в милицию и заявить, что вместо тебя они должны были вынести приговор мне?

Кажется, я был шокирован. Старался не показать своего удивления, но по глазам он не мог этого не заметить.

— Патлака, — сказал он, — времена меняются. Мы становимся старше и, значит, должны умнеть. Если больше не хочешь попадать в тюрьму, ты должен меня слушаться.

— Хочешь сказать, что будешь командовать парадом, ставить условия?

— Ты меня правильно понял.

— Но ведь ты... Тебе ведь было страшно прикоснуться к ножу...

— Страх и осторожность — разные вещи. У тебя крепкие мускулы, и ты можешь быка убить, а вот умом не дорос, чтобы диктовать условия. Впрочем, ты можешь собрать таких же коновалов, грабить киоски или украсть из корчмы два-три ящика виноградной водки. Подобные мелочи ты можешь организовать. А после первого же ограбления милиция вас сцапает.

Пожалуй, он был прав, только я не понимал — почему, почему?! Я вытащил платочек из кармашка, хотел вытереть нос, да спохватился (ведь люди носят их для украшения и пижонства, а не сморкаются в них) и запихнул его в карман брюк.

— Так что решай, — сказал Тоди. — Согласен ли ты. Без моего ведома — ни шага.

— Ты что, хочешь ввести казарменные порядки?

— Казарменный ли или другой какой, но порядок должен быть. И прежде всего — никаких пушек.

— А в случае самообороны?

— В Италии? Или в Болгарии?

— Хотя бы нож в кармане. Для самоуспокоения.

— И речи быть не может! Более того, забудь свою кличку.

— Это еще зачем?

— Милиционеры как услышат «Патлака» — тут же хватаются за пистолеты... И еще: никаких связей с доброденьковцами.

— Подожди, а это кто такие?

— Ты их знаешь. Просто не слышал, как их называют. Они стучат в дверь: «Добрый день, гражданка. Можно Драмсоюзова?» Если никто не откликается, доброденьковец входит и обворовывает квартиру. Это примитивная работа. Для дураков, не для нас.

— Согласен.

— Так что держись подальше от карманников, ничего общего с доброденьковцами, бьешь промеж глаз каждого, кто тебя назовет Патлакой, — и кличка сама по себе забудется.

Тоди даже рассмешил меня.

— Ну и комедия! Жора Патлака становится Жорой Хризантемой. Или Жорой Гвоздикой!

— Если не хочешь стать продавцом семечек, будешь, кем я скажу.

— А чем займемся?

— Нанесением редких, но сильных ударов.

— Это самое полезное для здоровья. А точнее?

— Не спеши. Делай вид, что с выходом из тюрьмы ты исправился. Кому надо, тот убедится, что ты вполне честный гражданин. Тебе такое впечатление нужно больше, чем тем, которые еще не доставлены в милицию. Профорганизация, комсомол — вникай, как они живут и работают.

— Смотри-ка! Патлака — ударник?

— Это тебе же нужно.

— Лучше все-таки я возвращу кое-какие долги. Знаешь, я не люблю оставаться должником. Прежде всего рассчитаюсь с тем, кто меня поймал.

— Опять спешишь? С Хантовым мы иногда сидим за одним столиком.

— Подожди, подожди... Ты распиваешь напитки с милиционерами?

— Почему бы и нет?

— Ну, чудеса! Вы и меня за свой стол пригласите?

— Докажи, что ты честный гражданин, — и пожалуйста.

Мне стало не по себе от такого совета, но что поделаешь? Может, Тоди и прав...

— А сейчас за работу. Вечером явишься в нашу компанию, я тебя познакомлю со своими приятелями.

— Хантов будет?

— Нет. Важнее сейчас познакомить тебя с одним журналистом.

— Да зачем?

— Поймешь позднее.

— Кажется мне, ты меня в помойное ведро бросаешь.

— Тогда объясню более подробно. Сбреешь усы.

Я подскочил, будто меня шилом укололи, и замер, ухватившись за ручки кресла. Если бы меня увидел кто со стороны, мог бы сказать, что я сейчас брошусь на Тоди. А он сидел себе спокойно, положив ногу на ногу, потягивая «Кент» и демонстрируя мне свои расчудесные зубы.

— Спокойно, Жора. Надо, чтобы все тебя знали без усов. Ты обратил внимание, как много усатых да бородатых развелось? Когда мы будем работать, ты наклеишь усы, бороду, натянешь парик — на выбор. И если тебя кто-нибудь увидит, он направит милицию искать ветра в поле.

— А как я отметину на подбородке прикрою?

— Есть способ временно сделать ее незаметной. Завтра после обеда приходи, я тебя подготовлю, и вечером вылетаем.

— Куда?

— Один эстрадный певец уехал на море вместе со своей женой. Его квартира пустует.

— В это время года — на море?

— Он страстный рыболов. У них много золотых украшений. На время гастролей они их забирают с собой. Но сейчас — не будут же они форсить перед рыбаками.

— Ты знаешь, где они их держат?

— Мы перероем всю квартиру.

— А если кто-нибудь возьмет нас там?

— Раньше ты не задавал таких вопросов.

Я не ответил. Спросил только:

— Ты когда-нибудь бывал в той квартире?

— Нет. Журналистик ходил туда. Он любит похвалиться знакомством с разными знаменитостями. Все, что надо, я узнаю от него.

— Этот писака примет участие?

— Где-то, как-то... Примет участие один золотых дел мастер в размере двадцати процентов, но после того, как продаст украшения.

— Много ты ему наобещал.

— А без такого, как он, что я буду делать? Открою лоток на базаре? Ну, иди, сбрей усы. Пообедаем в кафе, а вечером придешь познакомиться с моими приятелями. Перед ними — тише воды, ниже травы. И не кидайся на моих девочек. Найдешь себе других.

3

День был солнечным, теплым, и мне так не хотелось оставаться одному. Шел по тротуару, наглядеться не мог на красивых женщин, одетых еще по-летнему — с большими декольте и голыми руками, кое-кто даже с обнаженными спинами. Некоторые девушки были без лифчиков — я все видел сквозь прозрачные блузки и от этого чуть с ума не сходил. Был конец лета, но я себя чувствовал как весной, когда после южного ветра женщины высыпают на улицы без пальто и дубленок.

Только тот, кто три года не притрагивался к женщине, может понять мою муку. Я был похож на жаждущего, который в летнюю жару проходит мимо заводей и слышит, как журчит вода, но не может отпить ни глотка.

На углу какая-то бабка продавала цветы. Я купил букет роз, шел и смотрел, какой женщине подарить их. Первая, на ком я остановил взгляд, была моего возраста. На шее черный шарфик, блузка — черная, чулки — тоже черные, а лицо — и говорить не стоит! — будто из могилы вышла. Я и не подумал останавливать ее. Следом волочилась женщина вроде моей матери. Отяжелевшая, угрюмая, тащила две рыночные кошелки, смотрела себе под ноги, точно искала рассыпавшиеся стотинки. Пусть ее остановит какой-нибудь пенсионер, пусть расскажет сказку о благородных принцессах, пусть напомнит о ее девичьих годах. Воспоминания о молодости не всегда навевают тоску. Иногда они радуют гораздо больше, чем букет цветов.

Мои розы — не для такой женщины. Они — для девочки.

Девочек я увидел на перекрестке. Трех. Еще издали можно было понять, что они подруги. Выкурят по сигарете, обменяются сплетнями. Они были так увлечены, что из сумки у каждой можно было вытащить даже перламутровую пуговку, оторвавшуюся от самого красивого платья, что висит на плечиках в шкафу.

Я подошел и с поклоном преподнес им цветы.

— Красивым сударыням — красивые цветы и по целому вагону счастья!

— А по какому случаю? — спросила первая, которой я подал розы.

— Наверное, он выиграл в спортлото, — предположила вторая, пряча в розах лицо.

— Или урвал квартиру по государственной лотерее!

— Не угадали, красавицы.

— Тогда сами скажите, — настаивала первая.

— Я счастлив от мыслей о хорошей перспективе...

Они переглянулись.

— Вы перешли на новое место работы? С высокой зарплатой, служебной машиной и секретаршей?

— Нет. Перспективная трудовая деятельность в среде рабочего класса.

Болтая и задерживая их взгляды на себе, я залез в сумку девушки, которая держала розы перед лицом, и вытащил маленькое портмоне.

— Возьмите, пожалуйста. В следующий раз не бросайте его на улице.

Девушка засуетилась, осмотрела тротуар — испугалась, что выронила еще что-нибудь.

— Но как... ведь оно было в сумке!

Я козырнул двумя пальцами — отмахнул до переносицы, как я умею это делать, — и отошел, представляя себе, как милашки поднимают брови, сжав губки и разводя руками:

— Ну и фокусник! Верно, из цирка.

— Какой еще цирк? Обыкновенный карманник. А ну-ка, проверьте внимательно свои сумки.

— Вы обратили внимание, как смотрит? Сам улыбается, а сам будто раздевает тебя догола.

А почему бы мне вас и не раздеть, милые девушки? Три года раздевал только во сне. Пришло время эти сны забывать.

4

Остановился около парикмахерской, потрогал свои усы, отошел. Миновал вторую. В третью вошел. Что бог ни делает, все к лучшему. Похоже, у Тоди голова варит...

Не хотелось возвращаться домой, и я решил побродить по улицам, на мир поглядеть. Пошатался малость, зашел в кафе, где, сказал Тоди, можно его застать.

Потолкавшись в курилке, где и стула свободного не было видно в дыму, пробрался в зал, огляделся внимательно: вокруг — преимущественно молодежь с физиономиями интеллектуалов. Все одинаково бледнолицые, будто долго света не видели. Монашеские физиономии. Много бородатых и длинноволосых вылупилось за последние три года. Ни одного знакомого. А разговоры-то, разговоры: оркестры, певицы, артисты, спектакли, ревю, фестивали, романы, мастерские, сценарии... Фу-ты ну-ты!

За одним столиком увидел знакомую физиономию — надо же, милашка, которая навещала меня в тюрьме. Зовут Рени, если это действительно ее имя. Похоже, ждала кого-то. Может быть, тоже Тоди? В рюмке у девицы оставался глоток «Плиски», и Рени задумчиво рассматривала его. Кто знает, что она там видела. Если судить по лицу, картинки были не слишком розовые. Изменилась девочка с тех пор, как приходила в тюрьму: личико вытянулось, озабоченное какое-то, морщинки наметились, которых я раньше не замечал. Тогда она так улыбалась! Улыбки так и летали сквозь проволочную сетку в комнате свиданий, и мои губы тоже растягивались до ушей. Я таращился на нее, точно сопляк на витрину кондитерской...

Я остановился возле ее стола, и только тогда Рени подняла голову. Узнав, улыбнулась мне через силу, но тут же снова устремила взгляд на то, что ей виделось в недопитом глотке «Плиски».

— Здравствуй, — сказал я. — Можно мне присесть?

— Пожалуйста. Поздравляю с освобождением. Так ты хотел?

— Как скажешь, лишь бы от сердца.

— А ты сомневаешься?

— Нисколько. Прежде всего: спасибо тебе за то, что приносила маме... старые долги моих приятелей.

Ее лицо вдруг засияло. Оно стало таким, каким я его помнил: брови слегка поднялись, темные глаза по-детски заблестели, губы раскрылись. В эту минуту она была просто красавицей. Захотелось наклониться и поцеловать ее. Вот так, подумал я, телячьи нежности. Насмехался над собой, а нежность не проходила, и я погладил руку девушки.

— Я видел Тоди, он мне все объяснил.

— Я ему оказывала кое-какие мелкие услуги.

— Услуги? А я за это время привык к тебе.

— В каком смысле?

— В таком... Ты стоишь перед глазами и во сне и наяву, — проговорил я слова из какой-то забытой песенки.

— Кончай трепаться.

— Я не треплюсь. Ты мне в сердце запала. И если кто станет к тебе подкатываться, не знаю, что я сделаю...

— Ты смотри!.. Ну ладно, всякая шутка имеет границы.

— Давай гульнем разок, — просил я не слушая. — Чтобы запомнить нашу встречу. Здесь или где пожелаешь, в самом дорогом заведении. У того, кто три года прожил в тюрьме, работая, как самый что ни на есть трудовой элемент, кошелек набит деньгами. Они жгут мне ладони...

— Отнеси их матери.

— В первый же день я отдал ей часть — боязно стало, что пущу все на ветер. Она их положила на книжку. Ну давай, говори, где? В самом дорогом заведении! Не обижай меня.

— Не сейчас. Я жду приятельницу.

— Если это приятель, я его выставлю.

— Начнете драку, ножи пустите в ход — и снова тебя пошлют туда, откуда явился.

— В мои расчеты это не входит.

— Что ж, приятно слышать.

— Ты знаешь, кто я и что я. Расскажи о себе.

— Зачем?

— Неужто не ясно из разговора?

— Ладно, слушай. Когда меня уволили, Тоди помог устроиться официанткой в «Ориент». Вышла замуж, через полтора года развелась. Сегодня у меня выходной, изредка я прихожу сюда. Этого тебе достаточно?

— Пока — да.

— Ну что, разочаровала я тебя?

— Наоборот, когда я пробирался в этом дыму и слушал враки этого прокуренного населения, я подумал, что ты, верно, кинозвезда, а если так, то я не буду знать, о чем с тобой говорить.

— Ты не из тех, кто от смущения может язык проглотить... Мне пора, дай мне уйти.

Я заплатил за ее коньяк и пошел проводить. Она не хотела, но я стоял на своем и, конечно, проводил до самого ее подъезда. И не расставался бы с ней, только она была непреклонна: дескать, рада, что меня увидела, у нас будет еще возможность встретиться, но не сейчас.

Ничего не поделаешь, я ушел.

В баре «Балкан» Тоди не оказалось, и я повернул к себе домой.

5

Приближаясь к корчме в нашем квартале, я заколебался: не перехватить ли грамм сто для начала? Но решил, что рано мне напиваться, на сегодня еще есть работа. И тут кто-то позвал:

— Патлака!

Голос был знакомым. Я сбавил шаг, однако, тут же вспомнив совет Тоди забыть свою кличку, пошел дальше.

— Жора, погоди!

Обернулся. Так и есть — Мето. Мы знаем друг друга с детства. Оставшись на второй год в третьем классе, он завязал с учебой. Я закончил механический техникум, но разница в образовании не помешала нам позднее обшаривать в квартале лавки и изымать из кабаков излишки спиртного. В общем, неплохо жили, пока меня не сцапали.

Мето сразу приступил к делу:

— Вчера заходил к вам, сегодня утром искал — нигде тебя не было. Вечером надо поработать.

— Где?

— На складе корчмы. Там только птичьего молока нет. И выпивка, и закуска. Окно закрыто сеткой от комаров. Вдвоем управимся.

Я не задумываясь ответил:

— Не могу.

— Не отказывайся, большой куш будет! Бутылки и закуску доставим одному знакомому бармену. Ему, конечно, придется выделить процент.

— Сказал тебе, что не могу.

— Не хочешь работать вместе или что?

— Не хочу снова в тюрьму. Три года — с меня хватит.

— Ну и ну! Чтобы Патлака испугался? Не может такого быть!

— Кроме того, меня устроили в автосервис. Каждый вечер дежурю.

— Ха, да ты ударником становишься! Чокнутый.

— Ошибаешься, — сказал я. — В тюрьме мне вправили мозги. Чао.

Козырнув, пошел от него, убыстряя шаг.

Был Мето «курятник» — «курятником» и останется. Недаром четыре раза сидел. Пусть и сроки мизерные, месяца два-три, все равно считается рецидивистом.

Если я хочу работать чисто, надо подальше от таких.

6

Вдруг меня осенило — я даже остановился. Ну конечно, сказал я себе, немедленно надо к участковому! Вчера в это же время он сидел у себя в кабинете, я и теперь увидел его — сидит, что-то сочиняет.

Я постучал, вошел.

— Добрый день, товарищ старший лейтенант.

Он поднял голову и только кивнул. Молодой — моложе меня года на два-три, с коротко подстриженными волосами и усами, какие отпускают солдаты: большими, кверху закрученными. Смотрел на меня, выжидая, какую жалобу я ему пропою. К нему небось для того и ходят — жаловаться на соседей, на супругов, на детей...

— Я — Жора.

Он только бровью повел, явно не мог в толк взять, кто такой Жора. Понимаю, недавно на этом участке, но полагаю, его предшественник сообщил ему о контингенте особого плана — о тех, которые сидели в тюрьме. Впрочем, может, мне так только кажется. У кого рыльце в пушку, тому вечно что-то кажется.

— Жора Ломонос?

— Нет, Ломонос получил заслуженно. Садист. Думал, можно убивать безнаказанно. Булыжником.

— А, так ты — Жора Патлака? Тоже наслышан.

— Нет Патлаки...

— Тогда кто же ты?

— Там меня перекрестили в Жору Закон.

— Почему?

— Ну... Думал, думал и сказал всем: живу теперь — только по закону. Начальство, заметив перемену, простило меня. Это так, между прочим. А пришел к вам, чтобы сказать: кое-кто нынче вечером приглашает меня залезть на склад здешней корчмы и стащить ящик с напитками. Говорю вам, чтобы вы потом не шили мне воровство.

— Кто они?

— Старые дружки. Не хочу иметь с ними ничего общего.

— Кто именно?

— Не спрашивайте имена. Мало, что ли, голубей в распрекрасное это время по улицам летает? От них и слышал.

— Хм... Сегодня ночью, говоришь?

— Если не найдут чего выпить, полезут в склад сразу, как корчма закроется. А если у них еще есть деньги, они сперва наклюкаются и начнут действовать после полуночи.

— Не похоже, чтобы ты шутил...

— Если сочтете, что я шучу, останетесь в дураках.

— Спасибо тебе, Жора.

— Жора Закон, товарищ старший лейтенант.

Он улыбнулся, кивнул мне. Я слегка поклонился и вышел.

Вечером они возьмут этих воришек. Пускай берут. Сейчас, что бы ни случилось на участке, прежде всего в меня вцепятся, даже если я не встряну никуда, и это помешает будущей моей работе. Кто хочет нанести сильный удар, в первую очередь должен подготовить себе плацдарм.

7

Мы живем в старом доме. Кухня и две комнаты. Черепичная крыша покоробилась, словно прогнивший картон. Мама жалуется, что в комнатах во время дождя приходится подставлять лоханки, корыта и тазы. Течет, как сквозь сито. Штукатурка облупилась. Весной мама побелила весь дом, чтобы хоть пахло свежестью. В прежние времена во дворе была конюшня. Сейчас от нее и следа не осталось. Вокруг выросли высокие дома. Между ними доживают свой век несколько хибар, таких же, как наша. По всем бульдозер плачет. Мы включены в списки на переселение в новый дом, который будет готов весной. А впрочем, верить обещаниям строителей — равносильно тому, чтобы Рени поверила, будто я Ромео... Может, и не Ромео, но мне она здорово нравится. Иногда перед такими девчонками, как она, я так заливаю, что потом сам не знаю, где правда, а где вранье. А может, действительно Рени запала мне в сердце? Такого чуда со мной не случалось. Когда мои однокашники впервые повлюблялись, мои мечты были прикованы к лавкам и магазинам. По принципу: мое — это мое, а чужое может стать моим.

Мама встретила меня на пороге. Наверное, сидела у окна, ждала, когда появлюсь.

— Скорей, сынок, третий раз еду подогреваю.

Вообразила, что в тюрьме я голодал, и старается мне готовить блюда, которые я люблю с детских лет. Поставила на стол поджаренный перец с томатным соусом. Прикинула, что этого мало, и, поджарив баклажаны, залила кислым молоком с укропом и чесноком.

Кто меня не знает, мог бы подумать, что я завзятый вегетарианец. Если б это было так, то не было бы у меня таких плеч, которые есть сейчас. К перцу, помидорам и баклажанам я просто привык с детства, а позднее эти овощные блюда стали для меня идеальной прокладкой перед тем, как опрокинуть рюмку виноградной. Они возбуждают аппетит и просят спиртного, это я почувствовал только сейчас. Однако в присутствии матери я не пью. Возвращался, правда, я пьяным много раз, но перед ней выпивать избегаю. Я меры не знаю, неудобно мне у мамы на глазах наклюкаться.

Вот она села, положила локти на стол, подперла ладонями подбородок и уставилась на меня.

Взглядом я спрашиваю: что случилось, хотя мне и так ясно, почему она села напротив.

— Ничего. Не могу наглядеться. Где твои усы?

— Для чего они мне? Лишняя забота.

— Ты выглядел точно так же перед тем, как начал работать...

Маме пятьдесят. Для ребятишек нашего района она бабушка, для моих сверстников — тетя Кука. В тюрьме она мне часто снилась. Одни и те же слезливые картинки детства: то же милое лицо, букетик цветов над ухом, мужская походка и сигарета в руке.

Обычно мой отец возвращался с работы пьяным. Лежал в повозке, а лошади сами возвращались домой, останавливались посередине двора и стучали копытами по булыжнику. Мама выворачивала отцовские карманы, проверяла, не остался ли там хотя бы лев. Обхватив отца одной рукой, поднимала его над боковыми грядками повозки, а другой отвешивала ему пару оплеух, чтобы протрезвел. Перекинув беспомощное тело себе на спину, точно мешок с мукой, она вносила его в дом. Потом возвращалась — распрячь лошадей, напоить их, засыпать корма в ясли. Такая сильная была женщина. Не было человека в квартале, который бы не боялся ее.

В нашем районе, пока не построили новых жилых домов, устраивали много драк. Мужья били жен за то, что они изменяли им, жены колотили любовниц своих мужей, братья нападали на ухажеров своих сестер. Если начинался шум, мама выходила на улицу, прислушивалась, чтобы понять, где дерутся, затем, выплюнув сигарету и засучив рукава блузки, широким шагом направлялась к месту сражения. Через несколько минут драка затихала. Тетушки мои говорят, что я пошел в мать. Кроме ее силы, никакой другой над собой не признаю. И то, что меня брали несколько раз, и то, что три года провалялся я в тюрьме, происходило из-за этого — не знал, куда силу девать. Вечно она пробивалась наружу. Говорят, что я одно, а сила моя — другое и мы с нею противоборствуем: то я ее за горло схвачу, то она меня. Самая старая тетка говорит, что это просто рогатый вселился в меня еще в детские годы и подсказывает мне, нашептывает, дурному учит. Мать и отец оставляли меня, когда я маленьким был, дома, а сами шли пьянствовать в квартальную корчму. Вот черт в меня и вселился. Ну да ладно, все это бабья болтовня.

Сейчас мать не курит, не прикалывает цветка, волосы ее все такие же длинные и заплетены в косу, уже поседевшую. На лице больше морщин, чем у самых старых цыганок в нашем квартале (а наш квартал славится своими старыми цыганками).

— Когда работать пойдешь? — спросила мать.

— Отдохну малость — пойду.

— Пора бы уже, иначе место потеряешь.

— Это не стул в канцелярии, чтоб его терять.

Мне понятно, почему она каждый день подгоняет меня пойти в автосервис, но не хочется с ней спорить.

— Не беспокойся, мама. Дай на мир посмотреть две-три недели, а тогда уж возьмусь.

8

Долго рассказывать, как мы чистили квартиру эстрадного певца и как вышли, набитые барахлом. Это сугубо профессиональная тайна, не надо о ней слишком уж распространяться. Взяли мы двенадцать перстней с разными драгоценными камнями, восемнадцать браслетов, шесть колье да еще столько же прочих золотых безделушек. Самое смешное, что я нашел в банке из-под кофе тысячу двести левов. Верно, это был «НЗ» супруги: супруг-то вряд ли станет прятать свою заначку в банку (Тоди объяснил, что это называется реквизитом).

Не знаю, волновался ли он. Меня же все время трясло, точно новичка. Барыш большой, думал я, когда шел домой. Но это ли большой удар, который гарантирует мне будущее, чтобы не было нужды рисковать и в дальнейшем? Потому что какими бы отличными ни были мы мастерами, совершенства в таком деле не бывает. А снова в тюрьму неохота. Ну никак нельзя, ну никак не полезно для здоровья.

Все прошло блестяще, а я уж было раскис. Я слышал, подобные настроения охватывают моих коллег, когда они чувствуют, что стареют. Но меня-то, в мои двадцать восемь, это пока не должно касаться.

Я вернулся домой в полночь, спать не хотелось. Запихнув в целлофановый пакет парик, усы и бороду, спрятал его в поленницу дров и двинул в бар «Орфей». Захотелось чего-нибудь крепкого, чтобы забалдеть. Рени бы увидеть. Ее смена до четырех часов. Пока она работает, мы и словом не обмолвимся, только взглядами обмениваемся. А потом, может, мне повезет...

9

Тоди побывал у меня дома дня через три. Узнав от матери, что он меня разыскивал, я побежал к нему.

В холле было накурено — или сам остервенело курил, или гости у него были. Стоял запах одного сорта табака — на столике лежала пачка «Вента». Он мусолит эту вонючую траву. Затянулся раз-другой — и сигарета сгорела.

— Что, на хвост садятся?

— Певец еще не вернулся с побережья. У нас другие неприятности. — Тоди придвинул ко мне пачку с сигаретами. — Несколько дней назад Хантов возил нас за грибами. После этого пикника Краси умерла. Доктора сказали, отравилась грибами.

— А кто это сделал?

— Может, это случайность, только обвинение падет на Хантова. Он один собирал грибы, он предложил их испечь, он угощал. Вчера он был на квартире у Дашки. Когда выходил из дома, кто-то его стукнул по голове.

— Ты?

— У меня — железное алиби.

— Тогда кто?

— Не знаю. В отделении милиции он был без сознания, а ожил ли в больнице — узнаем. Если не дал дуба, ему предъявят обвинение в отравлении. Думаю, на днях меня будут разыскивать из милиции. Станут расспрашивать.

— Удобный случай утопить его.

— У меня нет нужды особенно стараться, он сам себя утопил.

Я помолчал. Что-то мне было неясно в этой истории, и я спросил:

— Ты знаешь, кто ему врезал?

— Догадываюсь. Но подожди, пока я проверю. Тогда скажу.

— Откуда знаешь, что Хантов был без сознания?

— Не будь слишком любопытным. Запомни, у Тоди развитый слух и всевидящее око. А сейчас о деле, из-за которого я тебя искал. Дашка раскисла. Когда ее вызовут в милицию, она может сказать такое, о чем надо молчать. Поэтому было бы неплохо прогуляться тебе с ней к морю. Дней на десять, не больше.

— А почему вчера и сегодня вас не искали?

— Потому что только Хантов и может что-нибудь о нас рассказать, а он, скорее всего, даст дуба. Он пришел в себя. Пока доктора не разрешают ему говорить. Через день-два начнут копаться в этой истории, и в первую очередь вызовут меня или Дашку.

— Если ее не будет дома, могут подумать, что она скрывается. И тогда уже точно подозрение падет на нее.

— Вряд ли. У нее не было оснований отравить свою подружку.

Телефон на столике под окном зазвонил. Не вставая, Тоди повернулся, взял трубку. В тишине комнаты хорошо был слышен голос иностранца, который спрашивал мистера Михнева. «Уж не ты ли — мистер?» — так и подмывало меня спросить (хорошо, что я промолчал). Тоди, выслушав его, прервал так холодно, как умеют только продавщицы в магазине:

— Нет.

Иностранец снова повторил свою просьбу.

— Я же вам ответил: нет никакой возможности.

Тоди нахмурился, этот звонок подпортил ему настроение.

Я спросил:

— Почему Дашке не поехать одной?

— Дашка раскисла. Если утром куда-нибудь поедет, я не поручусь, что вечером она возвратится. Поэтому я бы хотел, чтобы ты побыл с ней, пока она не возьмет себя в руки.

— А если я ее возьму в руки?

— Ты едешь на работу, а не играть в любовь под шум волн.

— Она твоя киска, а я буду ее прогуливать да улучшать ей настроение? И при этом — не трогать ее?

— Если сама откроет тебе объятия — ваше дело. Я с ней и был-то всего раз.

— Если эта кукла не твоя подружка, то кто она тебе? Вытаскивает кошельки в трамваях и магазинах? Или сбывает товар?

— У нас с ней особые отношения. Когда-нибудь объясню.

Телефон зазвонил снова. Тоди поднял трубку и тут же опустил ее. Как ни старался выглядеть спокойным, он все-таки очень нервничал.

— Мне трудно играть роль, которую ты мне определил.

— Понятно. Ты не сомневайся, все будет о’кей. Надо выехать либо сегодня вечером, либо завтра утром. Самолетом, поездом — как хотите. Вот тебе деньги на расходы. На двоих.

Возле телефона лежал черный чемоданчик — дипломат. Таких в продаже не было, когда я сел в тюрьму, а сейчас, гляжу, и плотники носят в них свой инструмент. Из чемоданчика этого Тоди достал пачку купюр по десять левов — совсем как в банке, перетянута ленточкой, целая тысяча.

— Хватит?

Я кивнул.

Тоди отвернулся, закрывая чемоданчик, и я мельком увидел пакетики, похожие на пачки денег, но точно не скажу, что это и вправду были деньги.

— Это твоя доля от товара, который сбыл золотых дел мастер, — сказал Тоди, поворачиваясь ко мне. — Окончательно рассчитаемся, когда он продаст все.

И подал мне еще пачку, на этот раз двадцатилевовых купюр.

Неплохо, подумал я, однако, если чемодан набит деньгами, как банковская касса, неужто моя доля так мала? А если эти пачки — от других ударов, неужто этот парень настолько неосторожен, что держит их у себя в гостиной?

— Езжайте на Солнечный берег. Там сейчас мало народа. Остановишься в одной гостинице, она — в другой. Питаться будете вместе, но заведения меняйте.

— К чему такая конспирация?

— Пойми, дело серьезное. Если бы я не был под наблюдением, неужели думаешь, я стал бы у тебя просить помощи? Дашка в курсе многого, о чем в милиции знать не должны. Сейчас, когда на ней шапка горит, она и начнет давать показания тут же, чуть только ее попросят назвать имя и дату рождения.

— Чего ж ты связался с этой трепушкой?

— Она не была трепушкой, но смерть Краси очень ее расстроила, я вынужден был даже ее побить... У нее на лице и на шее следы, и потому ей надо уехать, пока все не пройдет. И знаешь что еще?..

Тоди замолчал, глядя на меня исподлобья. Я и сам наглый, но его взгляд с трудом выдержал.

— Как-нибудь прогуляетесь по берегу моря, — продолжал Тоди. — В тихом, безлюдном месте, среди скал. Там ведь очень просто можно поскользнуться, на высокой скале...

— Ты для этого меня посылаешь?!

— Жора, не горячись. Я говорю, если тебе представится возможность. А такую возможность ты там всегда найдешь. Если мы хотим настоящего, большого успеха, вокруг нас все должно быть чисто.

— Чисто? Да ведь это — грубая работа!

— Зависит от того, как ты ее провернешь. От меня благодарность. Я человек щедрый, Жора, очень щедрый. Если ты этого не понял, скоро поймешь.

— А почему ты сам-то не хочешь прокатиться на море?

— Если я уеду и меня начнет искать милиция, подумают, что я скрываюсь. А ты ведь еще не вполне насладился свободой, верно?

Он был прав, но все равно настороженность у меня не исчезла, хоть я и начинал понимать, что, должно быть, он играет чисто.

Кто-то позвонил в дверь. Тоди молча смотрел на дверь, слушая, а когда позвонили второй раз, встал. Дверь, которая вела в коридор, была стеклянной, и сквозь нее мне виден был его силуэт.

— Двадцать левов за каблук, — послышался женский голос.

Тоди полез в задний карман брюк, достал бумажник.

Приподнявшись, я открыл черный чемоданчик. Пачек внутри было раз в пять больше, чем тех, которые я запихнул во внутренний карман своего пиджака. Не верилось, что Тоди меня разыгрывает, но тогда откуда у него столько денег! Если это не выручка за безделушки певца, значит, Тоди работает не только со мной. Или же не отдает всей доли, которая мне положена.

Почувствовав, что начинаю нервничать, я закурил сигарету. Не из вонючей травы, а свои, болгарские.

Тоди возвратился и, не садясь, сказал:

— Пойдем к Дашке.

 

По дороге мы не разговаривали. Тоди шел, глядя прямо перед собой. Я шарил глазами по сторонам, но ничто не радовало меня так, как в предыдущие дни. Я не видел ни улиц, ни домов, ни деревьев — пустынный морской берег стоял перед глазами, вздымались огромные волны да изредка слышались крики чаек...

Возле старого трехэтажного дома Тоди остановился, опасливо посмотрел в обе стороны улицы и только тогда вошел в подъезд. Мы поднялись на чердак, Тоди трижды нажал на кнопку звонка. Послышались шаги и скрежет ключа. Тоди тотчас же шагнул через порог, я последовал за ним в тесный коридор с голыми стенами, откуда две Двери вели, верно, в комнату и в туалет. Дашка стояла в пеньюаре поверх ночнушки, ладонью приглаживая непричесанные волосы. На лице — никаких следов побоев, а того, что на шее, я не видел: вокруг шеи повязан был голубой шарфик.

— Поедешь с Жорой, — сказал Тоди не здороваясь, словно они только что расстались. — Надеюсь, вы станете друзьями.

Меня Дашка не удостоила и взглядом.

— Я же тебе сказала, что могу и одна поехать.

— С ним безопаснее. Он позаботится о тебе. И не будет тебе досаждать.

— В сопровождающем не нуждаюсь.

— Не беспокойся, — сказал и я, — честное слово, я не буду тебе мешать.

Дашка бросила на меня беглый взгляд. Похоже, не была очарована ни мной, ни моим заявлением. Я не понял, почему не внушаю ей доверия. Может, у нее уже зародилось подозрение, зачем Тоди посылает меня с ней.

— Вечером идет скорый поезд, завтра утром есть самолет. Когда хочешь ехать?

— Лучше завтра — надо успеть провернуть кое-какие дела.

— Самолет в девять. Жора заедет за тобой в семь тридцать.

Она только опустила ресницы, что, впрочем, можно было считать согласием.

— Жора будет заботиться обо всем, — повторил Тоди. — А ты отдыхай и выброси из головы все мрачные мысли.

Дашка кивнула. Мне показалось, что она и сама не совсем ясно понимает, почему подчиняется.

10

Возвращаясь домой, я снова отметил, что не глазею на встречных женщин, как это было два-три дня назад. Я думал о деньгах, ощущал их всей своей кожей сквозь рубашку, точно это были не бумажки, а тяжелые слитки.

Что ж, куча левов — для начала прекрасно. Это, конечно, не валюта, но и ее я найду. Любой ценой! Какие-то молокососы будут ходить в импортном, а я оденусь в отечественный ширпотреб?

Я не совсем ясно представлял, что делать с деньгами. Если взять их с собой на море, то через две-три гулянки уж точно окажусь без гроша. Если положить на сберкнижку, во время первой же проверки спросят, откуда они у меня. Не станешь же доказывать, что заработал их в автосервисе — ведь только еще собираюсь устроиться туда.

Набить ими матрас, что ли? Или спрятать в горшок? Так дело не пойдет, я не сельский скряга, деньги у меня рекой текут — и всё меж пальцев. Бесполезно прятать — вмиг спустишь, а после опять сядешь на мель и кумекаешь, где бы перехватить хоть бы несколько стотинок. А пока кумекаешь, начинают тебе мерещиться решетки всяческие и наручники, и голос слышится строгий: «Фамилия, имя, год рождения...» В общем, какой-то заколдованный круг, из которого не выберешься.

Отдам-ка деньги матери. У нее надежнее всего. Даже если в милиции начнут расспрашивать, откуда столько денег, ответ будет убедительный: она давно заметила, что у покойного мужа деньги текут сквозь пальцы (нет и речи, что я на него похож!), и втайне от него она откладывала белые деньги на черный день. Годами копила лев к леву. На себя не тратит ничего. Как умер муж, нога ее не ступала в кабак. Убирается в домах зажиточных людей, зарабатывает лев-другой помимо зарплаты, дают ей и старую одежду, которую она перекраивает для себя...

Я застал мать на кухне — носки вязала. Вытащил пачку двадцаток, точно подарок ко дню рождения. (Кстати, когда у нее день рождения?..)

— Возьми-ка, мамуля. Положи на сберкнижку. На старость.

Она прекратила вязать. Смотрела на меня и долго молчала, так долго, что я стал переминаться с ноги на ногу.

— Откуда они?

— Друзья возвращают старые долги.

— Нет конца этим твоим... старым долгам. Пока тебя не было, кое-кто долги возвращал, сейчас — опять...

— Когда были, раздавал, сейчас получаю.

— Жора, сын мой, ты ведь у меня единственный. Посадят тебя снова в тюрьму, только уж не на три года. В одиночестве буду дома куковать и раньше времени богу душу отдам...

— Какая еще тюрьма?! За что?

— Я хорошо тебя знаю, не притворяйся, что ничего не понимаешь.

Продолжая вязать, сказала:

— Не нужны мне твои деньги. И чтобы не смел держать их дома. Если увижу, что замышляете что-то с Тоди, пойду в милицию и заявлю.

Много раз ругала она меня раньше. Много раз заклинала, пугала, но никогда тон ее не казался мне таким резким. Как нож в спину. И от кого — от матери. Пожалуй, это не просто угроза. Чего доброго, пойдет в милицию, чтобы предотвратить большую беду. По ее разумению — во имя добра для единственного сына. Чего только не придумают родители «во имя добра», только каждый видит добро своими глазами, и что для одного хорошо, для другого — хуже некуда.

Подняв брови, я небрежно пробормотал:

— Как хочешь.

И, разозлясь неизвестно на кого — то ли на себя, то ли на маму, — ушел к себе в комнату, повторяя: «Как хочешь». Захотелось сжать кулаки и дать кому-нибудь по морде. И, поскольку не на кого было опустить кулак, выходило, что надо направить его в собственную свою физиономию.

Да, монет скопилось у меня — и тех, которые получил после выхода из тюрьмы, и тех, которые Тоди дал. Нельзя же все спустить на побережье. Заранее знаю: уже на десятый день может случиться, что стану охотиться в троллейбусах и автобусах за бумажниками.

Наконец я нашел целлофановый пакет и уложил в него три пачки. У меня в комнате пол деревянный. Легко приподняв одну доску, положил пакет под нее. Здесь он в безопасности. И ничего, что мама не взяла деньги. Теперь даже она не догадается, куда я их спрятал. Она никому не разрешает заходить в комнату в мое отсутствие. Да и милиции незачем меня искать: кража в доме певца прошла чисто. Так-то вот, таким-то вот образом. И денежки мои никто не тронет.

11

Как мы летели самолетом и добрались до Солнечного берега, как молчали все время и как потом размещались в гостиницах, рассказывать ни к чему. Настроение у Дашки было траурное, да и у меня не лучше. Я был обескуражен и жалел, что поехал с ней. Клоуном мне никогда быть не хотелось, да она меня и не воспринимала как кавалера, я для нее — всего-навсего охранник. Выполняя наказ Тоди не досаждать, я понимал, что только это меня и сдерживает, чтобы не нагрубить ей. Сдерживало и другое. По себе знаю, что, когда у меня плохое настроение, лучше меня не трожь.

А главное — не хотелось портить отношения с Дашкой. Почему бы, думал я, нам не провести вдвоем отпущенную нам неделю так, чтобы остались хорошие воспоминания? Ведь после тюрьмы именно такую милашку я и искал.

Она не пожелала обедать. Хотела полежать и выйти только вечером. Хорошо, а что делать, если мне и запираться в гостиничном номере не хочется, и сидеть на месте неохота.

Пошатался по пустынным аллеям. Выйдя из курортного комплекса, побрел по берегу на север, осматривая окрестности. Искал высокие скалы. Все бывает — может, еще и прогуляемся к ним, к скалам-то...

Вечером явился к Дашке в гостиницу на пятнадцать минут раньше. В этой гостинице туристские группы не останавливаются, только гости с толстыми бумажниками и солидными чековыми книжками. Сел в холле, положил ногу на ногу, закурил, точно бизнесмен, за чьей спиной стоит мощный экспортно-импортный центр. Однако портье не придерживался такого же мнения. Похоже, не внушал я ему доверия. Не поздоровался со мной, только косил взглядом. А сам отворял двери всяким-разным иностранцам, кланялся им, в три погибели согнувшись. А выпрямится — осанка просто-таки генеральская. Давай-давай, генерал, вон еще клиент с Запада, растягивай-ка рот пошире да кланяйся им, бейся головой о ковер! Уж эти типы не боятся, что их заставят написать: «Имя, фамилия, год рождения...»

Сомнения у портье, конечно, вызывал мой шрам. Пожалуй, придется лечь в больницу да отремонтировать хорошенько свою физиономию. Пусть станет чуток интеллигентней, и тогда никто не посмеет смотреть на меня подозрительно.

Дашка вышла из лифта точно в назначенное время. Сперва я подумал, что обознался: женщин с такой осанкой я видел только в западных фильмах. Самое меньшее — дочь богатого папочки, от слова которого зависят судьбы огромного количества людей. Она вышла в закрытой блузке (на шее по-прежнему голубел шарфик), без жакета, без плаща. Как будто прямо из дверей гостиницы пройдет к лимузину. Только у меня его не было. По крайней мере сейчас.

Погасив сигарету, я встал.

В ресторане снова пошли уговоры. Дашка взяла только кислое молоко, пить ничего не захотела. Кажется, начала разыгрывать роль няни. Посмотрим, насколько ее хватит.

Я читал меню.

— Так... Язык оленя с... черт знает с чем... Куропатки по-египетски... по-сицилиански... Свиная вырезка с грибами...

— Грибы-ы-ы? — Ее высокий голос не подходил ни для ранга заведения, ни для ранга самой Дашки, изображавшей высокопоставленную даму. — Никаких грибов!

Эта кукла, у которой несколько минут назад был вид счастливейшей кинозвезды, сейчас была в панике, будто ей угрожали хулиганы.

— Понял меня? Никаких грибов!

Она начала копаться в своей сумке — искала сигареты, хотя пачка лежала поверх всякой женской чепухи. Я поднес ей зажигалку. Затянувшись, Дашка наконец взглянула мне в глаза.

— Прости. Когда я слышу о грибах, на меня накатывает ужас.

— Я только читаю тебе, что написано в меню, а ты...

— Мне вырезку из телятины и бокал белого сухого. Я сделал заказ.

— Ты прости, но уж коли зашла речь о грибах... — заговорил я. — Думаешь, кто-то отравил Краси?

— Это наиболее вероятно.

Я смотрел на нее, ожидая, что она скажет дальше, но она молчала и часто, без нужды тыкала сигаретой в пепельницу.

— Кто же хотел избавиться от нее?

— Тот же, кто хочет избавиться от меня.

— Не верится.

— Ответишь откровенно на один вопрос?

— Я всегда откровенный. Тем более с тобой.

Она не обратила внимания на эти слова.

— Почему Тоди тебя ко мне приставил?

— Он вчера тебе это объяснил.

— Да-а, глупо было ожидать от тебя откровенного ответа... Тогда расскажи о себе. Как ты попал в тюрьму?

— Старые истории, зачем ворошить?

— Как там было?

— Тюрьма есть тюрьма...

— Какие там люди?

— Жуть какие толковые! Настоящие профессора.

— Как же они попадают туда?

— Из-за допущенных профессиональных ошибок.

Она не поняла, пришлось объяснять.

— Ошибки точно такие же, как у авиаконструкторов. Самая мизерная ошибочка — и теряешь высоту. И падаешь. Куда еще можно упасть ниже тюрьмы? Впрочем, от этого умнеешь. Учишься на собственных падениях, чтобы не натворить новых ошибок, и таким образом становишься мастером своего дела.

— Я тебя спрашиваю серьезно, а ты шутишь.

— Какие шутки! Чем чаще попадаешь в тюрьму, тем большим мастером становишься в своем ремесле.

— Это я поняла, а кроме этих твоих «толковых» людей и великих профессоров, нет ли других?

— Ну да, есть различные мелкие воришки и бунтари, которые предают ремесло. Этим ничего другого не остается, кроме как выйти из цеха и стать примерными трудовыми элементами.

Официант принес заказ. Мы замолчали. Дашка ела и рассматривала мое лицо, одежду, руки. Я не понимал, смеется она над чем-то или жалеет меня. Не люблю лежать под микроскопом чужих взглядов.

— Кстати, — сказал я, — из какого цеха ты?

— Странно, что Тоди не дал тебе полной информации и соответствующих инструкций.

— Он сказал, что ты его приятельница, а инструкции ты и сама слышала.

Она впервые рассмеялась и потянулась к бокалу.

— Твое здоровье, Жора. И не надо тебе хитрить.

Я подумал, что и она не умеет хитрить, но вслух ничего не сказал. Очень быстро у нее менялось настроение. Казалось, будто перед тобой не двадцатипятилетняя женщина, а девчонка-школьница, непосредственная и доверчивая. У нее были русые волосы, но похоже, мать родила ее черноволосой. Глаза у нее темно-карие, а брови и зрачки — совсем черные.

Она почему-то предполагала, что я знаю все о ее жизни. А я понятия не имел, числится ли она хоть где-нибудь на работе. И откуда берет деньги на дорогие наряды? Ее серебряным украшениям завидовали многие женщины. Если бы она таскала их из чужих сумок или грабила витрины магазинов, вряд ли бы она тогда носила свои браслеты и кольца.

И уж совсем не верилось, что большие доходы может принести такое хрупкое, тщедушное тело. Во всяком случае, я не хотел этому верить.

12

В огромном ресторане почти не было публики, оркестр заиграл ровно в восемь. На танцплощадку никто не вышел. Я спросил:

— Сбацаем? Ты как?

— Не заставляй меня отказывать тебе.

— А ты не отказывай.

— Ох, какой ты...

Как обычно, сперва играли танго. Не модно, но приятно. Чувствуешь рядом женщину, с которой танцуешь. Кайф.

— Ты случайно не балерина? — спросил я.

— Ты и вправду ничего обо мне не знаешь?

— Ничего! Клянусь своим честным именем.

— Нашел чем клясться...

И рассказала мне, что на первых курсах университета была в танцевальном кружке, а сейчас работает манекенщицей в Доме моделей. После смерти Красимиры ей все опротивело, хочется уехать в родные края, работать, пусть даже продавщицей в магазине «Овощи-фрукты», лишь бы не в Софии.

Мы вернулись за столик, и я поднял бокал.

— За твои успехи — но не как продавщицы в овощном магазине. Эти руки не для того, чтобы перебирать гнилые помидоры.

Она кивнула и вдруг выпила свое вино залпом. Я ей налил опять и сказал:

— Какой пластилиновый цвет у твоей юбки!

Дашка наклонила голову, сощурила глаза и сжала губы, чтобы не расхохотаться.

— Почему? — спросил я. — Что-нибудь не так сказал?

— Он называется пастельным.

— Ну, все равно. И блузка подходит!..

Она снова посмотрела на меня сбоку, одним глазом, точно птица.

— Короче. Тебе нравится не блузка, а то, что под ней.

— Неужто этому и порадоваться нельзя?

— Надоело радовать всяких типов. Понимаешь, во как надоело. Да к тому же чтобы кто-то другой получал за это деньги!

Глаза ее сверкали, пальцы ощупью стали искать на столе сигареты.

Ну вот, кажется, я понял, как она добывает деньги и кому их отдает... Этот приятель, похоже, возглавил довольно большой концерн. Чистая работа, никаких соблазнов, сам не попадал в милицию и в тюрьму и неприятностей не имел из-за этого. Пригласил меня, конечно, не в качестве сопровождающего, а в качестве вооруженного телохранителя. Этого не будет! Не будет и по другой причине: пачки в черном чемоданчике надо поделить на двоих!..

Дашка несколько раз затянулась сигаретой, вытерла влажные глаза, уже не стесняясь меня.

— Прости, Жора. Ты, похоже, человек неплохой. Но сейчас настроение у меня не то...

— Чем тебя утешить? — перебил я.

— Не сможешь.

— Кто, я?!

— Не горячись. И не пытайся соблазнить меня, как солдат кухарку.

Наверное, я нахмурился. Она подняла бокал, глядя мне в глаза, и я не устоял перед этим прекрасным улыбающимся женским лицом. Не бокал — бутылку бы выпил залпом.

Тем временем мимо нашего столика промелькнул какой-то иностранец. Он сбавил шаг — может, хотел остановиться, — но потом поклонился и отошел. Дашка едва заметно ему кивнула. Верно, ее сдержанность остановила его, иначе он бы наверняка изъявил желание сесть за наш стол.

Я посмотрел ему вслед: широкая спина, представительная фигура, походка человека, который в любой иностранной гостинице — как дома. Для такого самообладания нужна и солидная подоплека.

Он сел так, чтобы нас видеть.

— Не смотри на него зверским взглядом! — сказала Дашка. — Это старый знакомый.

— И его слюни ты терпела?

— Ну зачем ты?.. Каждый зарабатывает, как может.

— Кажется, ты не голодала.

— А ты что, с голодухи грабежами занимаешься?

— Сказки! Выдумываешь какие-то грабежи, да еще голос повышаешь. Услышит кто-нибудь — и поверит, чего доброго.

— Послушай-ка, Жора. Не колышут меня ни твои запугивания, ни приказ твоего приятеля задушить меня...

— Тогда иди в милицию!

— Почему бы и нет?

Дашка дерзко смотрела на меня широко открытыми глазами. В Софии она выглядела такой невинной девчонкой, такой пацанкой. А оказалось — оса, и глаза у нее — как осиные жала. Терпеть не могу, когда такие глаза целятся в меня, словно дула охотничьего ружья. Нервы барахлят. Она действительно может пойти в милицию. Проблема в том, докуда после сеть раскинут. Так и до меня доберутся. Сколько ни хитри, следователи поймут, зачем я сюда с этой девицей приехал. Нет, пора вылезать из чужой истории, пора действовать. Завтра пройдемся по бережку моря...

Мы закончили ужин. Не о чем было говорить. Не на что было смотреть в этом пустом ресторанном зале.

Я оплатил счет, и мы пошли к лифту. Дашка остановилась.

— Ты куда?

— Проводить тебя.

— Я не заблужусь. Найду дорогу.

Голос у нее был таким, что спорить не стоило.

Я пожелал ей спокойной ночи и не стал ждать, пока она войдет в лифт. Черт с тобой, думаю. Катись к своему белобрысому иностранцу, мне все едино. Получи свой доллар и успокой свои нервишки.

У выхода я обратил внимание, что на смену заступил другой портье. Он так и впился в меня взглядом, а потом засмеялся, и только тогда я его узнал — Зануда. Мой ровесник. Вышел из тюрьмы полгода назад.

— Жора, друг! Что ты здесь делаешь-то?

— Трачу деньги, заработанные там.

— Ты с женщиной?

— Знакомая. Как видишь, оставила меня на мели. А ты?

— Вкалываю вот. Не могу пока вернуться на свою работу. Год не имею права быть подотчетным лицом.

— Ну и как тут?

— Иногда дают чаевые. Стотинками.

— А презренные доллары?

— Не беру. Очень строго.

— Выпьем по рюмке?

— Я на работе.

— Никого нет поблизости.

— Нельзя, Жора.

— Ты, пожалуй, станешь ударником.

— Не до того. Хочу быть чистым перед самим собой.

Что ж, если его устраивают стотинки, пусть сидит. Подняв два пальца к виску, я пожелал ему спокойной ночи. Его ночь, наверное, будет легкой, моя — едва ли.

Что ж с ней делать-то, со шлюхой этой, думал я, возвращаясь домой.

Глава третья

БРИЛЛИАНТОВАЯ ДАМА

1

Ударные загрохотали у меня над головой, но тем не менее я не мог открыть глаза. Потом чуть приоткрыл — и замелькало что-то вроде белой птицы, машущей вдали крыльями. Возникло женское лицо. Не Лена. Поморгав, я попытался приподняться.

— Не поднимайтесь.

Голос был не слишком ласковый — замечание учительницы непослушному ученику.

— Где...

Больше ничего не смог выговорить, даже не был уверен, что это мой голос. В ушах ревели самолетные турбины, мешок с цементом или огромный камень давил на темя.

— Молчите, — снова услышал я строгий голос. — Не будьте ребенком, не могу же я все время стоять над вами.

— А вы не давите мне на темечко.

Лицо прояснилось, я стал различать его черты. Большие глаза — зеленые, как листья груши, тонкие губы, волосы, зачесанные назад, открытый, блестящий, точно фаянсовое блюдце, лоб. Но женщина не выглядела такой строгой, как мне показалось из-за ее голоса.

— Попробуйте заснуть, и боль утихнет.

— Неужели я до этого не спал?

— Не напрягайтесь. Вам все объяснят.

— Какой холодный голос. Вы, что, старшая сестра?

— Ваш лечащий врач.

— Извините, но мне срочно надо...

— Ага, сейчас же встать и выяснить, кто вас ударил по голове.

— Потому что...

— Да, потому что, если останетесь здесь хоть на день, работа там без вас остановится.

Иронический тон обидел меня, и я сказал то, чего в иных обстоятельствах не сказал бы:

— Зубастая вы.

Видно, она привыкла и к более острой реакции.

— На моем месте вы тоже бы зубастым стали, — ответила она спокойно.

— Скажите, — спросил я, — сильно меня? Похоже, еще десяток-другой минут — и улетел бы я к святому Петру?

— Откуда такой вывод?

— Боль. И вы у меня двоитесь. Моя жена...

— Мы ей позвонили. Она требовала пустить ее к вам, но мы настояли, чтобы пришла не раньше завтрашнего утра.

— А сейчас?

— За полночь. В коридоре сидит какой-то мужчина. Просит, чтобы его немедленно к вам пустили.

— Кто он?

— Представляется вашим коллегой.

— Удостоверение предъявил?

— Да. Совал его мне в глаза.

— Кто же это?

— Ваклинов, что ли.

— Ваклев. Может он войти?

— На две минуты.

— А, двадцати минут мне вполне достаточно.

— Ко всему прочему вы еще и хитрите. Надо будет скорее вас выписать, и без вас все палаты битком набиты.

— А почему я здесь один?

— В палатах места не хватило, вот и положили в моем кабинете.

— Вот из-за чего вы раздражены, — сказал я, но докторша уже была за дверью.

Вошел Ваклев в наброшенном на плечи белом халате, держа шляпу в руке. Он и так смуглый, точно цыган, а сейчас лицо и вовсе потемнело и постарело — наверное, от усталости и бессонницы. Волосы у него черные, а виски уже побелели, хоть он на два года моложе меня — ему всего тридцать шесть. Надо же, подумал я, только здесь, сейчас и заметил я, как Ваклев поседел. А ведь я сам много этому способствовал, что греха таить. В совместной работе неизбежны огорчения, как бы хорошо мы друг к другу ни относились.

— А если б ты попал на кладбище? — сказал Ваклев, пожимая мне руку.

Из-за дверей послышался окрик:

— Пожалуйста, выбирайте выражения!

Ваклев обернулся. Я не слышал, чтобы он извинился — похоже, пока он сидел в коридоре, у него сложились с врачом свои отношения.

— Такая жена, — сказал я, — укорачивает жизнь наполовину.

— Дома она, наверное, другая. Как ты?

— Как муха в паутине.

— Тебя какая-то женщина нашла — ты лежал около самого входа, и она закричала.

— Я ничего не видел и даже не почувствовал присутствия человека.

— Кто-то тебя стукнул.

— Наверное.

— Что ты там делал?

— Ходил к одной девушке.

— Слушай, начальство, а не запутался ты в какой-нибудь истории с женщиной?

— И ты туда же?

Наверное, я поморщился, потому что Ваклев перешел на официальный тон:

— Слушаю, товарищ капитан.

— Соберите все сведения, какие можно, о Тодоре Михневе.

— Кто такой?

— Я вчера о нем расспрашивал. Соберите сведения об отравленной манекенщице, о ее приятеле Тони Харланове. И вообще обо всей этой шайке.

— Посмотреть за входом, возле которого тебя нашли?

— Встану — пойдем вместе. А сейчас сходите на квартиру манекенщицы и поищите там кое-что.

— Что именно?

— Там должны быть ключи от квартиры Тоди — Тодора Михнева.

Я показал ему взглядом на дверь, где стояла докторша. Может, мой подчиненный и решился бы задержаться подольше, однако у цербера в белом халате был непреклонный вид. Пришлось Ваклеву ретироваться.

2

За десять лет совместной жизни можно узнать свою жену настолько, чтобы предвидеть ее поступки. Множество случаев убедило меня прислушиваться к советам Лены, но иногда я вспоминаю о них с опозданием. И расплачиваюсь за это.

И вот она снова оказалась права: своим походом к Дашке я словно накликал на себя неприятности. Предчувствия моей жены оправдываются, вероятно, из-за постоянного ее страха за меня. А я-то почему не вижу, что мне угрожает опасность? Лена говорит, потому, что слишком уж заглядываюсь на красивых девушек — так кошу глазом, что вокруг ничего не вижу.

Хоть я и не согласен с подобными обвинениями, ожидал я ее с беспокойством. Более того, пытался себя убедить, будто сам не знаю, отчего я так раскис.

Войдя, она осмотрела мою голову, руки, даже под одеяло заглянула и сделала краткое резюме:

— Ты скоро выйдешь. Доктор Нейкова говорит, у тебя оказалась невероятно крепкая голова.

И после этих слов жена меня поцеловала.

— Я сейчас выйду?

— Может быть, завтра утром. Хотят за тобой понаблюдать еще сутки. Что-то вроде врачебной перестраховки.

Я ожидал упреков, а она меня успокаивала...

— Дети спрашивают, где ты. Я сказала, в командировке. Они и вообще видят тебя не часто, так что поверили. Из командировки ты обычно привозишь им шоколад, я его уже купила, завтра утром приду забирать тебя — возьмешь и сам подаришь.

И все-таки мне казалось, держится она со мной холодно, словно с каким-нибудь надоевшим родственником. В ее тоне я не улавливал беспокойства за мужа, лишь обиду за себя, бедняжку: дескать, ее страдания гораздо сильнее моих.

Я ничего ей не сказал, потому что и вправду чувствовал себя очень виноватым.

Утром, едва возвратившись домой, я бросился к телефону.

— Пожалуйста, оставь телефон в покое! — сказала Лена голосом еще более строгим, чем у докторши.

Я смотрел на нее, изо всех сил изображая недоумение.

— Поиграй с детьми, — продолжала жена, — возьми книгу. А за телефон не хватайся. Никакого напряжения, никаких перегрузок. Хотя бы два-три дня. Это категорическое распоряжение доктора Нейковой.

Может быть, Лене действительно нелегко с таким мужем, как я, но ничего не поделаешь — придется терпеть меня таким, какой есть. Терпел и я — не позвонил никому, поиграл с детьми.

Иглику мы считаем старшей, хотя она родилась всего на несколько минут раньше своей сестры. Более хитрая, предприимчивая, она инициатор всех проказ в доме. В конце учебного года записалась в школьный литературный кружок. Объяснила нам, что учитель литературы — самый молодой и красивый педагог в школе и очень похож на ее любимого актера. Возможно, именно это обстоятельство и заставило ее немедленно обнаружить у себя поэтическое дарование.

Чтобы не отстать от сестры, Божура записалась в кружок рисования. Лена поощряла их увлечения и следила за посещением кружков. Она внушала мне, что надо записать детей во Дворец пионеров, где занятия ведут квалифицированные специалисты. Я пообещал, что узнаю, какие есть для этого возможности, но только пообещал. Может, потому, что не видел никаких талантов у наших близнецов. И, естественно, был подвергнут жесточайшей критике за то, что ничего не предпринимаю для развития собственных детей, тогда как другие мужья чего только не делают ради своих сынков и дочек.

Едва услышав от матери, что мне велено поиграть с ними, близняшки заговорщически переглянулись и, принеся из своей комнаты какие-то газеты, наперебой залепетали:

— Папочка, посмотри! Посмотри, папочка!..

Палец Иглики показывал подпись под двумя четверостишиями: «Иглика Хантова, 10 лет, София». Божура, оттеснив сестру, показала мне свое имя под рисунком.

Бурно выразив радость и изумление, я расцеловал девочек. Я не разбираюсь в рисунках и стихах, но подумал, что если они напечатаны, значит, что-то в них есть.

Лена стояла на пороге, наблюдая. Она ликовала, хотя не издала ни звука. Я не нашелся, что ей сказать, и снова поцеловал дочек.

— Браво! Отлично! Но как попали ваши произведения в газету?

— Не с твоей помощью, — поспешила ответить жена и вышла.

В последние дни Лена не упускала случая напомнить мне, что я безответственный супруг и отец. А после смерти манекенщицы голос ее не просто горчил, но как-то совсем скис. Серьезные бури на нашем семейном корабле.

— В кружок пришел какой-то дядя, журналист, — объяснила Иглика. — Мы ему прочитали свои стихи, он попросил нас переписать их и взял с собой. Из всех только мое напечатали!

— А у тебя?

— Тот же дядечка и к нам приходил.

— Какой дядечка?

— Не знаю. Сказал, чтобы мы его звали дядя Тони, хотя он по возрасту в старшие братья нам годится. Взял несколько рисунков — и только мой напечатал! Папа, правда, он хороший?

— Да.

— А мои стихи — ты ничего о них не сказал.

— Хорошие стихи, доченька.

— Я потом еще четыре штуки написала. Дать почитать?

— Дай. Как выглядит этот дядя Тони? — спросил я Иглику.

— Ну, такой, — начала она объяснять, — красивый, очень красивый! Высокий, как баскетболист. Джинсы у него потерты сильнее, чем дедушкины брюки, да сейчас все парни так ходят. А волосы у него какие, а прическа! Совсем как у... — и девочка назвала любимого своего артиста.

Не было сомнения: это Тони Харланов. Похвально, что он находит и поощряет одаренных детей. Только неужели из всех ребятишек в обоих кружках мои дочки оказались самыми что ни на есть одаренными?.. И почему именно Тони должен был их найти? Неужто до такой степени я слепой, что не разглядел наклонностей собственных детей?

Не упоминая моего имени, Тони описал меня в одном очерке. Представил этаким суперменом. Сейчас получается, что и наследницы мои обладают задатками гениальности.

Накапливаются вопросики, накапливаются...

3

Позвонили у входной двери. Близнецы, как обычно, ринулись посмотреть, кто там. Я остался в гостиной. Услышал голос Елены:

— Так я и думала!

Нетрудно было догадаться, что явился кто-то из моих коллег.

Вошел Саша Ваклев, и мы, обменявшись взглядами, без слов поняли друг друга: он спросил, что это с Леной, а я ему ответил — мол, оставь ее, пройдет.

— Не ходите в холл! Отец занят.

Мы с Ваклевым, переглянувшись, усмехнулись.

— Начальство передало, — сказал мой сотрудник, — что если есть возможность, сходи к нему, а если нет, оно к тебе само явится.

— Ладно, зайду попозже.

— Торопит нас. Сейчас же, говорит, надо заняться этим случаем.

— Почему он так быстро изменил свое мнение?

— После того, как тебя стукнули, работы у нас прибавилось. В Доме моделей о Тоди отзываются очень хорошо. Образцовый служащий. Такую же оценку дают и обеим манекенщицам... Да, Красимиру похоронили в ее родном селе. На квартире у нее нашли два ключа — хозяева сказали, что они не от их дверей.

— Один должен быть от квартиры Тоди.

— Чтобы мне не плутать в тумане, объясни-ка мне кое-что...

— Ладно, — перебил я. — Слушай. Я не запутался ни в какой истории с женщиной. Я собирал грибы. Все брали их из моего лукошка, и когда жарили, я видел, как они это делают! Ручаюсь, ни одного плохого гриба не было. А это значит, что кто-то в этой компании был заинтересован убрать девушку. Тоди, к твоему сведению, был сводником. Он обеспечивал иностранцев девицами. Оплата — в долларах. Краси пыталась выйти из-под его опеки, но если бы это произошло, раскрылись бы кое-какие его делишки. Не исключено, что и журналисту Краси мешала: она рассчитывала выйти за него замуж, меня просила быть посаженым отцом. Есть вероятность, что отравила ее Дашка — как соперницу. Тоди для нее прекрасная партия, и ей не хотелось упускать его. И вот еще что: только Дашка разбирается в грибах, об этом она говорила сама.

— При их беспринципности, при том, как легко они идут на рокировки... — засомневался Саша. — Вряд ли тут ревность.

— А почему бы и нет? Парень вроде с будущим.

— Такие женщины, как Дашка, ищут мужей с настоящим.

Помолчали. Потом мой коллега прямо спросил, не преувеличиваю ли я Дашкину заинтересованность, чтобы уменьшить свою вину в этой истории.

— Возможно, ты и прав, — так же прямо ответил я.

— Как обычно в таких случаях, — сказал он, — родители покойной заведут дело, и все свалится на твою голову. Получается, невольно именно ты стал причиной ее смерти. А если учесть, что она была беременна, представляешь, какие выводы они могут сделать?

— Представляю, — грустно сказал я. — Но хоть ты-то поверь мне, что я не виноват! Ни в чем.

— Я тебе верю, но это не облегчит твоего положения.

— Если веришь, включи меня в работу. Я хочу участвовать в расследовании до самого конца.

— Это само собой. Только вот твое ранение...

— Да ладно, ерунда все это! Послушай, я сомневаюсь, чтобы Тоди стал подливать масла в огонь. Он, верно, понял, что я разгадал его махинации.

— А мы его вызовем. Пусть рассказывает, где он был в тот вечер.

— Еще рано...

— Твой журналист тут выступает. Сегодня уже три человека говорили мне про его статью. Посмотри. — Ваклев бросил на столик газету, которую до того, скатав в трубочку, теребил в руках. — Выходит, ничего себе журналист. Интересные нащупывает вопросы.

— Я прочту, — пообещал я, сложил газету и спрятал ее в карман пиджака.

Мы вышли вместе, Ваклев пошел на работу, а я отправился в «Балкан». Пока ехал в трамвае, читал статью Тони. Действительно, точные наблюдения, умело написано — даже я, не специалист в газетном деле, почувствовал, что Тони не похож на других наших журналистов: у него свой голос, своя песня... Да, скоро вырастет мальчик и взлетит на высокую орбиту, думал я.

4

За тем же столиком и в то же время, где обычно сидела вся компания, пребывал в одиночестве Тоди. Положив ногу на ногу, курил. Похоже, никого не ждал — просто привычно убивал время. Задумавшись, он заметил меня только тогда, когда я остановился рядом.

— А, товарищ Хантов... Присаживайтесь.

В тоне у него не было ни страха, ни удивления. Если даже и удивился, увидев меня живым, то умело это скрыл. Слегка приподнялся, но руки не подал.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил Тоди.

— Спасибо, не хочется. Компания редеет...

— Жалко Краси.

Он сказал это голосом человека, который потерял близкого, и потушил сигарету, не докурив ее.

— А где остальные?

— Понятия не имею. Может, уехали на похороны Краси.

— А ты почему не поехал?

— Они были ей ближе.

Этот человек умеет владеть собой. Он не прятал глаз, не смотрел на меня дерзко, не заискивал. И по голосу его, и по выражению лица чувствовалось, что он в трауре. Впрочем, Тоди явно рассчитывал произвести впечатление.

— У меня к тебе вопрос, — сказал я.

— Слушаю.

— Где ты был в понедельник вечером?

Тоди выглядел озадаченным.

— Это допрос?

— Хочу уточнить кое-что.

Сдвинув брови, он сжал губы и сделал вид, будто хочет что-то припомнить. Ответил не сразу.

— Понедельник... Ну да, весь вечер был в ресторане «Балкан» с тремя приятелями. Если хотите, можете спросить официантов. Там меня все знают. А скажите, почему вы задаете мне этот вопрос?

— Скажу, но позднее.

— Как хотите. Может, вам наклепали на меня?

— Думаешь, мы так легковерны?

— Все мы живые люди, товарищ Хантов. Откуда знать, кто что думает!..

Мы распрощались, я вышел.

Тоди не дурак. Видимо, ожидал, что я задам ему этот вопрос, но не в баре, а там, где их обычно задают. Вполне вероятно, что в понедельник он был со своей компанией в баре. Но не является ли это заранее подготовленным алиби?..

5

Позвонив Ваклеву, чтобы он проверил, был ли Тоди в «Балкане», я пошел в редакцию, где работал Тони. С заведующим культотделом этой газеты Гришей Вранчевым мы познакомились года два назад. То и дело я слышал от кого-нибудь, что Гриша рассказывает, будто мы старые приятели, но я не мог бы подтвердить его слов.

Я постучал в дверь и, хоть ответа не услышал, вошел.

Он сидел за своим столом, читал что-то. Перед ним были разбросаны рукописи, вырезки, газеты. Интересно, сколько времени понадобилось бы, чтобы привести все это в порядок? Его внешний вид был так же неаккуратен: поредевшие волосы, похоже, вряд ли когда-нибудь видели расческу, галстук был перекошен, узел не развязывался, видно, годами, рубашка не отличалась чистотой.

Вранчев, не глядя в мою сторону, указал на кресло, но я не спешил садиться. Он дочитал страницу и только тогда поднял голову. Встал и развел руками, словно собираясь меня обнять.

— Привет, пламенный привет народной милиции! Извини, думал, это кто-то из моих коллег. Пожалуйста, садись. Я в твоем распоряжении. Если ты пришел в редакцию — значит, что-то произошло, верно?

— Хотел связаться с Тони, да решил вот сначала к тебе. Ты ведь его начальник.

— Хорошо, что хоть благодаря ему я тебя вижу! А если серьезно, Хантов... С этим молодым человеком определенно что-то стряслось.

— Не слишком ли ты категоричен?

— Нет, уверяю тебя. Тони — юноша воспитанный, исполнительный, прислушивается к советам старших. Он родился журналистом. Может взять интервью у самых недоступных начальников. Выгонят его из одной двери — он в другую, а если нужно, и в окно влезет, но запланированный материал добудет. Несведущему человеку это показалось бы нахальством, но кто понимает — оценит.

Вранчев взял газету со стола и едва не ткнул ею мне в лицо.

— Читал?

Я понял, о чем он, но, верный привычке не спешить открываться, открывая других, только плечами пожал.

— Репортаж Тони Харланова! — торжественно сказал Вранчев. — На самом высоком уровне. Глубокая психология. Тонкий анализ. Бесспорно, достижение! Жалко, что не отдал это нашей газете. Я ему надеру уши. Свои лучшие работы журналист должен печатать у себя в газете, а те, что похуже, предлагать на сторону, верно? Почитай, скажи свое мнение.

Я кивнул.

— Дать тебе газету с собой?

— Мы на работе получаем, просто сегодня я еще не был там.

— В понедельник Тони взял отпуск и поехал на похороны, — сказал Вранчев, вздохнув.

— Уехал рано утром?

— Нет, сидел здесь до восьми вечера.

— У него, наверное, были серьезные отношения с этой девушкой?

— Так, по крайней мере, казалось, но как узнаешь, серьезны ли отношения у современной молодежи?

Грустно улыбнувшись, Вранчев посмотрел на часы, снял трубку, набрал номер.

— Тони здесь? — спросил он. — Нет, не сейчас, пусть через часок мне позвонит.

Положив трубку, довольно мне подмигнул.

— По такому человеку можно проверять часы. А у тебя что нового? Давай-ка, подскажи нам что-нибудь, о чем можно написать.

С Вранчевым можно было говорить и два, и три часа, и он бы не устал. Только не располагал я таким временем, да и рассказать ничего не мог.

— Да подожди, посиди еще.

Я пообещал, что приду в клуб и там уж мы поговорим по душам.

6

Пожалуй, мой разговор с Тони был лишним: ведь все, что надо, я услышал от его начальника. Но, поскольку я в редакции, не повидаться уже неудобно... Вранчев взял меня под руку, вывел в коридор, распахнул какую-то дверь и застыл, точно дворецкий, торжественно объявляющий о приходе долгожданного гостя:

— Тони, к тебе!

Тони читал газету. Он встал и пошел к нам навстречу. Думаю, Вранчев ожидал увидеть по крайней мере любезную улыбку на лице своего подчиненного. Тони поморщился, не скрывая своего нежелания меня видеть. И так открыто это сделал, что Вранчев обеспокоенно посмотрел на меня, а потом на него.

Я постарался сделать вид, что ничего не заметил.

Возможно, Тони действительно сильно переживал потерю Краси и считал, что именно я виновен в ее смерти. Но тогда как это увязать с безразличием, с которым он относился к ее изменам? Он ведь не мог не догадаться, откуда у нее иностранная валюта. Видимо, наблюдая ее образ жизни, он и написал статью о проблеме проституции. Едва ли только официанты давали ему материал для его социально-психологических обобщений. Ко всему прочему, именно Тони был одним из инициаторов сексуальных «рокировок» в компании. И после всего этого — такая скорбь!.. Или я действительно постарел — настолько, что совсем не разбираюсь в настроениях современной молодежи?

Я подал руку, Тони вяло, неохотно ее пожал.

Вранчев, сообразив, что обстановка не из простых, поспешил уйти. Хлопнув нас по плечам, он громогласно заявил:

— Ну, я вас оставляю!

Может быть, подумав при этом: «Разберетесь и без меня».

Тони посмотрел на часы, бросил взгляд в глубину коридора, словно давая мне понять, что кого-то ждет.

Я спросил:

— Как ты?

— Как я могу быть?

Он отвернулся, а когда снова посмотрел на меня, глаза его были влажными. Я почувствовал, что он на самом деле расстроен, но мне тем не менее надо было поговорить с ним и о Красимире, и о ее окружении.

— Дашка ездила на похороны?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты не видел ее в эти дни?

— Нет.

— В понедельник вечером к ней не заходил?

— Зачем?

— Кто отвез тело Красимиры в деревню?

— Ее отец.

— Прости, а где ты был в понедельник вечером?

— Почему ты задаешь мне этот вопрос?

— Просто так.

Он ответил не задумываясь:

— Я был дома.

В конце коридора стояла какая-то девушка. Освещение было слабым, и я не мог как следует ее разглядеть. Тони стоял к ней спиной. Он снова посмотрел на часы. А я твердо решил: время для подобных бесед с сегодняшнего дня определяю я. И вести их стану не в барах и редакциях, а там, где они обычно ведутся. И будут это не беседы, а допросы.

— Ты как-то слишком раскис, — сказал я.

— А ты что, хочешь, чтобы я песни пел? — нервно дернулся Тони.

Мало сказать, что тон его был грубым. Его взгляд прямо-таки пронзил меня. Ничего, я привык к таким взглядам.

— Я искренне сочувствую тебе, Тони, но попробуй все-таки собраться...

— Пошел ты к черту со своим сочувствием!

Он резко повернулся и пошел к своей комнате. Прежде чем он взялся за ручку двери, в коридоре послышался девичий голос:

— Тони!

Он отпустил ручку двери, будто она была раскалена, и быстро пошел к выходу. Девушка шла навстречу ему, и я успел ее рассмотреть.

Ее волосы, приподнятые над правым ухом, были прищеплены заколкой из слоновой кости в золотой оправе, с двумя крупными рубинами (такую не купишь в киоске возле базара, да что говорить: в ювелирных магазинах Софии таких заколок нет). Волосы на затылке были закреплены другой заколкой, с аметистами. Ни они, ни рубины не шли к каштановым волосам девушки и серым ее глазам. Безвкусно все это выглядело, но золотой и бриллиантовый блеск отвечал, видно, своему назначению — бить в глаза, производить «сногсшибательное» впечатление.

На щеках молодой дамы алели пятна румян (маска клоуна!), в мочке правого уха висело кольцо величиной с браслет. Золотой медальон и три браслета довершали этот невероятный набор украшений. Юбка переливалась всеми цветами радуги — такую можно купить разве только в парижском магазине. Блузка была так прозрачна, что не скрывала груди величиной с морские ракушки.

Было что-то знакомое в ее лице (большие глаза, выпирающие скулы, острый подбородок), похожем на лицо нашей телевизионной дикторши. Эта — слишком молода, чтобы работать там, да я и не запоминаю дикторов. Но где-то же видел подобную физиономию. В компании Тоди она не мелькала. Да, золотая и бриллиантовая... Вызывающе золотая, ибо, как говорила Краси, в нынешнем году модно серебро...

— Здравствуй, дорогой! — поздоровалась она, протягивая Тони обе руки.

— Хелло, Роз! — ответил он тоном, каким никогда не обращался к Красимире, и расцеловал ее в щечки.

Их знакомство было необычным, и едва ли оно произошло недавно — в этом я могу поручиться. Я ничего не знал об этой Роз (Розалии, Розалине, Розе, Роз-Мари или как там ее зовут).

Пусть живут и здравствуют мои коллеги — с их помощью человек моей профессии может узнать не все, но по крайней мере то, что ему необходимо...

7

Ваклев установил, что в понедельник вечером Тоди сидел с приятелями в ресторане «Балкан». Тони был дома. Как объяснила его хозяйка, около шести вечера он привел к себе девушку, а проводил ее в полночь. Хозяйка не помнила точного времени, но сказала, что это было после полуночи, и добавила, что эта девушка ходит к ее квартиранту недавно.

Получается, поцарапал меня кто-то третий.

Едва ли нужно объяснять, что к подполковнику Веселинову я пришел с пустой корзинкой. Едва ли следует упоминать и о том, что он не был в восторге от моего доклада. И последнее: нет никакой необходимости сообщать, что на совещании каждый развивал свою гипотезу. Прежде чем мы вышли из его кабинета, подполковник Веселинов распорядился в своем скупом телеграфном стиле:

— Срочно! Самые подробные сведения обо всех из этой компании. Подключить всех сотрудников отделения.

В сущности, именно этим я и занялся сразу же после выхода из больницы. Поручив младшим коллегам то, что им необходимо было сделать, я отправился в клуб журналистов.

В те времена он был единственным в своем роде. Два-три года спустя такие заведения профессиональных, творческих и полутворческих организаций расплодились как-то сразу, точно головастики из икринок.

Говорили, клуб журналистов посещают избранные, множество снобов стремится окунуться в его атмосферу. Молодые авторы стихов, репортажей, очерков (и прочего добра, которое можно печатать в журналах и газетах или передавать по радио) считали необходимым начать свою карьеру с регулярных посещений клуба. Наверное, они думали, что важно написать стихотворение, но еще более важно — напечатать его, а публикация зависит от людей, которые посещают клуб.

Этот наплыв снобов и будущих знаменитостей в не слишком большой ресторан создавал массу хлопот швейцару Генчо. Как у каждого пожилого и опытного швейцара подобного заведения, у него был исключительно острый глаз, безошибочно определявший, кого впустить, а кому объяснить, что все столики заняты и не скоро освободятся.

Обычно я заходил в клуб раз в неделю (хотя никогда не пытался писать ни стихов ни рассказов): для человека моей профессии полезно иметь знакомых во всех сферах общественной жизни. Генчо меня встретил с улыбкой, как завсегдатая.

— Добро пожаловать, давно не заходили.

Я пробормотал:

— Что делать — работа...

Сквозь дым и шум прошел я к кабинету, где обычно сидел Гриша Вранчев. Как я и предполагал, он только что заказал себе водку и шопский салат — его обычный вечерний аперитив. Гришу в этом заведении почитали, и официант служил ему не за страх, а за совесть. Мне пришлось заказать ужин: водку и шопский салат. На двух противоположных местах сидели молодые люди — я видел их в клубе раньше, но не знал, кто они. Они сейчас же поняли, что Вранчев займется новым гостем, и завели свой разговор. Гриша тараторил, а я изображал терпеливого слушателя, время от времени кивая головой и задавая наводящие вопросы, старался запомнить то, что мне необходимо.

Я уже съел шашлык и подумывал о том, что пора идти, когда сквозь дымовую завесу увидел Тони с бриллиантовой дамой. Вранчев заметил, что я смотрю на них.

— Новая звезда на журналистском небосклоне, — сообщил он.

— Кто это?

— Роза Младенчева.

— Что пишет?

— Опубликовала два очерка, они произвели впечатление.

— Она сама их написала?

Вранчев вздрогнул, посмотрел на меня.

— С чего это ты?

Да ни с чего. Но его смущение подсказало, что я нащупал истину.

— Гриша, — сказал я, — подобные вещи не утаишь.

— Похоже, что Тони причесал ее очерки, а может, и сам подсказал темы. Но для начинающего автора такая помощь необходима.

Я с готовностью согласился:

— Конечно же.

— Знаешь, чья она дочь?

Я не знал и поднял брови, стараясь изобразить безразличие — не очень-то меня интересует, чья она дочь.

— Она дочь товарища...

Он наклонился и прошептал имя ее отца.

Вот откуда у меня впечатление, что лицо ее мне знакомо. Я часто видел ее отца на экране телевизора, его фотография время от времени появлялась на страницах газет.

Ну и дальновидный этот Тони. В детях сотрудника милиции он увидел задатки будущих гениев. И ничего, что он не написал рецензий на стихотворение и рисунок моих близнецов. Как и каждый чадолюбивый родитель, я поинтересуюсь, кто предсказал блестящее будущее моих детей, и найду возможность отблагодарить. Буду чувствовать себя обязанным ему...

Все тот же «меценат» написал (или помог написать и напечатать) очерки дочери известного руководителя, чтобы помочь ей закрепиться на поприще журналистики. Занятой папаша мог и не заметить никаких таких наклонностей своей дочки, но вот, еще до окончания университета, ее имя появляется на страницах газет. В подобных случаях родители корят себя: черт побери, как я не замечал этого! А люди, которые заметили, — уж они-то получат и уважение, и благодарность признательных пап и мам.

Я не сомневаюсь, Тони, составив список дочерей министров и заместителей министров, заводил с ними дружбу. Кое-кто из отцов, конечно, терял свои высокие должности. Родниться после таких катаклизмов будущему светилу журналистики не хотелось, и он решил жениться на Краси. Только такая женщина, как она, и могла быть ему подругой жизни.

Не сомневаюсь, что именно так Тони объяснил ей свою готовность жениться. Уверен, именно так он и думал. В то же самое время, когда они обговаривали подробности предстоящей свадьбы, он перешел к следующему номеру в своем списке. Не изменил, а лишь усовершенствовал свою тактику...

Такого покровителя Тони называет ракетоносителем. У кого он есть, тот взлетает и держится на высокой орбите. Высокая орбита для него не только популярность, даже слава, но прежде всего большая власть.

Властолюбивых людей Тони бичевал в своих литературных заметках. Я, дурак, все удивлялся, откуда у этого молодого человека такие богатые впечатления!..

Старая, проверенная тактика, известная еще шутам во дворцах цезарей. Старая — но не устаревшая.

Наверное, я надолго задумался, потому что Вранчев уставился на меня и спросил:

— Пригласить их за наш столик?

— Нет необходимости.

Чтобы смягчить категоричность ответа, я кивнул на двух молодых людей, сидевших перед нами, — нет, мол, свободных мест.

— Как хочешь.

Мне показалось, что он задумался. О чем? Что я знаю путь, который выбрала молодая журналистка, еще не закончившая университета? Или что я проявляю особый интерес к его подчиненному Тони Харланову, не признаваясь в этом? Если так, плохо не Грише Вранчеву, а мне.

8

В «Балкане» в обеденные часы никого из знакомой шайки не было видно. До последнего времени казалось, что они не могут жить друг без друга — и вдруг рассыпались. Мне хотелось увидеть Дашку, и в четверг вечером, на другой день после выхода из больницы, мы с Ваклевым пошли к ней домой, хотя это и было самым неподходящим временем для такой женщины, как она. Я уже обжегся однажды в этом доме, и потому мы с опаской зашли в темный подъезд, Ваклев даже держал пистолет наготове, спрятав руку в карман. Я остался на площадке первого этажа, а он продолжал подниматься, топотом создавая впечатление, будто идут двое. Через минуту Ваклев вернулся.

— Ее нет, — проворчал он недовольно.

Из подвала донесся шум, но на этот раз я не подумал о крысах. Посветил фонариком — никого. Услышал только шаги убегающего человека. Я рванулся вниз, за мной и Ваклев, но топот затих на заднем дворе. Перед нами зияло открытое окно. В кустах мелькнула мужская фигура. Луч моего фонарика не мог ее достать.

Было бессмысленно догонять беглеца. Шансов поймать его не было. На соседней улице так много проходных дворов, что он мог спрятаться где угодно.

Дашки не было дома — по крайней мере, она не отвечала на звонки, — а обитатель подвала наблюдал за тем, кто к ней приходит...

Мы с Ваклевым бросились к машине, которую он оставил неподалеку. Подъехали к «Балкану», он вошел в ресторан и быстро вернулся.

Тоди сидел за столом с четырьмя мужчинами. Невозможно, чтобы он был в подвале и добрался сюда раньше нас.

Подъехали мы и к редакции, где работал Тони. Оказалось, он уже целый час на каком-то собрании.

Мы снова сели в машину. Ваклев пробурчал:

— Футбол по телевидению я пропустил, карточку спортлото заполнить не успел — и все из-за этой двуногой крысы! Почему бы тебе его не прирезать?

У меня с ним были личные счеты, не мог я согласиться с Ваклевым.

— Все равно нам надо встретиться с манекенщицей, — сказал я, избегая ответа на вопрос.

Действительно, надо с ней увидеться. Почему именно в эти дни она нигде не появлялась? Почему не поехала на похороны Краси (хотя вроде была близкой подругой и выглядела очень расстроенной, когда узнала о ее смерти)? Почему ни Тоди, ни Тони не знают (или не говорят), где она?

В любом случае отсутствие Дашки означает нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Но что?

В семь утра я стал искать Дашку сам. Снова никто не отвечал на звонки, и тогда я спустился этажом ниже и позвонил ее хозяевам. Вышла непричесанная женщина лет пятидесяти в поношенном грязном пеньюаре неопределенного цвета.

Я представился, попросил разрешения войти. Женщина, пятясь, отошла в коридор и уперлась спиной в дверь холла — видно, туда она не собиралась меня приглашать. Ничего, мы и здесь поговорим. С обеих сторон со стен свисали пиджаки, брюки, плащи. Пахло старой обувью и гуталином, как в казарме.

— Я разыскиваю вашу квартирантку Данку Шанову.

— С ней что-то случилось? — испуганно спросила женщина.

— Она могла бы дать нам кое-какие справки... А почему вы полагаете, что с ней что-то могло случиться?

— Видите ли... Она не появляется уже два дня.

— Были случаи, когда она вот так же отсутствовала?

— Она часто отсутствует, но кто знает, куда она ходит.

— Вы точно помните, когда она ушла?

— М-м... в понедельник вечером я слышала шум...

— Что за шум?

— Данка живет надо мной, вот я случайно и услышала... Не подумайте, что я подслушивала... Она кричала на кого-то, он отвечал, но говорил тише.

— Кто это был?

— Не подумайте, что я подсматриваю, просто я стирала на балконе и случайно его видела, когда он выходил.

— Как выглядел?

— Крупный мужчина с очень широкими бровями, лет тридцати. Ходит так важно. Приехал на синей автомашине, которая показалась мне старой.

— В тот вечер у вашего входа кого-то нашли?

— Ага, в тот же вечер. Соседка с первого этажа наткнулась на него, вызвала «скорую». Я в это время ходила к сестре — она заболела, я ее навещала, и только на следующий день узнала, что кого-то хотели убить в нашем доме.

Коридор освещала слишком слабая лампочка. Женщина уставилась мне в лицо. Попыталась отступить на шаг, но уперлась спиной в дверь. Оглядела меня с головы до пят.

— Мне почему-то кажется... вы ведь тоже приходили в тот вечер?

— Вы обознались.

— На лестнице темно, могла и обознаться, по фигуре вы очень похожи на человека, который вечером приходил к Данке. Я его видела, когда он поднимался на верхний этаж, и слышала, как Данка кричала и на него, а потом я ушла к сестре, потому и не знаю ничего о человеке, которого хотели убить...

Я оглянулся: на входной двери был глазок. Через него она меня и видела. Что ни говори, а женщина была наблюдательна.

Я спросил:

— Так когда, говорите, уехала Данка?

— Не на следующее утро, а через утро. В среду. Если бы не такси, я бы ее не увидела, такси прогрохотало и остановилось напротив нашего балкона. Я как раз мусор выбрасывала в ведро, которое стоит на балконе, вы только не подумайте...

— Я и не думаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Из такси вышел молодой человек, черноволосый, одетый во все новое, точно жених, — похоже, он совсем недавно все это купил. И у него был какой-то шрам на подбородке.

— С балкона вы увидели шрам?

— А почему ж мне его не увидеть, ведь смотрела-то я на него с десяти метров!

— С какой стороны подбородка?

— Сейчас... он пошел к выходу... Вот так, как вы сейчас... я здесь стояла... С правой стороны был шрам!

— Дальше.

— Ну, поднялся наверх, перешагивая через две ступеньки. Потом я увидела их обоих на улице — он ее чемодан нес и положил его в багажник.

— Номер такси не запомнили?

— Видела его, цифры не помню.

— Молодой человек со шрамом на подбородке приходил и раньше?

— Я не видела.

— Вы уверены, что со среды ваша квартирантка не возвращалась?

— Я уверена только тогда, когда вижу ее или слышу топот над головой. А вообще-то не уверена я потому, что после обеда ухожу присматривать за своими внуками, пока дочка не явится с работы.

— А мы можем проверить, возвращалась ли Данка?

— Нет, она поменяла замок на дверях и не дает мне ключ.

— Она водит к себе мужчин?

— Так, иногда...

— Болгар, иностранцев?

— Пожалуй, чаще иностранцев.

— А вы с мужем никогда не задумывались, что ищут у нее эти люди?

— Похоже, работа у Данки такая... чтобы переводить им, обслуживать...

— В постели она их тоже обслуживает?

— Ничего подобного я не видела. Что видела — то видела, а чего нет — того нет.

Пока она тараторила, я написал телефон на листке и дал ей.

— Когда ваша квартирантка появится, позвоните мне, пожалуйста. Передайте телефон и вашему мужу.

— Конечно... конечно, товарищ, сейчас же позвоним.

9

Один мой приятель оказался двоюродным братом хозяйки, у которой квартировал Тони Харланов. В пятницу после обеда привел он меня к ней. Рассказывал, что она моя сверстница, вдова, а я увидел женщину в самом расцвете. Похоже, у нее начиналась вторая молодость. Верно, на нее заглядывались не зеленые юнцы, а мужчины постарше.

Открыв дверь и увидев двоюродного брата, она всплеснула руками, точно школьница.

— Боже, Милчо! Ты и сам не знаешь, как ты мне нужен!

— Телепатия, телепатия, сестра. Вот явился посмотреть на тебя.

— Входите, пожалуйста. А этот товарищ...

Она не спросила, кто я, только отметила, что с ее братом пришел незнакомый человек.

Вместо того чтобы удовлетворить ее любопытство, приятель спросил меня:

— А зачем я-то тебе нужен?

— Где хочешь найди мне тридцать долларов. Есть одна вещь в «Корекоме», которая до зарезу мне нужна.

— Можно, — с готовностью согласился Милчо. — У меня на банковском счету тридцать долларов, ни больше ни меньше.

— Смейся, смейся, но я тебя не оставлю в покое, пока...

— Мне это и так ясно, можешь не продолжать.

— Ну заходите, садитесь, — приглашала хозяйка. — Садитесь, пожалуйста. Чем вас угощать? А этот товарищ — он тоже из милиции?

— Этот товарищ — завскладом женского трикотажа.

Она снова всплеснула руками.

— Именно там мне и нужен знакомый! В Елхово есть завод, там делают жилетки на экспорт, вот я и...

— Хорошо, хорошо, — пытался остановить ее брат, да разве остановишь лавину.

— Пойми, Милчо, с завода этого только и можно получить жилетку, а иначе придется искать доллары. Представляешь, доллары — за жилетку, которая производится не во Франции, а в Болгарии! Если ты мне не достанешь ее со склада, тебе же придется искать мне доллары.

— Подожди, мы еще не сели, а ты...

— Ну садитесь же, садитесь, чем же вас угощать?

— По чашке кофе.

Хозяйка настойчиво смотрела на меня, но я кивнул головой на ее брата — мол, что он скажет.

— Как, только кофе?

— И ничего больше, — подтвердил мой приятель. — Нам надо еще кое-куда зайти. На трезвую голову. Расскажи-ка, что у тебя, как ты. На дверях, я вижу, новая табличка.

— У меня квартирант. Заключила с ним договор на полгода. Если за это время он мне не понравится, отправлю на все четыре стороны.

— Ну и как, понравился он тебе?

— Чудесный! Внимательный, не пьет, не водит компаний. И такой вежливый. Простите, сейчас не часто встретишь таких молодых людей...

— Говоришь, не водит компаний? В одиночестве кукует?

— Какой же молодой человек живет в одиночестве? Иногда к нему приходят приятельницы...

— Вот это да — не одна приятельница, а несколько!

— Он не часто их меняет. Месяц тому назад к нему ходила высокая девушка, похожая на балерину или вообще на артистку какую-то, но по телевидению я ее не видела. Сейчас другая является — настоящая вобла, но одета шикарно. Похоже, обеспечивает себя туалетами из-за границы. Я видела, ее два раза привозила служебная машина. Может, у нее отец — какая-нибудь шишка. А так — грязнуля. Размалевана, а по́том разит за пять метров.

Хозяйка рассказывала все это, стоя в кухне, нас разделяла открытая дверь. Я подал знак приятелю, что мне этого вполне достаточно, и он переменил тему. Заговорил о новом телевизоре, а я, делая вид, что слушаю, задумался. Получалось, что девушка, похожая на балерину, перестала приходить сюда месяца полтора назад и место ее заняла «вобла» в шикарных туалетах. Тогда о какой же свадьбе говорила мне Краси, уже будучи брошенной? Видно, понимая, что Тони готов ее бросить, она и торопила его с женитьбой. Выходит дело, его планы ничего общего не имели с ее планами. Я не слышал от Тони ни слова об этом, о свадьбе говорила только Краси.

Да, накапливались вопросики, накапливались... А пока что я пил кофе и делал вид, что слушаю разговор брата и сестры.

10

Утром я позвонил одному из своих помощников и попросил его поискать в картотеке (и в памяти наших коллег, конечно, тоже) молодого человека со шрамом на подбородке.

Каково же было мое удивление, когда, придя на службу за результатом, я застал в нашей комнате и своих, и сотрудников из соседнего отдела.

Продолжая смеяться, Ваклев мне рассказал:

— Один старший лейтенант увидел, как дерутся крысы. Он подошел поближе, и что оказалось? Крысы дерутся из-за полиэтиленового пакета, набитого деньгами! Представляешь, пачки банкнот, изгрызенные крысами! Это происходит во дворе старого дома. Хозяйка — пожилая вдова — заявила, что деньги не ее. Вокруг новые дома, старлей попросил девушек из домоуправления узнать, не пропадали ли у кого из жильцов деньги. До сих пор никто не объявился. Как думаешь, почему?

Я решил, эта история — очередной анекдот, и, побоявшись попасть в неловкое положение, только пожал плечами.

Мои коллеги заспорили. Самой правдоподобной, кажется, оказалась следующая версия: владелец денег, уезжая из Софии, спрятал их в погребе, а крысы, пронюхав об этом, решили полакомиться...

Смех и шутки, сопровождавшие серьезное дело, видно, надо было прекращать, и Ваклев сказал, обращаясь ко мне:

— Деньги все-таки принадлежат хозяйке старого дома. Крысы-то вытащили их из ее погреба.

— Тетка эта — уборщица, — возражал ему тот, кто рассказал историю. — Сбережения у нее ничтожные. Ее сын недавно вышел из тюрьмы, на работу пока не устроился.

Я спросил, знает ли он, как зовут сына.

— Георгий Влычков.

Фамилия показалась мне знакомой, и я обратился к самому молодому моему помощнику:

— Данчо, сходи, пожалуйста, в одиннадцатую комнату, поищи в картотеке этого Влычкова.

Через несколько минут Данчо принес справку: Георгий Спасов Влычков, кличка — Жора Патлака, был осужден на четыре года восемь месяцев.

— Ага, старый знакомый! — воскликнул Ваклев.

— В досье есть его фотография?

— Есть, — ответил Данчо, — да я не посмотрел.

— Извини, поскольку ты уже занялся этим, проверь, есть ли у Влычкова особые приметы.

— Что, — спросил Ваклев, — опять какая-то загадка?

Данчо поспешил выйти, а Ваклев продолжал:

— Что тебе пришло в голову?

— У этого вора, — сказал я, — есть особая примета, а какая точно, не помню.

— А если и есть, то что?

— Дашку увез человек со шрамом на подбородке.

— Да людей-то со шрамами — сколько угодно!

— Конечно, только почему бы не проверить? И Данчо все-таки должен точно выполнять задания, а он...

Данчо вошел, посмотрел на меня виновато и объявил:

— Шрам справа на подбородке...

11

Георгий Влычков, больше известный как Жора Патлака. Я начал искать его в девять часов. В это время его мать была на работе, а он еще не просыпался: ночные птицы спят.

Их дом выглядел скомканным спичечным коробком среди домов-новостроек. Только такая развалюха и могла стать местом сборища крыс, но об этом пусть другие подумают, по крайней мере сейчас.

Перед входом сооружена была какая-то конструкция, чтобы дверь не заваливал снег, стекла были потрескавшиеся, не мытые, верно, лет сто.

Не найдя кнопки звонка, я постучал в дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее. Хриплый, доносящийся точно из подземелья, голос спросил:

— Кто там?

Я ответил в том же тоне:

— Выходи, увидишь.

Где-то заскрипели половицы, дверь открылась, и передо мной предстал Жора — босиком, в трусах и майке, взлохмаченный. Он сейчас же меня узнал, но не смутился, как бывало во время моих первых посещений.

— Добрый день. Мы можем поговорить?

— Я к вашим услугам, товарищ Хантов, только я... — Он показал руками на свои босые ступни и извинился. — Думал, кто-то из соседей, и поэтому так...

— Я подожду.

Жора колебался — подумал, верно, что я пришел его арестовать, и не пригласил войти. Пробормотал только:

— Я сейчас... минутку...

Помещение, в котором я оказался, напоминало старую деревенскую кухню, только без очага. В одном углу стояла кушетка с провисшим матрацем, рядом — стол, покрытый скатертью, электрическая плитка, обшарпанный буфет. Пол был застлан потертыми дорожками. Две двери вели в соседние комнаты, я их тоже хорошо знал: несколько лет назад делал там обыск.

Я сел к столу, не снимая куртки.

Жора наконец появился — в импортном костюме, без галстука. На улице было тепло, но он натянул толстый свитер.

— Можем идти, товарищ Хантов.

— Здесь поговорим.

— А я подумал, вы меня брать будете.

— Такая готовность с твоей стороны необычна.

— Потому что понял: ловчить перед вами — себе дороже.

— Хорошо, что ты это понял. Хоть ты здесь и хозяин, но приглашаю я: проходи, присаживайся.

— В таком случае — выпьем что-нибудь?

— Не сейчас.

Он сел, положив ногу на ногу, достал сигареты и взглядом спросил, можно ли закурить. Я, кивнув, вытащил свою трубку.

— Где ты был последние дни?

— Прогулялся на Солнечный берег.

— Это в октябре-то?

— Человек, который из тюрьмы вышел, и зимой туда поехать не откажется.

— Был там один?

— Один.

— Может, с девушкой все-таки?

— Зачем везти отсюда? Там всегда богатый выбор.

— Жора, ты вроде убедился, что с нами бесполезно юлить? Если я задаю подобные вопросы, значит, мы кое-что выяснили.

— Но что... почему?

— Где Данка Шанова?

— О ком вы это?!

Казалось, он искренне недоумевал.

— Да-а, в тюрьме у тебя бесспорно окрепло актерское мастерство, ничего не скажешь, — отметил я. — Однако не демонстрируй его передо мной, бога ради, мы хорошо друг друга знаем.

— Честно вам говорю: не имею понятия, о ком идет речь.

— О той, с которой ты на такси поехал в аэропорт.

— А, Данка! Так бы и говорили... Хотел переспать с ней, да кошка перебежала дорогу.

— Давно ты с ней знаком?

— Почти неделю.

— Она сперва согласилась с тобой поехать, а потом отказала, так?

— Ну да. Так получается.

— Сколько времени вы были вместе?

— Только сутки. Но ночью я ушел к себе в гостиницу.

— А она куда?

— Какой-то иностранец крутился возле нее еще с вечера, а утром я уже не увидел ни иностранца, ни ее.

— И ты — с разбитым сердцем, бедный! — решил вернуться в Софию?

— Как видите.

— Вижу. Но как же кошечки, которые в изобилии водятся на море?

— Я не говорю, что остался один, но мне-то хотелось побыть с Дашкой... Кукла она, вот кто.

— Рассказывала она тебе что-нибудь о смерти своей подруги? — спросил я.

— Я спрашивал, да она не хотела на эту тему...

— Ни слова не сказала?

— Ни слова.

Я встал.

— Не пришлось бы нам снова беседовать на эту тему?

— Я вам все сказал, товарищ Хантов.

— Нет. И самое главное: где Дашка?

— Что я ей — муж, надсмотрщик?!

Вот он, Жора Патлака тех времен, еще до тюрьмы. Он огрызался тогда, как волк, и мне казалось, что он вот-вот прыгнет на меня, оскалив зубы...

Сейчас он сидел, положив ногу на ногу, словно в кафе, и отвечал, щурясь сквозь дым сигареты. В голосе и взгляде была насмешка. Что это — самообладание человека, который ничем не нарушил закона? Или уверенность, что мне не по силам такой крепкий орешек. А может, его беззаботная поза скрывала пренебрежительное отношение к моему ведомству и к его представителям.

Я еще раз убедился: что тюрьма — это серьезный вуз. Весь вопрос только в том, кто и с какими оценками его заканчивает.

Я ничего не ответил Жоре. Не стоило ему возражать.

Мы вышли во двор. На скамейке, рядом с застекленным крыльцом сидела толстая женщина, держа на коленях сетку с хлебом и пакетом сахара. Это была мать Жоры, уборщица. В это утро она раньше, чем я предполагал, возвратилась с работы. Хорошо помню, как она пыталась выставить меня из своего дома — еще тогда, в первое мое посещение, когда я пришел, чтобы арестовать ее сына.

— Вот это кто, — сказала она. — Слышу, знакомый голос, а понять не могу, кто это Жору песочит.

— Доброе утро.

— Добрутро, товарищ начальник. Опять занялся моим сыном? Я уж объяснила участковому, что деньги не мои. Которые у меня есть, те на сберкнижке. Двор-то у нас старый, вокруг полно мусора, в мусоре крысы живут, вот, значит, крысы и притащили деньги откуда-то... Крысы — они такие, увидят что-нибудь пестрое, так в гнездо и тащат, совсем как сороки...

— Не пойму, о чем вы.

— Мама, не вмешивайся, — сказал Жора.

— Как это не вмешивайся? Он тебя обвиняет, а я, мать, — не вмешивайся? В чем вы его обвиняете? — приступила она ко мне.

— Да есть вопросы, на которые он не отвечает. Я его спрашиваю о девушке — он ездил на море, — а не о крысах. О крысах скажете участковому.

— Мама, иди в дом, мы сами разберемся.

Она пошла к дому, волоча ноги, точно старуха, продолжая протестовать:

— Господи, за что ты наказал нас? Рожаем, растим детей, а после страдаем за них... За что, господи, ты нас наказал, за что?!

— Не обращайте внимания, ведь мать, — сказал мне Жора.

Я в общем-то и не обращал на нее внимания, но задумался об истоках материнской боли. Упреки ее не мне адресованы были, а сыну.

12

Дома меня ждала неожиданность, и не одна. Сынишка играл в гостиной. Не успел я закрыть входную дверь, как он бросился ко мне.

— Папа, ты почему рано? Ты что, заболел?

Даже в выходной день ему странно было видеть меня дома в такую рань. Не дав снять плащ, он потащил меня в комнату.

— Иди посмотри, какой замок я построил!

Я смотрел на замок из разноцветных пластмассовых кубиков и старался изобразить искреннее восхищение:

— Ух, какой громадный!

Услышав шаги за спиной, я оглянулся. Лена стояла на пороге и наблюдала за нами, слегка наклонив голову. Эта поза была мне хорошо знакома и не предвещала ничего хорошего.

— Янчо тебя ищет, — сказала она.

Янчо — мой приятель со студенческих лет, работает в суде.

— Передал что-нибудь?

— Сказал, отец и мать той манекенщицы — ну, которая отравилась грибами — подали в суд. Обвиняют тебя в убийстве их дочери и требуют... ты не поверишь! Требуют заплатить им по восемь тысяч левов за их горе!

— Солидная сумма. Максимум того, что можно потребовать по закону.

— Смеешься? А если подумать, одной-двумя тысячами левов ты вряд ли от них отделаешься.

— Если докажут, что я виновен в смерти девушки, буду платить.

— Юристы не станут с тобой церемониться, хоть ты и работаешь в милиции!

— Лена, ты напрасно грубишь...

— Перестань! — жена почти кричала. — Я ночами не сплю, у меня бессонница из-за тебя, а тебе наплевать!

Действительно, в последнее время нервы у нее не выдерживают, да и мои, не скрою, барахлят. Я не мог успокоить ее. Черт побери, может, женским своим чутьем она улавливает беду, нависшую над моей головой?..

— Утром тебя настойчиво искали, — сказала моя жена. — Из управления.

Позвонил на работу. Ответил мне Ваклев. У него выходной, и мне показалось странным, что он дежурит.

— Начальство! Где ты ходишь? Я тут взбучку получил вместо тебя.

Голос у него был не сердитый, и я молча ждал, пока коллега скажет, зачем меня искали.

— Сегодня утром в парке нашли Данку Шанову. Она задушена.

— Задушена? Когда умерла?

— Вчера, приблизительно между семью и девятью часами вечера. Утром какой-то человек выгуливал свою собаку и обнаружил тело. В кустах. Я там был с бригадой. Все сделали, как положено, — осмотрели, сфотографировали, даже обыскали с магнитом все окрестности. Ничего не нашли. В ее зажатом кулаке обнаружили пуговицу, по всей вероятности — от мужского пиджака.

— Все же кое-что...

— Таких пуговиц в Софии не меньше миллиона.

— Возьми машину, пожалуйста, и заезжай за мной. Хочу осмотреть место.

13

Мы с Ваклевым шли по боковой аллее в западную часть парка. Над головами нависли голые ветви деревьев. Ветер сметал опавшие листья в углубления и наметал холмики вокруг каждого куста. Остановились возле лавочки.

— Вот где ее нашли, — сказал Ваклев, показывая на кусты шагах в десяти от лавочки.

Я походил, осматривая почву, скамейку и кусты, хотя мне в общем ясно было, что едва ли я найду что-нибудь ускользнувшее утром от взгляда моих сотрудников. Мне надо было поразмыслить, найти ответ на некоторые вопросы. Почему, например, Дашка, в среду утром уехав с Жорой на море, в пятницу вечером уже оказалась в Софии? Кого она искала здесь, с кем была? Вряд ли на нее напал случайный грабитель: у нее в сумке были деньги, но их не взяли. Дашка носила два браслета и два серебряных кольца, и их тоже никто не взял. Конечно же, на нее мог напасть и вор, который просто не успел ее обокрасть, вспугнутый прохожим. Я больше чем уверен, что вчера вечером парк был пуст: погода совсем неподходящая для прогулок, и половина населения Болгарии устроилась возле телевизоров. Здесь и сейчас, среди бела дня, не было видно ни души, что уж говорить о темных вечерах. Кроме того, Дашка была из тех женщин, которые предпочитают ресторанный столик с напитками и оркестр, а не прогулки в безлюдном парке.

Наиболее вероятно, что кто-то заманил ее сюда. Может быть, кто-то уговорил ее пойти в ресторан — эта аллея ведет к нему напрямик. Но, чтобы согласиться пройти в это время по пустынному парку, она должна была знать человека и не бояться его.

Хозяйка не видела Дашку со среды с утра, когда Жора заехал за ней на такси. А возвратилась Дашка, видимо, тогда, когда хозяйка была у сестры или сидела со своими внуками. В Дашкиной сумке не нашли никаких билетов ни на самолет, ни на поезд, ни на автобус, не было и квитанции из гостиницы... Да, но какого черта хранить эти документы, если на побережье она была не в командировке?

Я спросил Ваклева, не изменилось ли здесь что-либо после того, как утром осматривали это место.

— Ничего.

— Непохоже, чтобы здесь была борьба.

— У нас у всех сложилось такое же впечатление. Вероятнее всего, ее убили не здесь...

— Но и не слишком далеко. Сюда на машине не проедешь. Однако невозможно представить себе идиота, который потащит на себе труп через весь парк, чтобы запихнуть его в этот кустарник.

— Похоже, ее убили на скамейке, — сказал Ваклев. — Но ни на скамейке, ни под ней мы не нашли никаких следов.

Я напомнил, что в кулаке убитой была пуговица от мужского пиджака — вероятно, Дашка все-таки боролась с человеком, который ее задушил.

— Убийца, наверное, не видел, что пуговицу оторвали, иначе он не оставил бы ее в кулаке своей жертвы.

— Знаешь, вполне возможно, что, заметив отсутствие пуговицы, преступник явится сюда искать ее.

— Я это сообразил. Оставил тут человека дежурить.

— Кого?

Ваклев взглядом указал на соседнюю аллею, где между Деревьями я узнал Данчо, молодого нашего сотрудника.

— Правильно сделал, — сказал я. — Хотя убийца вряд ли возвратится искать свою пуговицу... Скорее всего, пришьет другую.

— Ты прав. Но вдруг он все-таки потерял что-то — какую-нибудь мелочь — и вернется за ней?..

Глава четвертая

ВАЛЕРЬЯНКА И КОШКИ

1

На стоянке возле аэропорта я взял такси и дал шоферу адрес Рени. Ехать домой не хотелось. Хотелось к ней. В это время она обычно дома, на работу ей только к шестнадцати. А сейчас она еще не проснулась — у нее послеобеденный сон.

Шофер остановил машину перед домом, я заплатил ему, накинув лев сверху, и вышел из такси. Мой багаж состоял из одной сумки, а в ней — только несессер. Она мне не мешала, но не привык я носить сумки. Лучше всего себя чувствуешь, когда руки свободны.

Перед подъездом дома, в котором жила Рени, стоял какой-то довольно обшарпанный «опель». В послевоенные годы он, верно, был голубее самого неба, а сейчас выглядел точно металлическая крыша какой-нибудь развалюхи.

Новая мысль сковала меня по рукам и ногам: этот ободранный «опель» — собственность Тоди. Я не мог ошибиться. И модель, и выгоревший цвет, и первые две цифры номера совпадали с тем, что я запомнил в свое время.

Рени жила на первом этаже в комнате для привратницы. Ее окно было рядом с подъездом, и каждый, кто проходил мимо, мог заглянуть в него. Только на этот раз ничего бы не увидел: занавески были задернуты. Пожалуй, они всегда задернуты. Рени не выносит любопытных глаз. Да, занавески всегда задернуты, но никогда меня это не раздражало так, как сейчас.

В первую секунду захотелось ворваться в комнату, не постучав, может, даже влезть в окно.

Я не знал, что делать. Растерянно перекидывал сумку из руки в руку, переступал с ноги на ногу. Раньше в таких случаях я мгновенно ощущал, как напрягаются мышцы, как рука непроизвольно выхватывает нож... Что я, старею, что ли? И мускулы при мне, и нож на месте, но я его не выхватил. Зло меня взяло: три-четыре года назад я бы не задумался. Пришло в голову — и действую, не стою, точно стреноженный конь.

Я подошел к окну в надежде услышать что-нибудь и закурил, делая вид, будто кого-то жду. Из комнаты доносились голоса Тоди и Рени — я слышал отдельные слова, но не мог их связать. Ничего не понимал из их перепалки.

Какая-то женщина показалась на аллее, толкая перед собой коляску с грудным ребенком. Поглядывала на меня, думала, верно, что я вор, прикидываю, как бы влезть через окно в квартиру привратницы. Пускай думает, что хочет. В комнатку эту я войду через дверь, а в окно, скорей всего, выброшу кого-то. Если удастся.

Тоди угрожает, подумал я.

— Пойдешь, иначе...

Рычит прямо.

Хлопнула дверь.

В несколько скачков очутился я в соседнем подъезде. Преимущество новых домов — много входов. Плохо, что выход только один...

Тоди сел в свою развалюху. Мотор взревел, как у гоночной машины без глушителя, и машина умчалась.

Выйдя из своего укрытия, я подошел к дверям Рени, постучал.

— Господи, ну что тебе еще!..

Она распахнула дверь и замерла. Видно, думала, что Тоди вернулся попугать ее еще немножко. Кажется, Рени приготовилась вытолкать нахала. Глаза ее покраснели, но не похоже, чтобы она плакала. Я, к примеру, никогда не видел ее плачущей, этим-то она мне и нравилась. Девчонка с мужским характером. Она была в пеньюаре с крупными, как ослиные уши, орхидеями. В нем она выглядела более стройной и высокой. Даже в натуральном виде она мне так не нравилась, как в этом пеньюаре с наштампованными цветами, похожими на ослиные уши. Волосы под сеткой, замазки на лице никакой. Так ей лучше, она красива и без замазки.

В первый момент она ничего не сказала, только смотрела на меня да на мою сумку — она никогда меня с сумкой не видела.

Я спросил:

— Можно? — и сделал шаг вперед.

— Заходи.

В маленькой комнате места хватило только для гардероба, дивана, который служил постелью, столика и двух табуреток. Из комнаты был ход в нишу, очевидно миниатюрную кухню, где стояла электрическая плита и маленький холодильник.

Тоди, конечно, застал Рени в постели. Но простыни не были смяты. Очевидно, не успев привести волосы в порядок, Рени и накрыла их сеткой...

— Ты разве не на море? — спросила она.

— В это время года?

— Зачем же тогда поехал?

— Чтобы малость развеяться.

Бросив сумку на табуретку, я плюхнулся на диван.

— Кофе пить будешь?

— Выпью, но сначала дай мне валерьянки.

— Нет у меня этой гадости. И кто тебе сказал, что таким жеребцам, как ты, нужна валерьянка?

Она включила плиту, вымыла кофеварку. Ничего не говорила, молчал и я, но не выдержал. Как-то все равно надо начать. Что ж, друг Жора, жарь напрямик.

— Я стоял под окном и слышал ваш разговор.

Рени повернулась. Я выдержал ее взгляд, не моргнув. Наверное, девочка поняла, что я ее не обманываю. Продолжая заправлять кофеварку, сказала тихо:

— Я не собиралась что-то скрывать от тебя. Помнишь, я тебе обещала рассказать все. Но не сейчас, позднее...

— Я обманул тебя, Рени. Ничего я не слышал! Понял только, что Тоди тебя запугивает. Заставляет плясать под свою дудку. Перед тем как он вышел, я спрятался в соседнем подъезде.

Она поставила кофеварку на плитку, села рядом со мной. Пеньюар у нее распахнулся, оголил ее колени, она их не прикрыла. Да мне сейчас было не до ножек. Рени взяла сигарету и, не дожидаясь, пока я дам ей прикурить, сама чиркнула спичкой.

— Я тебе расскажу все. При одном условии.

— При каком?

— Если не будешь с ним драться.

— А если он этого заслуживает?

— Если и заслужил, все уже прошло.

— Тогда почему он давит на тебя?

— Потому что еще не знает меня. Так же, между прочим, как и ты... Обещай, что не поквитаешься с ним!

— Обещаю, но если не будет сил вытерпеть?

— Стиснешь зубы. Вытерпишь ради меня.

— Ладно, давай.

— Год назад Тоди попросил меня принять нескольких иностранцев у него в квартире...

— Как это — принять?

— Ну, в постели...

— И ты?

— Приняла.

— Потом?

— Просят же тебя, не заводись! Иначе больше ничего не услышишь.

— Хорошо.

— Они платили Тоди, и мы делили доллары. А потом я отказалась продолжать это. Он не забрал у меня свой ключ, хотел, чтобы я еще подумала.

— Какой ключ?

— Да от его квартиры!

— А сейчас он где, этот ключ?

Она показала взглядом на нишу.

— Здесь.

Я не понял, где точно, однако кухня была не такой уж большой, чтобы там не найти ключ.

— И больше никого не принимала?

— Никого.

— Дальше.

— Тоди настаивал, чтобы я продолжала. Обещал заплатить две трети, а себе взять одну.

— И ты?

— Снова отказала. Он стал запугивать, что все обо мне расскажет... Я тебя предупредила: не заводись, не вскакивай, иначе укажу тебе на дверь!

— Но как, зачем?.. Почему ты пошла на поводу у этого гада?!

— Потому что я тоже хочу ходить одетой, как другие женщины! По какому праву, почему маменькины дочки надевают шикарные импортные вещи? А я, у которой уже спина горбится от работы, пополняю свой гардероб тряпьем из лавок и магазинов возле рынка.

— Рени, дружище, ты же официантка! Идеальная профессия. Что тебе стоит обсчитывать — кого на стотинки, а кого на левы? Особенно по вечерам, когда клиенты твои так наклюкаются, что, хоть десятку припиши, не заметят. Можно и прямо у кого-нибудь в карманах пошуровать. Ведь они иногда тебе сами дают бумажники, чтобы ты взяла необходимую сумму? Это лучше, чем принимать в постели!

— Ох, оставь меня в покое. Я решила этот вопрос раньше, чем ты меня осудил. Сам видишь, отказала Тоди. Выставляю его уже третий раз.

Кофеварка закипела. Рени встала, налила кофе. Я кипел сильнее, чем кофеварка. Сделал глоток, обжегся, плюнул. Рени рассмеялась.

— Спокойно. Ответь мне на один вопрос. Почему ты, как только вышел из тюрьмы, сразу пришел к нему? Возобновляете старые дела? Если это вообще можно назвать делами... Вас снова сцапают, и ты опять утрешься полотенцем, а он останется сухим!

Она была права. Еще перед поездкой с Дашкой на Солнечный берег мне пришло в голову, что это путешествие — ну никак не для меня, не для моего здоровья, но не хотелось признаваться в этом ни перед Рени, ни перед собой.

Помолчав, я спросил:

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Есть, но не сейчас. Подождешь, пока я оденусь, мне скоро на работу.

Она ушла в ванную. А я стал искать ключ Тоди в нише-кухоньке. Там, даже если пшеничное зернышко спрятать, легко его найти, что уж говорить о ключе. Она положила его в коробку из-под кислого молока, вместе с пуговицами и булавками. Запихнув ключ в карман, я снова уселся на диване в ожидании Рени.

2

Я проводил Рени до бара «Ориент» и пошел домой: не хотелось ни в ресторан, ни искать своих приятелей, а больше всего не хотел встречаться с Тоди. Я от него не прятался, но и видеть его не мог. По крайней мере сейчас.

Мама сидела в комнате, которую мы называли кухней, штопала блузку. Отложив работу, посмотрела на меня. Я поздоровался, она не ответила, даже головой не кивнула. Лишь когда я двинулся в свою комнату, проговорила мне вслед:

— Задержись ненадолго.

Я остановился.

— Где скитался?

— На Солнечном берегу.

— В это время люди не ездят на море.

— Я был с приятелем.

— Так я тебе и поверила.

Возражать? Доказывать ей что-то?.. Я пошел к себе, но мама опять меня остановила.

— Не спеши. Куда ты спрятал деньги, которые просил меня спрятать?

Мне хотелось нанести ей ответный удар — о каких, мол, деньгах речь?

Но, встретив ее взгляд, понял, что хитрить не стоит.

— Запихнул их под доски пола.

— Крысы вырыли их оттуда, вытащили на улицу... В той же упаковке, в полиэтиленовом пакете. Дети во дворе их увидели, собрался народ, пришел инспектор. Спрашивал меня, не наши ли, я ответила: не наши. Только он мне не поверил. Крысы шастают по старым домам. В новых они еще не завелись, там больше муравьев да тараканов. В квартале только наш дом старый. Тебе ясно, что подумают в милиции?

Это я мог себе представить.

— Зачем тебя ищет Тоди? — спросила мать.

— Когда он приходил?

— Утром.

— Откуда я знаю, зачем я ему!

— Зато я знаю, зачем.

— Ой, мама, ты начинаешь фантазировать.

— Послушай, сынок, я не буду спорить, фантазирую я или знаю, чем вы с ним занимаетесь. Я тебе кое-что скажу, а ты постарайся запомнить. Если Тоди еще хоть раз к нам придет, я воткну ему нож в спину. Вот этой самой рукой, которой я сейчас иголку держу. В любом случае для меня уже не наступит светлый день, но я оторву тебя от этого человека. Неужто ты слепой, неужто не видишь, как тебя используют? Ты сидишь в тюрьме, а он развивает свои атаки из кафе...

— Мама!..

— Замолчи. Не оправдывайся — смешно. И обидно.

— Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Ничего. Хочу, чтобы ты пре-кра-тил заниматься кражами!

— Ладно, хватит кричать.

— Я не кричу. Если раскричусь, милиция сейчас же тебя заберет. А я этого не хочу. Я рано овдовела... Из-за мужа-пьяницы и сына-вора света белого не видела. Жду радости от внуков. Только в них может найти утешение несчастная вроде меня. Поэтому твое место здесь, а не в тюрьме. Если не прислушаешься к моим словам, я сама расправлюсь с тем, кто толкает тебя на этот путь.

Я ничего не ответил. Ушел в свою комнату, лег на кровать и стал смотреть в потолок. Доски почернели от дыма, засижены мухами. Не было смысла проверять, здесь ли деньги. История ясна, как белый день. Насколько смешна, настолько и печальна. Не думал, что голодные крысы жрут полиэтилен...

В милицию меня, конечно, не станут вызывать: никто не докажет, что деньги мои. Жалко все-таки, что я потерял три тысячи, но, пожалуй, мама моя права. Тоди всегда выйдет сухим из воды, а я опять могу засесть. Но на этот раз — врешь, не будет этого! Нет!..

3

Как я лежал у себя на чердаке, так и заснул. Разбудил меня сигнал какой-то машины. Уже стемнело. Вскочив, я посмотрел в окно. Перед домом не было видно никакой машины. Что-то часто стали мне чудиться и сниться автомобильные сигналы да сирены милицейских машин.

Матери не было — обычно в это время она уходит к моей тетке, которая тоже овдовела и постоянно болеет. Это даже лучше, что мамы нет дома. Увидела бы, что я выхожу, и встала бы у дверей. Вынудила бы вылезать в окно.

Только на улице я понял, что голоден: не обедал сегодня. А главное сейчас было выяснить кое-что. Когда мне что-то неясно, я чувствую себя, как размотанная веревка. Мне приходит на ум, что меня считают дураком и подкладывают мне арбузную корку, чтобы поскользнулся. Не хочу быть в дураках. Никогда.

Вечером Тоди шатается по ресторанам. Обычно садится в одном заведении и сидит до закрытия как приклеенный. Я поискал его, но не нашел.

В «Ориенте» швейцар сказал, что Рени работает. Пока она добывает хлеб насущный, у другой женщины в это время ключ от квартиры Тоди, и она развлекает там какого-нибудь иностранца. Оплата — долларами. Дележ по договоренности. Смело организованное предприятие.

Я пошел на улицу, где живет Тоди. В окнах его квартиры горел свет, но с тротуара ничего не было видно.

Поднявшись в противоположном доме на третий этаж, я стал разглядывать окна оттуда, но шторы везде были спущены. Не мелькали никакие силуэты. Сидит человек перед телевизором или читает. Только вряд ли это похоже на образ жизни моего приятеля. Он у нас — босс, наш Тодор Михнев, очень важный босс...

Я подошел к входной двери Тоди, прислушался. По телевизору передавали матч Франция — Болгария. Футбольные болельщики в такие вечера сидят перед телевизорами, поэтому на улицах живой души не видать. Самое безопасное время для ограбления необитаемой квартиры. Можно успеть все, даже прослушать матрацы и подушки, чтобы понять, не шуршат ли там банкноты. Еще больше это время подходит для взлома касс банков. Только это не открывается так просто, как кухонные шкафы.

Телевизор у Тоди был включен, комментатор крикнул: «Гол!» В квартире и после этого не послышалось ни голоса, ни движения. Правда, это еще не означало, что там никого нет, поскольку некоторые дела вершатся обычно в темноте. С другой стороны, если свет во всей квартире, это не означает, что там есть люди. На всякий случай я позвонил. Никто не отвечал.

Едва ли Тоди забыл выключить свет и телевизор. Вероятнее всего, специально оставил. Кто посмотрит с улицы, подумает, что хозяин у себя.

Я вышел на улицу. Прошелся по противоположному тротуару. Посмотрел на окна Тоди. Хотя и так было ясно, что едва ли я увижу что-нибудь. Я посматривал за подъездом. Из него вышла пожилая женщина, выбежали два пацана.

В газетах пишут, что София солнечная и теплая, но не вспоминают, что и туманная. О Лондоне говорят, он вечно в тумане. Я там не был, но мне не верится, чтобы софийский туман был прозрачнее лондонского. И густой, точно овечья шерсть. И холодный, как снег. Сквозь плащ я чувствую его, будто через марлю. Совсем озябнув, я утешался мыслью, что в каждой профессии есть свои неудобства. Чтобы время шло быстрее, я развлекался: надел шляпу на самое темечко, а потом, подняв плечи, воротником плаща так толкал ее вперед, что она закрывала мне лоб, и тогда я, верно, становился похожим на какого-то подозрительного типа... Нет, отныне все эти игры в гангстеров не для меня, пусть пацаны в них играют.

В начале улицы остановилась легковая машина. Туман не давал возможности определить ее марку. Фары погасли, но из машины никто не выходил. Я снова спрятался в подъезде. Уж очень долго водитель сидел в кабине — я устал ждать и хотел выйти из своего укрытия, но в конце концов шофер вышел. Один. В руках у него был чемоданчик. Под первым же фонарем я узнал Тоди. Он шел уверенным, легким шагом. У него и вправду был вид босса, не такого, как в американских фильмах, но все же — нашего босса. Сперва прятался в машине, потом заторопился, словно хотел успеть хотя бы ко второму тайму матча.

В подъезде Тоди остановился, не зажигая света. Уже не спешил. Опасливо огляделся по сторонам и поднялся по лестнице.

4

Сейчас была моя очередь подняться по той же самой лестнице, но надо было подождать: кто-нибудь мог выйти или войти в подъезд. Если я тут же позвоню, Тоди подумает, что я его выследил. А я не хочу, чтобы он это понял.

Свет на кухне погас, Тоди вышел на балкон, взял что-то и снова скрылся. Через две-три минуты опять вышел и вынес нечто похожее на чемодан.

Пришло время навестить его. Я позвонил. Он не задержался — не посмотрев в глазок, не узнав, кто его беспокоит в поздний час, открыл дверь. Мне показалось, удивился, что это я.

Он был одет как всегда — вычищенный, вылощенный, как бармен. Туфли блестят, брюки отглажены, пиджак без единой морщинки, воротничок рубашки сияет. Завидую этому типу: у него галстук так завязан, будто он с ним и родился.

— А, это ты... Заходи.

Мы пожали друг другу руки. Я снял плащ, вошел в гостиную. Сел без приглашения, достал свою пачку сигарет. Уткнулся в телевизор. Начинался второй тайм. Французы вели 2:0. Комментатор упрекал наших: дескать, бегают по полю, но не могут ударить по мячу ни левой, ни правой ногой.

— Когда приехал? — спросил Тоди.

— Сегодня.

— Один?

— Один.

— Ну и как?

— Все о’кей.

Морда у него как у бульдога, а хитрый — ну точно лисица. Никаких вопросов, не интересуется подробностями. А я следую правилам старой поговорки: как меня спрашивают, так и отвечаю.

— Говоришь, все о’кей?

— Сомневаешься?

— Нет, но так скоро...

— Я свои дела быстро делаю.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Угости, в горле пересохло.

Пока он возился у бара, я скользнул взглядом по гостиной. Чемоданчика уже не видно. И ничего такого, что могло подсказать мне, где он. Кругом чистота, все на своих местах. Кто занимается уборкой в этом холостяцком доме?

Я спросил, зачем он меня искал.

— Хотел узнать, вернулся ли ты.

— А я решил, наклюнулась еще работенка, и поспешил к тебе.

Вот так. И мы не лыком шиты, подумал я, довольный.

— На сегодня — ничего, — сказал Тоди.

— Тот товар реализован?

— До последней капли...

Он поставил на стол рюмки с водкой, пошел в спальню и вынес две пачки денег.

— Это остаток твоей доли. Две тысячи. Хорошо закончилось, не так ли?

Я кивнул, выражая благодарность за эти две пачки.

— А вот — от меня...

Тоди вытащил из кармана еще пачку десяток и положил передо мной.

Вопрошающим взглядом я уставился на него, и он сказал:

— За то, что делаешь дела быстро и чисто. Перед тем как ты поехал на море, я сказал тебе, что я щедрый человек. И держу свое слово.

Я постарался выразить на своей физиономии еще большую благодарность, а потом распихал пачки по внутренним карманам пиджака.

В дверь позвонили. Тоди, уже поднявший рюмку, тут же ее поставил. Мы переглянулись.

— Ждешь кого-нибудь?

— Никого...

В этот момент из телевизора прогремело очередное «го-о-ол!» — французы ликовали в третий раз. Спортивный комментатор стоял на своем: дескать, наши мальчики продолжают бегать по полю, но не успевают ударить по мячу ни левой, ни правой ногой.

Тоди даже не взглянул на экран и встал. Не похоже было, что он встревожен. Завидую людям с такими нервами. Когда ж я-то смогу контролировать себя и изображать на физиономии то, что пожелаю? У меня в таких случаях сердце стучит, словно барабан, — через пиджак слышно. Правда, на этот раз оно барабанило в три толстые пачки денег, и никто его не услышал. Все-таки перед уходом нужно мне глотнуть валерьянки, хоть Рени и говорит, что это самовнушение. Я-то чувствую, от валерьянки прочнее стоишь на ногах, больше прислушиваешься к советам своего разума. Одно и то же лекарство одному помогает, а на другого не действует. Я, например, справляюсь, со своим похмельем двумя таблетками анальгина, а другие аспирин принимают.

У входа слышался голос Тоди — вежливый, заискивающий:

— Заходи. Рад тебя видеть. В последнее время так редко видимся, что...

5

Вошел Тони.

У меня вообще-то всегда было представление о журналистах как о солидных, грузных людях. Что-то вроде директоров банков. Одни выдают деньги, а другие — похвалы.

Бизнесмен Тодор Михнев выходит из дому в галстуке, в начищенных штиблетах, брюки у него — что надо. В таком же виде он и поехал бы на экскурсию на Витошу, если б ему подсказали, что там есть на чем погреть руки.

А журналист Тони Харланов, как я себе его представляю, и на свадьбу явится без галстука. Всегда в джинсах и в безрукавке. На этот раз он был в костюме цвета старой черепицы. Вроде без латок, но все равно остается впечатление, что Тони неряшлив и неопрятен.

Он похож на спортсмена, а вовсе не на журналиста. Когда смотришь на его лицо со сведенными бровями и морщинами над переносицей, создается впечатление, что он самый амбициозный человек в Болгарии. Если бы он захотел стать альпинистом, то, верно, покорил бы семь вершин.

Сейчас он покраснел, запыхался — может, потому, что быстро взбежал по лестнице. Но чтобы молодой человек устал, поднявшись на второй этаж? Этакий здоровяк? Стал посреди комнаты и впился в меня взглядом (впрочем, мог сразу и не узнать: мы с ним сидели-то за столом один-единственный раз).

— Привет!

Протянул руку. Его ладонь показалась мне очень горячей. Тоди спросил, не хочет ли он выпить.

— Налей. Только одну.

Ответил так, как будто всю неделю водки не нюхал и готов выпить целую бутылку.

Он едва дождался, пока Тоди нальет, и не взял, а буквально вырвал рюмку.

— Будьте живы-здоровы!

Опрокинув водку, поставил рюмку и взглядом показал, чтобы Тоди налил еще.

— Куда ты торопишься?

— Никуда!

Он засмеялся. Голос его дребезжал. Раньше я не слышал у него такого нервного смеха. Не обращая на нас внимания, Тони посмотрел на свои ладони и зажмурился, будто увидел что-то неприятное, на мгновение задумался, потом снова схватил рюмку. На этот раз выпил, даже не приглашая нас, не пожелав нам здоровья, словно тушил какой-то огонь. И у меня бывало такое, но после я, наоборот, скоро распрямлялся, дышал глубже, а Тони как-то остервенел. Журналистика — трудная вещь, доказывал он кому-нибудь, кто с ним пытался спорить. Очень сложная и ответственная работа, но если подберешь ключик, в любом положении выйдешь сухим из воды. Весь вопрос в том, какую проблему и как преподнести читателям. Вот, к примеру, властолюбие — один из самых старых человеческих пороков — надо только увидеть, когда и как он начинает проявляться.

Тони и пил и спорил точно школьник. Школьники вот так напиваются, ускоренным темпом, и начинают доказывать что-то, хотя никто им и слова против не говорит.

Для меня журналистика и все, о чем Тони говорил, — китайская грамота. Я тоже сначала пил, но заметил, что Тоди не расслабляется, только нюхает водку. И я стал воздерживаться, чтобы у меня в голове не затуманилось. А Тони осушил и четвертую рюмку, и так распалился, защищая свою профессию, что заработал не только языком, но и руками. Он шатался из стороны в сторону, ноги его переплелись, он опрокинулся на спину, задев при падении за край дивана, и так и остался — сам на ковре, голова — на диване. Мы с Тоди вскочили, склонились над ним. Он открывал рот, но ничего не было слышно, кроме какого-то хрюканья. Тоди схватил его под мышки, скомандовал мне:

— Держи его за ноги.

Мы положили его на диван. Глаза Тони померкли, губы побелели как мел, лицо стало похоже на кусок замерзшего бараньего сала. Такое лицо можно увидеть на операционном столе, только я никогда не был в хирургическом отделении, не видел, как оперируют человека. Правда, в болгарских фильмах я насмотрелся на такое количество операций, что жуть берет — их в кино делают больше, чем в больницах.

Тоди принес стакан с водой, побрызгал ему в лицо, пошлепал по щекам.

Наконец Тони очнулся и попытался, заикаясь, что-то сказать:

— Я, я...

Взгляд его оживал, он начал осматриваться, будто впервые попал сюда. Попробовал поднять голову, но Тоди остановил его:

— Не вставай. Отдохни. Ты переутомился. Позвонить в поликлинику?

Тони испуганно и решительно замотал головой и сел, крепко растирая ладонью лицо.

— Сварить тебе кофе?

Он отказался, стал растирать грудь, а сам щурился — похоже, у него сильно кружилась голова. Мы смотрели на него, молчали, выжидали. Он встал.

— Я пойду. Приятного вам веселья.

— Тебя проводить? — спросил Тоди.

— Нет, уже все прошло.

— Вызвать такси?

— Не надо. Лучше пройдусь пешком.

Ноги у него были как резиновые, но он шел, и шел вроде сносно. Мог дойти и один. В общем, быстро у него прошло.

Тоди, проводив его, вернулся к столу. Я спросил:

— Что с ним стряслось?

— Тяжело переносит высокие обороты. Нервный кризис.

— Я считал, он крепкий мужик.

— Он никогда не попадал в такое положение.

Тоди задумался о чем-то своем, и видно было, что отвечал мне просто так, лишь бы не молчать.

— Я пойду, — сказал я, заметив это. — Если появится работа, сообщи.

Он и не пытался меня задержать.

Я встал, поднес два пальца к виску и пошел. На улице, окунувшись в туман, я некоторое время шел по тротуару. Тоди мог подсматривать из окна и заметить, что я еще здесь. Впрочем, если бы я и продолжал следить за ним, едва ли увидел бы больше того, что уже видел и понял...

В субботу утром капитан Хантов приходит ко мне домой и расспрашивает о Дашке. Не мог же я ему все рассказать. Плохо только, что он думает, будто я знаю кое-что, но молчу. Это очень плохо. Единственное, что меня успокаивало, — это мое старое правило: если ты чист, работай спокойно и беда никогда не свалится на твою голову. Приобретай навык там, где другие, может, только выгоду и приобретают.

Надо было отдохнуть, полежать хотя бы до обеда, но этот капитан мне весь кайф поломал. Расхотелось ложиться, решил заглянуть в наш кабак, схватить граммов двести для начала. Оказалось, что по субботам он не работает. Именно в то время, когда люди свободны и им хочется повидаться друг с другом и поболтать за рюмкой.

Когда я возвращался, из переулка послышался сигнал нашей квартальной шайки прежних лет. Это был Галоша. Я подождал его.

— Что сегодня делаешь?

— Ничего.

— Пойдем в подвальчик Скобы, бросим кости?

— Пойдем.

В этот день я выигрывал, проигрывал и снова выигрывал и в конце концов остался без единого лева. Перед тем как выйти из дому, положил в бумажник половину пачки денег, которые мне вчера Тоди дал. Игра в шары мне хорошо знакома, в тюрьме я специализировался и зарабатывал по леву, но Галоша и Скоба играли в паре против меня — ясно, заранее решили меня обобрать. Иногда хотелось вызвать их и размяться малость, но они могли отлично смять меня вдвоем, и я только стискивал зубы.

Выйдя из их дыры, прошел мимо «Балкана», опасливо вжав голову в плечи. Тоди сидел за столом с двумя какими-то типами. Было похоже — едят, выпивают, смеются. Никуда не спешат. Мне только это и надо было. Дело вот в чем: пришла мне вчера на ум одна идейка, она мне не давала покоя. Если уж влезет мне что-нибудь в голову, пока не сделаю, не успокоюсь, такой уж я человек. Сегодня бросал шары, а сам смотрел в окошко, ожидая, когда же стемнеет: идея моя могла осуществиться только под прикрытием темноты. Туман был плотным, как и вчера, и холодно стало, но, разгоряченный мыслями о том, что мне предстояло, я этого не замечал.

Пошел на квартиру к Тоди, проглотив по дороге тройную дозу валерьяновых таблеток. От меня, верно, запахло, как от целой аптеки, но ничего, может, это даже к лучшему. Я поднялся наверх, не зажигая лестничного освещения. Ключ, который я взял у Рени, сослужил мне добрую службу — я вошел легко и быстро. Из соседних квартир никто меня не увидел. Заветный чемоданчик был в спальне. Но — пустой. Или Тоди спрятал деньги, или положил на сберкнижку... Да-а, я его недооценивал, этого Тоди.

Выйдя из кухни на балкон, я осмотрел его. Две пустые водочные бутылки, метла, лопата, пустой ящик и ведро. Ведро как ведро, такое можно увидеть на каждом кухонном балконе. В нем лежали скомканные газеты, но весило оно так, будто туда высыпали целую лопату песка. Я разбросал смятые газеты (под ними ничего не было), рассмотрел ведро со всех сторон и тогда только заметил, что оно с двойным дном. Не очень мастерски даже сделано было. Тоди рассчитывал на другое. Во время милицейского обыска или проверки, которую такой, как я, мог сделать, вряд ли кто догадается, что в мусорном ведре спрятано что-то ценное. И я бы не просек, если бы вчера не заметил, что, войдя в квартиру, Тоди сразу внес его на кухню.

В двойном дне оказались женские украшения — две горсти. Насколько я их разглядел в сумерках и заметил по весу, они были из золота. Я набил ими карманы брюк, и в это время кто-то позвонил в дверь. Я подумал, этот кто-то еще раз нажмет кнопку звонка и уйдет. Но так не получилось. Он позвонил в третий раз, и более продолжительно — так звонит почтальон, принесший важную телеграмму.

— Откройте или взломаем дверь!..

Это был голос капитана Хантова.

Наверное, хочет сделать обыск в квартире Тоди. А может, и меня выследил. Но если бы он меня видел, он бы произнес моё имя, а не обратился бы ко мне во множественном числе. Не та я особа, чтобы ко мне на «вы» обращались.

Я должен был выйти во что бы то ни стало, но не через входную дверь.

Открыл дверь кухонного балкона — на улице никого не видно. Я, конечно, не побегу по улице, мне только бы протиснуться между домами, а дальше — как выйдет. И туман будет мне верным помощником...

Свесил ноги с балкона. Схвачусь за решетки и спрыгну. Сколько здесь? Нет и трех метров. Только бы не убиться, но не хотелось и упасть в руки Хантова. Не хотелось уж так его радовать.

Я свесил ноги, и в этот момент раздался женский визг, который разогнал туман сильнее, чем гудок паровоза, и тревожнее, чем сирена милицейской машины. Оказалось, какая-то женщина с нижнего этажа, открыв окно, вытряхивала покрывало там или платок и мои ноги чуть не коснулись ее волос...

Захлопали двери, загалдели люди. Я спрыгнул на тротуар. Боль резанула правую ногу. Вряд ли я сломал ее, но, видно, подвернул.

Из окна, в котором пищала женщина, послышался также крик мужчины:

— Держи его! Вор!

Никогда не мог понять, как вдруг в одну минуту в окнах и на тротуарах оказалось столько народа — здесь и днем столько не увидишь. Я побежал по противоположной стороне. Двое молодых людей попытались преградить мне дорогу. Одного я ударил так, что он охнул. Послышались новые крики. Побежав дальше вдоль улицы, я юркнул в подворотню. Вслед мне неслись крики:

— Перекройте улицу! Улицу перекройте!

Я обежал здание со стороны двора. Топот заглох в отдалении. Мне не надо бежать дальше. Я спрятался между припаркованными машинами — другого укрытия я не видел. Под одной машиной была канавка, я влез в нее. Руками подгреб влажные листья, которые ветер намел туда. Нога болела. Я тяжело дышал, время от времени, прикрывая рот ладонью, сдерживал кашель.

Шум на улице стих, но я не спешил выходить из своего укрытия. Вполне возможно, что кто-нибудь остался: есть ведь люди, которые часами могут спорить, что и как случилось, кто что видел. Они не уйдут домой, пока не пройдет по крайней мере час. А что Хантов пока здесь, в квартале, в этом я уверен. И уверен также, что он не один...

Кошка промяукала рядом, приблизилась к канаве и заверещала, будто ей кто-то на хвост наступил. Совсем рядом откликнулась вторая. Обе словно соревновались в остервенелом мяуканье. Я не мог их ни прогнать, ни прикрикнуть, ни бросить в них чем-нибудь, просто старался не обращать внимания, но не подумал, что проклятые твари уже привлекли внимание людей к моему укрытию.

Из ближайшего подъезда вышел мужчина, попытался отогнать их.

— Из-за вас ребенок заснуть не может, мать вашу за ногу! Разверещались, точно март на дворе!

Кошки замолчали, но только до тех пор, пока мужчина не вошел в подъезд. После этого они остановились в каком-то метре от меня, и оказалось, что их уже несколько.

Потом из подъезда вышли трое мужчин, поговорили о чем-то и пошли к машинам, но на полпути остановились. Стояли, шептались. Вот один сорвался с места и побежал куда-то. Через две-три минуты со стороны дома, где живет Тоди, приблизились четверо. В первом я узнал Хантова — руки в карманах плаща, без головного убора. Два милиционера шли следом, а за ними — какой-то незнакомый мужчина, по всей вероятности кто-то из этого дома. Хантов остановился, не дойдя нескольких шагов до машин, и крикнул:

— Влычков, выходи из канавы!

Я не ответил. Поскольку не знал, как реагировать на такое предложение. Не хотелось откликаться. Куда бы я ни побежал, меня бы везде встретили. Но если и успею удрать — какой смысл? Хантов понял, что я побывал в квартире Тоди. Может, наблюдал поблизости, ожидая другого, а увидел меня. А может, целый день ходил за мной по пятам. Если не сейчас, то завтра меня арестуют. Главное — чтобы у меня не нашли свертки с украшениями. Если спросят, зачем я заходил в квартиру Тоди, придумаю что-нибудь...

Запихнув драгоценности под кучку гнилых листьев, я ощупал свои карманы, чтобы не оставлять ничего. Сейчас, сейчас... Подумал об этом — и дыхание сперло. Мой нож! Он был здесь, здесь... Если найдут, начнут спрашивать, откуда он у меня — такие ножи в Болгарии не производятся, зачем только я взял его с собой! Я не знал, куда его спрятать. Запихнул наконец и его под листья — будь что будет.

Двое милиционеров направили фонари на машину, под которой я лежал. Мужчины из соседнего дома включили еще два фонаря. В тумане скрестившиеся лучи света лились на меня, точно тяжелые струи из пожарных брандспойтов...

Я вышел из канавы, отряхнул плащ и брюки, глядя на людей, окруживших меня. Попробовал виновато им улыбнуться. Я не был уверен, что мне это удалось. Будто я перепутал двери. Вместо того, чтобы войти в гостиную, открыл двери ванной...

Отряхнувшись, я выпрямился. Правая нога болела. Наверное, я ее все-таки вывихнул. Сказал себе: Жора, держись, как будто ты играл в прятки, ничего особенного не случилось. И как можно сильнее прихрамывай. Любое несчастье вынуждает смилостивиться добрых людей.

И я направился к Хантову — так, будто хотел пожать ему руку и сказать: мол, счет один ноль в его пользу. Остановился, протянул ему обе руки. Не для того, чтобы поздороваться, а чтобы он надел на них наручники. Все как положено...

Глава пятая

СТРАХ ЗА ВЧЕРАШНЕЕ, СТРАХ ЗА ЗАВТРАШНЕЕ

1

Я надел Жоре Патлаке наручники и приказал одному из милиционеров отвести его в машину. Другому дал задание оставаться на посту, пообещав через час выслать замену. Нельзя было никого допускать к машине над канавой, даже ее владельца. Утром, когда станет светло, осмотрю место. Может быть, что-нибудь и найду: ведь Патлака не выходит с пустыми руками из чужой квартиры (думаю, даже из квартиры человека, которого считает своим приятелем).

Я устал, но решил допросить его сразу же. В управлении я снял с него наручники и приказал милиционерам обыскать его. Из карманов пиджака изъяли грязный носовой платок и отмычку. В бумажнике было сто двадцать левов, больше ничего. Я велел Жоре сесть.

— С чего начнем, Влычков?

Подняв брови, он усмехнулся.

— Спрашивайте.

— Чтобы ты догадался, что я знаю, а чего — нет?

Патлака опять усмехнулся.

— Напомнить тебе, — спросил я, — что добровольное признание может облегчить твою участь?

— Нечего облегчать!

— Это выяснится позднее. Я запишу наш разговор на магнитофон.

— Ваше дело.

— Тогда начну с конца: что ты делал в квартире Тодора Михнева?

— Хотел повидаться с Тоди.

— Как ты вошел, если хозяина не было?

— Ключ был в дверях.

— Хочешь сказать, что он его забыл?

— А как иначе?

— Может, тебе его дала Дашка? Или Рени?

— С какой стати? С чего это они станут давать мне ключ? Я его в дверях нашел.

— Почему ты убежал через балкон?

— Узнал вас по голосу. Испугался.

— Мелко берешь. Утром еще поговорим на эту тему...

Я замолчал и долго смотрел на него. Без всякой цели. Мне просто любопытны такие типы. Держится, как наследник престола. Если бы кто-нибудь со стороны посмотрел на нас, он бы тут же меня обвинил: дескать, почему это я арестовал ни в чем не повинного человека? Но это ведь только со стороны можно подумать, а на самом деле так дерзко и независимо ведут себя люди, которые прошли через тюрьму. Они уверены, что выйдут сухими из воды. Правда, уверенность эта сопутствует им обычно только в самом начале следствия. Я спросил у него:

— Где ж ты, Патлака, был вчера вечером — между шестью и девятью часами?

Мой вопрос не задел его, не встревожил. По крайней мере так мне показалось.

— Вчера? Кажется, спал до шести, а после к Тоди пошел.

— Кто сможет подтвердить, что ты спал до шести?

— Ну... соседка. Из соседнего дома она, зовут Лазарина Гюрова. Она видела меня, когда я выходил.

— Дальше.

— Дальше пошел искать Тоди.

— И когда ты был у него?

— Тоди не было дома. Пока ждал на улице, слышал, как по телевизору — из-за дверей соседних квартир слышно было — объявили, что французы забили второй гол. Выкурил две сигареты, пока Тоди домой вернулся. Он налил нам по рюмке, и в это время пришел журналист Тони Харланов. Это уже в начале второго тайма. Выпили по две рюмки и разошлись. Сначала ушел Тони, потом я.

Я позвонил, вошел милиционер и остановился у двери.

— Отведи его в шестую.

— За что меня задерживаете, товарищ Хантов? У вас нет оснований!

— До утра имею право вас задержать. Вот проверим, не взял ли ты чего у Михнева, не спрятал ли чего под машиной... Допускаю, что получу разрешение задержать тебя и на более длительный срок. Кроме того, сегодня утром Дашка найдена задушенной, а в эти дни ты был с ней.

Он приподнялся. Выглядел удивленным. Может быть, он и не знал этого.

— Что? Задушена?..

— Да.

— Не шейте мне такие дела.

Тон был уверенный, категоричный.

— Выведите его. В понедельник он мне сам объяснит, какие дела ему «шить».

Когда милиционер его вывел, я еще долго сидел на своем месте, размышляя, сопоставляя, анализируя. Итак, в среду Жора с Дашкой полетели на Солнечный берег. Как сообщили коллеги из Бургаса, вечер парочка провела вместе. Ночевали в разных гостиницах. На следующий день Дашка уехала. Потеряв ее, Патлака расспрашивал о ней администрацию гостиницы. В пятницу утром оба возвращаются в Софию — разными самолетами. И в пятницу же вечером Дашку лишили жизни. Так кто же был заинтересован в этом?..

2

Электроника — великая вещь, но один бог знает, когда она придет на службу нашему делу. Бывает, ходишь-ходишь в поисках человека (чтобы он тебе рассказал, к примеру, о Тодоре Михневе и Георгии Влычкове). Кого-то найдешь, а к кому-то идешь и второй раз, и третий. Но вот отыщешь наконец, а он тебе говорит, что знать ничего не знает (и тогда твое время — псу под хвост!), или начинает лить бесконечные словесные потоки (и тогда время твое все равно летит к черту!), но, хочешь не хочешь, ты слушаешь, да еще и делаешь вид, что благодарен ему по гроб жизни... Похоже, трудно придумать такую электронную машину, такого, что ли, робота, который мог заменить тебя на время торчания, выяснения, собирания сведений и впечатлений, отсеивания нужного от ненужного. Если не придумают, от такой работы мы, скорей всего, сами в роботов превратимся.

Вот такое времяпрепровождение выпало на долю моих коллег из Бургаса и Солнечного берега в субботу и воскресенье. И если не в их, то уж точно в мой адрес летели в те дни неласковые слова их жен: да как же это можно — вызывать на работу в праздничные дни и не давать возможности отцам видеть своих детей.

В воскресенье к десяти утра я пригласил к себе эстрадного певца и его жену. В районное управление МВД от них поступило заявление, что в их квартире неделю тому назад совершена кража.

Эстрадный певец оказался мужчиной в расцвете сил и, несмотря на холодную погоду, пришел без плаща, в спортивном клетчатом пиджаке поверх клетчатой рубашки, в джинсах и кроссовках. Не знаю, как должны одеваться такие люди, когда они не на эстраде и не перед телекамерой, но мне казалось, что в этой своей одежде певец хотел казаться скромным заводским пареньком. Но как ни оденься, подумал я, сразу видно, что ты вообще ни на какой завод не заходил. Его жена была еще в студенческом возрасте, но неизвестно, была ли студенткой, вероятнее всего, была, поскольку после окончания школы вместо вступительных экзаменов в университет сдавала экзамены на жену певца. О том, что сдала их успешно, свидетельствовало манто из беличьего меха и норковая шапка, а также драгоценности — браслеты и кольца на обеих руках, конечно не алюминиевые.

На столе у меня лежали женские украшения, найденные рано утром в канаве под машиной, где прятался Жора Патлака. Молодая женщина уставилась на них так, словно вот-вот схватит, но я поспешил предупредить ее, чтобы она ничего не трогала. Опомнившись, она стала осматривать каждую вещь, восхищенно затаив дыхание. Если бы она увидела все это на какой-нибудь светской даме, она самым бесцеремонным образом спросила бы, где такие можно купить.

Я ждал, что скажет эта женщина. Она была настолько захвачена зрелищем, что муж ее подтолкнул:

— Скажи, Алиса.

— Не мои, — тотчас ответила она, но не тотчас оторвалась от стола.

— Видели вы эти вещи у кого-нибудь?

— Нет...

Я поблагодарил супругов, извинился за беспокойство и обещал, что, если найдем их драгоценности, немедленно сообщим.

3

Я остановил машину у железной ограды, покрашенной в коричневый цвет. Двор от улицы отгораживала металлическая сетка. Дом был двухэтажный, построенный десяток лет тому назад. За домом рос виноград, налитые гроздья свешивались над оградой. Под ними вдоль дорожки цвели хризантемы, еще не тронутые заморозками.

Из дома вышел высокий лысоватый человек с офицерской выправкой — должно быть, отец Тони. Но я не заметил между ними никакого сходства, кроме разве одного роста да этой самой выправки. Прежде чем он успел подойти, я поздоровался и спросил:

— Вы, наверное, Денчо Харланов?

— Да. А вы?

Тон был учтивый, дружелюбный.

— Меня зовут Велко Хантов. Я из Софии, работаю в милиции, но приехал не по служебным делам. Вчера Гриша Вранчев сказал, что они с Тони едут к вам, и я думал с ними тут повидаться.

— Они были, но уехали полтора часа назад.

— Мы с Тони путешествовали на пароходе по Средиземному морю, там и познакомились.

— Заходите, пожалуйста, чего ж стоять на улице.

Я не стал мешкать и вошел во двор вслед за ним. Он поискал, где бы нам сесть. Под старой лозой были стол и деревянная лавка, но, пожалуй, холодно было сидеть сейчас на улице. Он повел меня по лестнице на второй этаж. Комната могла сойти за гостиную. Занавески были опущены, и отец Тони включил лампу. В комнате были диван, два кресла, столик, на нем — ваза с искусственными цветами. На полу под окном, на расстеленной газете, лежала куча айвы. В стеклянных дверцах буфета и над диваном развешаны были фотографии. Я присмотрелся. Человеку моей профессии такие экспозиции многое могут подсказать.

— Тут не топится, но мы хотя бы не на ветру.

Я испугался, что он предложит перейти в другую комнату, где нет семейных фотографий, и поспешил уверить хозяина, что здесь очень удобно и даже тепло.

— Чем вас угостить? — спросил отец Тони. — Вы не голодны?

— Спасибо, я сыт.

— А от винограда не откажетесь? Я сейчас...

Когда он вышел, я встал. На стене в рамке висела большая фотография супругов в свадебном наряде. Тони похож на мать. Девушка была капризная, с властным характером. Фотографии Тони младенческих и школьных лет. Он любил фотографироваться. Но всегда нахмуренный. Смотрит исподлобья, точно зверек.

Хозяин вошел, неся блюдо, на котором лежали три грозди винограда — полные, сочные, глянцевито-влажные гроздья.

— Угощайтесь, пожалуйста.

— Не собрали урожай?

— Может постоять еще несколько дней.

— Виноградом в основном занимаетесь?

— И виноградом, и овощами, и пчелами. Тони посмеивается над моими увлечениями, однако от медка не отказывается.

— Он говорил, что и вы, и жена ваша — учителя.

— Всю жизнь учительствуем.

— А почему об этом — иронично?

— Полагаю, Тони мог говорить вам об этом даже со стыдом.

— Нет, не так: просто он считает, что вы растратили способности, работая сельским учителем.

— Что же мне, ради городской жизни стать инспектором? Чиновником в отделе просвещения.

— О матери Тони говорит, что она... как бы сказать... амбициозна.

— Жене моей следовало родиться мужчиной. Если не партийным лидером, то уж председателем профкома. Ну, на худой конец — директором библиотеки. Из-за ее общественной работы дома непорядок. У вас есть дети?

— Девочки-близнецы и сын.

— Браво. Мы с женой не могли найти общего языка в этом вопросе. Одного ребенка, считала она, вполне достаточно. Если детей больше, невозможно, дескать, гарантировать им хорошее будущее. А я думаю, если в семье один ребенок, он привыкает к тому, что безоговорочно удовлетворяются все его капризы.

— Но у Тони действительно хорошее будущее.

— Не хорошее — отличное! Да, всем приятно: и мне, и жене, и всем родным, — когда мы видим его фамилию в газетах. И земляки звонят — мол, прочитали то, что он написал... Все это хорошо, только он в столице, а мы, старики, в одиночестве здесь, в деревне.

— И вы можете поехать в столицу.

— Чтобы скорее отдать концы? — перебил он. — У нас здесь корни, здесь нам жизнь доживать.

— Почему? Тони женится, о вас будет заботиться сноха.

— Где вы таких городских снох видели, чтобы присматривали за деревенскими свекром и свекровью? Я о таких что-то не слыхивал.

— А встречали вы когда-нибудь образованного человека, который живет в городе, а женился на деревенской?

— Может, вы и правы. Что, пришло Тонино время? На свадьбу вас приглашает?

И он туда же... Сегодня никто не спрашивает у своего отца, жениться ему или нет. Никто не спрашивает его мнения о своей избраннице.

Пожалуй, пора было сменить тему, и я спросил:

— А почему Гриша и Тони так рано уехали?

— Не знаю. Спешили в Софию. Такие уж вы, люди большого города. И день и ночь у вас заботы да хлопоты.

Мне давно хотелось задать ему главный вопрос — с той секунды, когда, проходя через террасу, я охватил взглядом длинные нити сушеных грибов. И вот, не дослушав сетований старика, я спросил:

— Вы сушите грибы? Есть они тут в окрестностях?

— Есть, но осень нынче такая засушливая — только две недели назад прошел дождь, нам, грибникам, на радость.

— Вы заядлый грибник?

— И грибник, и рыбак.

— Сына, верно, тоже заразили этими страстями?

— В рыбалке — не преуспел, но в грибах Тони кумекает лучше меня. Знаете, как в той сказке: подросли птенцы... Ну и так далее.

 

Когда я вернулся домой, дети только что посмотрели «Спокойной ночи...», и Лена укладывала их. Сынишка был уже в постели, но, завидев меня, таинственно приложил палец к губам и тихо позвал:

— Пап! На минуточку!

Я сел рядом, а он бросился на меня, повалил на спину и крикнул:

— Признаешь себя побежденным?

— Нет!

— Тогда защищайся!

Близнецы только того и ждали: через минуту-другую все мои ребятишки сидели на мне верхом, страшно довольные своей победой.

Лена сдержанно улыбалась, наблюдая за нами.

Повелев наконец своим чадам ложиться спать, мы с Леной ушли в кухню.

— Хоть изредка вспоминают, что у них есть отец, — сказала моя жена.

Она уже не злилась, не укоряла меня — так, бормотала привычные слова.

— Сегодня и ты вспомнишь, что я у тебя есть.

— Что за настроение?

— Отличное!

— Слава богу. А то у меня все время сердце сжимается. — Лена села, будто мгновенно лишившись сил, но тут же вскочила и засуетилась: — Ты ужинал? Я сейчас разогрею...

4

В понедельник утром возле бюро пропусков меня ждала Роза Младенчева — «брильянтовая» дама. Туалет ее резко отличался от того, который я видел несколько дней тому назад в редакции, и сейчас я даже заколебался, она ли это. Ни цыганской прически, ни заколок с бриллиантами, ни серег. Волосы гладко зачесаны и собраны в пучок. Лицо посеревшее, неспокойное.

Милиционер в дежурке, приподнявшись из-за стола, высунул голову в окошко:

— Товарищ Хантов, вас ждут! — И показал на нее взглядом.

Я остановился, она подошла ближе. Я соображал: я с ней не знаком. Допустим, она знает меня со слов своего приятеля — только имя, разумеется, а что он мог сказать обо мне, едва ли отгадаешь...

— Вчера в первом районном управлении мне велели обратиться к вам, — сказала посетительница.

Я ничего не поручал районному управлению.

— По какому поводу?

— У меня украли украшения.

Вот это неожиданность, подумал я. И пригласил:

— Проходите.

В кабинете я снял плащ, достал из сейфа драгоценности, обнаруженные в канаве под машиной, и стал раскладывать их на столе. Младенчева облегченно выдохнула:

— Мои!..

— Чего-нибудь не хватает?

— Нет.

— Чем докажете, что они ваши?

— На бо́льшую часть из них моя мать сохранила кассовые чеки.

Только после этого я попросил ее сесть.

Хотелось курить, но мне казалось, что эта женщина курящая, и угощать ее сигаретами не хотелось. Пожалуй, я слишком ощетинился в ее присутствии, только почему? Я и сам не знал.

Из объяснения Розы Младенчевой следовало, что в четверг вечером она надевала кое-какие из этих украшений. В пятницу до обеда была дома, потом поехала на дачу, где отмечали день рождения матери. Домой возвратилась к обеду в субботу, захотела сменить колье и две брошки и заметила отсутствие драгоценностей, которые держала в большой коробке на туалетном столике в своей комнате. Она представления не имеет, кто мог ее ограбить. К ней иногда приходили две студентки — они знают, где лежат драгоценности, но она не допускает мысли, чтобы девушки могли их взять.

— А есть у вас знакомые молодые люди, которые знают, где хранятся ваши ценности?

Она покачала головой.

— Ни одного? — настаивал я.

— Ну... один мой приятель. Приходил ко мне. Но он такой... Вообще не видит, есть на мне украшения или нет.

Похоже, она заметила насмешку в моем взгляде, потому что спросила:

— Вы что, не верите?

Можно было ответить, что не верю, но я лишь спросил:

— Могу я узнать, как зовут вашего приятеля?

— Тони Харланов. Пожалуйста, не думайте, он такой человек, он...

— Я не сомневаюсь ни в нем, ни в ваших подружках. Не исключено, что кража совершена их приятелями, о существовании которых вы даже не подозреваете.

— Да, понимаю.

— Ваш друг или кто-то другой из ваших знакомых был с вами на даче?

— В пятницу приехал Тони — поздравить маму. На обед не остался, сказал, что спешит в редакцию.

— Извините, забыл спросить, как вас зовут.

— Роза Младенчева.

— И вы студентка, насколько я понял?

— Да.

— Где-то я встречал вашу фамилию, но не могу вспомнить.

Она не дала мне времени для отгадывания и поспешила ответить:

— Вероятно, из газет.

По тону было ясно, что ее фамилию можно увидеть, едва развернешь газету.

— Мне надо посмотреть, откуда похитили драгоценности.

— Пожалуйста.

— Удобно прийти к вам сегодня в пять часов?

— Буду вас ждать.

5

Вошел Ваклев, спросил, кто это.

— Новая подружка Тони Харланова. Драгоценности ее. Их украли, по всей вероятности, в пятницу вечером.

— Из прежних подружек Тони я успел кое-кого разыскать. Например, первую школьную любовь. Ты ее выслушаешь? Она здесь.

— Пригласи.

Ваклев впустил худенькую молодую женщину, довольно высокую, с бледным лицом и коротко подстриженными каштановыми волосами. Ее тонкие губы были сжаты, точно у человека, который серьезно чем-то озабочен, прозрачные ноздри трепетали. Женщина не употребляла косметики (может быть, это теперь было модно), но на меня произвело неприятное впечатление ее мучнисто-белое лицо.

Предложив сесть, я сказал, что мы вызвали ее не на допрос — просто хотим знать ее мнение о Тони Харланове. Мы понимаем, что для нее этот разговор может быть неприятным, и поэтому еще раз просим нас извинить.

— Не извиняйтесь, для меня все уже в прошлом, — остановила меня женщина.

Горечь, с которой она произнесла это, не убедила меня в том, что все для нее в прошлом, но я промолчал.

— Мы с Тони вместе закончили школу. И я, и другие девочки... ну, скажем — сохли по нему. Красавец, умница, он был секретарем комсомольской организации в нашем классе. Но потом его сняли — за то, что перестал собирать комитет, все дела решал единолично. После собрания мы пошли ко мне домой. Я сказала, ему надо смириться с тем, что произошло, а он стал обзывать всех в классе простофилями, безмозглыми тупицами, которые не смогли оценить своего руководителя, пусть и самого низкого ранга... Говорил так, будто все эти простофили собрались в моей комнате. Он так разошелся, что стал пинать стулья, разбил графин, а потом — рюмку об пол, вдребезги. В комнате у меня жил попугай хозяйки, он верещал со страху, и Тони погнался за ним. Я бросилась в ужасе на кровать, чтобы не видеть, как беснуется Тони, но, даже зажав уши ладонями, слышала топот его ботинок. Когда топот прекратился, я подняла голову. Ужас!.. Перья, кровь на полу... Возможно, я была чересчур сентиментальна, но я снова расплакалась. Тони подсел ко мне. «Не плачь, — успокаивал он меня. — Я куплю другого попугая. Сам не знаю, как это получилось. Просто я не в себе». Лицо у него было постаревшее, измученное. В тот вечер он остался у меня. После этого я целый месяц ходила со следами его щипков и объятий. Простила ему и это, и мы не расстались. Вместе приехали в Софию. Но здесь он скоро меня бросил... Водил дружбу с «дочками», как их называли тогда и как называют теперь. Тони их часто менял. Сейчас вот снова прилип к дочери какого-то большого начальника...

6

К драгоценностям на столе я положил складной нож, который мы нашли в канаве под машиной. Приказал привести Жору Патлаку.

Он приветствовал меня, точно старого приятеля.

— Добрый день, начальство! Что за выставка?

Ему нельзя было отказать в самообладании. Во всяком случае, он его демонстрировал. В этой комнате, впрочем, мне доводилось видеть и более талантливых артистов. Пригласив его сесть, я положил на стол несколько фотографий.

— Это отпечатки твоих пальцев. Я изъял их из твоего дела. На рукоятке ножа и некоторых украшениях обнаружены точно такие же.

— Ошибочка вышла, начальник. Я эти цацки не трогал — я их вообще не видал.

— Отпечатки доказывают, — твердил я, — что вещи были в твоих руках. В суде придется отвечать, откуда они у тебя. Здесь была владелица драгоценностей. «Цацки», как ты говоришь, украдены в пятницу вечером. Возможно, сделав это, ты пришел к Тоди и попросил их реализовать. Более вероятно, что ты их стащил уже в его квартире... Как бы то ни было, тебе придется объяснить, где ты был в пятницу вечером — между шестью и девятью часами, — я помедлил, — ...это то самое время, когда задушили Дашку.

— В среду! — закричал Патлака. — Я видел ее в последний раз в среду вечером!

— Ты побывал в тюрьме, — гнул я свою линию, — знаешь законы, сам можешь оценить ситуацию. Наказание за кражу — одно, а за убийство — несколько иное, верно?

— Поймите, ни то, ни другое...

— А ты подумай. Если не признаешься в краже, тебя обвинят в убийстве.

Я приказал милиционеру увести его. Жора что-то хотел сказать, лицо его налилось кровью, глаза помутнели — верно, так он выглядит, когда «расправляет мускулы»... Милиционер уже пропустил его в дверь, а я недоумевал, как же это так — он уходит, ушел уже, не признавшись! — когда дверь без стука распахнулась, и Патлака влетел обратно в комнату.

— Хорошо, гражданин Хантов. Ну, из квартиры Тоди я убежал через балкон и спрятался в канаве. Будете писать?

— Нет.

— Прошу вас! — умолял он. — Скажите на суде, что я признался во всем... еще в Тодиной квартире.

— Ого!

— И еще там я поклялся жизнью своей матери и пообещал, что это моя последняя кража!

— Это нарушение инструкции, ясно? Я не пойду на компромисс с моими принципами. Но я подумаю, как тебе помочь. А ты...

— Да знаю, что вы от меня потребуете! Я их украл у Тоди. Нашел в двойном дне помойного ведра, что стоит на балконе. Откуда они у него — убейте, не могу объяснить, не знаю!

— А как ты сообразил, что в ведре двойное дно?

— Я следил за Тоди — он внес ведро с балкона на кухню и вынес обратно, и все быстро, и подозрительно при этом суетился.

— В тот вечер ты вряд ли мог так долго торчать под окнами его квартиры.

— Правда! Я сходил в «Ориент» — посмотреть, работает ли Рени, а после стал Тоди искать по заведениям.

— Откуда у тебя ключ от его квартиры?

— У Рени стащил. Раньше она тоже была Тодиной девчонкой, но в последнее время ничего общего с ним не имела. Я к ней заходил, вот и тогда пришел — а Тоди там. Я подслушал под окном и понял, что Тоди снова склоняет ее... ну, принимать иностранцев. Она ему давно отказала и уж несколько месяцев как держала свое слово. А в тот раз, только Тоди отвалил, я зашел к ней. Ну, подумал и догадался, где она хранит ключ, и, когда она была в ванной, взял его из коробки на кухне.

— Зачем ты поехал с Дашкой на Солнечный берег?

— Тоди меня попросил. Мол, прокатись с ней к морю — после смерти Краси она здорово раскисла, может сболтнуть вам что-нибудь лишнее.

— Что еще Тоди потребовал от тебя?

— Ни-ни, это все, гражданин Хантов, — перебил Патлака. — Не спрашивайте меня больше. Я не хуже вас законы знаю, хоть и без университетских корочек живу.

— Когда вы расстались с Дашкой?

— В среду мы вместе ужинали. Я хотел проводить ее прямо до номера, но она меня отбрила... Ясное дело, мне хотелось остаться у нее — я ведь три года женщины не имел. А она мне — от ворот поворот, а сама среди иностранцев толкается. Если бы не люди в фойе, я б ей все волосы выдрал. Искал ее утром, однако она уехала из гостиницы.

— Ты не ответил мне на вопрос. Допустим, Тоди поручил тебе не только увезти Дашку из Софии, но и ликвидировать ее. Поняв это, она уехала с Солнечного берега. Иди в соседнюю комнату и напиши все, о чем ты мне рассказал.

— В субботу вечером вы случайно пришли к Тоди? — спросил Патлака, глядя мне в глаза.

— Кто тут дает показания? — спросил я, но все же ответил: — Нет. Утром была найдена Дашка, задушенная, и вас с Михневым взяли под наблюдение.

— Он тоже здесь?

— Конечно. Ты подтвердишь в его присутствии то, что рассказал мне?

— А как же. Дадите мне сигарету?

— Пожалуйста. Бери про запас.

Я подал ему пачку и попросил милиционера отвести его в соседнюю комнату.

7

Привели Тодора Михнева — он был хмур, даже мрачен и не поздоровался со мной. Я приступил к допросу.

— Михнев, каким образом в твою квартиру попал женские украшения? Вот эти, погляди.

— У меня в доме никогда не было подобных вещей.

— А как ключ от твоей квартиры оказался у Влычкова?

— Представления не имею.

— Краси, Рени и Дашке ты давал ключи?

— Нет.

— Во время обыска у каждой из них были обнаружены ключи от твоей квартиры.

— Я их не давал.

— Краси приходила к тебе в квартиру с иностранцем. В самый последний свой вечер...

— Это невозможно.

— Вот показания водителя такси — он вез их от «Балкана», а через час вернулся их забрать.

Я положил перед ним листок с показаниями шофера. Михнев даже не взглянул на него.

— В доме живет больше десятка семей, — сказал он. — Откуда таксисту известно, в какую квартиру вошла Краси?

— Он и не пишет, в какую. Наличие у нее твоего ключа разъясняет нам это.

— Вовсе нет!

— Можешь отрицать сколько угодно, суд установит, что ты занимаешься сводничеством.

Тоди не ответил. Сидел, выпрямившись, невозмутимо глядя перед собой.

Я включил магнитофонную запись его разговора с Краси, сделанную в тот день, когда мы ездили за грибами. Тоди слушал, опустив голову, и не похоже было, что он удивлен.

— Что ты хотел рассказать Тони Харланову о Красимире?

— Что шляется с разными иностранцами.

— Так ведь ты сам организовывал эти встречи!

— У вас нет доказательств.

— Когда ты в последний раз видел ее брата?

— После ее смерти.

— Это ты ему подсказал — будто его сестра отравилась грибами, которые я собирал?

— Ничего подобного.

— Где ты был в пятницу между шестью и девятью часами вечера?

— До восьми — в «Балкане».

— И официанты, и те люди, с которыми ты сидел за одним столиком, утверждают, что ты ушел раньше шести. Вот их письменные показания.

Я положил перед Тоди листки с показаниями, дал ему возможность увидеть имена и подписи. Он на них и не взглянул.

— Я поехал домой.

— Влычков утверждает, что возвратился ты к началу второго тайма — то есть после восьми.

— Добирался до дому.

— Мы проверили: дорога до твоего дома занимает двадцать минут.

— Не было трамвая, я пошел пешком.

— Михнев, как бы ты ни выкручивался, у тебя нет алиби на полтора часа. В это время погибла Дашка.

— Это не я!

— Именно ты был заинтересован в ее ликвидации.

— Поймите, это не я!

— Зачем ты поручил Патлаке увезти ее на Солнечный берег?

— Ничего я ему не поручал.

— Он рассказал мне: ты заставил его увезти Дашку из Софии, потому что после смерти Краси она раскисла и могла разговориться. Я покажу тебе письменные показания Жоры, организую вам очную ставку.

— Я уже заявил, что не имею никакого отношения к смерти этих девушек. И не клейте мне никаких обвинений.

— Докажи, где ты был, и обвинения отпадут.

— Я уже сказал.

Вошел Ваклев и поставил на пол обычное оцинкованное ведро, не новое, поцарапанное с внешней стороны.

— Твое? — спросил я Михнева.

— У меня пластмассовое.

Достав из внутреннего кармана пиджака лист бумаги, Ваклев прочел три фамилии: женщина и двое мужчин, члены того же кооператива, в котором жил Тодор, присутствовали при акте изъятия ведра с его балкона, в чем и расписались.

Я спросил:

— Сейчас что скажешь?

— Это подстроено!

Я приказал Ваклеву унести ведро, а акт оставить у меня на столе.

— Михнев, — сказал я, когда Ваклев вышел, — всех этих свидетельских показаний и вещественных доказательств вполне достаточно, чтобы осудить тебя. Не дашь объяснений, где ты был в пятницу вечером, будешь обвинен в убийстве Дашки.

— А Жора может дать такие объяснения?

— Он их дал, и мы их проверим. К тому же он-то ведь не был заинтересован в ликвидации манекенщицы.

— А Тони? Он что, тоже не был заинтересован?

— Не вижу причин.

— Покопайтесь — увидите.

— Только этим мы сейчас и занимаемся.

Он замолчал. Сидел, неподвижно уставившись на полки с книгами, но вряд ли что-нибудь видел.

— В камеру, — приказал я. — У тебя там будет достаточно времени подумать.

8

После совещания у подполковника Веселинова, часов в пять вечера, я отправился к Розе Младенчевой. Дверь открыл ее отец. Я назвался.

— Проходите, — пригласил он. — Роза предупреждала, что вы придете.

Он провел меня в спальню, стены которой были оклеены литографиями из зарубежных журналов. Здесь были и чересчур откровенные изображения эстрадных певцов и кинозвезд со всех концов планеты. Махнув рукой на эту выставку, отец Розы сказал:

— Когда ваши дети подрастут, у вас в доме, я думаю, будет не лучше...

Он, конечно, стеснялся увлечений дочери, и тогда я тоже махнул рукой, давая понять, что не придаю им никакого значения. Указав на резную деревянную шкатулку, стоявшую на туалетном столике, Младенчев проговорил, понизив голос:

— Отсюда их украли.

— Еще чего-нибудь не хватает?

— Ничего! — звонко сказал кто-то у нас за спиной.

Мы обернулись. В дверях стояла Роза, а из-за ее плеча кивал мне Тони.

Сдержанно поздоровавшись с обоими, я взял коробку и стал ее разглядывать, хотя и так было ясно, что ничего нового не найду, коллеги из районного управления не обнаружили никаких отпечатков ни на ней, ни на ручке двери. Чего и следовало ожидать. Тодор Михнев не вчера родился, он знает, что подобные визиты надо наносить только в перчатках.

— Мы нашли ваши драгоценности, — сказал я наконец. — Через день-два сообщим, кто совершил кражу.

— Буду вам чрезвычайно благодарен, — ответил Младенчев. — Могу я обменяться с вами несколькими словами?

— Конечно.

Он проводил меня в свой кабинет, пригласил сесть в кресло.

— Хочу поделиться своим беспокойством вот о чем... — сказал он, усаживаясь напротив. — Насколько я понял, вы знакомы с Тони Харлановым. Вчера я получил анонимное письмо, которое касается отношений Тони и моей дочери. Может, вам следует знать о нем.

Младенчев достал конверт из ящика письменного стола, подал его мне.

«Тов. Младенчев!

Задумывались ли вы, зачем Тони Харланов ходит в ваш дом? Он афиширует свои знакомства с большими людьми и начальниками из милиции. Призадумайтесь, а то облысеете в один прекрасный день, когда поймете да будет поздно».

Вероятнее всего, письмо отправила какая-нибудь бывшая знакомая Тони. По особенностям машинки можно будет незамедлительно найти автора.

— Это не первая анонимка, — сказал Младенчев, — но согласитесь, может ли отец спокойно к ним относиться? Кроме того, упоминаются люди из милиции. Возьмите, если письмо может вам пригодиться.

Я положил анонимку в конверт и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Хотите еще что-нибудь сказать мне?

— О Тони Харланове, — смущенно пробормотал мой собеседник. — Но лучше бы нам поговорить через день-другой.

— Вы позвоните или я?

— Я вам позвоню.

— Благодарю вас.

Младенчев проводил меня до лестницы, и мы пожелали друг другу успехов.

9

Едва я вышел на улицу, меня нагнал Тони.

— Отец сказал, что вы у нас были?

— Был в ваших краях, от Гриши знал, что вы в деревне. Вот и решил вас навестить.

— Есть новости? Я об ограблении.

Не ответив, я спросил:

— Тони, ты беседовал с Тоди об эстрадном певце? — Я назвал фамилию. — Это было недели две назад.

Он остановился, поморгал, поднял брови.

— Не припомню. А что?

— Несколько дней назад квартиру этого певца обокрали. Унесли драгоценности.

— Думаешь, это Тоди?

— Пока ничего не думаю. Попробуй вспомнить, говорили вы об этом певце или нет.

— Как-то раз зашел разговор, но мы тогда говорили о многих певцах, художниках, писателях... О многих, — повторил Тони.

— А о дне рождения Младенчевой заходила речь?

— В четверг Тоди спросил меня, буду ли я в пятницу в обеденное время в «Балкане». Я ответил, что приглашен на день рождения, на дачу, но не сказал, к кому.

— И полагаешь, что он не догадался, на чей день рождения ты приглашен?

— Да какое значение имеют наши разговоры!

— Самое непосредственное: Тоди узнал, где и когда можно совершить кражу. Ты его навел.

— Ого! Ты полегче со своими выводами.

— Подумай — и сам придешь к таким же.

— В пятницу вечером я был у Тоди. У него дома!

— В какое время?

— Около семи или в семь с чем-то.

— У него ты был после восьми. Так показали и Тоди, и Патлака.

— Я не смотрел на часы. Но, по-моему, я пришел раньше.

— А почему так настаивал, что к Тоди ты пошел около семи?

— Потому, что мне так показалось.

— Кража произошла перед твоим приходом. И то после того, как Михнев уверился, что в квартире Младенчевых нет ни души. Жора говорит, ты там упал в обморок.

— Мне плохо стало. Недосыпаю, питаюсь нерегулярно.

Я перебил его, сказав как бы между прочим:

— Ты был болен.

Как бы он ни владел собой, Тони не смог скрыть смущения.

— Что? Болен?.. Не было ничего такого. Выпил три рюмки, и плохо стало.

Мы молча шли дальше. Потом Тони остановился и спросил:

— Минутку... Ты сейчас куда?

— Я просто гуляю.

Мы были в парке. Совсем близко от зарослей кустарника, где была найдена Дашка. Тони шел, словно наслаждаясь прекрасной весенней погодой, свежим ветерком да птичьим пением. А день был облачным, холодным и едва ли мог вызвать такое настроение.

Я спросил:

— Хочешь посмотреть, где нашли Дашку?

Он остановился, глянул на меня.

— Вот в этих кустах, — показал я.

Тони с выражением ужаса на лице уставился в заросли. Обернувшись к нему, я попытался поймать его взгляд, но мне это не удавалось.

— Тони, — сказал я, — ты ведь хороший грибник, верно? А мне не говорил об этом никогда.

— Просто разговор не заходил.

— Когда мы поехали в тот раз за грибами, ты заявил, что ничего не понимаешь в этом.

— Не помню.

— Жора и Тоди помнят.

— Послушай, ты для того и ездил к моему отцу — чтобы поговорить о грибах?

— Еще один вопрос, Тони. Ты хотел жениться на Краси?

— Ты что, забыл — она просила тебя быть посаженым отцом!

Я не стал оспаривать его ответы, которые звучали чересчур категорично: надо было поскорее прижать его и расспросить, пока он не опомнился и не убежал.

— Ты плохо пришил пуговицу, — сказал я.

Обе пуговицы на его пиджаке были пришиты хорошо, но Тони ухватил первую и дернул ее — показать мне, что она хорошо пришита. Потом ответил, злясь и недоумевая:

— Чего это ты?

— Мне показалось, она плохо пришита.

— Ну и что?

Пока он ждал ответа, я сделал маневр:

— Скажи, отчего у тебя ладони такие крепкие? Каратэ?

Тони сжал кулаки и спрятал их за спину, но вовремя овладел собой.

— А это еще что за намек? — спросил он и, почти непринужденно сунув руки в карманы, засмеялся.

— Когда Краси уговаривала меня стать посаженым, ты уже принимал у себя дома Розу Младенчеву. Твоя хозяйка рассказала.

— Значит, и с хозяйкой успел побеседовать?

— Я говорил со всеми, кто мог рассказать что-нибудь о тебе. В том числе — с твоими приятельницами, которые пока еще живы.

— Послушай, товарищ Хантов, это что — допрос?

— Обычная беседа. Нечто вроде выяснения отношений между людьми, которые не слишком знакомы — так, были раза два в одной компании.

Он стоял передо мной опустив голову и смотрел исподлобья — совсем как на своих детских фотографиях.

— Если это обычная беседа, я не обязан выслушивать твои идиотские намеки. Привет.

Он круто повернулся и пошел от меня в сторону, не разбирая дороги. Сухая листва шуршала под его шагами.

10

Вечером я зашел в редакцию к Грише Вранчеву. Как обычно, он сидел за своим столом, на котором все было в таком беспорядке, что я каждый раз удивлялся, как там вообще можно что-нибудь найти. Гриша читал газету. Не подняв головы, не взглянув, кто вошел, он кивком указал мне на кресло. И, только дочитав что-то (не знаю, статью или только абзац какой-то), проговорил:

— Ах, это ты. А я было подумал, кто-то из коллег.

— Вот, проходил мимо, решил зайти.

Может, он и заметил, что в последнее время наши встречи участились, но ничего по этому поводу не сказал. Верно, был под впечатлением только что прочитанного. Постучав согнутым указательным пальцем по газете, Гриша сообщил:

— Очерк Тони Харланова. Вчера написал. За какой-то час. С утра мне сегодня — звонки. Человек десять. Один важнее другого. Все — по этой проблеме.

— И что за проблема?

— Страх.

Я недоуменно ждал разъяснений.

— Неужто вправду не сечешь?

— Не секу.

— Психологическая проблема, — вздохнул Гриша. — Не будучи специалистом, он поставил такие вопросики, что некоторые знатоки прямо-таки за головы схватились. Короче: в каждом из нас живет страх. Страх за себя. И страх за других. Страх, который парализует личность. И страх, вызывающий ее энергию! Страх за вчера. Страх перед завтрашним днем. Аспекты, аспекты — тут целое море аспектов!

Он прочел бы мне целую лекцию, если бы я его не прервал.

— Я в вашей работе, может, и не секу... — начал я.

— Да не обижайся ты, старик! — прервал он меня в свою очередь. — Сечешь не сечешь — каждому знакомо чувство страха.

— Значит, и Тони его переживал. Потому и написал так.

— Ну, тут есть одна особенность. Писателю не обязательно переживать то, о чем он пишет. Ему важно влезть в шкуру своего героя. Правда, удается это не многим, даже мастерам.

— Может, он потому и стал мастером, что описывал свои собственные переживания?

— Конечно, но это не значит, что он создает автопортрет. Иначе бы получилось, что Достоевский великий писатель потому, что был великим преступником! — Гриша захохотал, закинув голову, а потом вдруг уставился на меня. — Погоди-погоди... Кажется, я начинаю улавливать довольно серьезный подтекст в твоих вопросах.

— Люди моей профессии оперируют не подтекстами, а голыми фактами.

— Только не ты.

— Я дилетант в литературе, дорогой Гриша.

— И все же твои намеки меня смущают. — Он хмыкнул, покрутил головой. — Ходят слухи об ограбленных ювелирных магазинах. Банду поймали. Жители всего квартала вышли посмотреть, как ловили грабителей. Ваши сотрудники взяли их под большой машиной, где они прятались под задним мостом автомобиля.

— Вот-вот, — сказал я, еле сдерживая смех. — Один свернулся клубком под капотом двигателя.

— Да-а? Неужели это неправда — о магазинах?

— Один вор украл драгоценности у Розы Младенчевой, а второй попытался стащить их из его квартиры.

В приоткрытую дверь заглянул лысоватый молодой человек. Гриша спросил его: «Срочно?» Тот отрицательно покачал головой и закрыл дверь.

— Значит, из квартиры товарища Младенчева?

— Да. Вор получил наводку от своего знакомого, когда Младенчевы будут справлять день рождения на даче, и проник в их городскую квартиру...

И тут дверь снова открылась. Держа в руках раскрытую газету и красный карандаш, вошел Тони Харланов. Он увидел меня и споткнулся, будто ему подставили подножку. Не поздоровавшись, он подал газету Грише.

— Товарищ Вранчев, — сказал он, — посмотрите, какие мы гонорары платим...

Гриша посмотрел на Тони, потом на меня, потом снова на Тони.

— Вы что, не знакомы?

— Наоборот, — ответил я. — Мы отлично друг друга знаем.

Гриша ждал. Тони молчал.

— Товарищ Хантов кругом хочет меня опорочить, — как бы в задумчивости произнес он и вдруг повернулся ко мне с истеричным возгласом: — Вы жалкий плагиатор! Понимаете? Жалкий! Однако я не Раскольников, а у вас нет таланта для роли Порфирия Петровича!..

И выбежал из комнаты. Иначе, наверное, расплакался бы или полез бы в драку. Гриша крикнул ему вслед:

— Эй, Тони!

Тот не остановился.

— Ничего не понимаю. Что это значит?

— Я тебе все объясню, — пообещал я, — только скажи, кто такой Порфирий Петрович?

— Полицейский из «Преступления и наказания» Достоевского. Ты не читал романа?

— Нет у меня времени читать толстые книги.

— Жаль, ты многое потерял. Но ты — Порфирий, а он — Раскольников... Нет, я действительно ничего не понимаю.

— Скоро поймешь. В комнате, где работает Тони, есть женщина?

— Да.

— Пожалуйста, позови ее. Надо спросить ее кое о чем.

— Я позову, однако это уже смахивает на...

— Поверь, дело серьезное. Скоро я тебе все расскажу.

— Впутываешь меня в какую-то историю.

Мне хотелось ответить ему, что большей истории, чем та, в которой запутался я сам, не бывает, но промолчал. Покрутив диск телефонного аппарата, Гриша велел зайти какой-то Цанке.

Через несколько минут вошла женщина. Ей было, вероятно, чуть-чуть за тридцать. Печальное лицо старой девы обрамляли седеющие волосы.

— Садись, Цанка. Товарищ Хантов из милиции, хочет задать тебе несколько вопросов.

Я поторопился спросить:

— Вы не помните, кто разыскивал Тони Харланова по телефону в пятницу?

— Обычно ему девушки звонят... Какая-то звонила несколько раз. Тони немного опоздал. Вечером он должен был дежурить, и всем, кто звонил, я отвечала, что Тони будет позднее.

— А девушка эта назвалась?

— Не помню. Пожалуй, Сашка. Или Нешка?..

— Позже Тони разговаривал с ней?

— Да, но я не слышала, о чем. Он попросил меня подменить его на дежурстве, у него было срочное дело.

— Вы не припоминаете, в котором часу он ушел?

— Около шести.

— Как выглядел?

— Последнее время он всегда нервный.

Я попросил никому не говорить о нашем разговоре, поблагодарил и сказал, что она свободна. Женщина вышла.

— В тот вечер задушили одну девушку, манекенщицу, — торопился я объяснить Грише. — Она была подружкой той манекенщицы, что умерла неделю назад, отравившись грибами, которые я сам собирал.

— Что ты плетешь?! — спросил Гриша в ужасе. — Какие манекенщицы? Какие грибы? Когда ты вообще ходил по грибы? И какое отношение имеет Тони ко всей этой истории?

— Я думаю, Тони виновен в смерти обеих девушек. Но у меня не хватает улик, — сказал я упавшим голосом.

— Улик? Чтобы арестовать его?

— Именно так.

— Но это... Эй, приятель, ты на неправильном пути! Тони — на редкость талантливый журналист.

— Вероятно. Но самые большие его таланты ускользнули от твоего взгляда.

— Уж не хочешь ли ты свалить вину и на нас? Не забывай, где работает Тони.

— Не забываю. Ни где, ни с кем.

— А ты не подумал, что у Тони скоро свадьба? Ведь если ты попытаешься нанести ему удар, этот удар рикошетом попадет в отца Розы, а затем — снесет голову тебе самому!

— У меня голова крепкая.

— Послушай, ты что, действительно играешь роль Порфирия?

— Я же сказал тебе, что впервые слышу о таком следователе. И не играю я никакой роли. Просто выполняю свои обязанности.

11

Ваклев сидел напротив меня. Потирая виски, рассказывал, что разузнал в течение вчерашнего дня из разговоров с разными людьми. Получалось, из сведений десяти человек, которых мы наметили, только сведения одной манекенщицы представляли для нас интерес. Она встретилась с Дашкой в пятницу около двух часов дня, и та рассказала, как ее отправили на Солнечный берег, как избавилась от своего телохранителя и вернулась в Софию, чтобы «вывести на чистую воду этого мерзавца, этого подлеца — Тони Харланова». Она точно не объяснила, как именно «выведет» его, но несколько раз повторила, что нашла коса на камень и пускай не думает, будто выйдет сухим из воды.

Около шести часов увиделись снова, и Дашка сказала своей приятельнице, что договорилась встретиться с Тони у входа в Парк свободы — они решили поужинать в отеле «Москва».

Эти показания целиком подтверждали наши предположения.

— Ну что ж, — сказал я, — выпишем ордер на арест Тони Харланова.

— Самое время, — кивнул Ваклев. — Кроме того, брат Красимиры признался, что это он тебя ударил. Тоди ведь сказал ему, что ты отравил грибами его сестру. И молодой человек — неуравновешенный товарищ, известный драчун — решил сам с тобой посчитаться.

Зазвонил телефон. Меня разыскивал дежурный первого районного управления.

— Товарищ капитан, — сказал он, — мне поручено передать: журналист Тони Харланов найден мертвым у себя дома.

Я закричал:

— Что? С меня хватит и двух трупов!

— Вы меня не слышите? — спросил дежурный.

— Слышу. Продолжайте.

Отстранив трубку от уха, я подал знак Ваклеву, чтобы подошел ближе.

— Час тому назад, — сообщал дежурный, — позвонила хозяйка квартиры, где жил журналист, и сообщила, что нашла его мертвым. Мы немедленно отправили туда бригаду. Недавно капитан Христов приказал мне сообщить вам, что случилось, и спросить, какие будут дальнейшие распоряжения.

— Бригаде продолжать осмотр и ждать меня.

Положив трубку, я обернулся к Ваклеву.

— Понял?

— Да.

— Бери свой плащ, поехали.

12

Около входа в квартиру стоял милиционер. Я показал ему удостоверение, он козырнул и отступил в сторону. В квартире нас встретил капитан Христов, небольшого роста плечистый мужчина, мой однокашник. И он, и Саша Ваклев славились в нашей среде как отчаянные «моржи»: зимой смельчаки выезжали в горы, разгуливали в одних плавках и валялись в снегу. Христов показал, куда идти, и подал нам пустые упаковки из-под снотворного.

Тони лежал одетым на неразобранной кровати — так падает человек, если он мертвецки пьян или настолько устал, что у него нет сил раздеться.

— Похоже, он проглотил все таблетки, — сказал капитан Христов. — Вот, оставил письмо. Хозяйка нашла его на столе.

— Да-да, на столе, — послышался женский голос, и я обернулся.

К нам незаметно приблизилась хозяйка. Цветущая вдовушка сегодня выглядела неважно. Рядом с ней стоял Гриша Вранчев — он тоже, казалось, постарел лет на десять.

— А ты что здесь делаешь? — спросил я его.

— Вчера вечером я не успел поговорить с Тони. Ночью глаз не сомкнул от разных мыслей... В шесть тридцать утра я был уже здесь. Хотел поговорить с ним, разобраться кое в чем. Попросил хозяйку разбудить его. Она колебалась.

— Да-да, именно так и было, — вставила хозяйка.

— Я настоял — сказал ей, что я его начальник, и тогда она постучала в дверь несколько раз. Никто не ответил. Хозяйка сказала, что вечером Тони пришел один и ночью она не слышала, чтобы он выходил.

— Именно так! — опять затараторила хозяйка. — Вчера он пришел в семь с чем-то и больше не выходил.

— Тогда она открыла дверь, — продолжал Вранчев, — и вскоре вышла — вконец перепуганная...

— Как не испугаться? Я увидела, что он не дышит!..

Эта женщина, может быть, и потеряв частичку самообладания, оставалась такой же болтливой, какой я видел ее в первый раз.

— Вошел и я, — продолжал Гриша. — Увидел пустые упаковки от снотворного и письмо. Прочитал его, потом положил на место. Велел хозяйке звонить в районное управление.

Выслушав их, я и сам прочитал письмо.

«Товарищ Вранчев,

обращаюсь к Вам потому, что Вы лучше всех оценили мои возможности и вовремя подали мне руку. Но я запутался, «рокировки» с этими девицами лишили меня выхода. Чувствую, что вот-вот капитан Хантов меня арестует. Я не выдержу позора и не могу больше жить в постоянном страхе. Эти две девицы были не только исключительными красавицами, но и исключительными акулами — редко таких и встретишь. Дашка пыталась меня шантажировать. Требовала денег, много денег.

Я не хотел ее задушить, хотел только попугать. Сам не пойму, как это произошло.

Простите за неприятности. Только отца мне и жаль. С матерью — дело другое... Сейчас понимаю, до чего я докатился...»

Письмо было не закончено, без подписи. Может быть, и понял, до чего докатился, а может, даже в такой час он еще рисовался.

Капитан Христов подал мне несколько листков.

— Они были в ящике письменного стола. Его почерк. Я приказал вынести тело и опечатать комнату. Спросил хозяйку, искал ли Харланова кто-нибудь вчера или сегодня утром. Никто.

На улице я спросил Гришу Вранчева:

— Ну, понял ты что-нибудь?

— Жалко, — ответил он. — Талантливый был человек.

— Только это и можешь сказать?

— А что еще?..

Я пошел, не попрощавшись с ним. Едва ли был смысл спорить. Хочет не хочет, а предстоит ему ответить на многие вопросы... Не другим, так себе самому.

Мы с Ваклевым сели в машину. По дороге в управление молчали.

— Пожалуй, влетит нам от начальства, — проговорил наконец Ваклев.

— Почему?

— Может, надо было арестовать его два дня назад?

— Два дня назад мы еще не знали, что он хороший грибник. И допускали, что Краси мог отравить Тодор Михнев.

— И все-таки мне неясно, как именно Тони дал ей ядовитые грибы!

— Дорогой мой Саша, неужели ты не понял до сих пор, не убедился, что абсолютная ясность бывает лишь в романах и кинофильмах? А работяги вроде нас с тобой могут только строить предположения...

Цилия Лачева

ВИНОВАТА ЛЮБОВЬ

Современный болгарский детектив

© Цилия Лачева, c/o Jusautor, Sofia, 1985

Перевод Александра Рожченко

1

Следователь Климент Петров приехал на джипе, доверху забрызганном жидкой красноватой грязью. Остановился посреди площади и острым взглядом охватил перемены, происшедшие в городке: новые дома с балконами, завешанными свежевыстиранным бельем, ресторан с двойными дверьми и колоннами по обе стороны парадного входа, кинотеатр, выкрашенный в ярко-красный цвет, чтобы бросался в глаза публике, кафе-кондитерская со столиками, расставленными под облетевшей лозой. А чуть ниже по реке все осталось как прежде: старая мельница, излучина, удобная для стирки половиков, широкое поле и холм вдали на горизонте... Город вырос быстро и незаметно, как растут дети. За такой короткий срок, всего за два года, черты его изменились до неузнаваемости — его удлинили новые улицы и площади с домами, выстроившимися в одну линию. Но рядом уцелели полуоткрытые ворота в сад, где летом поют птицы и можно зачерпнуть свежей воды из колодца.

Вокзал был новым, шоссе — старое, в две полосы. До стройки — пятнадцать минут на автобусе, пешком — около часу.

Два года назад Климент Петров посетил этот городок по одному печальному, но, в общем, банальному поводу: пьяная компания, драка в пивной у реки и убийство, совершенное скромным и тихим юношей, защитившим своего приятеля. Дело оказалось легким, и Климент быстро его провел — что ж, обыкновенная история, случившаяся на глазах десятерых юношей и такого же количества зевак... Нынешнее происшествие с самого начала тонуло во мраке неясностей, пахло кровью и злодейством — да, только «пахло», ибо доказательств преступления не было. Один из наиболее заметных молодых мужчин на стройке, тридцатичетырехлетний инженер Стилиян Христов, месяц тому назад исчез, не оставив после себя так называемых вещественных доказательств — ни записки, ни письма, — не поговорив перед этим с кем-либо, даже просто не перекинувшись словом. Абсолютно бесследное исчезновение, а потому тревожное и пугающее. И до сих пор никто не позвонил в милицию, чтобы пролить свет на отдельные моменты этого зловещего исчезновения целого (по крайней мере до недавних пор) и невредимого человека.

Постояв на площади под проливным дождем, следователь велел водителю ехать прямо на стройку.

Шоссе гудело от встречных машин и грохота железа — перевозили продукцию местного завода, покрытую мокрым брезентом. А за шоссе простирались молчаливые нивы — первый снег стаял, и они набирали силы под благодатной влагой. Холм был коричнево-черный, словно подгорелый, но что-то еще зеленело на нем тревожно и бодро, подобно знамени, которое славит жизнь, какой бы скудной она ни была. Небо опускалось все ниже и ниже, по нему тянулись одна за другой волны облаков, точно мутно-белая пена. Показалась стройка. Недавно, видно, законченные здания, тонкий прут с красным знаменем на крыше, тусклый блеск металла, обрамляющего окна. Четыре тысячи мужчин и женщин работают на этом строительстве. Приезжают отовсюду, самые разные, но один из них знает тайну исчезнувшего инженера, и Климент Петров должен найти его в этом людском муравейнике, почуять, как пастушьи собаки чуют падаль среди многочисленного и разнокалиберного стада. Задача почти безнадежная, так как в расчет входит и некто, побывавший здесь мимоходом, появившийся на час, на полчаса, может быть, всего на минуту...

Приняли его, не особенно надеясь на успех, да и он был молчалив и озабочен. Остановился в старом доме, предназначенном на слом, но, когда протопили печь, получился по-настоящему уютный уголок с окном на реку. В тот же день Климент определил круг людей, необходимых ему в первую очередь.

У инженера Христова было человек пять близких ему людей: любовница Мария Димова, верная помощница в работе Драгана Митрова, бригадир Стамен Юруков, электросварщик Евдоким Георгиев, экскаваторщица Цанка Донева. Все — люди с незапятнанной репутацией, простые рабочие, ничем не знаменитые, за исключением Стамена Юрукова, чье личное дело было заполнено благодарностями и грамотами. Эти бегло проверенные люди имели самые близкие контакты с исчезнувшим, потому Петров решил найти их сам. Добавил к списку еще одно имя — Теофаны Доросиевой — и пошел. Погода была тихая, ясная, лазурное небо напоминало тугой шелковый занавес, вся природа, разбросав созревшие семена, готовилась к долгому сну. Тревожаще-зеленый островок на холме оказался буйно разросшейся пшеницей, рядом с ней краснели кленовые кусты, которые тонули и гасли в ржавчине дубовой рощицы. Было прекрасное, праздничное утро самого обычного, будничного дня. Климент Петров, сойдя с дороги, пошел там, где росли длинные полые стебли травы, упругой, словно проволока, если попытаться вырвать ее с корнем. В овражке скопилась грязная вода, ее было вполне достаточно, чтобы поглотить не одно, а пять человеческих тел... Прошел подальше — нежная бледно-зеленая трава росла на клочке земли, точно на свежей безымянной могиле, недавно прихлопнутой лопатой. В огромном пространстве вокруг можно было исчезнуть без следа среди переплетающихся каналов, бурьяна и сухой травы, глубоких рвов и ям, распахнувших свои длинные беззвучные пасти. В отдалении, правда, были люди — они укладывали бетон, — да экскаватор, рокоча, переворачивал веками нетронутые пласты земли, красноватой, ржавой, как давно пролитая кровь... Климент понимал, как невероятно трудно среди тысяч людей, рухнувших построек и сточных вод, ничейной земли и рощиц идти по следу одного-единственного муравья. Он решил свернуть к экскаватору, и, пока шлепал по грязи и тонул в травяных зарослях, ему показалось, что не он осматривает стройку, а стройка пристально за ним наблюдает и оценивает его.

Остановившись, Петров засмотрелся на работу экскаваторщицы. Она усердно копала мокрую землю; комья земли, слежавшиеся обломки карстовой эры тяжело сопротивлялись, когда она подхватывала их, точно куски мяса, железной пастью чудовища. Климент смотрел, как шея животного покорно опускалась на враждебную землю, покорно откусывала от нее куски и выплевывала их в огромный кузов самосвала. Ритмично и точно выполняла машина свою работу, приседая, приподнимаясь и пыхтя от усердия.

Климент подошел к экскаваторщице и спросил — тихо, но очень четко:

— Цанка Донева, не так ли?

Она заглушила мотор и высунулась из окна кабины.

— Она самая, — ответила бойко. — Цанка Донева.

Он попросил ее спуститься, и вскоре она стояла рядом — квадратная из-за толстой шубы и замотанной головы, но ловкая и уверенная, как большинство женщин, работающих физически. Климент предложил ей сигарету, Цанка даже скривилась:

— Не курю. И не пью.

— Молодец, — похвалил он и, закурив, продолжал: — Смотрю на тебя, очень ты прилежно работаешь.

— А как иначе? Одна ведь я...

— Ничего, время идет быстро. Скоро явится твой муж...

Цанка удивленно уставилась на него:

— Ты-то откуда знаешь?

— Есть источники. В общем, его начальник — мой друг. Говорит, что муж твой ведет себя отлично, спокойный и сообразительный, так что через два года...

Женщина погрустнела, вытерла нос платком.

— Скоро, говоришь? Да это ж целая вечность!

— Подождем, — сказал он.

— Смотря кто ждет.

Климент затянулся, бросил сигарету.

— Тоже вот скоро буду некурящим, — засмеялся он. И без всякого перехода попросил: — Слушай, что ты мне можешь рассказать об исчезнувшем инженере Христове?.. По-моему, вы недолюбливали друг друга?

Цанка стояла, ковыряя землю носком неуклюжего ботинка.

— Потому что он был человек вспыльчивый, мог на тебя так наорать, что вмиг забывалось все хорошее. А так-то он мне сделал много хорошего.

— Что именно?

— Да вот — принял на работу, дал мне место хорошее. И сейчас я, как мужик, вкалываю.

Климент Петров посмотрел на поле, которое, словно темная вода, омывало крутые окрестные холмы.

— Цанка, мне очень нужно, чтобы ты помогла мне. Пожалуйста, вспомни тот вечер от начала до конца — может, он был последним для инженера Христова...

— Помню, все помню! — оживилась женщина. — Все у меня перед глазами, как в кино. Была такая ненастная ночь — врагу не пожелаешь. Я была в общежитии, накручивала волосы, когда вдруг явился бригадир, бай Стамен. Цана, говорит, пожалуйста, собирайся. Мол, под фундаментом воду прорвало, нужно сделать дренаж, иначе за ночь все размоет. Не очень мне это понравилось, однако работа есть работа, как говорил мой муж, никому ничего даром не дается... собралась я, пошла: слово бригадира — закон. Воды там было немного, но почва не внушала доверия.

— Кто-нибудь был еще на поле?

— Бригада Михаила. Привезли им бетон с опозданием, и тот сомневался: бросить его нельзя — застынет, ну а с другой стороны, его люди не очень-то любят ночную работу... Да и кто ее любит? Все в тепло попрятались, им и не снится, как мы в дождь и снег работаем.

— Куда клали бетон?

— Куда положено — в фундамент литейного цеха. Здание большое, работы много, потому и торопились, бетон ведь как тесто, прозеваешь — негодным станет.

— Ну, дальше.

— А дальше — то же самое. Копаю я и копаю. И вдруг вижу — идет кто-то ко мне, и не просто идет, а почти бежит. Остановилась, гляжу — инженер Христов. Что-то у меня кольнуло под ложечкой, ведь начальник от нечего делать не побежит бегом через все поле. Слезла с машины, а он, разъяренный, открывает передо мной карту стройки. Говорит мне: «Зря здесь копаешься, Цана. Вместо этого давно бы надо было копать у цеха номер два, где фундамент заливают. Беги туда, вот где ты должна быть! — И пальцем тычет в карту, где мое место. — Роешься тут понапрасну, как жук какой-то!..» Ну, я сказала, что бригадир бай Стамен распорядился здесь копать, я ему и подчиняюсь. А он: «Я начальник этого объекта! И ты и он мне подчиняетесь!..» Хотела сказать, что начальники лезут в дела друг друга и путают людей, но смолчала и подогнала экскаватор.

— Видела ты инженера после этого?

— Нет. Евдокима видела. Половину работы сделала, остановила машину, чтобы хоть голос свой услышать. В такие ночи я иногда разговариваю сама с собой... Откуда-то из темноты возник Евдоким, подошел ко мне, говорит: похоже, мол, что ночи конца не будет. Закурил сигарету. Лоб потный, сам весь дрожит. «Не заболел ли ты, Евдоким? — сказала я. — Что-то тебя трясет...» А он ответил, что здоров и вообще не помнит, чтобы когда-нибудь болел. Смотрел на поле, как во сне, и я ему сказала: иди в тепло и согрей немного ракии, помогает в такие пагубные ночи. Он опустил голову, пошел через поле, как конь стреноженный, один раз даже упал на колени, но сразу же вскочил.

— Слышала ты о ссоре между инженером и этим Евдокимом?

— Да о какой ссоре! Инженер заботился о нем, точно курица о цыпленке.

— Может, женщина стояла между ними? — размышлял вслух Климент.

Цанка опустила голову.

— Никакой женщины, — сказала твердо. — У инженера была Мария. Ухаживал, правда, и за Фани — понимаешь, дело мужское...

— А Евдоким?

— А он, бедняга, по уши втрескался в нашу Драгану Митрову. Хорошая женщина, да слух пошел, что выходит она за Димо Радева. Оба они учатся на инженеров, их на стройке первыми людьми считают.

— А Димо что за человек?

— Ничего особенного не могу сказать, крепкий да расторопный парень, только есть у него слабость к этому делу... — Цанка щелкнула себе по горлу. — Но и это прошло, чего с людьми не случается!

Следователь кивнул понимающе и, пожелав Цанке успехов в труде, зашагал к только что начавшемуся строительству второго цеха, который уже возвышался над полем. Кран, медленно поднимая панели, подавал их, точно равные порции бисквита, здоровенным парням в спецовках и огромных рукавицах. Вытащив ключ из кармана, Климент постучал по бетону, плотно уложенному в фундамент. Тонко и живо отозвался ему бетон — это был голос железа, которое будет вековать, намертво вкопанное в землю, как якорь в скалу.

Неужели, думал Климент, дело здесь не в несчастном случае? Неужели это не нелепая случайность, которая может настигнуть тебя на улице, в саду или в собственном доме? Сколько раз в его практике бывало так, что самый, казалось бы, запутанный, таинственный на первый взгляд случай оборачивался обыкновенным происшествием. Скользкая дорога, рассеянность, нервозность, переоценка собственной ловкости и силы — и человек под колесами трамвая, или падает на асфальт с пятого этажа, или тонет в глубоком омуте. Может быть, инженер нечаянно упал в вязкое тесто бетона и тело его, сплющенное, замурованное, сохранится на вечные времена, словно насекомое, угодившее в мертвый капкан янтаря?.. А может быть, самоубийство? Но почему? У него были планы на жизнь — разумные и реальные планы, которым он следовал спокойно и методично... Был весел, любил женщин, обладал хорошим здоровьем и нормальной психикой. Где же тут причина для самоубийства? Но разве на все должна быть видимая причина? Недавно вот произошел случай: здоровый молодой человек, отец двоих детей, проводив гостей после хорошего ужина, возвратился домой и застрелился у себя в комнате. Почему? Может быть, без причин. Бывает, человек в деталях обсуждает с женой какую-либо мелкую покупку и колеблется и сомневается, как перед жизненно важным шагом. И вот этот же человек — или какой-нибудь другой — стреляется или глотает яд, когда все вокруг него так хорошо и весело, по крайней мере на первый взгляд. Непонятна человеческая душа, странны ее лабиринты, которые иногда вслепую выводят к смерти.

Климент ощутил голод и следом — удовольствие, что у него такое сильное тело и такая здоровая, устойчивая нервная система. Он осторожно прошел через котлован, выбрался к лавке, купил два бутерброда и проглотил их стоя, вглядываясь в нежное и влажное небо, усыпанное белыми звездами, точно каплями извести на стекле. Короткий день переливался в ночь, от которой здесь, на большой стройке, веяло чем-то необъяснимым и таинственным. Четыре тысячи незнакомых мужчин и женщин, и рядом — город, откуда каждый может прибежать за полчаса. Любой, кто пожелает, если ему понадобится...

Высокий худой мужчина в полушубке с поднятым воротником подошел, представился:

— Инженер Денев. Я замещаю моего исчезнувшего друга. Надеюсь, это ненадолго?

— Боюсь, что это будет не так быстро, как бы нам хотелось.

И озабоченно замолчал. Вытерев руки бумажкой, следователь бросил взгляд на собеседника. Крепкие скулы и подбородок, волевые губы, но глаза — в тени козырька.

— Вы знали его?

— Давно. Учились вместе в институте, я на три года старше его. Я был учителем, собирал каждый лев на ученье. Иногда он кормил меня, ему посылки присылали. Такой хороший, добрый парень! Как он мог...

— Как он мог погибнуть, хотите сказать?

Тот взволнованно смотрел в глаза Клименту.

— Действительно нет надежды?

— На что? На то, что оживет? Никакой, на мой взгляд. Скорее всего, это убийство.

— Нет, — с болью выкрикнул инженер. — Я убежден, это несчастный случай. Может быть, сердечный приступ? Он страдал сердечной недостаточностью.

— Вы уверены, что никто не посягнул на его жизнь?

— Уверен! Все его любили, он всем был нужен. Он был верным другом.

— И неверным любовником.

— Может быть, — проговорил заместитель. — Он был внимательным к женщинам. Может быть, вы не поверите, но он их даже боялся.

Климент медленно, словно в раздумье, кивнул.

Темная аллея, покрытая щебнем, усаженная молодыми деревцами, вела в город. Ее спроектировали для пешеходов и многочисленных велосипедистов, которые медленно двигались по ней в город и обратно, к стройке. Климент шел, глядя под ноги — везде еще были разбросаны камни, — и вдруг услышал быстрые шаги и приглушенные всхлипывания. Он обернулся.

— Я... я... — тяжело дыша, говорила девушка, — я дочь бригадира Юрукова.

Она схватила Климента за руку, изнемогая от бега, запыхавшаяся и, как ему показалось, даже озлобленная. Оглядываясь назад, в темноту аллеи, девушка сказала:

— Кто-то напал там на меня... Я своего отца искала.

— Кто это был?

— Не знаю. Бормотал что-то неразборчиво, схватил меня сзади, но я вырвалась и убежала.

— Где это произошло?

— Вон там! Около железяк.

Проводив девушку до первого же фонаря, Климент бегом вернулся, сознавая, что напрасно. У кучи старого железа никого не было. Поблизости остановился автобус, поглотил очередную толпу пассажиров. Легкая мгла, призрачно-неподвижная, окутывала холмы, здания, молодые деревья. В наступившей тишине журчала вода, поблизости монотонно начинал постукивать дождь по влажной почве да слышалось вдали рычание экскаватора. Стройка затихла на час-другой, чтобы проснуться и заново впрячься в работу ночной смены.

Однако почему дочка бригадира Юрукова не выглядела испуганной? Почему ее глаза возбужденно и как-то мстительно сияли, будто там, за спиной, кто-то ускользнул от нее вопреки ее желанию?

 

— А вот и Зефира Стаменова Юрукова! — крикнул бригадир, подавая руку своей дочери.

Девушка принужденно ее взяла, выдержала отцовский поцелуй в лоб и опустилась на диван, бросив свою сумку на пол. Отец, подняв сумку, пристально посмотрел в лицо дочери.

— Что ты такая бледная?

— За мной гнались, — ответила Зефира. — Кто-то хотел свалить меня на землю, я его как толкнула...

Отец, как подкошенный, упал на колени.

— Кто?! — клокотало у него в горле.

Девушка молчала, скривив губы, словно испытывая свою силу над отцом, раздавленным чрезмерной родительской тревогой.

— Кто? — выкрикнул он снова, стискивая ее руку. — Отвечай же!

— Откуда я знаю? Было темно.

— Что ты делала в темноте? Что, черт возьми, ты ищешь на стройке?

— Тебя искала. Хотела напрямик пойти.

— Кто это был? Ты его видела?

Отец отпустил ее руку. Он чувствовал себя бессильным, испуганным — как уберечь свое чадо от мужчин, которые, точно волки, крадутся в ночи, чтобы схватить добычу?

— Рассказывай! — попросил он.

Зефира повторила свою историю: неизвестный мужчина напал сзади, так что его лица не было видно; и даже когда, обернувшись, посмотрела, не увидела его — будто смазанная картинка без носа и без глаз.

— У него были белые зубы, — прошептала она задумчиво. — Очень белые зубы...

Посмотрев на небо, пронизанное стеклянным сиянием уличного фонаря, девушка словно впала в забытье — необъяснимое, опасное забытье, которое охватило ее, как сильные мужские руки.

Она действительно искала отца, чтобы попросить у него шесть левов. Надо было уплатить учителю игры на гитаре за уроки. Он был пожилой человек, учеников принимал в большой комнате с двумя стульями и столом, покрытым скатертью с бахромой, касавшейся голых досок пола. Зефира устала ходить по стройке, не хотелось искать отца в самом дальнем цехе, куда, как ей сказали, пошел бригадир Стамен Юруков. Тут она встретила свою подругу Меглену — в новой дубленке и в ярко-красном берете. И началось хвастовство: и недавней свадьбой, и тем, что будет жить отдельно от родителей, занимая в доме целый этаж, и что продали старую автомашину, чтобы купить новую, а свадебное путешествие проведут в Пампорово, где будут кататься на лыжах... Зефира жадно слушала. «Уж эта Меглена, эта телка толстозадая! — подумала она вдруг. — Не очень-то шикарно будет она выглядеть в лыжных брюках. Но как ей повезло! Сумела вырваться из-под власти отца, а ведь всего на три года старше меня...»

— Он такой милый. Настоящий ученый, преподает биологию в хозтехникуме. Французский знает...

— Сколько ему лет? — перебила Зефира.

— Двадцать семь. А что? Пусть муж будет постарше, это ничего, а мой Камен, кроме всего прочего, такой душечка. Как обнимет — просто не знаешь...

Она хихикала, готовая до бесконечности превозносить достоинства своего мужа. Зефира сказала, что спешит, и свернула на темную прямую аллею, которая вела к автобусной остановке. «Счастливица! — продолжала она завидовать бывшей подруге. — Кончила только техникум, и дед у нее скотник, ходит еще в домотканых штанах. А жених, на тебе, говорит по-французски — может, даже за столом у себя будут разговаривать по-французски, как в фильмах...»

Остановившись, Зефира засмотрелась: вокруг фонаря кружились редкие мелкие снежинки, похожие на черных мошек, слепо летящих на огонь. Почувствовав их на своем лице — они были теплые и влажные на белой и холодной ее коже, — она протянула ладони, поймала и подержала их несколько мгновений. Капельки блестели, как слезинки. И вот тогда она ощутила горячую и грубую хватку и начала махать в воздухе руками, ужасаясь, что не может видеть лица человека, который на нее напал. Он бормотал ей в ухо какие-то слова на незнакомом языке, прерывисто дышал, словно всхлипывал. Она хотела закричать как можно громче, но только проглотила слюну и почувствовала себя абсолютно бессильной и безвольной. Почему она не издала ни звука, когда этот негодяй повалил ее и прижал к земле? Тяжелый, пахнущий потом, он прижимал ее все сильнее и что-то бормотал заплетающимся языком. Потом вдруг замолчал, с явным отвращением отвернулся и вскочил.

Зефира полежала еще немного на земле, одинокая и как бы обманутая. Поднялась, поправила юбку, осмотрелась. Запоздалый страх охватил ее — страх, смешанный со злобой и жаждой мести, — и она бросилась бежать по аллее.

Вдали маячил силуэт Климента Петрова.

2

Цанка Донева выросла в состоятельной семье. Отец ее работал трактористом. В пятнадцать лет ей надоели и дом и школа, и Цанка убежала с помощником своего отца, который был на десять лет старше ее. Он был сильным и добрым человеком, у них выросла хорошая дочь. Закончила техникум и быстро вышла замуж за шофера, непьющего, домоседа. Счастливая пара, они умели честно зарабатывать деньги, накопили на полезные вещи и на черные дни, которые рано или поздно приходят к человеку.

Цанка жила, занятая детьми и внуками, ловкая и неутомимая в свои сорок лет, точно девушка. Настал конец лету, созрела алыча — мягкая и сладкая, как мед, и в каждом доме достали большие медные котлы. Короткая пора пьянства огнем охватила все село, вспыхивало пламя старой вражды, отваливались болячки старых ран, полумертвые оживали, старики обретали крылья, считая, что жизнь цветет, а вовсе не вянет.

Цанка сварила плодовую ракию, крепкую и чистую, точно слеза, — она драла горло и била в ноги. Одна бутылка — гостинец детям, остальные оставила дома. Пусть будет...

Второго августа сидела на кухне и писала письмо зятю своему, Илии. Месяц назад отправила ему открытку, но жизнь процеживает каплю за каплей хорошее и плохое — домашние вести, все сельские новости, хозяйственные заботы, что было и что будет... Наверху написала: «Святой Илия» — святой этот был домашним покровителем, и она досаждала ему просьбами о здоровье и деньгах, словно старому опекуну, который только дает, а для себя ничего к не просит. Когда трудилась над буквами, чтобы были ровные да понятные, вошел муж. Цанка подала ему обед, а он вдруг налил себе ракии — никогда раньше такого не было. Выпил, что-то пробормотал и надел шапку. Она его проводила и, глядя вслед, подумала: «Хорош, хорош, шея вон какая...» Шея была сильная.

Заканчивая письмо, Цанка прислушалась: ветер, который дул все утро, успокоился, словно в капкан поймался. Ей как-то не по себе стало, страшно и одиноко... Вышла, повертелась, опять шмыгнула в кухню. Вещи, и стулья, и посуда уставились на нее с какой-то затаенной угрозой. Через пять минут прибежал мальчик... Она оглохла от ужаса, и лишь некоторые слова отрывисто метались в ее голове: Тодор сбил старую Гену на перекрестке, умерла, мужа вашего увезли... На газике.

Накинув на плечи пальто, Цанка медленно вышла — с непокрытой головой, в тапочках на босу ногу. Ее шатало, в глазах все крутилось.

Через два дня сорвала она самый красивый цветок в своем саду и пошла в дом бабы Гены — помянуть ее душу и попросить родственников, чтобы не судили строго Тодора. Встретили ее холодно, сноха завыла, запричитала. Сын бабы Гены выпроводил Цанку и назвал ее мужа пьяницей и убийцей.

Она вернулась домой очень испуганная. Баба Гена была слабоумной, домашние устали от нее. Каждый день они звали и искали ее, как заблудшую овцу. Смерть освободила их всех... Но адвокат сказал, что близкие убитой требуют крупную сумму — откуп за пролитую кровь.

— Он был выпивши, — сказал адвокат, — экспертиза показала.

— Да вообще-то он не пьет! Ну, глоток-другой.

— Ладно, хватит об этом инциденте.

Тодора показали по телевидению. Он был одет в чистую рубашку и смотрел прямо в глаза людям, которых он не видел, но которые, он знал, смотрели на него.

— Она бродила по улице, потом пошла к дому, а потом вдруг выскочила прямо перед машиной. Я резко свернул, однако заднее колесо...

— Ее переехало, — сурово закончил человек, который допрашивал.

— Я не виноват, — сказал ему Тодор.

Цанка смотрела на экран, вцепившись в стул. У нее не было сил ни плакать, ни страдать. Чувствовала себя так, будто ее ударили по голове. На следующий день люди здоровались с ней уважительно: Тодор был первым человеком в селе, которого показывали по телевидению.

Присудили четыре года заключения и три тысячи левов штрафа. Цанка увиделась с ним наспех, и ничего важного не сумели они друг другу сказать. Вокруг — масса людей, голая комната для коротких свиданий.

— Как молодые?

— Хорошо. Пишут мне.

— Возьми в банке...

— Я уже взяла. Не бойся.

Он вздохнул, посмотрел в окно. Кончался день со своими дорогами и свободной своей жизнью.

— Четыре года — не сорок, — сказала Цанка.

— Да, ты права.

— Я буду приезжать.

— Да это ведь далеко. Зачем транжирить столько денег.

Она пожала плечами — так ведь для того и деньги, чтобы тратить их и помогать, когда надо. Тодор сгорбился, изнемогая от сознания, какие муки доставил жене. Сколько растраченных денег, сколько радости недругам...

— Желают тебе доброго здоровья твои коллеги.

Он скривил губы в улыбке:

— Однако сидят себе дома.

Ему хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, да не умел он рассказывать о своих чувствах и о том, что они значат друг для друга. Еще важнее — как быть друг без друга. Он стиснул руки и промолчал.

И начались хождения по судам. Цанка осунулась, стала похожа на больную собаку. Бродила по дому как тень, потом садилась и мучительно вспоминала, зачем вошла, что ищет. Одного жареного яйца хватало ей на целый день, а воды пила много, точно в лихорадке.

Как-то получила письмо от двоюродной сестры, которую успела позабыть. Та писала, что слышала, будто в тамошнюю тюрьму привезли человека из их села. Всплеснула руками, схватилась за голову, когда узнала, что это ее родственник. «Говорят, он много пережил, а человек разумный, может быть, ему и сократят срок заключения, это часто бывает. Я его буду навещать, потому что муж мой Стамен работает на стройке недалеко от города, он бригадир. Стройка большая, и не видно конца ни строительству, ни количеству строителей». Просидела с письмом на коленях до самой темноты. Ночью у нее созрело решение, и она поднялась до рассвета. С помощью соседей к десяти часам перенесла к автобусу большой чемодан, две корзины и дорожную сумку.

К обеду пересела в поезд, целых четыре часа молчала, глядя на поля, на дома с крутыми крышами. Они тянулись один за другим, облитые солнцем, проеденные тенями, но так уютно стоящие на свежем ветру, спокойные, свободные, недосягаемые.

Устроили ее в общежитии и поселили в комнату еще с двумя женщинами. Одну из них, очень молодую, звали Фани. Она получила первую зарплату и пришла с покупками из заводского магазина. Разложила их на кровати: кофточку, две комбинации, оранжевые брюки, широкие сверху и зауженные в коленях. Последняя мода... Тут же померила брюки, и было похоже, что она в первый раз надевает тряпки, подходящие ей по возрасту. Потом села на кровати, как была в комбинации, вытрясла содержимое сумки на одеяло. Тридцать два лева на полмесяца... на них она будет питаться, ездить в город и, если очень захочется, покупать билеты в кино и театр и разные девичьи мелочи, как всякий нормальный человек. Она рассказала, что родом из бедной семьи, есть еще два брата, которые зарабатывают себе на жизнь за границей.

— Где они? — переспросила Цанка.

Фани промямлила, что они в Триполи, и включила магнитофончик. Дорогая вещь, по размеру не больше, чем табакерка. А девушка была некрасивой, но с густыми волосами и белой кожей. Совсем была не похожа на людей, которые трудятся вовсю, а питаются кое-как: у нее были длинные белые пальцы.

Вторая женщина, Мария, оказалась постарше, чем Фани, тоже милая, тоже не проявляла особого любопытства. Приподнялась, поправила свою простыню. Подвернула одеяло и сказала рассеянно:

— Человек ко всему привыкает, запомни это.

Цанка притаилась под одеялом — и пошла обратно полями и лесами и быстро пришла к своему дому. Открыла дверь, вошла в холл, затемненный двойными занавесками. Осмотрела всю мебель. Медленно сошла по ступенькам — третья ступенька скрипнула. Постояла тихо около широкой супружеской кровати, которую они делили с мужем четверть века, кровать твердая и ровная, с двумя пуховыми подушками. Засыпала она поздно ночью, ноги гудели от беготни и хождения вверх-вниз, а около нее, горячий, словно печка, спал Тодор. Не шевелился, не дышал — ну как мертвый. Сон у него был глубокий, и он никогда не видел снов. Сад шелестел твердыми и широкими листьями, будто шел дождь среди ясной ночи. Она знала голоса всех своих вещей — как скрипит дверь да как хлопают кожи, висящие под навесом. Сладкие неясные шорохи в тихую ночь. Они навевали уверенность в долгой и безмятежной жизни...

Переживания о муже не давали ей теперь спать. Он — заключенный, она — затворница около него. Задремала и проснулась, обливаясь потом. Одеяло казалось тяжким, нагретые стены обдавали жаром голову. Наверху открыли кран, струя шумела долгие-долгие минуты. Хлопнула соседняя дверь, заговорил кто-то в полный голос. В коридоре протопал кто-то, как подкованный. Потом дом затих, замер в глубоком сне. Но время работало и для тех, кто находился вне дома. Цанка улавливала неспокойную жизнь за открытыми окнами: проехал поезд, громыхая вагонами, свисток разорвал тишину. Блуждал свет — бледное пятно от раскачивающегося запотевшего фонаря. Неподалеку шипела сварка, злой синий язычок, выскакивая, обжигал небо. Глухое бульканье, рычание в гигантском железном горле, из которого извергается огонь, дым и мутные облака, заряженные тайной силой... Она верила в жестокую и слепую случайность, называемую судьбой. Она ждала со сжавшимся сердцем болезни, катастрофы, убийства. Радио говорило о каплях человеческой крови, сироты бродили по многострадальной божьей земле. Никто не призывал к ответу убийц, которые уничтожали невинных женщин и детей, здоровых и веселых людей, не дав им дожить до мига своей смерти. Из мрака являлись эти убийцы и снова скрывались во мраке. Они-то не были в тюрьме. Их не истязали допросами. От них денег не требовали. Кем была, в сущности, умершая старуха? Что потеряло село с ее смертью? Цанка напрягала память, заставляя себя вспомнить ее. Но ничего, только фигура в тряпье да рассеянные, пустые глаза старухи. Вся она была жилистая, как старое дерево, обреченное век вековать. Один глоток ракии, злосчастный миг — и рука поворачивает руль, поворачивает совсем в иную жизнь, где сейчас они оба вырваны из теплого, уютного семейного гнезда, выброшены, как никому не нужные соломинки. Без вины виноватые... Цанка ворочалась, ища теплую спину мужа, одинокая, со скулящей душой и обостренным слухом. Что впереди? Кто подстерегает ее во мраке, чтобы ударить в спину?..

3

На другой день рано утром следователь Климент Петров встретился с прославленным бригадиром Стаменом Юруковым. Сели в маленькой комнате, словно прилепленной к огромному цеху, который то и дело озаряли вспышки расплавленного металла.

— Где вы были той ночью, товарищ Юруков? — спросил Климент. — Видели инженера Христова?

— Я проводил свою дочь Зефиру на эстрадный концерт. Молодая, понимаете, с ума сходит по такой музыке. Собирает фотографии этих певцов... Легко они хлеб свой зарабатывают, разве нет? Я дочку спрашиваю, почему она не купит себе новый альбом, почему не заполнит его фотографиями людей, прославивших свое имя тяжким трудом? Она отвечает: надо мной будут смеяться, как над чокнутой... Вот до чего довели мы молодое-то поколение.

— Вы видели инженера?

— Да. Кивнули друг другу в сутолоке... Весь народ на концерт повалил, все наши, да и чужие были, незнакомые.

— Может быть, вы заметили что-нибудь особенное?

— Что?

— Ну, скажем, какой-нибудь незнакомец разговаривал с инженером.

— Инженер — не девушка, чтобы я за ним следил, — рассмеялся Юруков. — Я за дочерью смотрел. Усадил на место — это был настоящий штурм! — послушал немного, но голова заболела от этой музыки, я и ушел.

— И куда пошли?

— Домой. Поужинали с женой, потом отправился Зефиру встречать. Было уже больше одиннадцати — нехорошо школьнице-то одной...

— Видели инженера еще раз?

— Нет. Я за свою дочь волновался.

— Скажите, не было ли у вас какого-то личного разговора? Не по работе.

Стамен Юруков нахмурился. Потом хлопнул ладонью по столу.

— Ну да!.. Совсем из головы вылетело. Месяца два назад... Пришел он как-то вечером — семи часов не было, — говорит, гулял вот, проходил мимо, у него нет здесь ни родных, ни друзей, и решил меня навестить. Чтобы, дескать, высказать свою боль. Я удивился — не слишком-то мы близки друг другу, на работе отношения тоже не очень хорошие, у обоих у нас характеры резкие, спорим часто. Мягкотелый человек не годится для работы с железом, суровый это материал, тяжело бьет по характеру, совсем как молот по наковальне... Но ничего, сказал я себе, главное — человечность. Жена моя обрадовалась, любит она людей. Мечет на стол все, что есть, я ракии налил, домашней колбасы нарезал. А гость сидит мрачный, и, когда мы чокнулись, рука у него задрожала. Мелко, едва заметно, однако задрожала. Я заметил: он часто, слишком часто и как-то тайком посматривает на нашу Зефиру. Сердце у меня заныло, не стерпел я. Маленькая еще у нас девочка, говорю. Он спросил, сколько же ей, я ответил: мол, в феврале пятнадцать исполнится. Он как будто даже вздрогнул, но промолчал... Между прочим, хочу сказать, вы не думайте о нем плохо, но была у него, бедняги, слабость к женскому полу. И они к нему липли — то одна, то другая. Походит с ним месяц, два, самое большее три — и до свидания. Не мое это дело, но, говорят, когда-то был у него ребенок, в молодости еще, так это или нет, не знаю. А вообще-то он щедр к девушкам, уходят они от него с тяжелыми чемоданами, не поминают дурным словом. С некоторыми он до сих пор дружит, они приходят иногда, поужинают с ним и уходят. Удивляюсь — невидный он, в общем, мужик, а женщины бегают за ним, оберегают, точно ребенка, прощают ему... Странные создания эти женщины.

— Ну и каким же был тот ваш разговор?

— Да таким вот и был...

 

За окнами просторной уютной кухни, запотевшими от тепла, угасало сиреневое вечернее небо, затихали улицы, освещенные неоновыми фонарями. Дом то и дело сотрясался, когда мимо проезжал автобус. Впрочем, это старое прочное жилище, скорее всего, просто отзывалось на безостановочное движение жизни за его стенами.

Стол, покрытый скатертью, был уставлен всем, что бог послал в этот день... Инженер Стилиян Христов ел медленно, без аппетита, выпил только раз — за здоровье хозяев. То и дело взглядывал на девочку, а она, подперев подбородок ладонью, жевала нарочно медленно, и мать поторопила ее, сказав, чтобы ела прилично. Стамен Юруков, чувствительный ко всякому взгляду, направленному на его дочь, оскорбился любопытством гостя.

— Маленькая еще у нас девочка, — сказал он.

Зефира иронично улыбнулась, отвела серые, почти прозрачные глаза и, взяв отцовскую рюмку, отпила из нее немного вина.

— Сколько ей лет? — глухо спросил Христов, словно Зефиры здесь и не было.

— В феврале пятнадцать исполнится.

Секунду помедлив, инженер поднял рюмку с ракией и осушил ее до дна. Потом, оглядев стол, попросил воды. Стамен Юруков подал жене знак встать из-за стола, взглядом выпроводил и дочку — чувствовал, что начальство пришло не просто так, не для еды и не для питья. Женщины бесшумно исчезли за дверью.

Налив в рюмки вина, хозяин приготовился к разговору, вероятно связанному с работой, с производством. И потому был просто поражен, когда услышал небрежные, но и отчаянные какие-то слова:

— Знаешь, Мария уже два месяца у меня живет. Мы уже назначили день свадьбы — приблизительно. Она умная, добрая женщина — кажется по крайней мере. Нет, она такая и есть, но не могу я дышать свободно рядом с ней... Она угнетает меня.

— Как так может быть? — промолвил Юруков. — Разве доброта угнетает человека? Да доброта — это ведь перо жар-птицы, это...

— Железные тиски, вот что она для меня. Явилась в мой дом... нет, я несправедлив, я сам ее пригласил. Думал, наведет порядок в моей жизни, как это умеют делать заботливые женщины...

Юруков кивнул. Гость отпил еще несколько глотков. Рука его снова задрожала.

— И пошло! — продолжал он. — Вцепилась в меня, следит, унижает своим вниманием. Ночью будит и спрашивает, сплю ли я, когда я ворочаюсь и говорю во сне... Да это у меня привычка, с детства! Утром приносит завтрак в постель и стоит надо мной, пока я все не съем. Как это можно терпеть? А духовное из меня с корнем вырывает. С тех пор как пришла ко мне, я написал всего одиннадцать страниц, а ведь голова полна проектов, замыслов, тему свою я еще в институте облюбовал, в Праге, собрал там большой материал, все библиотеки перерыл. Думал, закончу за два года.

— И давно вы ее пишете? — с интересом спросил Стамен Юруков, думая, что инженер создан для живого дела, у печей, и, скорей всего, писать что-то — не его дело.

— Уже семь лет. И конца не видно, потому что все время поручают тяжелую работу — объекты ответственные. Недавно сказал себе: все, дела вошли в норму, и я тоже. А получилось наоборот. Словно завязалось во мне что-то, как узел, и не идет... В общежитии жили по четыре человека в комнате — и я чувствовал, что свободен и способен, как говорят, к творческому труду. Сейчас живем вдвоем в двух комнатах — а руки у меня связаны.

— Не думай так, — мягко сказал Стамен Юруков. — Твой дом весь светится — сразу видно, в женские руки наконец попал.

— Ты прав, но эта идиотская чистота меня раздражает. Представь: она наводит порядок на моем столе! Вчера выкинула две измятые страницы, а там были мои расчеты. Роется в моих карманах, наводит ревизию, а ведь я сую в карманы бумажки со своими записями — со всем, что приходит в голову. Какая-нибудь цифра, какой-то вопрос...

— Ну, это ей можешь сказать, — перебил Юруков. — На работе она усваивает сложные вещи. Запрети ей: служебное, мол, не трогай.

— Я и запретил. И сейчас она не карманы мне выворачивает, а душу. Сидит и смотрит в спину, вот ужас-то. Процеживает каждую мою мысль, изводит вопросами, а то и просто молчанием. Я себя чувствую привязанным к ножке стула в собственном доме, как щенок какой-то.

Стамен Юруков возразил:

— Ну, это ты перебарщиваешь! По моему мнению, Мария, как и все женщины, просто имеет свой взгляд на вещи, который отличается от нашего, мужского взгляда. К примеру, я могу сидеть в комнате часами, и мне и в голову не придет, что ваза стоит не там, где нужно, что шкаф пыльный, что левый ботинок не стоит возле правого, как ему положено, а валяется в стороне. А жена моя, как войдет в комнату, сразу это видит.

Стилиян Христов в отчаянии махнул рукой.

— Это не одно и то же — ну да ладно...

Он доверительно наклонился к Юрукову, с тревогой оглянулся на дверь и, понизив голос, прошептал:

— Хочу кое о чем тебя спросить, бай Стамен, как мужчина мужчину. Ты знаешь, у меня есть ребенок — дочь, я ищу ее по всей стране. Плачу́ одному человеку, он собирает сведения. Я знаю, ваша Зефира — приемная, вы взяли ее, когда она маленькой была...

Стамен Юруков сжал его запястье, закаленное железом, корявыми, точно клещи, пальцами.

— Путаешь ты что-то, человече, — сказал он. — Зефира наша, мы сами ее сотворили, и она для нас — все на свете. А до тебя дошли пустые сказки, глупая людская молва. Каких только сплетен не носят со стройки на стройку!.. Мутная вода, ни больше ни меньше.

Он тяжело дышал, губы его побелели. Высвободив: руку, инженер растирал запястье. После паузы сказал, усмехаясь:

— Ты чуть мне руку не сломал, коллега... Извини! Пойми меня, пожалуйста: я потерял самое дорогое.

— И ты извини. — Отпив глоток ракии, хозяин продолжал: — Больше всего противны мне эти кукушечьи истории. Я родил свою дочку, я! Воспитывал ее день за днем, понял? — В глазах его мелькнула недобрая какая-то искорка, лицо приняло почти презрительное выражение. — А кстати, ты думаешь, что, если отыщешь свою дочь, преподнесут ее тебе на блюдечке с голубой каемочкой? Поклонятся тебе — вот, мол, наконец-то папочка родной явился?.. Нет, не будет так, уважаемый. Ее спрячут, как жемчужинку в ладони. А слишком будешь настырным — кто знает, можешь и на неприятности нарваться...

— Знаю, — перебил Стилиян.

Помолчав, они выпили еще по рюмке, но разговор не клеился.

— А что уже известно о твоей дочери? — спросил Стамен Юруков с затаенной враждебностью.

Инженер, вздохнув, неопределенно как-то ответил, что нащупал верный путь, но к чему он приведет — господь знает.

Нехотя поговорили о завтрашнем дне на стройке, и гость ушел. Жена Юрукова проводила его до порога.

На улице, у самой двери, его ждала Мария. Стилиян нахмурился, но тут же привычным усилием воли изобразил на лице нечто вроде смирения.

— Почему ты не зайдешь к родителям? — спросил он. — Это ведь твой дом...

Она покачала головой:

— Был. А сейчас мой дом там, где твой.

Взяв его под руку, Мария прижалась к нему, и Стилиян Христов пошел с нею рядом. Чувствуя, что она вот-вот расплачется, он начал громко насвистывать.

4

Юруковы ездили со стройки на стройку, взяв с собой лишь самое необходимое — то, что умещалось в багажнике их машины. Настоящие кочевники, которые в поисках пастбищ и чистой воды что ни день оказываются под новым небом, среди незнакомых людей. Жили в фургонах и общежитиях, на окраинах и в центре, в роскошных квартирах. Везде находили кров и хлеб, и везде их уважали. Жизнь Стамена Юрукова была по-своему интересна: рано оставшись сиротой, он не забывал, что является потомком пролетарского рода. Среди его предков были и юноши, зачахшие от туберкулеза, и старцы, крепкие, точно скалы, и безвестные труженики, и герои, закончившие свою жизнь на виселице или расстрелянные при попытке к бегству. Стамен Юруков хранил смутные воспоминания об одном своем дяде, веселом и симпатичном человеке, погибшем в партизанском отряде. На белом камне маленького надгробия было высечено и его имя — Стамен Недялков Юруков. Похоже, речь шла о строителе Стамене, чье имя люди повторяли с уважением, а иногда и с завистью... Быть может, бригадир Стамен Юруков удался в своего дядю практичным умом, упорством и крепкими ловкими руками. Он с лёта ловил мысли и безошибочно читал взгляд своего начальства. Справедливый, горячий и честный, Стамен приходил в ярость, когда перед ним заискивали, не терпел вранья. От этого он приходил в бешенство, повергавшее его самого в ужас: однажды разорвал подкову, в другой раз согнул в восьмерку железный прут — чтобы укротить себя, дав выход гневу. Стамен не знал цены своему таланту покорителя железа. Просто был убежден, что все могут работать одинаково легко, с настроением, самоотверженно, а если кто бездельничает и увиливает от работы — гнать таких надо паршивой метлой.

— Мой мастер, — говорил он, — подбирал нас не только по мускулам, как лошадей, но и по уму. И ни разу не просчитался: те, у кого руки умные, делали вдвое больше работы, а стоили дешевле.

Женился Стамен Юруков рано, на девушке из его среды, и они принялись устраивать свою жизнь. Трудом и бережливостью, муравьиным постоянством накопили себе на небольшую квартиру, обставили ее и стали ждать ребенка. Трижды ложилась жена в родильный дом, но возвращалась без ребенка, высохшая, как осенний лист. Что за наказание, думал Стамен, нас четверо братьев, и у всех дети, только я хожу по свету один, без потомства, стыдно перед людьми, что моя жена — бесплодная калека. А менять ее не хочу — люблю ее, мила мне она.

Они взяли брошенную трехмесячную девочку, назвали ее Зефирой. Красивое имя, Стамен его придумал. Целый год ходили по родильным домам и детским садам. Обдумывали, прикидывали. Странно было, сколько хороших детей бросают матери, точно котят, где придется — в сквериках, в залах ожидания, под чужими дверьми... «Плетка по таким плачет, — говорил Стамен сквозь зубы. — Сечь таких на площади, как в старые времена».

В конце концов какая-то акушерка, тронутая их самозабвенным постоянством, шепнула, что ее пациентка, хорошая девушка, скоро родит в больнице. Из хорошей семьи, совсем неопытная, доверилась какому-то — тоже небось из приличной семьи... Молоденький, верно, чего ему. Танцы, ухаживанья, компании, а после вот... Акушерка вздохнула и, сплетя на животе свои старые руки, сказала, пусть не волнуются, не раз вспомянут ее добрым словом.

Они видели будущую мать — в длинном халате, с волосами, спрятанными под косынку, она выглядела старше своих лет. Начали они тайком подкармливать ее фруктами, сладостями. Надеялись, что, если будет хорошо питаться, уж обязательно родит им здорового ребенка. Беременная, подобно пчелиной матке, принимала их внимание и заботы без проявления благодарности или любопытства. Родив слабенькую, болезненную девочку, она вскоре исчезла. На третий месяц, под вечер (был вторник, апрель месяц — этот день навсегда запомнился), акушерка принесла и вручила им теплый конверт — пеленки были со штампом больницы...

Так все и началось — радости и бесконечные переживания вместе. А вдруг молва — неуловимая, неумолимая — настигнет их девочку и поймает в свои сети? А дети — жестокие, как все невинные существа, — крикнут ей обидное слово, которое сметет их болезненную предусмотрительность и хрупкую самоуверенность девочки. Они не засиживались долго ни в одной квартире, ни на одной стройке. Слава богу, везде знали его упорную до сумасшествия работу, ценили сообразительность и дисциплину. Случайный взгляд, ненароком грозящий проникнуть в их тайну, болтливое любопытство знакомых их пугало, и они, словно птицы, разбуженные хлопком или окриком, улетали на новое место.

Они обожали свою девочку. Покупали ей самую дорогую одежду, и обувь, и ноты для аккордеона и гитары, и разные спортивные снаряды. Зефира училась посредственно, росла капризной и непослушной, но отец ее прощал: столько ведь школ сменила, разные учителя и разные подруги... Походка у девочки была странная — будто по волнам ходила, чуть расставив руки, чтобы удержаться на гребне. Росла быстро — благодаря усиленному питанию и шоколадкам, которые Стамен без конца покупал. Мать, озабоченная и молчаливая, жила в постоянном, вечно скрываемом страхе — что за женщина была та, которая родила им Зефиру? А отец? Кто тот артист, который не вышел на сцену, а стоял себе без имени и лица за кулисами их драмы? Кто они были? Нормальные хоть люди? «Все это еще выяснится, шила в мешке не утаишь, — говорила она себе. — И надо надеяться на лучшее, только тогда мы живы и здоровы на этой земле».

В четырнадцать лет дочь выглядела на все семнадцать — у нее были длинные ноги, округлые плечи и грудь взрослой девушки, но Зефира еще не сознавала себя взрослой. Она была так наивна и непосредственна, что Стамен трепетал от страха и тревоги за нее: не дай бог какой-нибудь шалопай приметит... «Убью, удушу, уничтожу того, кто посмеет тронуть мое чадо!»

Стамен просыпался в четыре и слушал, не крадется ли кто (слух у него был острый, даром что в грохоте железа жизнь проходила). Ноги его становились проворными, как у молодого, когда требовалось за ней последить. Боялся землекопов — мускулистых, летом полуголых мужиков, — боялся красавцев пройдох, без которых ни одна стройка не обходилась. Но самыми опасными считал он шоферов — подлое племя, сегодня здесь, а завтра там, погрязшее в деньгах и легких приключениях со случайными девками.

К тому же что́ видела его Зефира, кроме созидательного уничтожения и разрушения? Дома, исчезающие в облаках пыли. Скрипящие заборы, скрипящие перед тем, как упасть навсегда. Расколотые надвое стволы деревьев, вырванные корни, на которых в остающихся комьях земли корчатся черви... Вначале, в молодые годы, Стамен был землекопом, потом арматурщиком. За короткое время овладел и экскаватором. Церковную колокольню однажды снес мастерски — а как же, трехлетняя дочка пришла посмотреть на своего отца. Разрушал дома и сараи — а недавние хозяева, как при пожаре, грузили пожитки на машины или повозки, запряженные волами. И кругом вечно были напряженные, измученные лица, блестящие от пота, промокшая одежда, бездомные собаки, тощие лошади. Девочка рисовала в своем альбоме сад, цветы, всегда улыбающееся солнце, детей в праздничной одежде, флажки. Из одной школы в другую... Недовольные классные руководители, подружки с размеренной жизнью и обязательным летним отдыхом на море. И они тоже поехали на море, в самую дорогую гостиницу. Зефира, тогда шестилетняя, была потрясена. «Папа! — крикнула она с террасы. — Смотри, море идет!»

Моросил мелкий дождь, бескрайнюю водную стихию и вправду будто несло к берегу вместе с ветром и крупными брызгами. Глаза Зефиры становились голубыми, когда она радовалась, и зелеными, точно два листочка, когда плакала. У кого были такие переменчивые глаза — у матери, у отца? Если девочка упрямилась, она зло поджимала нижнюю губу. Передние зубы у нее были слишком крупные — чей это был рот, чья привычка прикусывать губу перешла к ней?

Болезненное влечение к красоте Зефира унаследовала уж точно от этих оболтусов. Она собирала ракушки мидий, похожие на ее перламутровые ногти, птичьи перья, засушенные цветы, бабочек, похожих на цветы. Коллекционировала фотографии артистов — только красивые лица. В ее комнате стояла ваза, книги у нее были всегда аккуратные, чистые. В окно была видна стройка — из конца в конец, словно карта, раскрытая перед глазами путешественника. Вдали — очертания берега и холмов, туманных и загадочных в эту дождливую осень.

Стамен любил свою дочку тяжкой, святой любовью, которая держала его в постоянной тревоге. Бывало, он догонял ее за порогом и, положив ладонь на лоб, проверял, нет ли у девочки температуры. Он копил деньги ради нее, позволял ей одеваться как взрослые девушки. Однажды принес ей импортные туфли — с бантами, с серебряными каблуками.

— Убьется еще, — сказала его жена, протирая обновку своим фартуком. — Куда ребенку такие высокие каблуки?

— Она не ребенок, — ответил Стамен. — Убери их до выпускного вечера. Не так уж он и далеко, как кажется.

С зоркой неприязнью он наблюдал, как жена заворачивает туфли в ветхое полотенце и прячет их в стенной шкаф. Руки у нее были точно лопаты. Почти всегда она ходила босая, ноги не терпели обуви.

Сев к столу, Стамен вытащил из ящика лист бумаги, развернул. Вгляделся в прямые четкие линии, которые представляли собой план двухэтажного дома, и сказал жене:

— Всю ночь сегодня думал над этим вопросом...

— Хорошо, — сказала жена — просто так, по привычке соглашаться.

— Знаешь, Виола, — продолжал муж, — я видел две комнаты, примыкающие друг к другу. И широкую стеклянную дверь между ними — чтобы был простор.

— Внизу же есть простор?

— Да там ведь будем мы... Где же разгуляться гостям Зефиры? У них там будет место для танцев — пятачок, что ли? Как молодые говорят?

— Пятачок.

— Ну, ежели им нравится — сделаем пятачок.

Жена смотрела на Стамена, кривя губы, затаив негодование и насмешку. Уже шесть лет они вынашивали план воображаемого дома. Удлиняли комнаты, отрезали лестницы, перекраивали сад. Мотаясь со стройки на стройку, мечтали, как зацепятся где-нибудь за твердую землю, купят участок в самом хорошем городе и построят этот дом.

— Раз в жизни строишь, — говорил Стамен, разглядывая истонченный лист с загнутыми краями. — Нужно все трезво обдумать...

Они накопили бы денег на целых два дома, если бы не купили машину. Виола украсила ее двумя мягкими подушками, вышитыми золотой и серебряной нитью. На машине они ездили покупать все, чего им недоставало, — фрукты, мед и свежие овощи.

Быстро бежало время — от одного начала до другого, от одной стройки до другой, похожей на только что законченную. От одной надежды до другой, что наконец приведет их к спокойному, заветному берегу. Бегали от тысячеустой молвы, которая, как привидение, сопровождала их, подслушивая под дверями и окнами. Путешествовали с небольшим багажом, как бродячие музыканты, прижимая к сердцу единственное свое сокровище — Зефиру. Они были здоровыми, жадными до работы, едва узнав их, люди поручали им обычно самую тяжелую. Награды и ордена Стамен получал как нечто само собой разумеющееся, а когда его наградили золотым орденом Труда, устроил угощение в столовой общежития: белые скатерти, кувшины с цветами, ящики с ранней черешней — будто свадьба. Это было три весны назад, стройка раскинулась недалеко от моря, они не видели его, но все же оно было рядом — с ветром и облаками, прозрачными как дым, и с криками бездомных птиц — чаек.

Места, где Юруковы работали сейчас, славились черноземом. Окруженная горами, стройка еще пахла свежестью и прохладой.

— Воздух здесь здоровый, — говорил Стамен, заботливо глядя на свою дочь. — Нет комаров, вода чистая. Нам повезло с этой стройкой.

К чести Стамена следует сказать, что сначала он замечал только хорошие стороны, где бы они ни были. А с недостатками боролся засучив рукава. Бесстрашно высказывался и при самом высоком начальстве — о том, как, на его взгляд, ДОЛЖНЫ БЫТЬ устранены бытовые неурядицы. Пища, бани, прачечные... Начальники его выслушивали, что-то записывали, черкая ручкой в блокнотиках. Правда, однажды Стамен, прежде чем уйти, кинул взгляд через начальственное плечо, а там, в блокноте, — женские головки в профиль, и все...

Стамена тревожила привычка Зефиры сидеть на ковре, прислонившись спиной к книжному шкафу. Никому из их рода и в голову не приходило сесть на пол. Валяться на полу, когда господь дал стулья, было почти так же предосудительно, как пьянство. Но Зефира любила читать и рисовать, сидя на ковре или, еще того хуже, лежа на животе. И Стамен привык сидеть рядом с ней, вытянув свои длинные ходули, хоть это было неудобно и больно из-за каких-то жуков-древоточцев, которые засели у него в коленях и точили, точили, не давали ему покоя...

И сегодня, в воскресенье, они сидят на ковре. Рядом с грациозной девочкой в джинсах и белой футболке Стамен возвышается как монумент — весь из мускулов, перевитых жилами, точно веревками. Черные волосы, белые виски, смуглое румяное лицо, гордая осанка, которой отличались его деды и прадеды. У Стамена хорошие, ровные пальцы, грубые ладони и стальные запястья, узкие, как щиколотки быстроногого скакуна. Белки глаз всегда красноватые — железо, с которым он борется ежедневно, изменчиво по цвету и блеску, но всегда ослепительно. Он одет в серые простые брюки и синюю рубашку с засученными рукавами.

— Папа, когда мы отсюда уедем?

— Почему это? — спрашивает он, хотя и понимает почему. — Тебе здесь не нравится? Посмотри, у тебя есть своя комната, школа рядом.

— В пяти километрах! — уточняет Зефира.

— Есть автобус. И я тебя вожу на машине.

Зефира нюхает кусочек мыла, закрывает глаза.

— Сейчас я в сиреневом саду...

Стамен, склонив свой большой нос к ее ладошкам, говорит, что, кажется, пахнет лимоном.

— Нет, — смеется Зефира, — вот лимонное... А это?

И снова ему кажется, пахнет лимоном. Но он отвечает, что запах теперь вроде какой-то лесной.

— Пап, ну когда мы уедем отсюда?

— Что тебе не нравится? — устало спрашивает Стамен.

— Очень шумно... Разве ты не слышишь? Даже ночью.

Стамен напрягает слух — нет, слишком даже тихо. Стройка гудит вокруг нормально: погромыхивают и шуршат шинами мощные самосвалы, но по сравнению с колокольными звонами в его цехе... Они не смолкают, эти колокола, бьют и бьют, точно их раскачивает страшный какой-то ветер.

— Здесь тихо! — говорит он уверенно.

Зефира поднимает голову, прислушивается, чуть приоткрыв рот. Кусочки мыла в ее ладонях — Стамен купил их у одного моряка, — они из Марселя. Девочка складывает кусочки в коробку, застланную лиловым сатином и потому похожую на церковный реквизит...

— Где ты хочешь жить? — повторяет он будто бы спокойно, а на самом деле — с ужасом от пришедшей вдруг мысли, что какой-то слух, быть может, какая-то сплетня, которая просочится и через замочную скважину... И девочка разлюбит их — внезапно, как обычно и обрушивается несчастье.

— Недалеко от моря. Пускай шумит под окном, — продолжает Зефира.

«Неужто эти бездельники сделали ее на морском берегу?»

Он заглянул с тревогой в голубые детские глаза. Взгляд их был устремлен в окно — в их сухопутное окно... Отдаленный грохот стройки по воскресеньям был глуше, чем в будни. В небе плыли белые, как хлопчатобумажная перкаль, прозрачные перья облаков. Переведя взгляд на отца, что-то поняв в его настроении, Зефира добродушно сказала:

— Как хочешь, пап, можно и здесь жить. А сейчас давай махнем в город...

Они пьют лимонад, едят мороженое, и Стамен дергает девочку за рукав: хватит, дескать, так и горло заболит. И говорит разные вещи, чтобы рассмешить девочку. Вдруг она поздоровалась с парнишкой, который, будто не видя их, проходит мимо столика. Не красавец, но пушок под носом уже появился и голос почти мужской.

— Как дела, Йори?

— Средней паршивости.

— И у меня... Чао.

— Чао!

Стамен ковыряет ложкой мороженое. Потом заказывает себе сто граммов мастики.

— Сидим за одной партой с этим Сашей...

Он оборачивается и смотрит на мальчика, который со спины кажется настоящим мужчиной.

— Почему он назвал тебя Йори?

— Просто так. — Она улыбается, не желая делиться тайной. — Я Йори, а он Прасчо. Ты же знаешь ту книгу...

Он не помнит никакой той книги. Пальцы его шарят по столу, хватают пробку от бутылки, рвут на части, словно она бумажная. Зефира смотрит на его пальцы, и он сметает кусочки пробки со стола.

Примерно три-четыре месяца назад, перед обедом (в пыли горячего цеха еле можно было дышать, но железо требует от человека особого упорства), кто-то позвал Стамена к выходу. Мужчина и женщина, совсем молодые. Мужчина в рубашке из синего шелкового трикотажа, через плечо на ремне — сумка из мягкой кожи.

— Здравствуй, бай Стамен, — сказал он по-свойски, оглядывая закопченное лицо рабочего и шею в глубоких, пропитанных потом складках.

Стамен, почуяв ловушку, нахмурился. Этот тип уж наверняка в ответ на отшлифованную свою сердечность захочет получить его доверие — сокровенное, как материнское молоко.

— Здравствуй, — пробормотал Стамен, мрачнея все больше.

Женщина — неопределенного возраста, бесплотная, с широкой улыбкой скелета. Голодные глаза. «Недоедает, — подумал Стамен. — Вот уж мода...» Женщина легко ступила на груду слежавшихся камней, которую давно надо было бы убрать, и несколько раз щелкнула дорогим фотоаппаратом.

— Поговорим? — Молодой человек достал пачку сигарет с золотой маркой.

Стамен сунул пальцы в верхний карман, вытащил свою мятую грязную пачку.

— Кашляю от импортных, — пояснил он.

В тихом тенистом уголке — несколько старых деревьев, чудом уцелевших. Здесь есть чешма и два стола. Во время обеда любители играют здесь в беллот, но сейчас вокруг ни души. Выложив на стол микроскопических размеров магнитофон, юноша делает пробу: «Я — Спартак, я — Спартак», будто на военных учениях. Улыбается сладко, лицо белое, глаза круглые, темные, ласковые, волосы расчесаны на пробор. Зефире бы такой тип понравился — похож на артистов с ее открыток. Нахмурив брови, Стамен ждет вопросов. Курит, смотрит на стройку, узкие неровные полосы которой замыкаются, как звенья цепи, где-то далеко по сторонам.

— Расскажи немного о себе, — просит молодой человек, а женщина щелкает фотоаппаратом еще несколько раз. Даже когда она садится, вытянув ноги и скрестив руки, она все равно начеку. Как нанятая свидетельница.

— О своем прошлом, бай Стамен. Поучительно для молодежи...

Бай Стамен презрительно усмехнулся: тех, кому нужно поучение, ведь не заставишь его прочесть... Что ж, он расскажет, как с малолетства, с тринадцати лет, столкнулся с железом, оно хоть и строптивое, но по-своему предано человеку. И зависит от мастера: сумеет тот понять и полюбить его, познать его магию — дело будет. Поверье есть, что руда — это останки людей, изгнанных своими мачехами, но собрать их в одно целое, да в горячий цех, дав в руки крепкой бригаде, — обретет руда вторую жизнь, полноценную, полезную. А если мастер ничего не стоит, то явятся мачехины дети второй раз в этот мир искалеченными, еще более униженными, чем прежде...

— Расскажите нам что-нибудь о своем детстве, — просит гость.

— Детство? — спрашивает Стамен Юруков.

И идет пешком по жесткой каменистой почве, слышит звон в сельской кузнице, видит руки своего отца, преданные железу и огрубевшие настолько, что уже не похожи на человеческие... Запах кислоты, ядовитый дух примитивного огнища, хриплые вздохи мехов, журчанье воды, охлаждающей с мученическим покорством грубые куски металла, которые несут на себе следы огня и тяжесть молота...

Стамен проглатывает все это, как шершавый ком, кадык его прыгает. И говорит сухо: дескать, помогал отцу в кузнице, потом продавал садовые инструменты на базаре. С тех пор научился отличать людей разумных от неудачников, добряков от профессиональных мошенников. И осталось это умение до сего дня — поэтому так трудно подбирать людей в бригаду.

— Много даю и многого хочу в ответ. Народ разный, — добавляет он и задумывается.

— Расскажи немного о бригаде.

— Что?

— Тебе лучше знать...

Молодой человек обменивается взглядом со «свидетельницей», барабанит пальцами по суковатому столу. Недоволен. Еще того хуже — разочарован. Ему дают целых три колонки в газете, как и полагается для передовика стройки, а он едва сможет набрать три страницы, включая описание окружающего пейзажа.

Газетчик оглядывается — холмы, изрытые машинами, каменоломня, выжигающая глаза блеском слюды, деревья, обглоданные ветром. М-да, пейзаж.

— Скажи несколько слов о бригаде, бай Стамен. Что у тебя за люди, какой-нибудь случай, что-нибудь эдакое...

— Ничего особенного. Здесь как и везде. Люди женятся, рожают детей, потом умирают. Есть у нас и кладбище — вон оно, за теми вербами, а если есть кладбище, значит, неподалеку человек забил свой кол и уже не вытащит его из земли... А мои из бригады — люди энергичные, очень трудолюбивые. У меня работают три женщины...

— Женщины? — воскликнул молодой человек. — И как они справляются с железом?

— Одолевают.

— Почему бы им и не справиться с железом? — ехидно спрашивает женщина и снимает ноги со стула. — Мы космос покорили, а тут — железо! Дело в характере...

— Железо — старая-престарая матерь человеческая, — замечает Стамен.

И тонет в открывающемся перед ним просторе, уходит в себя, словно глухой, и всем своим существом впитывает тени, будто и они из железа и пыли, которая ложится толстыми неровными слоями. Она жаждет дождя, эта пыль, и легких дымков, окрашивающих в коричневое скалы и камни, сухую траву, истоптанную колесами машин и человеческими ногами. В котлованах — живая земля, бывшее пастбище, постройка, кривая дорожка, колючая ограда — все обманутые в своих надеждах, что будут пребывать на этом месте во веки веков. Под одним и тем же небом... Что за чудо? Самые непрочные вещи — тени, ветер, пыльные вихри, сломанное дерево и разрушенная овчарня — так прочно вошли в его жизнь, даже в сны его, точно он летит над разбитой землей и покосившейся крышей, над каким-то вечным землетрясением.

— Я все еще в начале, — пробормотал Стамен, и журналист жадно хватается за это признание.

— В каком начале?

— В начале стройки... Все равно, что в начале жизни.

— Дети у вас есть?

— Один, — отвечает Стамен неохотно.

— Мальчик?

— Девочка...

— А! — восклицает женщина. — Верно, и она будет работать на стройке, когда вырастет? Так уж заведено!..

— Не будет, — прерывает ее Стамен.

Женщина удивляется, подсказывает:

— Так уж заведено, правда?

— Она не будет работать на стройке, — твердит Стамен. — Она рисует.

— Сколько ей лет? — любезно спрашивает молодой человек.

Магнитофон пощелкивает — сердцебиение робота...

— Пятнадцать.

Человек вдруг оживился, заспешил, сказал, что еще немного походит по стройке, потом перекусит в ресторане. А сейчас — спасибо, если будет надо, найдут, отнимут у него еще несколько минут...

Стамен посмотрел на часы — целый час пролетел! — и кивнул обоим. Люди из другого мира, что с них возьмешь, и молодые вдобавок ко всему... И пошел в цех, к своей большой работе, к своей ответственности и заботам.

 

Столовая облицована оранжевой кожей, скатерти в белую и оранжевую клетку. Все легко, весело, как на летнем празднике. На десерт мороженое, тоже оранжевое.

Стамен выбирает стол возле окна, поправляет сбившуюся скатерть — пальцы онемели, он их не ощущает. Злится — жена замешкалась, выбирая, наконец пришла, на подносе у нее два супа, яичница в сковородках, мороженое. Стамен шарит по сторонам глазами, смотрит на часы. Жена, понимая его без слов, говорит как-то заносчиво:

— У нее — важная работа... Обедать будет с журналистами. В городе.

Стамен вытаращил глаза:

— Как — с журналистами?

— Так. Пригласили ее. По-человечески...

Стамен, махнув рукой, вскакивает. Выбегает через кухню. В машине еще есть бензин. Выжимая педаль газа, Стамен заворачивает в чистое поле — твердое, удобное для больших скоростей. Проглатывает четыре километра за несколько слепых минут.

Он входит в ресторан с черного хода. Закупщик, заметив его, приглашает:

— Заходи, бай Стамен, есть у нас пиво, экстра качество...

— Где журналисты?

Тот заговорщически кивает, показывая на гостиную. Стамен бесшумно подходит к занавеске, чуть-чуть отодвигает бархат, заглядывает одним глазом (глаз этот сверкает от страха и безумной тревоги).

Красный шелк по стенам, подсвечники, словно из фальшивого серебра. Настоящий притон... На столе — баранья нога, зажаренная до коричневого цвета. Вино из погреба в запотевшей бутылке. Тревожное око поглощает подробности. Незнакомая женщина с веснушчатым веселым лицом, засучив рукава, разрывает пальцами мясо. Нежное, сочное мясо... Маникюр у нее перламутровый, как хрящи в баранине. Журналист виден в профиль — довольный, руки так и ходят от полной тарелки к бутылке и обратно... Облизывает палец, точно у себя дома за столом. Женщина-фотограф ест деликатно, ножом и вилкой, как на банкете. Зефира сидит спиной к отцу. Маленькая головка с длинными прямыми русыми волосами — такими рисуют фей в ее детских книжках. Фея протягивает слабую руку, такую нежную, что, кажется, косточка просвечивает. Берет рюмку с вином... Стамен отодвигает занавес и выходит на сцену, освещенную свечками. Изумление, неприятный блеск в глазах журналиста. Незнакомка быстро проглатывает мясо, которое поднесла двумя пальцами ко рту. Вытирает салфеткой лицо — в ресторане жарко, лицо блестит от пота.

— О, бай Стамен! — журналист опомнился, голос у него веселый.

— Стамен Юруков, — раздраженно говорит тот и садится на свободный стул — как подкошенный. Рук он не чувствует. Но протягивает руку и берет рюмку Зефиры.

— Рано ей еще пить, — хрипит он, ни на кого не глядя.

Женщина улыбается — лицо ее будто создано для вечной улыбки. Говорит успокаивающе:

— Мы совсем немного — как причастились.

Взрослая, помнит причастие.

— Хорошая девочка, — добавила она. — И очень забавная...

Стамен поднимает голову, удивленный словами женщины — дома Зефира скрытная, невеселая. Все ей чего-то не хватает. Не смеется, как ребенок, довольный всем. Возможна ли такая двойственность? А почему же нет?.. Зефира молча смотрит в свою тарелку. Покорно опущенные веки, но нижней губы — ее вроде как бы нету. Свирепо выдвинут вперед подбородок.

Стамена охватывает страх, безосновательный, дикий: а вдруг она крикнет за этим столом чужим людям: «Он мне не отец! Он не имеет права приказывать, что мне делать!»

— Вот что, товарищ Юруков, — по-деловому начал журналист. — Мы пригласили вашу дочь для того, чтобы она рассказала нам, каким она видит своего героического отца... Читателям будет интересно. Удачное завершение очерка. Мы вышлем тебе пять экземпляров. Девочка — чудесная. Умеет мыслить. Молодец!

Стамен молчит. Зефира опустила светлые русалочьи глаза — стыдится отца? Готова обменять его на сердце этого зализанного красавца, одетого в белые брюки и пахнущего одеколоном, словно девица?..

Юруков протягивает свою лапу, искривленную преданностью железу, и накрывает тяжкой ладонью руку дочери. Робкие попытки их задержать, но не слишком настойчивые. Работа закончена — это животное, маг, объелось слов, брошенных Зефирой по-детски щедро... Женщина провожает их до двери и говорит, что она главный редактор отдела, очень довольна знакомством с отцом и с дочерью.

В машине они молчат.

И дома молчат. Зефира уходит в свою комнату, и там воцаряется враждебная тишина.

5

Фотография исчезнувшего инженера Христова обошла все приморские гостиницы и турбазы, хотя в это время года вряд ли какой-нибудь чудак предпринял бы прогулку к морю или туристское путешествие. Нет, Христов не появлялся нигде.

Следователь все время проводил на стройке. Его тренированный мозг запечатлевал лица, походки и спины, голоса и оттенки смеха — он даже с закрытыми глазами мог различать сотни людей. И строители привыкли к нему — участливо спрашивали, нет ли новостей о Христове. Все были, конечно, несколько напуганы тайной, окутавшей судьбу их ближнего, но на жизни стройки это, в общем, не отразилось. Протекала она открыто, у всех на виду: семейные, прибыв на строительство, после споров и раздоров селились в новых квартирах, холостые жили в общежитиях, теснясь в переполненных комнатах, как сельди в бочках. Случались и там ссоры, но их сменяли песни и звон гитар. Бывало, какой-нибудь парень приводил свою девушку или случайную знакомую из города, и тогда все остальные дружно покидали общежитие и, возвращаясь домой ночью, деликатно стучались в дверь — дескать, можно ли войти. А утром снова начиналась работа. Клименту Петрову стройка казалась живым организмом, напрягшим все жилы и мускулы, чтобы с тяжелым грузом вскарабкаться куда-то наверх. Движение это было неравномерно — иногда приостанавливалось, потом устремлялось скачками вперед, но никогда не поворачивало вспять, хотя, может, и возникали такие поползновения. Стройка играла свадьбы, хоронила стариков, которые приезжали к своим потомкам, чтобы умереть. Не слишком близко, но и не слишком далеко от нее появилось кладбище с крестами и деревянными пирамидками, цвели на снегу сухие цветы, щебетали птицы, которых словно поманили на могилы воспоминания об усопших.

Медленно, осторожно пускала стройка корни (как дуб, который только еще набирает силы), но уже притягивала к себе народ и из соседнего городка, и из далеких краев.

Следователь привык к стройке, даже привязался к ней. Ему было приятно жизнерадостное, бурное течение молодой жизни — смех, румяные лица, обрамленные пышными волосами или яркими косынками, голоса и шаги, которых было вокруг бесчисленное множество. На этом светлом фоне тайна инженера Христова темнела, словно кровавое пятно на чистом полотне. Климент еще раз обследовал его квартиру, перерыл ящики, стол, разобрал книжный шкаф — ничего. Не было никаких писем с угрозами или намеками, зато он нашел фотографии — детских и студенческих лет, пять или шесть — с девушками, всегда разными, случайные снимки, любительские... Только на двух женщина была одна и та же — красивая, в летнем платье, со стройными, но худыми ногами. Ее разыскали через несколько дней, и помощник следователя поехал в Свищов, чтобы встретиться с ней лично. Он вернулся обратно ночным поездом: женщина оказалась учительницей младших классов, матерью двоих детей.

— Я нашел ее в школе, — доложил помощник. — Она его не видела уже лет восемь. Узнала, что он исчез, и умолкла. Мне показалось, ей было приятно — это, говорит, возмездие, вот и все... Любовная история, шеф. Женщины трудно прощают.

Постепенно вникая в прошлую жизнь Христова, изучая его характер, Климент почувствовал, что инженер становится ему знакомым, близким человеком — может быть, одноклассником, может быть, другом. Он даже видел его, ясно представлял: вот он самый маленький в ватаге ребятишек, босой, с кривоватыми острыми коленками. А вот паренек — ловкий, упорный, с большими смелыми глазами. Взгляд гордый. Отличник. А вот студент, самолюбивый, замкнутый и вспыльчивый. Может быть, чересчур амбициозный. Скрытный. Его научная тема неоднократно менялась, но не переставала мучить его. Прочат большое будущее? Да, но оно принадлежит не только ему — оно имеет общенародное значение, разве нет?

Директор стройки уже дважды подсаживался к мрачноватому шустрому следователю в столовой, сказал о Христове:

— Жаль. Такой инициативный был...

— Вероятно, вы отдадите эту инициативу другому.

— Этот другой будет работать в том же цехе, делать ту же работу и накапливать практический опыт. Человека жаль.

— Пока не все потеряно, — проговорил следователь, чувствуя себя почему-то виноватым.

— У нас сейчас трудный момент, — сказал директор.

— А бывают полегче?

Директор засмеялся — у него были крепкие молодые зубы, ухоженные волосы, гладко зачесанные назад, и бодрый взгляд.

— Бывают. Как маки в поле... А вообще-то, конечно, громадное напряжение сил в этой адской жаре. Мужаем, товарищ Петров.

— Все мужают, — рассеянно подтвердил следователь. Бедняга Христов лишен был этого великого блага — мужать.

— Принимаем вот встречный план, — продолжал зачем-то директор.

— Звучит — как встречный ветер.

— Как раз наоборот. Это хороший, весенний ветер. Полезный для человека, который работает на благо себе и на благо стройки. Именно теперь становится очевидным, насколько все взаимосвязано. Мы требуем инициативы от каждого рабочего — чтобы думал, соображал, подсчитывал, как облегчить свой труд и труд своих товарищей. Настало время научной механизации, приятель. Мы откажемся от ручного труда, очень скоро забросим его в музей, к сохе и прялке. Инженер Христов отдавал все силы, чтобы решить эту проблему. Жаль его.

— Да вы его что, уже похоронили? — рассердился следователь.

— Это-то и грустно. То, что мы не можем его даже похоронить как полагается.

Дальше они обедали молча. Стучали приборы и стаканы. Климент смотрел в свою тарелку, мрачный, в тяжелом, безысходном настроении. Его точила последняя, пустая, кажется, надежда: вдруг инженер запил и, забросив неблагодарные цифры, сбежал в какой-нибудь прибрежный городок. Утешается там кружкой пива, жареной скумбрией. В практике следователя уже был подобный случай, но там — разболтанный, никчемный человечишка. Разыскав, его вернули семье пьяным и невредимым... Следователь вздохнул и встал из-за стола полуголодным.

Его «шкоду» чуть занесло на повороте; она поехала по грязному неровному шоссе, которое выглядело таким старым и убогим среди молодой зелени пшеницы. Зима тащилась еле-еле, проливая холодные дожди — мерзкая погода для строителей. В город спешили после смены, в город, потемневший и промокший, но под крышу, поскорее с открытых площадок. Разве нормальный человек вроде инженера станет скитаться как неприкаянный в такую слякоть, вместо того чтобы засесть за свои любимые чертежи в теплой комнате?

Климент свернул к площади, вымощенной белыми скользкими плитами. Открытые зонтики. Два-три столика, которые вытащили слишком рано, витрины с мокрыми стеклами. Остановив машину, огляделся — четырехугольное пространство, огороженное домами эпохи Возрождения, чудом уцелевшая старинная приветливая часовня за сеткой ветвей, усыпанных твердыми красноватыми почками, городские часы с мастерски разрисованным циферблатом. Летом это местечко выглядит, вероятно, вполне прилично, может быть, даже прелестно, подумал он. И вдруг за затуманенным стеклом заметил Теофану Доросиеву: она сидела за столиком возле самой витрины. Климент подошел к ней.

— Можно присесть?

Фани осмотрелась вокруг — свободных стульев было хоть отбавляй. Море ярко-красных стульев.

— Для компании, — добавил тихо следователь.

Фани пожала плечами и потушила сигарету в пепельнице.

— Ваше дело.

Вошла женщина с полной корзинкой цветов — полураскрытых, наполненных ледяной нежностью. Купив букетик, Климент положил его рядом с чашкой чаю, о которую Фани грела ладони. Она кивнула, но к цветам не притронулась. Климент заказал чай и два пирожных.

— Я не курю, — сообщил он, — и люблю сладкое.

Фани посмотрела на него безразлично.

Он отвел глаза. Ему была непонятна эта некрасивая девушка со своей странной двойной жизнью. Богата, пресыщена достатком и одиночеством. Ищет на стройке романтическую любовь.

— Вспомнила, — сказала Фани. — У него есть брат — где-то на Дунае. Он мне сам рассказывал...

— Что именно?

— Что вместе построили дом, а после он подарил свою часть дома брату...

Следователь кивнул. Он уже посетил единственного брата исчезнувшего инженера. В глазах брата метались страх и возбуждение — впервые в его дом явился человек такой таинственной профессии, связанной со всякими ужасами. Какую беду накликал на него Стилиян? Бедный, с ним они давно разлучились, и то, что он помнил и мог рассказать, сейчас уже не имело значения.

— Хотите еще чаю? А может, коньяку?

— Можно.

Принесли коньяк, и Фани машинально глотнула его.

— У меня дома разные коньяки...

Поморщилась, отодвинула рюмку в сторону.

— Ты что-нибудь еще можешь вспомнить о нашем инженере?

Она нервно закурила — несмотря на плакат, кричащий у нее над головой: «Не курить!» Следователь оглядел Фани — пальто куплено в магазине готового платья, но воротник — из дорогого меха. Перчатки вязаные, а сумка стоит ползарплаты.

— Удивляюсь, — сказал следователь, — почему ты не живешь в своей прекрасной квартире, в подходящей среде, не работаешь на каком-нибудь софийском заводе... или в институте.

Она скривила рот, выражая, очевидно, свое отношение к «софийскому институту».

— Представьте себе, мое наследство — приманка для этой «подходящей» среды. Незаметно, потихоньку — раз... И оказываешься в мышеловке...

— Инженер Христов не из их числа?

Фани молчала, охватив ладонями чашку.

— Нет, — ответила наконец, понизив голос. — Даже когда я ему все откровенно... все!

— Когда это было?

— Незадолго до его исчезновения.

— Ты ему сказала, что у тебя большое состояние?

— Я пригласила его на ужин!

— Куда?

— К себе домой. В Софию.

— Ну и как?

— Никак. Вы почему смеетесь?

Бедный Христов! После жадной до любви Марии он, кажется, налетел на Фани. И она тоже готова была его озолотить, покупая его неподкупную любовь.

— И он не обрадовался машине? Даче на берегу моря? Она ведь только тебе принадлежит, одной тебе, верно?

— Я ему их предложила.

Следователь пристально смотрел на нее. Отказаться от такого богатства? Жест, в наше время необъяснимый и именно поэтому такой достойный. И девушка эта — злая и настырная, твердая в своих убеждениях и смелая, но тоже достойная уважения. Другое, более тщеславное и ленивое существо мигом нашло бы себе подходящую пару. Не теряя времени на крепкий орешек, такой, как инженер Христов.

— Ну, — сказал Климент дружелюбно, — расскажи мне как можно подробнее об этом ужине. Ты ведь все помнишь, не так ли?

Ее лицо будто окаменело — она смотрела с выражением глухонемой, которой незнаком живой и светлый поток человеческой речи.

— Зачем? — спросила она наконе