Book: Великие романы



Великие романы

Борис Оскарович Бурда

Великие романы

ВСТУПЛЕНИЕ

Люди, конечно, очень разные, но все они люди, и у них очень много общего. Пусть великие и знаменитые живут другими проблемами, едят с других тарелок и не стирают сами свое бельишко, но в моменты серьезных испытаний, требующих наивысшего напряжения сил и чувств, становится особенно хорошо видно, что они в принципе такие же люди, как мы, – со своими амбициями, капризами, причудами, слабостями, фантазиями, уязвимостью, страхами и надеждами. Истории насучат плохо, а учимся мы сейчас еще хуже. Некоторых вещей мы просто не знаем, некоторые нам подсовывают внаглую искаженными в угоду политической конъюнктуре или личным вкусам непосредственного начальства, а кое-чему мы просто не можем поверить из-за подсознательного убеждения в том, что правила нашей лестничной клетки так же свято чтутся и в царском дворце, султанском гареме или военном лагере. А то и еще хуже – что там все другое и нам этого не понять.

Отдельную лепту в наше несколько упрощенное понимание истории вносят исторические романисты – они ведь хотят написать о дворе Карла Великого или императорском Риме так, чтоб это устроило тех, кто им платит. Обычный итог – рассматривание ситуации под удобным углом. А что при этом приходится скривить шею так, что долго в этой позе не устоять, их несколько менее волнует. Получается очень интересно: каждый век и каждая страна, не говоря уже о каждом писателе, смотрит на исторические личности через свои очки. Читая, скажем, о Наполеоне в английских и французских книгах, вы с трудом поверите, что это пишут об одном и том же человеке. А уж если речь заходит о личной жизни великих людей, тут только держись – все заступаются за своих. Мужчины более благожелательны к сильному полу, зато женщины, которые обращаются к писательскому ремеслу все чаще, используют весь исторический фон для доказательства и без того несомненных для них истин, что все мужчины сволочи и нечего носить. В общем, большинство сочинений на исторические темы гораздо больше рассказывает нам о их авторах, чем о их героях.

Чем, собственно, я лучше? Ведь тоже я не могу быть совершенно чуждым искушениям сказать о том, что я хочу, а не о том, что было на самом деле. Я тоже знаю о романтических историях великих людей меньше, чем их удивительные герои, люди обычно крайне незаурядные и имеющие свою точку зрения на вопрос. Мне было бы ужасно интересно, что они сами скажут о том, что я разглядел в истории их отношений, но, увы, на этом свете такое уже невозможно. Но я очень старался, чтоб изложить не ту версию, которая мне нравится, и не ту, которую носит в своем воображении большинство, а именно наиболее близкую к тому, что было на самом деле. Ни одной из наших газет верить нельзя – не соглашаться с этим просто смешно. Но если прочесть много газет, причем разной ориентации, вдруг само собой становится совершенно ясно, что было на самом деле, о чем газетчик где-то слышал, но ему было лень уточнять, что именно, а что написано потому, что велено писать именно так. Так и с историческими сочинениями: достаточно ознакомиться с несколькими разными взглядами на ситуацию, и становится довольно ясно, кто о чем умолчал и кто сколько приврал. Может быть, это у меня хоть немножко, а вышло? Если да, мне будет очень приятно.

В этой книге я описал двадцать историй любви. Они у всех на слуху, что-то о них знает практически каждый, но очень мало кто знает достаточно. Поразительные и трогательные подробности этих романов великих людей часто нам неизвестны, а зря! Во-первых, они убедительно показывают нам, как много общего у всех людей на свете, независимо от имущественного положения, древности рода и членстве в профсоюзе. Во-вторых, с этими подробностями все приведенные здесь истории любви обретают еще одно измерение – они нам полезны, они могут нас многому научить. Любовь проявляет великих людей и в нас самих, заставляет говорить, думать и действовать на пределе возможностей. Во всех историях, которые я рассказал, есть много такого, что сможет пригодиться и нам. Опять-таки повторяю, у нас достаточно много общего с героинями этих романов. Мы, конечно, в основном не царицы и аристократки, но ведь и героини этих историй порой становились ими не сразу! Может быть, и нам повезет…

Что еще осталось сказать? Наверное, что я записал здесь в основном то, что любил рассказывать, – чуть ли не с пионерского лагеря мне нравилось развлекать своих товарищей забавными историями. Более того, им это нравилось тоже, а мне еще и давало навыки, которые потом очень пригодились мне на сцене и на телевидении. То, что слушали лучше всего, я и записал в первую очередь. А саму идею записать это мне подал мой коллега по интеллектуальным играм Александр Андросов, которому я и приношу за это свою искреннюю благодарность.

Вроде все. Желаю вам прочесть эти истории с удовольствием и интересом – это будет приятно не только вам, но и мне.

Ваш Борис Бурда


АННА АВСТРИЙСКАЯ И ДЖУЛИО МАЗАРИНИ Роман оклеветанных

Что говорят о влюбленной паре? А что хотят, причем чем больше любовь, тем удивительней россказни. Влюбленные живут друг для друга, в своем мире, где есть только двое, а все остальные так, для фона. Их оценки – их проблемы, их злопыхательство и зависть – их глупость, а влюбленным все это не очень-то и важно – пока не начинается политика. Большая политика целых держав или маленькая и смешная политика коммунальной кухни – не суть важно, все одно и то же, и сила чувств от масштаба этой самой политики зависит очень мало. Даже если очень сильно обращать на окружающих внимание, они влюбленную пару не поймут – того, что испытывает эта пара, им просто не пережить, а это обидно и подталкивает к неутешительным оргвыводам. Поэтому практически неизбежно о них будут говорить плохо, даже с некоторым раздражением, и к этому надо быть готовым – даже всем остальным, чтоб оценивать их более-менее близко к истине. Им-то все равно, но нам ведь может быть ой как неудобно…

Талант – это не только удача и счастье. Это клеймо, проклятие и высокая ответственность. Талант творит мир, как сам пожелает, и многие считают, что это и есть реальный мир. Великий Дюма сотворил французскую историю для множества людей, но не для историков – он не стеснялся врать как сивый мерин, не говоря уже о маленьких натяжках и произвольных акцентах. Если факты не так эффектны, как его выдумки, тем хуже для фактов – человечество знает историю по Дюма, а не по историкам! И тем хуже для его героев… Все помнят про гнусного Мазарини, жадину и труса? А про Анну Австрийскую, коварную изменщицу как государству, так и любимому супругу? Помните прекрасно, Дюма все читали. А теперь слушайте, как все это было на самом деле.

Дочь испанского короля Филиппа III в принципе должна была понимать, что нормальной личной жизни ей не видать, и мечтать об этом нечего – государство превыше всего. Австрия и Испания с Францией на ножах – вот и марш замуж за французского короля, вперед и с песней, хуже не будет, и так который год воюем. А вдруг все кончится хорошо? Король все-таки, не столяр какой-то, приличное воспитание получил, сын самого великого Генриха IV, который столько женщин осчастливил, что на семейное счастье среднего немецкого княжества с избытком хватит, – если хоть немного этих качеств по наследству передалось, жить вам и не тужить. По возрасту несоответствие небольшое: невеста старше жениха всего на неделю. Да вот беда: ждать никакой возможности, политика, черт ее дери, требует, чтоб со свадьбой не медлили – а им только что четырнадцать исполнилось… Ну и что? Учтем в брачном договоре, что несчастные тинейджеры два года воздержатся от всякого интима, а потом – вот оно, незамысловатое семейное счастье!

Конечно, отягчающие обстоятельства при такой-то государственной необходимости выносят за скобки со страшной силой. Но реально от этого они никуда не деваются – ребеночек у великого Генриха был еще тот! С раннего детства очаровательное дитя играло в дворцовом саду в охоту – в роли добычи выступали бабочки, и попавшимся в сиятельные ручки юного дофина чешуекрылым приходилось несладко: милый ребенок познавал их устройство, отрывая им крылышки. Пойманным птицам, правда, он крылышек отрывать не мог, сил не хватало, – приходилось их просто ломать, зато можно было выщипывать им перышки, это гораздо дольше, а птичка при этом еще жива!

Когда Генрих IV узнал, как развлекается его долгожданное дитя, он поступил с ним совершенно не по современным педагогическим канонам – собственноручно выдрал Его Королевское Высочество дофина ремнем, как Сидорову козу. На жалобные вопли супруги он не реагировал, хладнокровно объяснив ей, что, когда их отпрыск станет королем, его уж точно некому будет выпороть ремнем, поэтому не надо терять времени. Отношения между коронованными супругами эти разногласия не испортили, потому что эти отношения и так были хуже некуда – тоже для ребенка не ахти как полезно. Кстати, торопился внести посильный вклад в воспитание сына Генрих Великий совершенно не зря – кинжал религиозного террориста Равальяка оставил его ребенка сиротой в восемь лет. Не самое лучшее начало биографии для молодого человека, за которого выходишь замуж… Но, как я уже говорил, Анну никто и не спрашивал.

Сами понимаете, такое хорошо не кончается. Два года нервного напряжения и взволнованного ожидания незнамо каких радостей и утех сделали свое дело. Первая попытка Людовика вступить в свои супружеские права, скажем прямо, не получилась – бывает даже с шестнадцатилетними, если их так задергать. Парнишка так перепугался повторной неудачи, что четыре года боялся даже попробовать, причем не только с законной супругой – никакой скорой сексуальной помощи от расторопных и понятливых дворцовых служанок он тоже не возжелал. Отвлекался он от этих страшных проблем с помощью массы не совсем обычных для короля хобби. Скажем, выращивал ранний горошек, причем очень качественный, который по его поручению продавали на рынке, пополняя королевскую казну. Когда какой-то вельможа купил этот горошек на рынке и, не зная о его происхождении, преподнес его в подарок вырастившему его царственному огороднику, тот был на седьмом небе от счастья – и денежки от продажи получил, и с товаром расставаться не пришлось, вот ведь экономия какая! Кроме того, Людовик научился вполне прилично готовить, да еще и овладел непростым ремеслом цирюльника, тренируясь на бородах дежурящих при дворе офицеров – кто ему откажет? Один из придуманных им фасонов бородки даже вошел в моду, что не так уж и удивительно. Вдобавок он чеканил недурные медали и монеты, да еще и изготавливал собственноручно массу принадлежностей для любимой им охоты – ковал ружья, плел тенета, а уходящее искусство соколиной охоты знал так, что просто не имел себе в этом равных. Но какое из этих занятий могло заменить его молоденькой супруге то, чего она долгое время была лишена? Предложите любое из них на выбор вашей собственной супруге взамен секса и не удивляйтесь ее ответу на это предложение. Кроме королевской короны, разумеется, – тут и сейчас возможны варианты…

Более того, вред от изучения королем благородного искусства соколиной охоты оказался больше ожидаемого. Помимо нее его воспитатель герцог де Люинь, судя по всему, обучил короля и прочим развлечениям, в его прямые обязанности не входящим. А его многие исследователи безоговорочно причисляют к сторонникам иной сексуальной ориентации, с легкой… ну не совсем руки Людовикова сколькотоюродного дядюшки Генриха III достаточно распространенной при французском дворе. Причем нельзя сказать, что сама природа лишила де Люиня других вариантов любви – нет, он попытался использовать свое влияние для того, чтоб выгодно жениться на сводной сестре своего ученика мадемуазель де Вандом, дочери Генриха IV и Габриэли д\'Эстре. А когда ему намекнули, что такие подробные родственные связи с королевской фамилией будут уже чересчур, он нашел себе другую супругу, красотку де Монбазон, которая даже в молодости так непринужденно себя вела, что после кончины де Люиня король выслал ее из Парижа, причем явно не только из ревности – поздно было пить боржом… Вернулась она в столицу, только выйдя за человека вдвое старше себя, с пикантной для герцога фамилией Козлов – по-французски де Шеврез. Да-да, та самая, любовница Арамиса и прочее, совершенно жуткая особа… Она мне даже неинтересна – мне Анну жалко. Подумайте сами – как бедная девочка должна была это воспринимать?

Так что ее симпатия к герцогу Бекингему мне совершенно не удивительна. Было же у него какое-то сходство с супругом Анны, хотя бы в том, что и его в шестнадцать лет король Иаков Первый научил тому же, что де Люинь Людовика. А учился Джордж Вильерс так хорошо, что за четыре года последовательно получил титулы виконта, графа, маркиза и герцога, на чем и остановился, потому что отдать ему в придачу к полной власти в государстве еще и корону Иаков пожадничал, но это уже была пустая формальность. Король, любовник герцога, или герцог, любовник короля, – какая, собственно, разница? Бекингем даже должен быть для Анны привлекательней, потому что ничего, кроме карьеры, его в романе с королем не интересовало. Вот он и перешел с короля на королеву, да еще и с громким скандалом, как практически все, что он делал.

На большом придворном увеселении в Амьене вельможи и фрейлины бегом кинулись к беседке, из которой раздался жалобный крик королевы. И застали там ее зареванной, а Бекингема несколько смущенным (для него большая редкость). Что означал крик Анны – до сих пор не ясно. Если она звала на помощь, почему не обличила Бекингема перед сбежавшимися придворными? Некоторые предполагают, что в амьенской беседке королева наконец-то распрощалась с невинностью – это от невнимательного изучения источников. К этому времени Людовик уже преодолел свои страхи и регулярно героически выполнял долг перед государством, заботясь о появлении наследника, да все без особого толка: один выкидыш следовал за другим. А вот то, что этот крик был вызван первым в жизни Анны оргазмом, вполне возможно, особенно с таким супругом, сами понимаете…

Кстати, история с подвесками вроде бы действительно была – во всяком случае, ее пересказывает Ларошфуко, который жил поближе ко времени действия. Леди Кларик не было, графиня Люси Карлейль, любовница Бекингема, которой вовсе не улыбалось появление могущественной соперницы, прекрасно справилась сама. Мушкетеры тоже были ни при чем – Бекингем сам, своей властью запретил всякое сообщение с Францией, пока его гонцы не доставили копию украденных подвесок. Но Бекингема, как известно, вскоре убили, да и вообще он был частью проблем Анны, а не решением этих проблем.

От неудовлетворенной величественной красавицы буквально искры сыпались, мужчины это хорошо чуют, особенно умные, вроде великого политика Ришелье, решившего, что настало его время. Но, судя по всему, Анна к тому моменту еще не созрела для кардиналов. Для того чтобы отказать такому опасному человеку, как Ришелье, не демонстративно, а помягче, она, к своему сожалению, тоже не созрела. Она велела передать Ришелье, что хотела бы, чтоб он протанцевал для нее испанский танец сарабанду в зеленых панталонах, с кастаньетами на пальцах и с колокольчиками на завязках чулок. Несчастный министр выполнил ее каприз и был осмеян всем двором, созванным Анной посмотреть на этот кошмар. Уж как он старался, чтоб никакого Бекингема ей увидеть и не мечталось, можете себе представить…

Тем паче они же были политические противники чуть ли не от природы. Ришелье стремился к созданию сильной Франции, которая могла бы диктовать свою волю соседям, а как была должна к такой идеологии относиться дочка и сестра королей такого соседа? Порой до скандального развода и в лучшем случае ссылки в монастырь Анне было рукой подать, особенно с учетом того, что как интригану ей до Ришелье было расти и расти. В общем, она не оказалась в келье, в камере или даже на эшафоте сугубо по той же причине, по которой отличница из анекдота стала валютной путаной – «ну понимаете, мне просто повезло!».

А время шло, наследник при такой жизни, естественно, не появлялся, да и кто бы его Людовику родил – шевалье де Сен-Мар, что ли? Тем не менее обошлось без пресечения династии. Говорят, постарался специальный посланник Папы Римского, человек очень мудрый и знающий, причем компетентный в вопросах, знания которых трудно было бы ожидать от человека, давшего обет безбрачия. Судя по всему, помог он именно добрым советом, а не тем, о чем некоторые подумали, – у родившегося на двадцать третьем году супружества Людовика XIV типично бурбонская нижняя губа. Святой отец был так толков, что через год королева родила второго сына, и это было как нельзя кстати, потому что Людовик XIII вскоре умер от желудочной болезни, для лечения которой за последние десять месяцев жизни ему поставили двести десять клистиров – может быть, не только для лечения… Чуть раньше умер ее великий противник Ришелье и его место – бывает же такое! – занял человек, который составил ее счастье. Интересно, что сказал бы сам Ришелье, если бы ему сообщили, что человек, подготовленный лично им себе на смену, будет таким роскошным подарком его злейшему врагу? Наверное, то же, что священнику на предсмертной исповеди – «я не могу простить своих врагов, у меня не было личных врагов, а только враги государства, и я их прощать не должен». Думаю, что тот не поверил, но спорить не стал. Поступим так же и мы.



Франции везет на островитян, вспомните хотя бы корсиканца Наполеона! Сицилиец Джулио Раймондо Мазарини, может быть, даже больше сделал для своей приемной страны – во всяком случае, не вверг ее в такие несчастья, как Наполеон. Дворянский сын (никакой не простолюдин, да не верьте вы Дюма, в конце концов!), он с юных лет служил в папской гвардии, сделал быструю карьеру, и Папа направил его нунцием во Францию. Приходилось делать почти невероятные вещи: курсировать между воюющими сторонами, совершая чудеса дипломатического искусства, добиваться почти невозможного от одной стороны и в награду отправляться к другой стороне за тем же, что и еврейский сват из анекдота: «Бедную еврейскую девушку я уже уговорил выйти за графа Потоцкого, если он сделает обрезание, осталось только уговорить графа Потоцкого». Что он только не делал – даже врывался на коне под огонь орудий со свитком новых мирных предложений в руке, громко восклицая: «Мир! Прекратите огонь!» – и пушки замолкали, а он уже тайным агентом Ришелье возвращался во враждебный Франции Рим. Все у него получалось, все им восторгались, все, что могло сложиться, складывалось прекрасно. Венецианский посланник Сегредо писал своему правительству: «Джулио Мазарини, светлейший господин, приятен и красив собой; учтив, ловок, бесстрастен, неутомим, осторожен, умен, предусмотрителен, скрытен, хитер, красноречив, убедителен и находчив». И меньшего числа достоинств хватило бы, чтоб стать королем в сердце несчастной королевы.

Некоторые историки говорят: «Не может быть! Анна была невероятно набожна и убоялась бы греха – они просто дружили». Просто учтите: тонкость в том, что Мазарини, хотя и был кардиналом, не давал обета безбрачия. До кардинальского звания его подняла не карьера священника, а должность протонотария папской библиотеки – так что и с образованием у Мазарини было все в порядке. Подавляющее большинство современников было уверено, что они вступили в тайный брак. А это уже не грех – во всяком случае, можно понимать и так… Конечно, кардиналам ни при какой погоде не позволялось жениться, будь они хоть из священников, хоть из библиотекарей. Но если нельзя, но очень хочется, то можно – и не под таким удобным предлогом, а с ним-то уж тем паче. Где-то писали, что они никогда не оставались на публике вдвоем, не открыв двери, – чтоб не было лишних разговоров. Но почему это довод против их связи? Скорее за – соблюдали приличия на публике, а уж когда никто не видел… Впрочем, что рассуждать о том, чего никто не видел? Вот то, что они были всегда внимательны и предупредительны друг к другу, что друг с друга они буквально пылинки сдували, несмотря на некоторую разность статусов, – это было за версту видать. Особо рьяно верующие католики пусть изобретают конкурирующие гипотезы их крайне нравственного поведения. У меня не получается. Извините. Да и вели они себя как супруги, мелкие расхождения только сближали их. Мазарини был остроумен и насмешлив, он говорил Анне, что если она попадет в ад, то для того, чтобы ее наказать, чертям будет достаточно заставлять ее спать на полотняных простынях вместо батистовых. Анна была королевой, но терпела от него эти вольные шуточки. И вообще все. Он всегда был вежлив, мягок и немногословен, но очень красноречив, к королеве проявлял максимальное внешнее почтение и покорность – но зачем им было спорить? Анна никогда ему не возражала. Он руководил всей политической жизнью Франции. Все попытки убить его или изгнать провалились. Даже названия направленных против него движений – «Заговор Важных», «Парламентская Фронда», «Фронда Принцев» – говорят о том, что его пытались убрать все мало-мальски весомые сословия страны. Но ничего не вышло. Только один раз ему пришлось удалиться якобы в изгнание, но вскоре он вернулся и в полном согласии с Анной снова твердо ухватился за руль государственного корабля. Стране это пошло только на пользу. Франция стала арбитром Европы, французский язык – языком всех дипломатов мира.

В общем, Людовику XIV пришлось семьдесят два года царствования транжирить нажитое, чтоб через еще сто лет доиграться до революции. Мазарини бы такого не допустил! Можно и его как-то обвинять в том, что Король-Солнце стал таким деспотичным и авторитарным – ведь он был основным воспитателем сына Анны. Но обвинить его можно разве что в том, что он был просто слишком мягок с королем – часто так отчим ведет себя с пасынком. Вообще говоря, еще одно доказательство. Вот только на своей племяннице Марии Манчини он Людовику жениться не позволил, потому что королям нельзя, сами знаете. Другой бы ухватился за такой случай неслыханно возвысить свой род, но Мазарини единственный раз в жизни осмелился категорически возражать королю, причем разъяснил ему все так убедительно, что тот даже понял, в чем дело, – вспомните дальнейшую историю: часто ли Короля-Солнце можно было уговорить отступиться от понравившейся ему подданной? Может быть, роль сыграло еще то, что Мазарини считал невозможным выдать племянницу за пасынка, хоть и неофициального? В итоге Марию быстренько спихнули за коннетабля Колонна, а короля женили, как и его папочку, из государственных соображений на испанской принцессе, и тоже без толку – как воевали с Испанией, так и продолжали воевать. «Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король…» А королевам что же делать – пропадать? В 1661 году Мазарини тяжко заболел. Когда Анна навестила его, он, уже никого не стесняясь, откинул одеяло, обнажив свои высохшие ноги, и сказал: «Видите, мадам, эти ноги лишились покоя, даровав его Европе». Еще одна улика – значит, она наблюдала его обнаженные ноги и раньше, раз уж могла сравнить? Вскоре он умер, Анна удалилась в монастырь и ненадолго его пережила. Тут-то и настало время недоброжелателей. Обиженных политиком, оттесненных воспитателем короля, отвергнутых королевой, просто ругателей всего подряд – таких вообще каждый пятый. А потом еще этот Дюма – ну талантливый человек с африканским темпераментом, что с него возьмешь? А в результате талантливейший политик, осчастлививший несчастную женщину, и сама эта женщина приобрели дурную славу у всех, кто любит легкое и занимательное чтение, то есть практически у всех. Бережнее надо с людьми, даже после их смерти. Любовь – штука великая и загадочная. Незаслуженного глумления она может и не простить. У Дюма хоть есть чем оправдаться – если бы каждый его читатель дал копейку, ему повсюду бы стояли золотые памятники. А нам лучше бы вести себя поосторожнее, особенно с невиновными. Лучше бы порадовались, что хотя бы на склоне лет эти люди знали настоящее счастье. И всем того же желаю! Если можно – чуть пораньше. А то были такие, которым вообще не довелось этого дождаться. Но об этом – следующий рассказ.

ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ И БЕАТРИЧЕ ПОРТИНАРИ Любовь небесная

Сколько именно из того, что у него имеется – ума, силы чувств, таланта, напряжения, озарений, – влюбленный отдаст своей любви? Да все, что у него есть, по-настоящему влюбленные просто иначе не умеют. Куда же это все денется? Растворится в ответных чувствах второй половинки пары. Если, разумеется, они есть. А если нет? Тогда может стрястись что угодно. Иногда вся эта чудовищная энергия, не будучи использованной в мирных целях, вырывается на простор и начинает крушить все подряд. Вплоть до предмета такой любви, не ответившего на чувства, – это грустно и некрасиво, но некоторым до более высокого применения этой чудовищной силы просто подняться не дано. Зато великие потому и являются таковыми, что все у них тратится на нечто поразительное и достойное уважения – даже то, от чего отказалась их любовь. Это поразительное достается нам всем, и спасибо им за это. Лучшего применения для несчастной любви и придумать невозможно.

Рим – слава Италии, ее свидетельство о древности рода, красивая вывеска, действительный уже три тысячи лет паспорт, по которому в культуру любой страны пускают без всякой визы. Но сердце Италии отнюдь не Рим, а Тоскана. Именно в Тоскане объединенная Италия нашла свою первую столицу – с 1865 по 1871 год ей была именно Флоренция, величайший город Тосканы. Именно тосканский диалект составляет основу литературного итальянского языка. И именно тосканский поэт веками остается в Италии Литератором Номер Один, вплоть до того, что двадцатку лучших книг Италии в данную неделю уже много лет традиционно завершают его книгой, которой семь столетий от роду. Даже его проводник по Аду Вергилий обращается к нему: «О Tosco!» – «О тосканец!» Конечно, это Данте, тут и к гадалке ходить не надо.

Красивая фамилия, а зовут-то его как? Почему не обращаются как положено с полным именем и фамилией? В общем, понятно почему: его имя Дуранте – по-итальянски это значит «твердый, весомый», вполне подходящий смысл. Для нашего уха оно звучит чуть похуже, даже с оскорбительным оттенком, но ведь на каждый чих не наздравствуешься. А Данте вовсе не фамилия, а уменьшительное имя: если Дуранте – Василий, то Данте – Вася. Так вот итальянцы и называют своего первого поэта, на вась-вась; для русских сказать «Сашкина сказка о рыбаке и рыбке» или для украинцев предложить полистать Тараскин «Кобзарь» было бы недопустимой фамильярностью, а у них на Апеннинском «сапоге» это в порядке вещей. Его фамилия, Алигьери, тоже ни для кого не секрет, но по имени и фамилии итальянцы называют своего великого поэта только в чрезвычайных случаях. Скажем, чтоб назвать броненосец – так уже сложилось, что это высочайшая почесть, и все державы давали броненосцам, а позже линкорам только имена своих королей и великих полководцев. Исключения единичны, и одно из них – линкор «Данте Алигьери». Первый итальянский дредноут, двенадцать двенадцатидюймовок, как у наших «Марата» и «Октябрьской Революции», по меркам того времени – очень даже ничего. Пушкин и Лермонтов от нашего РККФ такой чести не дождались…

День рождения Данте мы уже, наверное, не узнаем никогда – записей не велось. Сам он пишет, что родился под созвездием Близнецов, это уже какая-то определенность: май—июнь 1265 года. А всего через девять лет с ним произошло чудо – он увидел Беатриче. Установлено место, где это произшло, – улочка близ церкви Санта-Маргарита, в двух шагах от дома Данте, на фото видна доска с соответствующей надписью, чтоб туристы твердо знали, где им стоять и благоговеть. А ей тогда вообще было только восемь. С этого момента вся его жизнь переменилась и началась Vita Nuova – «Новая Жизнь», так он и назвал роман, в котором попытался описать, что же все-таки с ним стряслось.

Кстати, Беатриче – тоже не фамилия, а имя, этот итальянский обычай мы уже изучили, но хоть, слава богу, не уменьшительное, уменьшительное Биче Данте тоже использовал, но только когда хотел быть особо нежен. У нее тоже есть фамилия – Портинари, ее отец Фолько Портинари был богатым и уважаемым флорентийским гражданином, слава богу, не дворянином – дворяне не имели во Флоренции никаких политических прав, там все было наоборот, там за тяжелые преступления человека навечно записывали в дворяне, что лишало его всех политических прав. Во всяком случае, отец Беатриче был человеком гораздо более благополучным, чем отец Данте, юрист весьма среднего достатка, вынужденный искать лишнюю копеечку, отдавая деньги в рост. Но совсем далекими друг от друга в социальном плане их семьи не были – мачеха Данте приходилась Беатриче троюродной сестрой. В общем, весной на городском празднике девятилетний мальчик увидел восьмилетнюю девочку – и старая жизнь кончилась для него навсегда. Что было дальше, мы знаем только по роману. Дети подросли, и чувства мальчика прорвались наружу. Данте начал писать стихи – не в честь Беатриче, разумеется, это немедленно перешло бы рамки приличий, а куртуазная культура сокрытия имени любимой насчитывала вековую традицию. Но это же были стихи Данте, меры эмоции тут просто не могло быть, адресат стиха вырисовывался как живой, несмотря на то что в стихах фигурировало вовсе не его имя. Формально они были адресованы той, кого в «Новой Жизни» Данте именует «дамой защиты» – обычная в ту эпоху мера предосторожности ради соблюдения внешних приличий, которая мало кого обманывала. Однако по городу поползли разговоры, Данте совершил некоторую неловкость, когда «дама защиты» покинула город, избрав ей замену не совсем должным образом, и Беатриче отреагировала – говоря словами Данте, «отказала мне в своем пресладостном привете, в котором заключалось все мое блаженство». Не поздоровалась, короче говоря.

Что ему с того? Что он, жениться на ней мечтал? Или, не дай бог, грезил о чем-то более пикантном? Да он бы умер от разрыва сердца, если бы подумал такое! То, чему мы сейчас посвящаем популярные книжки для детей среднего школьного возраста, для него было Первородным Грехом, таким кошмаром, который и с собственной женой позволен несколько раз в жизни, чтоб дети рождались. Нужно было выяснить у врача и астролога, какой день будет наиболее подходящим, и попробовать – не для мирских удовольствий, боже упаси, а выполняя свой тяжкий супружеский долг. Потом подождать пока не станет ясно, удалось ли дражайшей супруге забеременеть. Если удалось, то все, больше не греши, а если не получилось, то через несколько месяцев, в день, который опять-таки одобрят и врач, и астролог, попробуй еще раз. Так что не удивляйтесь количеству психопатов в Средневековье – а откуда взяться нормальным, если ты или грешишь и попадешь в ад, или не грешишь, но крыша тихо едет?

Данте просто об этом не думал, он любил и сходил с ума без конкретной цели. Похоже, что он просто не верил в то, что кто-то другой вообще может понять глубину и силу его чувств. Совершенно беззастенчиво он делает то, чего любой поэт стыдится и избегает – объясняет читателям простыми словами, что он хотел сказать в первой части своих сонетов, канцон и баллат (именно так, через «т») и где какая часть кончается. Вопрос о том, что же это за стихи, если их потом нужно долго растолковывать прозой, Данте не волнует – ему совершенно ясно, что его не может понять никто. Может быть, хоть почувствует? Ясно, что его стихи не остались незамеченными. Он пишет, что некие добродетельные дамы разъяснили ему, насколько противоречиво его поведение, насколько его стихи, пышущие страстью, не соответствуют Любви Небесной. Данте внял им – и в его стихах начало рождаться то, что позже назовут «сладостный новый стиль», изменивший всю итальянскую, да и мировую литературу. Он славит величие Беатриче, ее совершенство и благородство. А Беатриче пока что спокойно выходит замуж за богатого банкира Симоне де Барди. На Данте это никак не влияет: его чувство к Беатриче ничем не поколебать, тем паче суетными земными делами. Его прекрасная дама – образец всех достоинств, «разрушительница всех пороков и королева добродетели», так и написано черным по белому, и любой ее поступок может только привести влюбленного в еще большее восхищение.

Дальше в «Новой Жизни» Данте пишет о страшных предвестиях смерти его любимой. Писалось уже после смерти, поэтому сказать, были предвестия или нет, совершенно невозможно – человеческий организм в таких случаях подгоняет все под готовый ответ, потому-то Нострадамус и предсказывает без малейшей ошибки абсолютно все, вплоть до количества котят у соседской кошки, но только если это уже произошло и никаких предсказаний не требуется. Во всяком случае, Беатриче умирает в 1290 году, двадцати пяти лет – десять роковых девяток в номере года. Помните, он встретил ее в девять лет? Это число проходит через всю «Новую Жизнь» как священное, но не всегда радостное. Все, в «Новой Жизни» больше писать не о чем – книга заканчивается словами, что он скажет о Беатриче то, что не было никогда сказано ни об одной женщине.


Дальше Данте живет, как будто и не умирала единственная любовь его жизни. Вскоре после ее смерти женится на девушке по имени Джемма, с которой был помолвлен с детских лет, рожает и воспитывает детей, участвует в тогдашней политической борьбе – он, видите ли, был белый гвельф, я могу рассказать вам, что это такое, но зачем? Кто это знает, тому не интересно; кто не знает, все равно не запомнит. В общем, он был и против Папы, и против императора, и это нам как-то близко – мы разве «за»? В итоге его изгнали из родного города, так он и умер в чужой Равенне. Причем не просто изгнали – он игрался в политику активно и с удовольствием. Воевал, полемизировал, даже стал приором, членом высшего руководства Флоренции причем именно приором «порядка и слова», то есть фактическим руководителем исполнительной власти. Но очень ненадолго: ровно два месяца он занимал эту должность с красивым названием, а потом черные гвельфы победили белых и приняли решение за допущенные в работе ошибки подвергнуть гражданина Алигьери обычному в те времена административному взысканию – сожжению на костре. К счастью для литературы Италии и всего мира, Данте успел бежать, к огромному несчастью для себя – навсегда. Он очень любил свою родную Флоренцию, и изгнание было для него особенно тягостным еще и по этой причине. «Мир для меня отечество, как море для рыб, но, хотя я любил Флоренцию так, что терплю несправедливое изгнание, все же нет для меня места в мире любезнее Флоренции», – говорил он на чужбине.



Именно вне дома он и сумел написать «Божественную комедию» – это не он так ее назвал, просто комедиями тогда называли любые произведения со счастливым концом, а «Божественная» – это оценка качества, ставшая еще при его жизни непреложной. И в Аду, и в Раю у Данте по девять кругов – то же священное число, та же девятка, что и в «Новой Жизни». Только в Чистилище их семь, поскольку число смертных грехов не Данте установил и не ему отменять. Проводником по Аду Данте выбрал Вергилия – как язычник, он был не вхож в Рай. С помощью великого поэта Данте описал Ад так живо, что о нем распускали слухи, будто бы его лицо смуглое именно потому, что опалено адским пламенем. Никто этому даже особенно не удивлялся – для человека Средневековья Ад был реальнее, чем, например, Китай. Кто в Китае побывал, кто его видел? Венецианец Марко Поло с братьями Николо и Маффео? Всего три человека, и у среднего жителя Италии шанс повторить их путешествие почти нулевой. Зато шансов угодить в Ад у каждого столько, что и рад бы уступить часть любому желающему по самой низкой цене, да где такого сыскать? Опять-таки Этна рядышком, и что такое ее огнедышащее жерло, если не вход в Ад? А выводит Данте из Чистилища и ведет его по Раю именно она – Беатриче. Это естественное решение – на самом деле, кто, кроме любимых женщин, может ввести нас в Рай? Во всяком случае, именно этот способ наиболее доступен живым.

Данте сдержал свое слово и сделал для Беатриче то, что не делал никто ни для кого, величественное здание итальянской литературы было бы иным без этой женщины, без этой любви. Впрочем, почему только для итальянской? Мало кто отрицает тот очевидный факт, что «Божественная комедия» даже для литературы всего мира оказалась зарей новой жизни, «Vita Nuova» – Данте очень угадал с названием первой книги. Редкий случай, но слава Данте оказалась прижизненной. Чтоб убедить любого в высочайших достоинствах «Божественной комедии», не требовалось никакой идеологической базы и литературоведческих ухищрений – открыл и прочел несколько страниц, всего-то и делов. Дошло даже до того, что правители Флоренции предложили изгнаннику Данте вернуться в любимый город. Цена вопроса оказалась ерундовая – признать свои ошибки, хотя бы номинально. Согласиться, что был виноват. В чем угодно, хоть в нарушении правил парковки осла у магистрата или переходе улицы на красный свет изобретенного шестью столетиями позже светофора. Простите, мол, осознал, исправлюсь, спасибо любимой Синьории за нашу счастливую жизнь! Но Данте отказался в самой резкой форме, ответив им: «Не так Данте вернется на родину. Ваше прощение не стоит этого унижения. Мой кров и моя защита – моя честь. Разве не могу я повсюду созерцать небо и звезды?» Обратите внимание, он закончил свою отповедь тем же самым словом «звезды» (в замечательном переводе Лозинского – «светила»), что и каждую из трех частей «Божественной комедии». Думаете, случайное совпадение? Лично я сомневаюсь…

В итоге так Данте и умер в Равенне, в изгнании. Там он и похоронен. Через восемь лет после его кончины кардинал Бертрандо дель Поджетто еще будет жечь на флорентийских площадях его сочинения как еретические. А потом пройдет еще сколько-то времени, и флорентинцы обратятся к равеннцам с официальной просьбой выдать им прах Данте – признаем, мол, свою вину, мы вроде раздумали его сжигать на костре, тем паче какой вред от этого мертвому, пусть хоть кости его упокоятся в родной флорентийской земле. Равеннцы с возмущением отказали им – вы же гнали и притесняли его живым, так зачем вам его кости? Флорентинцы не успокоились и докатились в своей некрофилии до того, что упросили Папу Льва X, в миру флорентинца Джованни Медичи, приказать равеннцам выдать прах, для которого еще один флорентинец, Микеланджело Буонарроти, должен быть построить роскошную гробницу. Против Папы не попрешь – гробницу Данте вскрыли и обнаружили… пустой саркофаг! И только в 1865 году под каменной плитой в одной из капелл церкви Св. Франциска нашли деревянный гроб с надписью, гласящей, что в нем покоится Данте Алигьери. Итальянские ученые восстановили по черепу черты его лица – нос не такой крючковатый, как на сохранившихся портретах, но похож.

Трогательная история, красивая любовь, но вопросов остается просто уйма. В частности, интересно – а какой была на самом деле монна Беатриче Портинари, неужели таким ходячим воплощением морального кодекса строителей феодализма, дамой без страха и упрека? Но тогда это хоть как-то отразилось бы в мнениях прочих флорентинцев, город был ведь очень культурный, не обиженный ни писателями, ни летописцами, так как же они не заметили такой неслыханный светоч добродетели и сокровищницу достоинств? Если же речь идет о том, что влюбленный глядел на хорошие качества предмета своего чувства через увеличительное стекло, а на прочие не глядел в упор, то почему мы вообще должны ему верить? Совершенно ясно хотя бы то, что Данте ее не выдумал, в городских архивах достаточно упоминаний о ней, и основным фактам ее биографии, изложенным поэтом, они не противоречат – в общем, и на том спасибо. Но с чего это мы взяли, что она не была, скажем, злюкой, ехидиной, занудой, бестолочью или халдой? Об этом неприятно даже думать, но показания Данте мы сразу должны отвести как необъективные. А вдруг найдется достоверный документ той эпохи, повествующий о реальных недостатках этой реальной жительницы Флоренции, – что тогда?

А ничего! Данте сделал все, что обещал, и даже больше – Беатриче уже не реальная женщина, во всяком случае, не только она. Он силой своего гения сделал ее воплощением Любви, той самой, «что движет солнце и светила» – этими словами как раз заканчивается «Божественная комедия». Совершенно ясно, что в чем-то до роли столь высокого символа реальная Беатриче недотягивала, но для Данте, который ходил с ней по одним улицам и мог ожидать, да и дождался, не только радости, но и горя, это было совершенно не важно. Почему же к ней должны придираться мы, если ни одного из нас она пальцем не тронула и не сможет? Пусть реальная Беатриче Портинари покоится с миром, ведь созданная Данте остается нужной всему человечеству уже семьсот лет! Вам этого мало? Мне – достаточно. Может быть, это и хорошо, что сейчас так любить ту, с которой даже за руки не подержался ни разу, просто некому – люди стали иными, более близкими к реальности. Но и «Божественной комедии» в современной литературе что-то не видать… И на то, чтоб увидеть в наших женщинах такое же чудо, как Беатриче, нас не хватает. Именно нас, а не наших женщин. Если кто-то скажет, что Данте, влюбившийся так отчаянно в барышню, которую и видел-то несколько раз в жизни, причем всегда при свидетелях и на приличном расстоянии, просто псих ненормальный, я даже не стану спорить – ненормальный, конечно. Но кому интересны нормальные люди, кроме близких родственников? А ненормальные, вроде Данте, создают «Божественную комедию» и дарят своим Беатриче не только Vita Nuova, «Новую Жизнь», но и Vita Aeterna – Жизнь Вечную. Впрочем, не всем романам она показана – иногда все складывается так, что и скрыл бы от потомков, да не получается. Но об этом – следующий рассказ.


ЕЛИЗАВЕТА ТЮДОР И РОБЕРТ ЭССЕКС Все любят детей

Любовь – союз двоих. Но заведомо неравный. Если оба в паре полностью одинаковы, это просто невероятно, и любовь между ними невозможна по множеству причин, начиная с того, что тогда не понять, чем они друг другу интересны (если толковать эту одинаковость буквалистски, возникают еще более пикантные мотивы, но мы их опустим). Если же, как всегда и бывает, друг в друга влюбляются два совершенно различных человека, то деваться некуда – один из них непременно в чем-то превосходит другого. Кто-то из двух доминирует, ктото подчиняется. Ничего рокового и прискорбного – один лучше в одном, другой в другом, лидер ведет за собой аутсайдера и помогает его продвижению вперед да и маловероятен союз двух лидеров, потому что каждый ищет то, что ему недостает. Причем в основном выходит так, что мужчина оказывается ведущим, а женщина ведомой – это вовсе не бессовестная несправедливость нашей цивилизации, такова биологическая природа человека. Женский разум не уступает мужскому, и в сфере разума женщины равноправны – они голосуют на выборах, заседают в суде, занимают руководящие должности, даже в армии служат, и уже никто не возражает, особенно потенциальный противник… А если кто будет возражать, пусть тогда не обижается – женщина-милиционер его арестует, женщина-судья закатает в лагерь, а женщина-солдат будет охранять общественный строй, который решает подобные конфликты именно так. Но ведь любовь – это процесс взаимодействия, в котором участвует не только разум, без физики и тем паче физиологии тут все равно не обойтись. Стоило ли женщине бороться за право схватить за шиворот мужчину, который хочет помочь ей поднести тяжелый чемодан, и вкатить ему тюремный срок за «секшуал харрасмент»? Впрочем, это крайности, а вот навязчивое стремление многих женщин ни в чем не зависеть от мужчин, всегда все решать самой, всегда настаивать на своем – какая польза от него? А на вопрос, есть ли от него вред, я постараюсь ответить.

Англия – страна туманов, и многое в ней нам не разглядеть. Наверное, многие вещи там на самом деле просто и легко объяснимы, но туман скрывает их от наших глаз. Ну чем вы объясните, что великая английская королева Елизавета, при дворе которой творил Шекспир, решила так необычно проблемы и своего личного счастья, и будущего престолонаследия? Почему она захотела остаться королевой-девственницей? С редким упорством она повторяла: «Мне не нужно мужа – я замужем за Англией». И в то же время она постоянно вела переговоры о своем замужестве – они длились годами. Филипп Испанский, Франсуа, герцог Алансонский, даже Иван Грозный ходили у нее в женихах. Но в итоге она так и умерла незамужней, и корону после нее унаследовал Джеймс, сын самого страшного ее врага – казненной ею Марии Стюарт (мы, руководствуясь старым обыкновением не транскрибировать иностранные имена, а пытаться их переводить, называем его Иаковом).

Что же ей помешало? Может быть, женихи были так себе и брак с ними непременно оказался бы браком и в другом смысле этого слова? Действительно, о Филиппе разное рассказывают, и даже в опере поют – «Дон Карлоса» слышали, небось. Не все там правда, но и неопровержимых фактов хватает, чтоб уличить Филиппа, как минимум, в невероятном занудстве, упрямстве, мстительности и ригоризме. Герцог Алансонский был сыном Генриха II, а среди них полностью нормальных не было – что Карл IX, лично расстреливавший из окна в Варфоломеевскую ночь несчастных людей, пытающихся сбежать и спастись, что Генрих III, так и не оставивший стране наследника престола, потому что искал секса не у королевы, а у лиц, физически к продолжению рода не способных, что Франциск II, мальчик-супруг ее вечной соперницы Марии Стюарт, который вообще до совершеннолетия не дотянул. О Иване Грозном вообще молчу – то-то была бы парочка, да они бы друг другу головы отрубили сразу после брачной ночи… Но ведь была чертова уйма других королей, великих князей и владетельных герцогов. Если бы захотела найти – нашла бы, если бы сама не нашла, советники бы подсказали – кто ищет, тот всегда найдет! Да и нужна ли эта самая любовь для династического брака?

Есть версия, которая объясняет все очень просто: Елизавета была физически неполноценна и не могла знать мужской любви. Цвейг эту версию в «Марии Стюарт» даже озвучил, но убедительных фактов не привел. Я уже даже не говорю о том, что современные медики просто не могут придумать такую физическую неполноценность, которая бы хоть как-то объясняла особенности характера Елизаветы и была при этом хотя бы теоретически возможной – скорей всего, это вообще было не так. Испанский король, желая узнать, способна ли Елизавета сделать то, с чем не справилась ее сводная сестра – родить ему наследника, – даже подкупал ее служанок в поисках очень интимных доказательств, связанных с личной гигиеной. Результат был положительный – все в порядке. А этот бюрократ такие дела на самотек не пускал – небось лично доказательства в руках держал, хорошо если на зуб не пробовал. Но самое главное – несомненный факт: мужчины в ее жизни явно были. Вот чего не было, так это того, чтоб она позволяла им лишнее. Это Екатерину Вторую Гришка Орлов мог порой и поколачивать – здесь на это никаких шансов, сердечные друзья Елизаветы потеряли бы от страха сознание, если бы даже просто попытались такое вообразить. И одним из самых убедительных доказательств того, что для Елизаветы государство было на первом плане, а все прочее, в том числе и ее личная жизнь, уже как получится, была история ее отношений с Робертом Деверо, графом Эсскесом.

Интересна сама история рождения этой самой прочной привязанности Елизаветы. Второй, наверное, был Роберт Дадли, друг ее детских лет, говорят, что они даже тайно поженились – но никаких прав на престол, это у Елизаветы было пунктиком! Она даже хотела женить его на Марии Стюарт, но та возмутилась – якобы его низкородностью, но это явно был только предлог. Елизавета пожаловала ему титул графа Лейстера, и с этим титулом он уж явно был не ниже ничтожного и капризного Генри Дарнлея, за которого Мария в пику Елизавете вышла замуж. Там – своя история, с очень страшным концом, оставим ее на потом. Так вот: мать Эссекса была двоюродной сестрой Елизаветы, а лучшим другом ее мужа, Уолтера д’Эвре, графа Эссекса, стал тот самый граф Лейстер. Настолько хорошим другом, что существует мнение, что именно он – отец Роберта Деверо. Более того, после смерти Уолтера д\'Эвре Лейстер, очевидно, заключил с его супругой тайный брак, будучи при этом еще актуальным королевским фаворитом! Добрые люди, конечно, осведомили Елизавету, но от вспышки ее необузданного гнева он как-то отговорился, поклявшись, что все это клевета и вообще ничего подобного. Королева Елизавета ему бы, безусловно, не поверила. А женщина – поверила. Это были два разных человека, лишь по случайности сосуществовавшие в одном теле.

Итак, Роберт Эссекс был плодом незаконной связи ее любовника и ее двоюродной сестры. Слишком странное и достаточно близкое родство, но короли выше предрассудков. Они вообще выше всего, что их раздражает. До поры до времени. Пока не возвысятся до такой степени, что на полной скорости не впечатаются лбом в притолоку, не желая наклониться, поскольку королю неуместно кланяться. Карл VIII Французский в итоге от этого и умер, зато не склонился перед преступно низкой дверью. Самое забавное, что двери даже не отрубили голову за злодейское покушение на монарха. Откуда у двери голова? А вот у короля она должна быть…

Первая встреча Елизаветы и Эссекса поразительна. Юный аристократ отказался поцеловать королеву и даже снять перед ней шляпу. Последнее – вообще безумие: формально это выглядит как претензия на то, что он выше родом, чем королева. За меньшее наказывали страшной «квалифицированной казнью», при которой несчастные жертвы с отрубленными конечностями и распоротым животом умирали часами. Но минимум одно смягчающее обстоятельство у Эссекса было: ему было только десять лет. А Елизавете к тому времени уже, как минимум, стукнуло сорок три. Тридцать три года разницы – в промежуток между рождениями Елизаветы и Эссекса уложилась целая жизнь Иисуса Христа и Александра Македонского! Впрочем, это что – любовник Екатерины, девятнадцатилетний Валериан Зубов, с удовольствием говорил: «Вдвоем нам – аккурат восемьдесят!» Однако не надо пугаться – настоящий роман Елизаветы и Эссекса начался все-таки немножко позже. И никаких сведений, что Эссекс отбивался, пытался убежать и умолял: «Тетенька, не надо!», история не сохранила. Королевы всегда неотразимы. Сколько бы лет ни было Елизавете, ее поэтический образ с красивым именем Глориана всегда моложе всех молодых и красивей всех красивых. И совсем еще молоденький Эссекс, делающий при дворе только первые шаги, повел себя с королевой на прогулке не как с Елизаветой, а как с Глорианой. Когда королева дошла до здоровенной лужи, оставшейся после недавнего дождя, и на секунду остановилась, чтоб прикинуть, как лучше обойти эту лужу по траве, Эссекс мгновенно сорвал с плеч голубой бархатный плащ, расшитый серебром, и швырнул его в лужу, чтоб Глориана прошла, не промочив ножек. Такое оценивают не только королевы… Дальше все пошло, как обычно.

Не знаю, как со стороны Эссекса, но со стороны Елизаветы это была страсть. Королева жалует ему не только титулы и звания, но и деньги, например налог на сладкие вина: ни один англичанин не мог выпить рюмочку любимого портвейна, чтоб какие-то денежки за это не пошли Эссексу. Некоторые ее милости просто невероятны: она жалует ему собственную перчатку для ношения на шпаге, запирается с ним часами якобы для игры в карты – ну хорошо, для игры в карты, в ее-то возрасте, надо же! Эссекс одерживает военные победы, берет штурмом Кадис, отправляется без разрешения Елизаветы завоевывать Португалию и возвращается оттуда только после грозного окрика королевы, которая и боится за его жизнь, и возмущается его непослушанием. Он возглавляет экспедицию в Индию, завоевывает Азорские острова, захватывает испанские корабли – может, он был выдающимся полководцем? Вряд ли, скорее, Англия в это время была выдающейся страной, и чтоб ее войска проиграли сражение, надо было им специально вредить.

Что ему еще надо? А то же, что и всем мужчинам – чтоб его женщина признавала его верховенство. Но этого от Елизаветы не может получить никто, ведь потому она и не выходила замуж. А уж без брачных уз королеве подчиняться какому-то графу – не тут-то было. Эссекс пытается протежировать своих друзей, в том числе Фрэнсиса Бэкона, того самого, – над его рекомендациями смеются. Более того, когда он пробует настаивать на даровании Бэкону должности генерального стряпчего, Елизавета громко заявляет, что отдаст эту должность кому угодно, только не Бэкону! Между делом Эссекс женился, заводил многочисленные романы, плодил незаконных детей – королева сердилась и прощала. Даже сердилась не совсем по-настоящему: когда Эссекс вступил в тайный брак с дочерью канцлера Уолсингема, она яростно ругала его – но за неравный брак, унижающий его достоинство, ведь его избранница даже не принцесса! А когда он возвращается к ней после взятия Кадиса, она дарит ему перстень, причем не просто так, а для того, чтобы, если он вызовет ее гнев, он мог прислать ей этот перстень – она вспомнит и простит ему что угодно.

Но я думаю, что при всей любви, которую Елизавета к нему питала, что-то недоброе по отношению к Эссексу уже начало накапливаться в ее душе. Помните, как в СССР обезвреживали строптивого, но опасного члена Политбюро? Бросали на сельское хозяйство, и он сразу оказывался кругом виноватым. Эту работу проваливали все и всегда, потому что развитой социализм и нормальное сельское хозяйство, как гений и злодейство, две вещи несовместные. В Англии для неугодных высших сановников было свое сельское хозяйство – Ирландия, давно завоеванная, но постоянно мятежная. Стоило направить слишком много возомнившего о себе лорда разбираться с ирландскими делами, немедленно оказывалось, что появилась масса причин его ругать, а проблем у него оказывалось выше крыши. Вот и Эссекса все чаще привлекают к обсуждению ирландских дел, а что умное по этому поводу скажешь? Ему все чаще приходится оказываться в смешном и двусмысленном положении, потому что все его рекомендации или отвергаются, или ни к чему не приводят – толку от них не больше, чем от рекомендаций ЦК по межхозяйственной кооперации, многолетним травам и бригадному подряду. В итоге, споря по военным вопросам очередного ирландского похода при людях, он презрительно повернулся к королеве спиной и довел ее до того, что она дала ему пощечину. Он хватается за меч и клянется, что даже ее отцу, Генриху VIII, он бы такого не позволил. Королева отвечает: «Иди и прикажи, чтоб тебя повесили». Пока это шутка. Пока… Впрочем, королева даже относительно спокойно реагирует на его возмущение. Скорее всего, понимает, что виновата – если хочешь, чтоб другие уважали твоего мужчину, нечего лупить его при всех по физиономии.

Немилость королевы, тем не менее, в чем-то проявляется – Эссекса назначают возглавить военный поход в Ирландию. Это обычно было еще хуже, чем просто заниматься ирландскими делами – победы в таких походах практически всегда были бесплодными, а поражения позорными. Эссекс отправляется туда без возражений. Наверное, он пытается найти утешение на поле брани. Но подавить восстание ирландцев ему не удается. Более того, он подписывает с ними перемирие, что ему категорически воспрещено, и возвращается в Лондон, надеясь, что королева не устоит перед его обаянием, как уже было много раз. Но ее терпение лопнуло: его сажают под домашний арест, отдают под суд, налагают огромный штраф и, что неприятней всего, отнимают налог на сладкие вина. Какая уж тут любовь, если лондонцы пьют кларет и мальвазию, а ему не платят! Именно эти деньги – кстати, очень большие – и составляли основную часть его богатства, давали ему возможность содержать множество клевретов, готовых по его приказу на что угодно. У таких людей нет ни верности, ни принципов, им платят – они служат, им перестают платить – они перестают служить. Многие сходятся на том, что именно отказ королевы вернуть ему налог на сладкие вина подтолкнул его к мысли о мятеже – именно сейчас, пока не поздно и от выпитых ранее сладких вин еще осталась какая-то мелочь.

Одно несомненно: в этой паре мужчиной была Елизавета. Эссекс в ссоре ведет себя, как слабая женщина – то просьбы, то истерические угрозы. Сам его мятеж – верх нелепости: толпа его сторонников проходит по Лондону со шпагами наголо и воплями: «За королеву! Нас продали испанцам!» Говорят, что он хотел захватить королеву в заложницы и посадить на престол Иакова Шотландского. Зачем Иакову это было нужно, если престол и так наследовал он? Может быть, он просто хотел, чтоб Елизавета испугалась и послала за ним, ожидая от него помощи и совета? Не на такую нарвался! С его сторонниками даже не воюют – от них бегут, как от сумасшедших, чтоб ненароком не укусили. Никто к ним не присоединяется, потом в дело вступают войска, и Эссекс сдается. Скорый суд и смертный приговор завершает эту любовь. Как всегда, Елизавета колебалась – подписывать или нет?

Как всегда, подписала. От кошмарной «квалфицированной казни» она Эссекса избавила, но неумеха палач подкорректировал приговор – срубил голову только с трех ударов.

Но с этого момента Елизаветы, считай, больше и нет – это ее тень еще два года бродит по дворцу, замахивается на придворных мечом и вопит: «Я мертва, но не похоронена!» Говорят, что перед казнью Эссекс попросил свидания с графиней Ноттингем, бывшей его любовницей и женой его заклятого врага. Незадолго до смерти Елизаветы умирает и графиня Ноттингем. Перед смертью она зовет королеву и вручает ей тот самый перстень, который она подарила Эссексу в знак того, что ему будет прощена любая вина. Эссекс просил графиню передать этот перстень королеве, но ее муж не позволил, чтоб не дать спастись врагу короны. Графиня умоляла о прощении, но ответ королевы был: «Бог может вас простить, но я не прощаю и не прощу никогда!» Через два дня графиня умирает, а мучения королевы еще продолжаются. Вскоре она впадает в кому, девять дней отказывается от еды и лекарств и ничего не говорит, кроме «Эссекс!.. Эссекс!..» Потом она умирает, добившись своего – ни один мужчина в жизни не смог ей ничего приказать.

Много ли от этого пользы, милые женщины? Вам обязательно приказывать мужчинам самим? Только не говорите, что вы этого не хотите – есть такая штука, инверсия доминирования, когда женщина проверяет, насколько мужчина ей послушен и покорен. В лучшем случае это кокетство, в худшем – достаточно жестокие издевательства. Женщина проверяет, будет ли мужчина в ее подчинении достаточно долго и сильно, – это чистая биология, желание увидеть гарантии того, что он ее не бросит сразу же после секса, поможет воспитывать детей, которые у нас по другим биологическим причинам рождаются очень недоношенными и совершенно беспомощными. Раз мужчины должны терпеть такое от вас, чтоб угодить вашим инстинктам, почему же вам будет низко иногда потакать мужским фобиям и психозам – желанию командовать, руководить, принимать решения? Будете умеренными в своих желаниях вы – пойдут вам навстречу и они. Но отказаться от этого – совсем против природы и не может не закончиться очень печально. Иногда даже мятежом, судом и плахой. Хорошо бы, чтоб такое случалось пореже. Однако прав был Станислав Лем, завершая свой «Солярис»: «…и не прошло еще время ужасных чудес». Постарайтесь не дожидаться его прихода. Многие ошибки можно исправить, но есть и некий предел, за которым бракованная любовь восстановлению не подлежит. Но об этом – следующий рассказ.


АЛЕКСАНДР СУВОРОВ И ВАРВАРА ПРОЗОРОВСКАЯ Солдат и княжна

Замечали ли вы, что биографии великих людей редко бывают благополучными? Это и ясно, великие свершения невозможны без сопротивления, и более того, личная жизнь великих людей часто может быть названа бурной, но редко счастливой. Даже в большей мере, чем других, это касается военных. Не знаю, как в израильской армии, где вместе служат и мужчины, и женщины, а во всех прочих армиях мира – война – это отрыв от нормальной семейной жизни, и буквальное подталкивание к жизни ненормальной. Но и в мирное время военным не лучше. Отдаленные гарнизоны, постоянные переезды… В общем, фильм «Военно-полевой роман» сами видели. Не стану особенно выделять военных, потому что морякам и полярникам не особенно легче, но согласитесь, трудно одновременно поражать врага и обожаемую супругу, хотя бы потому что их следует поражать по-разному. Но одно хотел бы заметить: военная семья выдерживает особую проверку на прочность. Если она прочна, то уж по-настоящему, а если где-то прокололась, война начинается еще и дома. И выиграть эту войну не сможет даже самый прославленный полководец – в ней проигрывают все. Вот Суворов, не просто генерал, а генералиссимус, четвертый из пяти российских носителей этого звания, выше которого только небо, например, не смог. И вы не пытайтесь.

Говорить о интимных деталях биографии великого полководца не очень просто. Например, потому, что самым удивительным в личной жизни Суворова, скорее всего, было то, что до сорока трех лет ее никто и под микроскопом не мог бы увидеть. Ни о чем ненормальном речи не было, это бы точно разглядели, точнее – подглядели, и его враги, которых у военачальника было немало (ведь он говорил, что самые опасные раны он получил не в битвах, а при дворе), с удовольствием бы об этом судачили… Но было бы о чем – все свободное от службы время он службе же и посвящал, причем не без успеха. Если чему и выучили Суворова крепко, так это военному ремеслу, поглощающему его время практически всецело. Женщин он просто не замечал. Нельзя, правда, сказать, что он был человеком полностью односторонним. Есть женщины, которым он поклонялся, помимо воительницы Афины, – это музы! «Науку побеждать» знают все – этот превосходный военно-методический цитатник и сейчас не совсем архаика. Пьесы Суворова не пережили его времени, а вот афоризмы интересны и сейчас. «Где меньше войска – там больше храбрых», «Кто удивил – тот победил», «Вежлив бывает и палач» или вот такое, довольно актуальное: «Геройство побеждает храбрых, терпение – скорость, проступок – ум, труд – лень, а история – газеты» – правда ведь, неплохо? Карьерный офицер, богатый помещик, знатный дворянин, образованный человек – чем не жених? А все нет невесты и нет.

Суворову на брачном поприще мало чего приходилось ожидать – разве чего-то попостнее: годы-то уже немалые, пятый десяток… Но рискнуть убедил его все-таки отец, тоже генерал, Василий Иванович Суворов, уговорил, достал… Суворов, человек глубоко и искренне религиозный, просто не мог быть непочтительным сыном. Он признал свое поражение в странной и неуклюжей фразе: «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца за мое рождение». Спасибо, мол, папочка, ты мне одолжение сделал, и я тебя отблагодарю. Никакого намека на любовь, на чувство. Надо – значит, надо. От работы не бегаю…

Жениться Суворов согласился, но искать себе невесту ему было гораздо менее привычно, чем, скажем, противника в чистом поле. На него-то он обрушивался как гром среди ясного неба. А здесь передоверил дело свахам. Для генерала даже простая дворянка – невеста неподходящая, низко ему будет! В итоге приискали ему не какую попало незамужнюю барышню, а знатную дворянку, подымай выше, – княжну, из почтенного рода Прозоровских. Все сохранившиеся портреты рисуют нам образ красивой и эффектной женщины, здоровой и статной, с большими зелеными глазами. В наше время такой явно не пришлось искать женихов по Интернету – все время уходило бы на то, чтоб отгонять мухобойкой тех, кто нашелся сам. Почему же она снизошла до жениха мелкого, щуплого и, скажем прямо, пожилого? Причин было две: во-первых, бедность – Суворов был в милости, владел многим, ожидал большего, а Прозоровские были князья обедневшие, главным богатством был титул, его и пытались конвертировать в реальный доход. Вторая причина проста и ясна, хотя и немного печальна. Разве за сорокачетырехлетнего так просто пойдет молодая? Невеста была старуха, уже почти что старая дева, в возрасте, когда ее сверстницы обычно уже по нескольку детей имели. Выдать замуж дочь-невесту такого возраста считалось делом практически безнадежным. Ведь возраст у Варвары Ивановны был такой, что в те годы и барышень помоложе считали вековухами да перестарками – цельных двадцать три годика, кошмар! Да вот понравилась статная красавица запоздавшему жениху, и свадебку сыграли. Как говорится, жили-были старик со старухой. Старику – сорок четыре, старухе – двадцать три. Нет, в этом отношении наш век гуманнее…

Поначалу супруги жили, пожалуй, неплохо. А в родившейся вскоре дочке Наташе Суворов и души не чаял. И браком был явно доволен. Но могла ли быть довольной этим браком княжеская дочь, мечтавшая о дворе и свете, о придворных кавалерах и галантных развлечениях, но вынужденная проводить большую часть жизни в кибитках и палатках, есть в курной избе из деревянной миски, что найдут, и вынужденной довольствоваться обществом супруга и его офицеров, светского обхождения отнюдь не понимающих? Приехав как-то к мужу, она вошла в избу, где они должны были проживать, и увидела на полу охапку сена. «Какая мерзость! – сказала она денщику. – Выкинь это немедля!» – «Но здесь господин генерал почивать изволит!» – боязливо пролепетал денщик. И это уже не говоря о том, что от беспрерывных переездов у Варвары Ивановны вскоре уже было два выкидыша. А ее муж так хотел сына! Была в этой любви какая-то сладость, да быстро вся испарилась…

Жизнь супругов помрачнела отнюдь не слегка. Суворов, заметив, что на его нежные письма отвечают все реже и неохотнее, при первой возможности заспешил домой. Может, лучше бы он этого не делал? Войдя в свой сад, он увидел в беседке любимую супругу, целующуюся с каким-то майором! Да еще и не с каким-то – это был его собственный двоюродный племянник Николай Суворов, мот, волокита и неуч, удостоенный хорошего назначения только по протекции великого дяди. Мир Суворова рухнул к его ногам. Военным людям вообще трудно привыкнуть, что рядом с ними обитает существо, не ходящее строем, не знающее устава и совершенно неправильно понимающее слово «наряд». Если вдруг оно провинилось – какая будет диспозиция? К врагам его причислять международное право не позволяет, поэтому колоть его багинетом или аркебузировать есть не доблесть, а прямая уголовщина. Вроде бы это подчиненный, но прогнать его сквозь строй уставы не велят, а если маленько поучить по Домострою – «соимя рубашка плеткою вежливенко побить за руки держа», Фемида, конечно, вмешиваться умоется, но сослуживцы, не говоря уже о том самом, наносящем самые опасные раны дворе, в спину захихикают и пальцами затычут. Редкий случай, когда совершенно ясен ответ на один из проклятых русских вопросов: «Кто виноват?», но сам черт не разберет, как отвечать на второй: «Что делать?»

Но, как и на поле брани, полководец такого уровня не имеет права терять самообладания. Случилось нечто жуткое, но надо жить дальше. Возмущенный Суворов требует немедленного развода. Но как его получить? В те времена развод был чем-то чудовищным и чрезвычайным, сейчас пол сменить легче, чем тогда развестись. Развод давал только Синод – высшая в те времена церковная инстанция, – и делал это крайне неохотно, требуя свидетелей супружеской измены из числа третьих лиц. И где Суворову искать таких свидетелей? Билеты на такие зрелища продавать как-то было не принято… Пожаловаться всемилостивой монархине? Но и Екатерина Вторая, и Потемкин, которым Суворов пытался жаловаться на свои печальные обстоятельства, вообще не понимали, в чем тут дело. Что такое приключилось, что дает талантливому генералу, но никакому придворному, повод для недовольства? Жена с племянником изменила? Экая трагедия для Екатерины и особенно для Потемкина… Их реакция была единодушной: пожалеть способного придурка, который зря психует, и подтолкнуть его к тому, чтобы спустить все дело на тормозах.

Екатерина, для которой мир интимного был необыкновенно важен, откровенно сводничает супругам, за что ее, очевидно, нужно только похвалить. После высокой награды – бриллиантовой звезды той самой, что в рекламном ролике, – она устраивает встречу супругов в доме князя Горчакова – вдруг помирятся? На первых порах не помогает. Он отдает дочку в Смольный институт и запрещает супруге с ней видеться. Делает, что может, и Потемкин: загружает Суворова делами по самое не могу и устраивает так, что в одну из командировок хочешь не хочешь, а ехать приходится с супругой. Усилия царицы и ее незаконного мужа (некоторые, впрочем, даже говорят, что они были тайно обвенчаны) заканчиваются успехом. Они всерьез мирятся, Варвара уже проклинает своего соблазнителя, крепко верующий Суворов настаивает на официальном церковном примирении, и в семье воцаряется благолепие. Года три-четыре все идет хорошо – во всяком случае, внешне. Давно бы так – худой мир лучше доброй ссоры.

Суворов счастлив, спокоен, одерживает победы, правит «Науку побеждать». В этом ему помогает грамотный и талантливый майор Иван Сырохнев, литератор, эффектный и рослый красавец, имеющий собственные исследования по этнографии, доверенный сотрудник, имеющий доступ в дом. Сам хозяин бывает в своем доме реже: то одна война, то другая экспедиция – в общем, наши жены – пушки заряжены! В итоге военный талант полководца Суворова и подвел: ногайские племена удалось усмирить раньше срока, и, как в анекдотах, Суворов возвращается домой из командировки во время неположенное. Вот тут-то и начался полный кошмар. Суворов застал парочку, как говорят, на месте преступления, и неверная супруга не нашла ничего лучшего, как выставить его из дому. Прощения прошу, но после такого не мирятся!

Синод опять развода не дал, опять потребовались такие свидетельства, которые больше двух людей мало кто видит. Обычно просто нанимали лжесвидетелей, но не Суворову было так поступать. Против развода было и высокопоставленное начальство Суворова. Екатерина, упрекающая кого-либо за безнравственность – это было бы уже слишком цинично даже для того циничного времени! Супруги просто разъезжаются, Суворов назначает жене очень скудное денежное содержание, а родившегося сына Аркадия отказывается признавать, заявляя, что считает его не своим ребенком. Ужас, беда, трагедия… Неужели так оно и будет? Узнаете немножко позже. Неоконченный рассказ о семейных бедствиях Александра Васильевича Суворова просто должен быть завершен, хотя бы потому, что речь еще идет о двух существах, ни в чем не повинных: и дочери Наталье, живущей без матери в Смольном институте, и сыне Аркадии, которому отец вообще отказал в признании. Не так легко быть детьми знаменитых отцов, особенно когда отец настолько знаменит, что вошел не только в родное военное дело, но и в достаточно чуждую ему кулинарию. Описания ресторанных меню полны строчками: филе по-суворовски, мясо по-суворовски… Будем готовить? Нет, не будем. Во-первых, мясо по-суворовски только то отношение и имеет к Суворову, что появилось в ресторане на Суворовском бульваре. Во-вторых, сам великий Похлебкин обличает это блюдо как приготовленное не в духовке, а на сковородке, то есть заведомо неправильно. Не стану идти против авторитета, тем паче что сейчас не о кулинарии речь.

Сразу скажу, что дочь Суворов обожал всю жизнь. Его письма к дочери – шедевр трогательности. «Ай да, Суворочка, как же много у нас полевого салата, птиц-жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветов. Морские волны бьют в берега, как у вас в крепости из пушек, от нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петушки поют…» – пишет он ей в Смольный. Даже войну он старается описать понятным ребенку языком: «У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы, а как вправду потанцевали, то я с балету вышел – в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили». А что же с сыном, Аркадием? С ним хуже: отец его знать не желает и своим не признает. Но умница Наташа может делать с отцом что захочет. Ей тягостно такое положение братика, о котором она не думает плохо. Она привозит одиннадцатилетнего мальчика в родовое имение Кончанское, и Суворов видит ребенка, похожего на него как две капли воды. Рассказывают, что грозный полководец, увидев это, заплакал. Он отказывается от своих слов, признает Аркадия своим сыном. Что тут скажешь, кроме «слава Богу!». Нет в этой семье мира, так хотя бы меньше войны.

Признанного отцом сына немедленно жалуют камер-юнкером, он уезжает в Петербург. И тут Варвара Ивановна, узнав, что сына признали, возымела надежду, что муж поможет ей в ее достаточно тяжелом положении. Она пишет ему отчаянное письмо, в котором просит помочь заплатить долги. Она их сделала, чтоб достойно воспитать сына на те очень небольшие деньги, которые Суворов выплачивал ей как содержание. «Итак, рассудите милостиво: при дряхлости и старости, каково мне прискорбно, не имев себе пристанища верного, скитаться по чужим углам!» – умоляет она, лишенная даже собственного дома. Суворов по-прежнему суров. «Сам должен, помочь не могу, хотя впредь постараюсь», – отвечает он, не закрывая дорогу к переговорам, но и не соглашаясь помочь. Чем бы это кончилось – гадать трудно, однако в жизни помириться супругам не довелось, все дело решило вмешательство извне. Об этой истории узнал император Павел и потребовал данных о состоянии Суворова. На стол лег отчет: усадьба в Москве, девять тысяч восемьдесят крестьян, пятьдесят тысяч рублей оброка в год, на сто тысяч жалованных бриллиантов. Павла возмутило, что такой крез не желает помочь законной, хотя и живущей отдельно жене. Он приказывает: Суворову долги супруги заплатить, московский дом супруге отдать, ежегодное содержание повысить до восьми тысяч. Поступок Павла человечен, его решение делает ему честь, но любого человека возмутит вмешательство в такой конфликт со стороны. В этот момент были утеряны последние шансы на примирение. А сведения о том, что Павел был только тупым тираном, во многом легендарны, – да и стоит ли верить легендам?

Жизнь Суворова тем временем близится к концу, а дочка не пристроена. Он не хочет для нее своей тяжелой личной жизни. О ее замужестве он пишет ей в трогательных стихах:

...

Уведомляю сим тебя, моя Наташа:  

Костюшка злой в руках, взяли, вот так-то наши!  

Я ж весел и здоров, но лишь немного лих,  

Тобою, что презрен мной избранный жених.  

Когда любовь твоя велика есть к отцу,  

Послушай старика! дай руку молодцу;  

Нет, впрочем, никаких не слушай, друг мой,  

вздоров.  

Отец твой Александр Граф Рымникский  

Суворов.

Видите, он сам не уверен, в восьми строчках советует то одно, то другое! А дочь отвечает ему тоже в стихах:

Для дочери отец на свете всех святей,  

Для сердца же ее любезней и милей;  

Дать руку для отца, жить с мужем поневоле,  

И графска дочь ничто, ее крестьянка боле.  

Что может в старости отцу утехой быть: 

Печальный вздох детей? Иль им в веселье  

жить?  

Все в свете пустяки: богатство, честь и слава,  

Где нет согласия, там смертная отрава.  

Где ж царствует любовь, там тысяча отрад,  

И нищий мнит в любви, что он, как Крез,  

богат.

...

В итоге стихи кончаются и начинается проза. Суворочку все-таки выдают за Николая Зубова, угрюмого хромца, человека страшной физической силы, брата знаменитого Платона Зубова, последнего фаворита Екатерины. Запомните имя Николая Зубова, оно еще всплывет в нашем рассказе.

К блестящему финалу – Итальянскому походу, где он проявил свой военный гений как в победе, так и в отступлении, идет в итоге и жизнь Суворова. В Италию приезжают сыновья Павла Александр и Константин с блестящей свитой. Их представляют главнокомандующему, последним – самого юного. На обычный вопрос «Кто таков?» последовал ответ: «Князь Аркадий Александрович Суворов, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский!» Все замерли: что-то будет? Но Суворов, прослезившись, обнял сына.

В последние несколько месяцев жизни ему была дарована сыновняя дружба и любовь. И в смертный час сын был у отцовского ложа. Отец успел позвать его к себе и тихо сказал: «Прости меня, Аркадий…» А потом прошептал еле слышно: «Передай матери, чтоб она меня тоже простила». Объединиться и примириться лучше поздно, чем никогда.

А простила ли Суворова его жена? Нет, она даже отказалась признать посмертную вольную Суворова, написанную для его камердинера Прохора Дубасова. Того самого легендарного Прошки, которого сам король Сардинский наградил специальной медалью «за сбережение здоровья Суворова» и который прошел с ним все походы, лелея его и оберегая, как мог. «Нет, – ответила Варвара Ивановна, – останется рабом, как был». Но у Прошки тоже был суворовский характер – он подал челобитную лично государю, и поддержал эту челобитную человек, лично знавший и Прошку, и его хозяина, более того, любимый его ученик: Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Александр I принял единственно возможное решение: Прохору с женой и детьми он даровал свободу, пять тысяч серебром (по тем временам огромные деньги!) и даже принял на дворцовую службу. Конечно, это не лучший поступок Варвары Ивановны, но давайте не будем судить несчастную женщину в ее последние дни. Она умерла через пять лет после смерти мужа, заболев, отказалась от докторов и в последнюю минуту отчетливо произнесла: «Ну наконец-то, я так соскучилась…» Знать бы, по кому…

Теперь только осталось рассказать вам о детях Суворова. Император Павел, как известно, был убит. Одним из заговорщиков, тем, который ударил монарха фунтовой золотой табакеркой в висок так, что весь угол смял, был супруг дочери Суворова Николай Зубов – помните, я просил не забыть эту фамилию? Отомстил за стеснения, которым император подвергал его тестя? Трудно сказать… Сама же его жена прожила долгую жизнь. И когда она во время войны 1812 года не успела выехать из Москвы, французы, узнав, что в их руках дочь великого Сувар а (так они называли Суворова), проводили ее из Москвы с воинскими почестями.

А Аркадий, молодым тридцатиоднолетним генералом, руководя переправой через маленькую речушку, увидел тонущего солдата и кинулся спасать. Вытолкнул его на поверхность, но сам исчез в водовороте, и даже тела не нашли. Знаете, как называется речушка, в которой утонул Аркадий Александрович Суворов-Рымникский? Рымник! Тот самый Рымник, который стал полем славы его отца. Не могу объяснить, но придумать такое невозможно – так было! Тела не нашли, есть разные легенды, что Аркадий Александрович на самом деле не погиб… Кто знает? Жизнь тяжка, и иногда страшно додумываться. Достаточно и знать то, что было на самом деле, – тоже выдержать не так легко.

Была ли такая ужасная жизнь для этой пары обязательной? Нет, конечно, но весьма вероятна, чего уж там… И вероятность эта возросла почти до неизбежности, когда Александр Васильевич начал искать супругу по заведомо неработающим критериям – знатности рода и величине приданого. Конечно, так в те времена поступали практически все, но кому от этого легче? Сможешь ли лично ты прожить вместе с этим человеком всю жизнь – такой вопрос, который за тебя ни одна сваха не решит. Впрочем, может быть, военным это только полезно? Вот в таких семейных баталиях и копится всепобеждающая багровая ярость, которая обрушивается вместо спутницы жизни на совершенно не готовых к этому врагов, – и в учебники стратегии вписывается новая страница… Нехорошо шутить по такому печальному поводу? А что же делать, делать-то что? Александру Васильевичу и Варваре Ивановне – уже ничего. Их жизнь прошла, и другой не будет. Как и у каждого из нас. Впрочем, что потеря здоровья и нервов, совершивший ошибку рискует порой и большим. Но об этом – следующий рассказ.

ПЕТР РОМАНОВ И МАРТА СКАВРОНСКАЯ Бомбардир и портомоя

Чуть ли не самое популярное название для массовой макулатуры – «Как выйти замуж за миллионера». Слова порой варьируются, смысл же не меняется. Огромное количество выпускниц средней школы, обдумывая дальнейшую карьеру, иных вариантов даже не рассматривают. Единственное, для чего им нужна арифметика, – знать, как выглядят цифры пин-кода кредитной карточки этого самого мужа-миллионера. А учиться чтению они готовы только для того, чтоб читать эти руководства по заарканиванию и загарпуниванию, проявляя при этом недюжинную силу воли, ибо слог этих шедевров обычно таков, что на их чтение уходят все запасы героизма и самопожертвования, которые ой как понадобились бы им в вожделенной семье. Да только миллионеры не дураки, хотя бы в силу того, что у них до сих пор не отобрали эти самые миллионы, и все ухищрения, вычитанные из подобных книжонок, действуют на них не больше, чем гаишники на дорожные пробки. У них другая цель – повышение собственного благосостояния (кстати, к гаишникам это тоже относится). Единственные известные мне люди, которые реально помогли многим женщинам выйти замуж за миллионеров, – это президенты некоторых постсоветских республик. Скажем, под просвещенным руководством президента Кучмы миллион украинских купонов в 1996 году стоил примерно пять долларов, что привело к резкому увеличению числа миллионеров в его благодарной стране. Все остальное – мимо кассы. Для тех, кто действительно хочет выйти замуж за миллионера (президента, генерала, шефа, пахана и т. п.), гораздо полезнее чтения всех этих руководств, вместе взятых, будет прочесть историю, изложенную ниже.

Как вы думаете, а вообще надо ли учиться готовить – мало ли вокруг кафе и ресторанов? Скажите, нужно ли вообще уметь гладить, стирать, убирать квартиру? Я уже не говорю о более тонком искусстве утешать мужчину, успокаивать, поддерживать в нем хорошее настроение? Некоторые твердо заявляют: «Не надо! Чего баловать мужиков, и так перебьются. Захочет поесть – полно кафе, ресторанов и кулинарий. Где взять на это средства – его забота. Можно в конце концов нанять домработницу. А утешать его, успокаивать? Так кто кого должен утешать – я его или он меня?» Наверное, можно жить и так, даже остаться на своем месте в обществе, если очень повезет. Но дорога наверх, учтите, при этом для вас закрыта! «Ну а если я готовлю, стираю, глажу, пою, танцую и отвлекаю, что толку! Мужчины – изверги, все равно ничего не ценят», – ответите вы. Ах, мои дорогие, мужчины – такие же разные, как и женщины. Минимум одной женщине, которая умела подчинить свои желания желаниям мужчины, очень повезло, и история это хорошо запомнила…

Черт ее вообще разберет, кем она вообще была, литовкой или латышкой, эстонкой или полькой. Я лично за польское происхождение человека, носящего фамилию Скавронская. «Скавронек» – попольски жаворонок. Правда, отец ее скорее всего, действительно знатный человек, барон фон Альвендаль, приживший ребеночка от собственной крепостной, но тогда это было дело настолько обычное, что как-то даже радуешься тому, что российские дворяне не имели очаровательного обычая американских плантаторов продавать собственных детей в рабство. Официального папочку ее звали Самуил, так что можно поискать здесь еще и сионистский заговор. Тем паче, что искатели этого неуловимого комплота, которым в детстве не объяснили, что обязанность патриота есть любить свой народ, а не ненавидеть соседний, вряд ли обратят внимание на тот факт, что отцом Самуил Скавронский был чисто номинальным. Кстати, они могут подверстать к упомянутому заговору еще и американцев, назвав бедного ребенка дочкой дяди Сэма, – хуже не будет, а формальные основания у них в принципе есть… Крестили девочку по католическому обряду, назвали Мартой, и это несмотря на то, что родилась она в апреле. Ее католическое крещение совершенно не помешало протестантскому пастору Глюку взять двенадцатилетнюю девочку, оставшуюся без родителей, на воспитание. Воспитывал он ее вполноги сильно не напрягаясь, дома она помогала на кухне – стряпала, мыла, гладила, стирала. А вот грамоте так не выучилась, с большим трудом подписывалась. И росла, как говорят в простом народе, сердечной женщиной. Кого увидит – того пожалеет. Лифляндскому дворянину с хорошо засвеченной в истории фамилией Тигенгаузен даже дочку родила, да не зажилась девочка, умерла во младенчестве. Старый пастор понял, что воспитанницу спокойней выдать замуж – всем лучше будет, – и выдал ее за драгуна по фамилии Крузе. А было это дело в 1702 году, ровно через год после того, как русский царь, никакой еще не император, Петр поссорился со шведским государем Карлом. А что ровно через пятьдесят девять лет на российский престол сядет внучатый племянник обоих этих монархов – лучше об этом было не заговаривать. В крайнем случае, покрутили бы пальцем у виска. О другой крайности лучше не думать: тогдашняя психиатрия была до крайности негуманной.

Что же до свадьбы драгуна Крузе и нашей Марты, то к свадебной музыке очень быстро присоединилась канонада русских орудий. Ораниенбаум был взят штурмом, муж Марты навсегда исчез, давайте думать, что он убежал и уехал искать счастья в Америку, – все остальное довольно печально… Кстати, знаете, почему в те времена солдаты лезли на стены крепостей под ружейным и пушечным огнем, не боясь горящей смолы и кипящего масла, которыми их щедро поливали с башен крепости? Да очень просто: взятая крепость отдавалась солдатам на три дня. Что хошь, то и делай – и с имуществом, и с женщинами. Так что бедной Марте пришлось расплачиваться за то, что ее супруг и его соратники плохо воевали. Сначала в солдатском обозе, а потом в офицерских шатрах, ибо языки у солдатиков длинные, и что одна из их пленниц – ну, такая женщина! – быстро дошло до начальственного слуха. Карьера Марты была феноменальной. От солдат к офицерам, от офицеров – к фельдмаршалу Шереметеву, от Шереметева лично к Меншикову, которому даже фельдмаршалом быть не надо, он Меншиков, и все тут. А кто выше Меншикова? Сами понимаете! И этот «сами понимаете», узрев смазливую пленницу, немедленно отбирает ее у Меншикова, как мальчишка – понравившуюся ему игрушку у другого мальчишки. Да и возражений при этом не больше, а пожалуй, меньше.

В чем вообще Меншиков отказывал самому «мин херцу»?

Собственно говоря, все, что было до настоящего момента, дело обычное. А вот потом начинаются чудеса. Почему царь Петр не прикажет обозной девке, которая ему наскучила, вернуться в свой обоз? Почему держит около себя? Почему признает своими рожденных ею детей? Почему она начинает сопровождать царя во всех его походах и поездках? И самое главное «почему»: почему 20 февраля 1712 года царь торжественно венчается с «солдатской добычей»? Более того, вокруг алтаря, держа родителей за рукава, обходит не только счастливая парочка, но и их дочки Анна и Елизавета. После этого они считаются «привенчанными», то есть уже законными. Ну, зачем она царю? По всем портретам далеко не красавица, не обладающая особо развитым вкусом, не умеющая ни держаться, ни одеваться – сохранилось много язвительных комментариев иностранных послов на этот счет… Что он, лучше найти не мог? И вообще, что он в ней нашел?

Ну а теперь слушайте вы, кто считает, что можно не уметь готовить, что муж прекрасно консервами и котлетками из соседней кулинарии перебьется. Те, кто не стирает, не гладит, не поддерживает дома порядок. Захочет, мол, муж – так домработницу наймет, а не захочет – так и сам приберется. Послушайте про солдатскую полонянку, которая сумела стать незаменимой. Просто уравновешенностью, спокойствием, выдержкой, неизменно ласковым обращением с капризным и скандальным Петром. Чтобы быть ему нужной, она не покидала его в походах, скакала верхом на лошади двое и трое суток подряд. Спала на жесткой постели, жила в палатке. Во время Персидского похода побрила себе голову наголо и носила гренадерскую фуражку. Под неприятельским огнем перед самым сражением она делала смотр войскам, говорила солдатам ободряющие слова и раздавала им по стакану водки – из царских, как выяснилось, ручек. Над ее головой свистели пули – ну и что? Она не боялась и более страшной вещи – Петра во гневе. А ведь тот, когда сердился, сердился по-настоящему! На него накатывало не только жуткое возбуждение, но и нестерпимые головные боли. Все просто разбегались: ведь убьет и отвечать не будет! Только Марта подходила к нему, заговаривала с ним каким-то особым языком, в котором сочетались и ласка и твердость, потом брала его за голову, тихонько гладила по волосам, и он засыпал, положив ей голову на грудь. И она сидела неподвижно, как статуя, несколько часов, дожидаясь, пока он выспится и проснется, совершенно бодрый и свободный от гнева.

Кстати, почему же Марта – она уже Екатерина. Петр, естественно, крестил ее в православную веру, чтобы сделать ее русской царицей. Вам кажется, что Екатерина жертвует для мужчины слишком многим? Как хотите! Но не быть тогда вам царицами. Если, конечно, не одумаетесь под влиянием моих слов и не станете вести себя с мужем более ласково и внимательно, чтобы как– то помочь ему в его сложных жизненных делах. От Екатерины Петр получал максимальную помощь: спокойствие, уверенность, понимание. И не только это. В несчастливом Прутском походе, где Петр даже лично для себя ожидал каждую минуту плена или смерти, Екатерина, будем называть ее теперь так, поддерживала своего сердечного друга, как могла, вплоть до пожертвования своих драгоценностей на взятку великому визирю, чтоб выторговать сносный мир. Но в государственные дела она не мешается категорически. Не лезет интриговать, не настраивает против себя никого, да и не может себе этого позволить: она никто, солдатская полонянка. И вот она уже все – императрица!

Ну теперь, если уж говорить о Екатерине, еще один вопрос: был ли Петр ей верен? Да нет, конечно! Он этого вообще не понимал – и как это называется, и с чем это едят. Ее же отношение к побегам любезного друга налево было максимально безмятежным. Если она и позволяла упрекать его за «метресишек» – так называли тогда любовниц, «метрессы», – то только в шутку. И Петр обратной почтой отвечает ей: «А что шутить до баб, и того у нас нет, понеже мы люди старые и не таковские». Но все отлично всё понимают. Через недолгое время Петр напишет Екатерине, находясь на водах: «Во времена пития вод домашней забавы доктора употреблять запрещают, того ради я метресу свою отпустил к вам». Екатерина, вместо того чтоб устроить скандал, отвечает Петру: «А я больше мню, что вы оную метресишку больше изволили за ее болезнию отправить, в которой она и ныне пребывает, и для лечения изволили поехать в Гаагу. И не желала б я, от чего Боже сохрани, чтоб и галант той метресишки таков здоров приехал, какова она приехала…» «Галант той метресишки» – это ведь Петр и есть! А в одном из писем она вспоминает, что была у Петра прачкой, и пишет: «Чаю, есть у вас новая портомоя, однако и старая вас не забывает!» Какая родовитая боярыня может обеспечить Петру такое счастье, кто из них согласится вселять в своего мужчину вечную уверенность вместо комплекса неполноценности? Екатерины на это хватало, и она получила все, что Петр мог ей дать в ответ.

Итак, самое важное я вам уже рассказал – как стать необходимой мужчине, как сделать так, чтобы он без вас жить не смог, совершенно не задумываясь над вашим общественным положением, состоянием, манерами и даже внешностью. Екатерина показала это просто блестяще, если вы это запомнили – вы разобрались с самым трудным. Ибо потерять расположение мужчины – на порядок легче. Как сделать это, я вам так быстро не перескажу – времени не хватит: существует масса путей. Как покорить мужчину, я показал на примере Екатерины, супруги Петра, которая из положения незаконнорожденной, непонятно чьей дочки, бедной пасторской воспитанницы поднялась до российского престола, – и до сих пор на карте можно найти город, названный в ее честь. Мало кто знает, что Екатеринбург не в честь великой и значительно более заметной Екатерины Второй назывался! Освоение Урала было до зарезу нужно именно в войну, и занимались им «птенцы гнезда Петрова», не забыв польстить его супруге. А на чьем же примере я расскажу вам, как потерять доверие мужчины и упасть в его глазах на самый низ, какую бы высоту в этих же глазах женщина ни занимала? Да на ее же примере! Это можно совместить.

Начну я свой рассказ с того, что царю деньги не нужны. Во-первых, потому, что все деньги и так его, и, во-вторых, потому, что всего произведенного в стране продовольствия не съешь, на всех кроватях не выспишься, на всех конях не покатаешься. Петр вообще был в денежных вопросах крайне непритязателен, вопросы личного быта хладнокровно решал в объеме своего офицерского жалованья, соответствующего присвоенному чину, а до шаутбенахта, то есть контр-адмирала, он поднялся уже в конце жизни. Любимый петровский обед из самых нравящихся ему блюд обычно составляли тарелка щей, кусок вареной говядины из тех же самых щей, соленый огурец, краюха черного хлеба и рюмка водки. Вполне питательно и, если хорошо приготовить, даже очень вкусно, но в наше время такой «царский стол» даже начальнику отдела второстепенного банка покажется скромным – о времена, о нравы! Когда царя приглашали крестить детей, а такое приглашение он мог принять даже от солдата, его подарок «на зубок» младенцу был отнюдь не царским. В хорошие времена – червонец, а во времена похуже мог и рублевиком обойтись. Правда, тогдашний рубль – это не то, что нынешний, не корову, так теленка можно было купить без труда. Но придворные даже в глаза говорили Петру: «А достоин ли такой подарок царя?» Тот спокойно отвечал: «Даю по доходам моим, доходы государства – дело особое, а сам я живу на офицерское жалованье, с него и этот подарок неплохой». Довольно типична в этом плане для Петра история о том, как на железоделательном заводе он заинтересовался работой одного из мастеровых, приказал ему обучить себя этой премудрости, а потом согнал его с рабочего места и проработал несколько часов – увлеченно и вполне качественно. После окончания работы он спросил хозяина, сколько этот мастеровой за такую работу получит, немедленно потребовал себе названную сумму и, получив ее (а кто откажет?), купил себе ботинки. О чем и написал Екатерине, особо упирая на то, что и полезным ремеслом овладел, и заработал на добротную вещь, которая в хозяйстве пригодится.

Не то чувствовала Екатерина, взлетевшая из прачек в царицы так быстро, что частью разума еще осталось прачкой. В результате она обнаружила, что царь прислушивается к ее словам, причем в вопросах весьма спорных. А раз ее голос так много значил, его можно продать! И деньги потекли к ней от тех, кто желал решения вопросов в свою пользу. А если цена этого вопроса – возможная ссылка или даже смертная казнь? Денег не жалели! Теперь сомнения в этом нет, Екатерина держала свои доходы – втайне от Петра, разумеется, – в амстердамском банке, и ее бумаги за триста лет никуда не девались. Кстати, позвольте предположить, что если бы Петр это узнал, это бы его окончательно не рассердило – ну, покричал бы, ну, побил бы, ну, перестал бы слушать! Дело этим не ограничилось. В этот момент в биографии царя вновь всплывает фамилия Монс.

Анна Монс была первой любовью молодого царя, отставленной за измену, естественно женскую, а не государственную. Говорят, что на ее попытки вернуть милость царя Петр ответил: «Чтобы любить царя, надо иметь царя в голове». Впрочем, Анна Монс уже мертва, успев побывать замужем за саксонским посланником, а ее младший брат Виллем делает карьеру, становится заведующим канцелярией императрицы. Как выяснилось, не только заведующим канцелярией… Петр существенно старше Екатерины, заездил себя окончательно, здоровье у него не ахти, этой женщине одного такого мужчины мало. Виллем Монс становится ее фаворитом, причем вряд ли только из расчета. Судя по всему, он ее любил и даже посвящал ей вполне приличные немецкие стихи. Надо думать, сближал их и родной язык. Как вы понимаете, не только их счастье, но и их жизнь зависела от того, удастся ли скрыть их связь от Петра. Но это всегда трудно сделать, особенно при дворе. Говорят, что все началось с анонимного доноса, который, собственно говоря и этой темы не касался. Но следствие, проведенное Петром, открыло все.

Сказать, что Петр был в бешенстве, означало бы ничего не сказать! Сам он считал себя вправе изменять Екатерине, сколько ему хочется – как мы видим, она и не возражала, – но ее он таким правом не наделил. Монса быстро осудили за взятки и казнили, никаких более серьезных обвинений не выдвигалось. Рассказывают, что Екатерина попыталась заступиться за Монса. Это взбесило царя, он схватил зеркало и закричал: «Это простое стекло облагородили работой, и оно украшает мой дворец, но я захотел – и разбил его! Так может случиться не только со стеклом!» И хряснул драгоценное зеркало об пол. В ответ на это Екатерина спокойно сказала: «И что? От этого Ваш дворец стал лучше?» Петр не ограничился жестами, он повел супругу смотреть на отрезанную голову Монса. Екатерина хладнокровно сказала: «И поделом этому взяточнику за его преступления» – и бровью не повела: во все свои игры она играла до конца. Гнев Петра существенно ее задел. Супруги не виделись, не разговаривали, не спали вместе. На средства Екатерины наложен был секвестр, и она вынуждена была занимать у придворных дам. Во всяком случае, идея указать в завещании Екатерину как наследницу престола была решительно отставлена. Если они как-то и пытались объясниться, никто этого не видел и не знал. Свести их сумела только веселая, добрая дочка Елизавета. Придворный лекарь Лефорт пишет: «Царица долгое время стояла на коленях перед царем, испрашивая прощения своих проступков, они поужинали вместе и разошлись». Времени помириться у них не оставалось: меньше чем через месяц Петра не стало. Во время всей его болезни она была около постели умирающего, а после его кончины сорок дней не давала его хоронить и дважды в день оплакивала так, что придворные удивлялись – откуда у человека может взяться столько слез? Может быть, тут и произошло их окончательное примирение – кто знает? Уже не узнает никто.

Между тем положение с престолонаследием после смерти Петра было совершенно неясным. Сына-наследника царственная чета не оставила, любимый сынок Петр Петрович, «шишечка», как его называли, умер на четвертом году жизни, из одиннадцати детей Петра и Екатерины дожили до взрослых лет всего две дочери. Был внук Петра, сын царевича Алексея наследник по прямой линии. Но он был еще несовершеннолетним. И из этой ситуации Екатерина выжала все, что могла. Когда представители знатнейших родов Голицын и Репнин заговорили о передаче короны маленькому Петру и регентстве императрицы и сената, раздался барабанный бой, и высшие чины империи увидели, что гвардейские полки выстроены у дворца под ружьем. Против гвардии во время переворота козыря нет. Екатерина вступила на престол. Несогласные предпочли промолчать – для их же здоровья лучше…

Теперь несколько грустная часть моего рассказа. Хорошо, когда ровность, вежливость, веселость, внимание к словам мужчины исходят из души, тогда они естественны. Екатерина явно заставляла себя изо всех сил, рассердить Петра было для нее гибели подобно. Когда ей стало некого бояться рассердить, началось безумие. Петр, как известно, был человек более чем сильно пьющий. Пить приходилось и Екатерине. Но зная, во что ей может обойтись мельком сказанное неосторожное слово, она язычок свой придерживала. А теперь зачем? Первые ее слова каждое утро были одни и те же: «А чего бы нам выпить?» Женский алкоголизм развивается взрывообразно и почти не лечится. Десять процентов всего государственного дохода – семьсот шестнадцать тысяч рублей семь алтын и одна копейка уходят в царствование Екатерины на закупку устриц и венгерских вин, в первую очередь обожаемого еще Петром токая. Только не упрекайте Екатерину за то, что она плохо занималась делами государства – она не занималась ими вообще. Беспрерывное пьянство, балы и мужики, мужики, мужики: Левенвольде, Девиер, граф Сапега… Ни один мемуарист не может перечислить всех, потому что имена различных солдат и сержантов гвардии история просто не сохранила. Она выдерживает такую жизнь шестнадцать месяцев и умирает, толком не протрезвев.

Она настолько плотно связала свою жизнь с жизнью Петра, что все, что было после его смерти, строго говоря, жизнью не назовешь. Скверный фильм ужасов. Ноша, которую она пыталась нести, была слишком тяжела, и она надорвалась. Но история сохранит не только ее ужасный и бездарный путь вниз, но и блистательный путь наверх, как напоминание о том, что любая прачка может стать императрицей, если даже знает очень немногое!

И не только знает, но и умеет этим воспользоваться. Попробуйте и вы стать императрицами, если очень хочется. Или миллионершами – разница, в сущности, не такая уж и большая. Это не обязательно ведет к таким перегрузкам – их надо только уметь избегать, с тактом, терпением и, разумеется, любовью. Но об этом – следующий рассказ.


ЕЛИЗАВЕТА РОМАНОВА И АЛЕКСЕЙ РАЗУМОВСКИЙ Карьера бандуриста

Все чаще мы задаем себе один и тот же вопрос: неравный брак – хорошо это или плохо? То, что привлекает именно неровня, мы отлично понимаем – точно такие, как я сам, и дома надоели. Проявятся ли иное воспитание, иные привычки, незнакомые нам правила поведения, впитанные с детства вместе с другим молоком или радикально отличающейся по цене молочной смесью моральные нормы, или никто и не заметит, тоже сомневаться не стоит – проявятся, да еще как! А вот насколько оживленно вы на это среагируете, ограничитесь легкой улыбкой, разъясните, как именно здесь принято, или сразу заедете сковородкой по кумполу – совершенно не ясно, да и предсказывать крайне рискованно. Особенно щекотно, когда парочка оказалась с разных крайних ступенек социальной лестницы и сверху вниз начинают кричать о вороне, залетевшей в высокие хоромы, а снизу вверх от обиженной вороны сыплется в ответ свое кра – обычно инвективы о кровопийцах и эксплуататорах, которые еще непременно дождутся проскрипций, гильотины и ликвидации кулачества как класса. Некоторые говорят, что этого не избежать и от осинки не родятся апельсинки. Я вас умоляю – просто им так удобнее… На самом деле при наличии некоторой доли терпимости и такта прекрасно уживались люди, выросшие в очень разных условиях, чему, как говорилось у Крылова, в истории мы тьму примеров слышим. Уверенность в том, что, скажем, дочь царя и сын землепашца нипочем не уживутся, совершенно ни на чем не основана. А тем, что будет изложено ниже, опровергнуто вообще напрочь.

Все начиналось в 1709 году. Именно тогда в селе Лемеши Черниговской губернии у простого реестрового казака Григория родился сын Алексей. Григорий был человек простой, пьющий и себя уважающий. Выпьет лишнюю чарку и себя по голове стучит: «Ой, що ж це за голова, що це за розум?» А его сыну Алексею прозванья было мало, он этот самый «розум» действительно в голове хотел иметь, для чего и начал книги читать. Это, к сожалению, возмутило отца до глубины души: «Не казачье это дело, воюй да землю паши, а книги пусть немцы читают!» Мнение сына на этот счет было иное, но Григорий настолько книги не уважал, что как-то, увидев сына с книгой в руках, просто бросился на него с топором – вот так, по-простому, по-казачьему! И зарубил бы, наверное, если б не сбежал Алексей в соседнее село Чемер, не упал бы в ноги к дьячку храма в этом селе и не взмолился: «Заступись, приюти, за любовь к книге родной отец лютой смерти хочет предать».

Дьячок пошел ему навстречу, и не только по доброте душевной. В церкви было сложно с певчими, а у молодого Алексея Розума был такой бас, такой бас… Все девушки этого села, да и соседних, слушали и наслушаться не могли. Да недолго им вышло наслаждаться красивым голосом. Проезжал через Чемер полковник Федор Вишневский, занимавшийся самым важным в Российском государстве делом – закупкой в Венгрии токайского вина лично для императорского потребления. Но было у него еще одно мелкое поручение – подыскать певцов для императорской капеллы. Послушал он Алексея и сказал: «Кончилось, парень, твое житье в родной Украине, собирай узелок, одевайся потеплее, садись со мной в коляску – и в столицу, Санкт-Петербург! Будешь придворным певчим». Возражений не последовало – кто же откажется?

А в том же 1709 году у девицы Катерины Василевской, которая самому царю Петру портки стирала, да и не только это для царя делала, родилась девочка, которую окрестили Елизаветой. Девочка выросла – заглядение, быстрым умом в папочку, а уменьем обходиться с сильным полом – совершеннейшая мама! Впрочем, мама в чем-то ей даже уступала… Это ж надо было начать свои победы над мужскими сердцами лично с собственного племянника, царя Петра Второго, еще маленького, тринадцатилетнего. Кстати, мальчишка влюбился не на шутку и о браке с родной теткой говорил совершенно серьезно. Поломать эту историю помог ее параллельный роман с Александром Бутурлиным, с которым она и на салазках каталась на масленицу, и за фруктовым садом ухаживала, и… в общем, мало ли что еще было? Я им свечку не держал, у особ такого ранга для этого специальные люди есть. В общем, разгневанный Петр Второй отослал Бутурлина куда подальше – в данном конкретном случае на Украину. Не знал он, что оттуда сменщик ему приедет… Потом был обер-гофмейстер Семен Нарышкин, чуть за него замуж и не выдали: мол, одним претендентом на престол меньше. Но тут не умевшая любить наполовину Елизавета нашла себе гвардейца, сержанта Шубина, рослого красавца и силача, и Нарышкин исчез, как и не было. Елизавета была Шубину под стать. Когда впервые приехал в Петербург китайский посол, его спросили, кто из женщин на дворцовом балу всех красивей, и он ни секунды не задумывался: Елизавета, кто же еще!

Сама Елизавета к политике была в лучшем случае равнодушна. Плевать ей на политику, когда так весело танцевать «русского» на балах. Но мимо политики у нее уже тоже не получалось. На престоле оказалась бездетная Анна Иоанновна. Все родственники – немецкие принцы. Как начнут обсуждать, кто после Анны будет, так один вопрос у всех на устах – а чего мы у немцев ищем, когда дочь Петрова перед нами, красивая, умная, здоровая и бойкая? Бедный Шубин даже в какой-то заговор ввязался в пользу Елизаветы и в результате оказался на сибирской каторге. Когда Елизавета села на престол и первым делом его помиловала, его искали там несколько лет, а нашли совершенно опустившимся и женатым на безобразной камчадалке. Сразу, как привезли, насильно и женили, чтобы окончательно покончить с неудобным романом. Недолго, кстати, Елизавета горевала – тут и встретились в придворной капелле наши герои.

Современники вспомнили, что на эффектного певчего все сразу обратили внимание. Жгучий брюнет, черная густая борода, высокий, широкоплечий, красивый. А голос-то какой! Не удержалась Елизавета и выпросила его у императрицы для своей капеллы, духовные песни распевать. Думаете, только духовные песни? Я тоже не думаю. При маленьком, почти игрушечном дворе Елизаветы Разумовский делал карьеру, помимо прочей, и официальную. Голос он, правда, вскоре потерял, но не унывал, стал бандуристом, а украинские бандуристы в то время были в моде при российском дворе. Позже Елизавета доверила ему управлять одним из своих имений, а потом и всем своим двором. Жизнь у Елизаветы стала приятней некуда! Денег достаточно, милый друг под боком, живи себе и радуйся. Сама она по своей воле в политику и носа бы не сунула. Государственные дела были ей глубоко противны, занималась она ими, даже и будучи царицей, из-под палки. Указы лежали на столе неподписанными иногда целые месяцы…

Анна Иоанновна держала ее в строгости. Замуж никуда не отпускала, да не очень Елизавета и рвалась, пусть сидит под руками возможная претендентка на престол, но, честно говоря, и не обижала. Однако после смерти Анны Иоанновны придворное окружение перегрелось так, что пошел легкий дымок, потому что грубость и бесцеремонность фаворита Анны Бирона, да и сменившего его фельдмаршала Миниха достала всех. Разговоры о том, что это война против иностранного засилья, надо делить на восемь. Чуть ли не главным мотором якобы прорусского переворота стал француз Лесток, саму воинскую операцию возглавлял еврей Гринштейн, так что блажен, кто верует… Но выхода у Елизаветы не было – слишком очевидной кандидаткой на престол она была, могли бы и без особой злобы сослать в отдаленный монастырь или того почище: раз-раз – и упокой, Господи, ее душу, одной проблемой меньше. Да и кто возразит против того, чтобы стать царицей? Явились из казарм гвардейцы, она воскликнула: «Вы знаете, чья я дочь? За мной, ребята!» – и практически бескровный переворот, вроде бы даже ни одного убитого, совершился в один миг.

Елизавета – царица, она на троне, теперь надо бы, чтоб все путем было, супруга из иностранных государей подобрать да о продлении династии позаботиться! Какое там, любовь здесь оказалась сильнее государственных соображений. Примерно через год после воцарения Елизавета едет с Разумовским в подмосковное село Перово, сейчас это московский район, заезжает в тамошнюю церковь и сочетается с ним браком. Очень мало кто из историков оспаривает это. Доказательств хватает. Для меня достаточно убедительно то, что Елизавета подарила перовской церкви роскошные ритуальные ткани для богослужений («воздуси», как их называли), шитые ею самой лично, да и само Перово она вскоре купила и Разумовскому подарила. Чины и титулы просто сыплются на Разумовского, во время коронации Елизаветы он служит обершенком, в тот же день получил чин оберегермейстера, в 1744 году стал графом, причем не только российским, но и отдельно графом Священной Римской империи. Цезарь Карл Седьмой не отказал правительнице, от которой в Европе очень много чего зависело.

Двигался Разумовский и по военной линии. Через четыре года после брака – капитан-поручик главной в стране лейбкампанской роты гвардии, еще через два года – подполковник лейб-гвардии конного полка, а в 1756 году – вообще генерал-фельдмаршал! Учтите только, что этот генерал-фельдмаршал в жизни пороху не нюхал, в войнах не участвовал, тем паче войсками не командовал. Все было у законного царицына мужа. Кроме одного – титула царя! Но Алексея Григорьевича, отдайте должное его уму, это нисколько не волновало. «Що це за голова, що це за розум!»

Все могут короли. И цари, разумеется, могут почти все. Но одной вещи у царей, да и у цариц, обычно нет. Нормального быта. Про Александра II я вам еще расскажу. Петр – вечный кочевник, мотался по палаткам и дешевым гостиницам. Анна Иоанновна, думаете, во дворце жила? Напомню, Зимний появился только при Екатерине, а царские дворцы до этой эпохи, в том числе и при Елизавете, чем-то напоминали кочевые шатры, строились в течение нескольких дней, тяп-ляп, без всяких удобств, в том числе и тех, о которых вы подумали. Вместо быта у царей этикет, а быт появляется только с незаконной или тайной любовью. Делай с этим что хошь – «жениться по любви не может ни один, ни один король…». Царица, получается, тоже не может. А Елизавета смогла. И была за это вознаграждена.

Разумовский сразу поселился рядом с ней. Ну, для приличия – рядом. Но все внешние признаки почета, которые оказываются принцу-супругу, Разумовскому оказывались неукоснительно. Всюду он появлялся вместе с Елизаветой, когда они выходили из театра в сильный мороз, императрица заботливо запахивала ему шубу и оправляла. А на официальных обедах сажала только рядом с собой. Более того, Разумовский повлиял на такой существенный элемент быта императрицы, как ее кухня. Императрица полюбила привычную дорогому Алеше украинскую кухню: борщ, запеченная буженина, гречневая каша со шкварками, вертута… Еда вкусная и сытная, но, скажем честно, плотная. Алексей Григорьевич даже несколько повредил красоте своей подружки – Елизавета начала быстро полнеть. Впрочем, в те времена считалось, что чем толще тем красивей. Да и почему только в те времена – мудрой испанской поговорке о том, что мужчины только притворяются, что любят сухое вино, стройных женщин и музыку Хиндемита, а на самом деле обожают сладкое вино, полных женщин и музыку Чайковского, судя даже по упоминанию Хиндемита, не больше ста лет.

Занимался ли дважды граф и фельдмаршал государственными делами? Практически нет. Возможно, это было великой мудростью. За что ненавидят фаворита или фаворитку? За влияние на свою государыню или государя… «Ночной император» бывает повлиятельней дневного. Только великие Елизавета I Английская и Екатерина II Российская в какой-то мере умели бывать для своих фаворитов и любовницами, и государынями. На Елизавету с ее полным безразличием к государственным делам это даже не похоже. Но ей повезло с Алексеем Григорьевичем. Он отлично понимал, что может, а что не может. Получив титул генерал-фельдмаршала, он не стал возражать, но, тем не менее, сказал: «Лиза, ты можешь сделать из меня что хочешь, но ты никогда не сможешь заставить других считаться со мной серьезно хотя бы как с простым поручиком». Политическая жизнь России происходила практически без всякого участия законного супруга царицы. Что интересно, положение его от этого не пошатнулось, а только стало еще прочней.

Заметны только две вещи, в которых Алексей Григорьевич неуклонно проявлял активность и не боялся тревожить могущественную супругу настойчивыми просьбами. Первая – это различная помощь духовным лицам, а вторая – беспрерывные просьбы о различных послаблениях и благоприятствованиях родимому краю, Украине. Просьбы эти имели успех. Украине были дарованы многочисленные льготы – от подтверждения древних преимуществ города Киева до свободного ввоза хлеба из Польши. Более того, был осуществлен вывод из Малороссии, как тогда говорили, расквартированных там воинских полков, ибо постой тогда был делом весьма обременительным. Но самым необыкновенным его успехом было восстановление на Украине гетманства, то есть атрибутов самостоятельного государства! Гетманом предусмотрительно назначили человека, который вряд ли мог Елизавете и Алексею Григорьевичу повредить, – родного его брата, Кирилла Разумовского, который, в отличие от Алексея Григорьевича, был человеком не только мудрым, но в придачу к этому решительным и деятельным, и роль его в политике была велика. Так Алексей Григорьевич стал не только царицыным супругом, но и гетмановым братом, ближайшим родственником двух государей.

Сам же Разумовский менялся мало. Оставался таким, как был до возвышения, – простым, добродушным, хитроватым и насмешливым. Императрица Екатерина II в своих мемуарах пишет о семье Елизаветы и Разумовского удивительные слова: «Я не знаю другой семьи, которая была бы так любима всеми». А его любовь к Украине передалась и Елизавете – она посетила ее лично через два года после их свадьбы. Приняли ее очень торжественно и в то же время крайне сердечно. Долгое время она просто жила в доме Разумовского в городе Козельце, познакомилась со всей его родней. Алексей Григорьевич выписал маму к себе в Петербург, та там немного пожила и вернулась. Столица была для нее чужой. А на родине она купила себе на подаренные сыном деньги корчму и жила в счастье и довольстве, да еще и имея возможность хорошо принять в гостях не только сына, но и его царственную супругу. Особый восторг у Елизаветы вызвал Киев. Осмотрев его, она произнесла зафиксированную летописцами фразу: «Возлюби меня, Боже, в Царствии Небесном твоем, как я люблю народ сей, благонравный и незлобивый!»

На пение и игру на бандуре времени у Разумовского уже не оставалось, но украинское искусство при нем стало при дворе в большом почете. При дворе были бандуристы, в штате дворца числилась «малороссиянка-воспевальни ца». А певчие, вывезенные из Украины, участ вовали не только в церковном хоре, но и в театральном, наряду с итальянцами. Алексей Григорьевич музыку очень любил и способствовал заведению в Петербурге итальянской оперы. Так что и искусство Украины получило голос в Петербурге.

Какие еще трудности поджидают фаворитов и фавориток? Известно, какие! Сердца царские непостоянны. И тот, кто был любимым человеком, становится досадной помехой на пути к следующей любви. А Елизавета, мягко говоря, была дама любвеобильная. Список ее симпатий достаточно велик: и оба Воронцовых, Роман и Михаил, и Сиверс, и Войчинский, и Мусин-Пушкин, и очень серьезный человек Иван Шувалов, умница, покровитель просвещения, лично руководящий многими серьезными проектами, не только по приведению в порядок российских законов и системы управления, но и чисто образовательными. Именно его мать звалась Татьяной, и в ее честь, потому что именно Иван Шувалов основал Московский университет, студенты празднуют 25 января Татьянин день. Как это сказалось на Алексее Григорьевиче? А никак! Ревности своей он, будучи разумным человеком, не проявлял. Думаю, даже не из выгоды, а потому, что понимал: ревность – это чувство, которое может сделать только хуже. И ничего более. Правильно говорили немцы: «Айферзухт ист айне ляйден-шафт, ди мит айфер зухт, дас ляйден шафт» – «Ревность – это чувство, которое со страстью ищет то, что причиняет страдание». Его дружеские отношения с Елизаветой даже не пошатнулись, и быт продолжал оставаться дружным и семейным. Может быть, он просто счел невыгодным гневаться? Ну зачем обязательно предполагать пакости – может быть, он просто так сильно ее любил, что подчинялся ее воле даже в таких неприятных для мужского самолюбия деталях? Если бы было иначе, гнев бы копился и рано или поздно выплеснулся. Но ничего подобного не замечал и не припоминал никто, даже недоброжелатели.

Не будем здесь разбирать достоинства и недостатки царствования Елизаветы, но через двадцать лет пришел ему конец. Здоровья императрица не жалела, плясала на балах в продуваемом здании так, что трижды за бал платья меняла – промокали платья от пота насквозь, – и в конце концов даже ее богатырское здоровье такого не выдержало. Супруга своего венчанного Елизавета не забыла и перед смертью, и чуть ли не последней ее просьбой было строгое приказанье наслед нику: «Никогда и ничем Разумовского не обижать!» Так что, когда тот даже попросился после смерти любимой Лизы в отставку, Петр III не пустил его. «Это же Вас обидит, а я клялся этого не делать», – возразил император. И только после повторной просьбы император сказал: «Теперь я вижу, что Вы действительно этого хотите», и отпустил Разумовского в отставку, где он продолжал жить достойно, вызывая всеобщее уважение, часто оказывая протекцию и прямую материальную помощь различным бедным и несчастным людям, в первую очередь землякам.

Но до кончины пришлось ему еще раз сыграть немаловажную роль в истории.

Не меньшей любовью, чем Разумовский у Елизаветы, был Григорий Орлов у Екатерины II. Но Орлов, конечно, был «труба пониже и дым пожиже». Негласного титула «ночного императора» было ему мало. Он даже инспирировал подачу петиции, дабы императрица избрала себе супруга. Организовал, так сказать, «народное волеизъявление» – наверное, имиджмейкеры подсказали… Екатерина, влюбленная в то время в Орлова, как кошка, тем не менее была разумная и расчетливая немка и сразу заинтересовалась прецедентами: а бывало ли такое хоть когда-нибудь ранее? Канцлер Воронцов направляется лично к Разумовскому и задает ему вопрос: был ли он законным супругом Елизаветы? Если был и имеет свидетельство того – велено пожаловать ему титул Его Императорского Высочества. Ибо хотя он и не царь, но законный супруг царицы…

Если верить Воронцову (а чего ему не верить – врать у него никакого интереса нет), Разумовский поступает очень неожиданно. Он пробегает глазами проект указа, подходит к комоду, достает из него ларец черного дерева, окованный серебром, открывает этот ларец, вынимает из него бумаги, обвитые в розовый атлас, благоговейно читает, целует эти бумаги, поднимает влажные от слез глаза к образам, крестится и… бросает бумаги в камин! И лишь после этого он говорит Воронцову: «Я не был ничем более, как верным рабом Ее Величества покойной императрицы. Если бы было некогда то, о чем Вы говорите, поверьте, граф, я не имел бы суетности признать случай, помрачающий незабвенную память монархини, моей благодетельницы. Теперь Вы видите: у меня нет никаких документов». Екатерина, думаю, этому только обрадовалась: выходить за Орлова ей не следовало по очень многим причинам, включая характер кандидата в супруги. А Воронцову она сказала: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало, хотя бы для усыпления боязливой совести. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого от свойственного малороссиянину самоотвержения». Так Разумовский и дожил свою жизнь счастливо и благополучно, пользуясь огромным уважением у Екатерины и оставаясь таким, каким описал его биограф: «Он чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но одаренный от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общей любовью». Добавлю только одно: никогда не забывал что-то сделать для любимой своей родины. Хорошая жизнь счастливого человека, заслуженная награда за все эти добрые качества. Не просто послушайте историю, а берите с толкового человека пример! Точнее, с двух толковых людей – Елизавете эта встреча тоже ничего, кроме счастья, не принесла. Вот вам и сословные барьеры – высоковаты они, конечно, но что нельзя их перепрыгнуть, больше мне и не говорите. Сами видите – можно! Просто хорошо бы при этом еще и быть не очень корыстным, оно даже выгоднее. Перефразируя Маршака, можно даже сказать: «Любите бескорыстно – за это больше платят!» А если слишком увлечься этим атрибутом неравного союза, все может кончиться очень плохо. Но об этом – следующий рассказ.

СЮАНЬ ЦЗУН И ЯН ГУЙФЭН Император и драгоценная наложница

Если у людей любовь, они думают, что никто и ничто не сможет ее разрушить – «ни ангелы неба, ни духи пучин». Это, конечно, приятно и очень благородно, но лучше не питать иллюзий – могут, да еще как! И что прискорбно, в первую очередь к числу людей, способных разрушить любовь, следует отнести родню любящих людей. Даже если они желают им только блага, они делают это так, как сами считают нужным, а не так, как самим бы влюбленным хотелось. А если уж они в первую очередь желают блага не им, а себе, тогда могут случиться совершенно невероятные вещи! Причем если это жилплощадь какая-нибудь или чтоб невестка, как положено, ноги мыла и воду пила – это еще полбеды. Самый кошмар начинается, когда одна из Высоких Любящих Сторон – влиятельное лицо, способное, как минимум, оказать протекцию, не говоря уже о том, чтоб возвысить и осчастливить на всю жизнь, включая соседей, знакомых и домашних животных. «Вот тут как раз и начинается кино», причем до второй серии герои доживают отнюдь не обязательно. И самое главное, что никакие примеры ничему не учат – руки тянутся сами и голову тащат за собой, причем иногда прямо на плаху. Впрочем, я, наверное, слишком пессимистичен – просто ученые горьким опытом других сами живут тихо и благополучно, вследствие чего рассказы о них не попадают в историю. Но и в историю попавших – а если быть совсем уж точным, влипнувших – увы, слишком много.

Эту историю я начну с кощунственных слов, из-за которых многие, может быть, сразу перестанут ее читать. Не торопитесь, подумайте: мне самому страшно это произносить, но факты – упрямая вещь. Не надо любить слишком сильно! Любовь – очень важная вещь, но есть вещи важнее: честь, долг, справедливость. Любовь создала много великого, но сколько великого она разрушила! И прежде всего она разрушала саму себя – и любящих, и любимых. Послушайте, что случилось в Китае совсем недавно – тысячелетие с четвертью тому назад, – причем случилось не с кем-нибудь, а с императором. Вот уж, казалось, у кого нет никаких проблем, живи себе да радуйся – чего, собственно говоря, для этого не хватает? Если бы это было так просто… Тот, кто так подумал, явно никогда не работал императором, даже на полставки.

Мне вот даже просто интересно, чего не хватало Китаю в начале восьмого века, в первое десятилетие царствования императора Сюань Цзуна. Впрочем, при жизни его звали Мин Хуан – «Просветленный Государь», а Сюань Цзун, то есть «Мистический Предок», – это его посмертное имя. Буду и дальше называть его Сюань Цзун, как китайские законы велят, а то за оскорбление памяти китайского императора такое положено, что лучше и не вспоминать – а вдруг еще не отменили? Тем паче начало его царствования, особенно ввиду последовавших событий, запомнилось как золотой век. Варваров на границе он шуганул, налоговую систему наладил, крестьяне вовремя сдавали налоги в казну, и даже выбивать их особо не приходилось. Рынки столиц были забиты товарами со всех концов огромной страны, где век за веком ухитряется жить четвертая часть человечества. Доставляли их туда купцы, спокойно направлявшие караваны с товарами туда, где эти товары требовались, потому что разбойников на дорогах императорские стражники извели напрочь, а сами, что еще удивительней, их функции на себя не брали. Великие художники создавали шедевры, для ученых утвердили две академии: Собрание Мудрых и Лес Кистей – как вы знаете, китайцы писали иероглифы кистью. А поэзия настолько расцвела, что не писать стихи считалось неприличным. Именно в период правления Сюань Цзуна родились два величайших китайских поэта – Ли Бо и Ду Фу. От такого добра какого добра искать? Император был всем доволен и не представлял, что самое роковое для него событие уже произошло, когда ему исполнилось тридцать четыре года.

Тогда в семье Ян (по-китайски это тополь) родилась девочка, ее назвали Ян Юй Хуань, «Нефритовое Колечко». Был бы мальчик, вариантов карьеры было бы много: мог бы стать придворным, ученым, военачальником… А девочке – одна дорога, в жены или наложницы. Причем наложница в Китае – это вполне джинсово или, если хотите, кошерно, ничуть не хуже жены, только статус чуть ниже. Девочка росла не только красивая, но и умненькая, потому что ее хитренькие родственники позаботились о том, чтобы Ян Юй Хуань получила прекрасное образование, вплоть до занятий в даосском монастыре, где ей рассказали очень много об искусстве плотской любви. Может быть, не только рассказали, но и показали – кто теперь узнает точно? Скорее всего, именно так. А сомневаться, что в Китае знают об этом больше всех, может только невежда, не знающий, сколько в Китае населения. Умела она и ездить верхом, и писать стихи, и петь, и играть на музыкальных инструментах, и играть в шахматы, вернее, в китайскую игру «сянци», очень на шахматы похожую. Награда не заставила ждать – прекрасная девушка стала наложницей восемнадцатого сына императора! Любая другая на радостях перепила бы сливового вина, упала бы прямо на дворцовом пиршестве лицом в салат из молодого бамбука, а потом подняла бы голову и произнесла сакраментальное: «Жизнь удалась!» Но для нее удачи только начинались.

Чуть ли не самой большой школой, которую Ян Гуйфэн прошла в гареме восемнадцатого сына, была школа дворцовой интриги. Процветающая империя даже не замечала, что ее поразило страшное бедствие – интриги и доносы! И самыми ужасными интриганами были те, кто обладал при дворе особыми правами, вплоть до права входа в императорский гарем, – дворцовые евнухи. Добрых людей среди них искать было нечего. Они знали, что у них отнял мир, и собирались за это с миром рассчитаться. В лучшем случае они склоняли дворцовых наложниц к таким невероятным формам интима, которые даже для китайского Дао любви были несколько диковинными. Оказывается, среди евнухов стойко держалось поверье, что усиленные любовные упражнения, даже в доступной им форме, могут сделать так, что то, чего они были лишены, у них отрастет. И хотя веками не было зафиксировано ни единого случая такой чудесной регенерации, эксперименты не прекращались – а вдруг получится, ведь очень сильно хотелось! Причем, по-моему, это еще было хорошо, потому что находящие утешение в том, что губили людей ложными доносами, причиняли больше вреда. И в этом страшном искусстве интриги для девушки по имени Тополь не было тайн.

Решающая встреча девушки Ян и императора произошла, когда ей уже было двадцать два года. По китайским понятиям – перестарок. А императору – вообще неудобно говорить, ему было пятьдесят шесть лет! Как наложница сына государя, Ян посещала дворцовые приемы. На одном из них она увидела, как император играет в го с наследником престола. Не знаю, что ей подсказало, что это ее шанс. По моему разумению, просчитать такое невозможно, что означает, что в китайской придворной интриге я ничего не смыслю… Увидев, что императору приходится туго (а она была хорошим игроком в го и поняла это рано), она быстро взяла любимую дворцовую собачку императора на руки. И в тот момент, когда позиция императора стала безнадежной, девушка Ян как бы нечаянно выпустила из рук собачку, та кинулась к хозяину-императору, вскочила на доску и смешала все шашки! Император поднял глаза и сразу увидел, кто его спас.

А оторвать своих глаз от красавицы он уже не смог. В мгновение ока в гареме сына стало на одну наложницу меньше. Тот отдал папочке красивую игрушку, слова не возразив, – в китайских законах непочтительность к родителям издавна входила в список «десяти зол» вместе, скажем, с заговором против императора, осквернением могил членов императорской семьи и государственной изменой, вследствие чего всегда каралась на полную катушку, без даже теоретической возможности амнистии или замены штрафом.

Очень скоро гарем императора быстро стал учреждением сугубо номинальным. Все силы, которые у него еще оставались, немолодой император тратил на новую наложницу. Теперь ее звали Ян Гуйфэн – «Драгоценная Наложница», а не «Драгоценная Супруга», как переводят некоторые переводчики, ушибленные нашей викторианской моралью. Император проводил с нею дни и ночи, приглашал ради нее в свои покои лучших актеров и музыкантов, не говоря уже о поэтах. Особенно почитали Ли Бо, которому оказывали поразительные знаки внимания. Когда его посещало вдохновение, лично Ян Гуйфэн растирала тушь для того чтобы он поскорей мог запечатлеть на бумаге свое новое стихотворение. А император собственной рукой помешивал в стакане для Ли Бо горячее питье драгоценной ложечкой. Что может быть лучше, чем такое отношение императора к поэту? Жаль, что недолго оно продолжалось…


Интриганы добрались и до Ли Бо. Посвятив Ян Гуйфэн очередное стихотворение, он сравнил ее с летящей ласточкой. Евнухи принялись нашептывать, что это издевательство: ведь Ян Гуйфэн была кем угодно, только не стройной и худенькой, красавица была в теле, вполне способная пережить легкий голод. И Ли Бо был изгнан из императорского окружения – женщины многое способны простить, но не насмешки над своей внешностью. Однако своей милостью император его не оставил. Отправляя его в странствие по стране, он вручил ему золотую пластину с указом: «Высочайше пожаловано Ли Бо звание беспечного и свободного ученого, вольно странствующего сюцая (по-нашему, человека с высшим образованием). В любом винном заведении страны он вправе получать вино, а в государственном управлении – деньги: в областном управлении – тысячу гуаней, в уездном – пятьсот (а каждый гуань – это тысяча монет в единой связке). Военные или гражданские чины или простолюдины, отказавшиеся при встрече с ученым обеспечить ему должное уважение, будут рассматриваться как нарушающие императорский указ». Тем не менее двор покинул великий ум. Не беда, скажете вы, бывают беды и похуже. Ах, не заглядывайте вперед – придет время и этим бедам…

Хорошо ли было Ян Гуйфэн в императорских наложницах второго ранга? Ведь супруга все-таки была теоретически важней. Так вы же понимаете, супруга – для протокола, а вопросы решает наложница. И не беда, что император на тридцать четыре года старше. Китайские вельможи, судя по литературе, знали много удивительных тайн. В китайских книгах написано, что самые достойные чиновники, чтобы не обижать своих многочисленных наложниц, занимались с ними любовью прямо во время приема граждан по их жалобам, не отвлекаясь от подписывания бумаг и даже параллельно участвуя в совещаниях. Но одно угнетало сердце Ян Гуйфэн – что ее родня не так счастлива, как она. И Ян Гуйфэн делала все, чтобы осчастливить свою родню. А влюбленный император все назначал и назначал ее родственников на многочисленные важнейшие государственные посты. Вы, наверное, скажете, что это невозможно и немыслимо, но император при этом не учитывал ни их деловых качеств, ни способностей, ни преданности идеалам китайского государства. Страшно сказать, но протекция Ян Гуйфэн решала все: если ты родственник или родственница императорской наложницы – племянник или, не дай Бог, кум, – считай, что ты уже член правительства! Вот какие невероятные вещи творились в Китае за 1250 лет до нашего времени. Сейчас, конечно, такого больше нигде нет. Правда ведь или я что-то путаю?

Насколько такая семейственность хороша или плоха, не буду спорить – как бы чего не вышло… Но в Китае вышло плохо. Чем ближе родственник, тем выше должность ему доверялась. Строя для Ян Гуйфэн прекрасные дворцы и возводя для нее купальни на самых красивых озерах Поднебесной, император Сюань Цзун не забыл назначить первым министром ее двоюродного брата Ян Гочжуна. А этот самый Ян Гочжун был человек невероятно жадный и тщеславный. Чтоб не транжирить императорскую казну, он экономил на всех расходах. А чтоб не обременять императорскую казну лишними средствами, он аккуратно перегружал сэкономленные деньги в свою сокровищницу. Помимо всего Ян Гочжун еще считал себя великим полководцем и, чтоб доказать это всем, немедленно затеял войну с государством Наньчжао, соседом Китая. А едой, скажем так, армию он не перегружал. Уйдя в поход, армия обнаружила, что и есть нечего, да еще и отобрать не у кого. Запомните этот стиль поведения, он еще сыграет роковую роль не только в судьбе Ян Гочжуна. Некогда деятельный и рассудительный император не замечал, что творится. Он смотрел только на Ян Гуйфэн, а та улыбалась и говорила, что все в порядке. А из похода на Наньчжао вернулся только один воин из десяти, да еще и умирающий от голода, – после ужасных разгромов и то бывает лучше.

Тут всплыл еще один непростой для многих государств фактор – национальные проблемы. Думаете, у нас сейчас это непросто? Куда косому до зайца – национальный состав Китайской империи всегда был гораздо сложней. Для нас китайцы все на одно лицо, а между прочим даже в современном Китае северные китайцы не понимают речь южных. Объединяет их только иероглифическое письмо – слова произносятся совершенно по-разному, а пишутся одинаково. К нам чай пришел из Северного Китая, где его называли «ча», а к англичанам – из Южного, где его называли «тэ» – слова разные, а иероглиф один. А в те времена китайцы еще и были народом изнеженным, к войнам неспособным. Ян Гочжун решил, что найдет на них управу среди живущих в Китае кочевников, которые и воюют лучше. Причем особо быстрое повышение досталось на долю Ань Лушаня, сына согдийца и турчанки, человека смешного, маленького, с толстым животом. Когда он впервые попал на прием к императору, тот улыбнулся, ткнул его пальцем в живот и спросил: «А что в этой огромной сумке?» – «Ничего, кроме преданности моему государю!» – нашелся Ань Лушань. С этого ответа началась его феноменальная карьера. Вскоре он стал цзедуши, губернатором приграничной провинции, неоднократно водил китайские войска в бой – и побеждал и был побежден, но карьера двигалась. Помимо войн он занимался такими важными государственными делами как доставка к столу Ян Гуйфэн из Южного Китая ее любимых орехов личжи, которые почти невозможно перевозить, поэтому и в наших магазинах они большая редкость. Не доставляют нам этих орехов – а вот Ань Лушань с доставкой справлялся! Эстафеты из лучших конников скакали день и ночь, но драгоценные орехи попадали на стол императора и его драгоценной наложницы вполне пригодными к употреблению. Наверное, этой массе здоровых мужчин и отличных лошадей все равно больше не было чем заняться.

Что же случилось плохого в Китае из-за этих доносчиков – евнухов и не евнухов?

А что хорошее могло из-за такого случиться? Политика Китая пошла наперекосяк, а число доносов возросло настолько, что все оказались виноваты. Больше всего страдали люди толковые и успешные: у занятых делом нет времени на доносы, а у завидующих им нет сил ни на что другое. Все больше талантливых полководцев и администраторов ни за понюх табака поступали в распоряжение изобретательных императорских палачей. Но Ань Лушань был волевым человеком, не собирающимся идти, как беспомощный баран на бойню по указке стукачей из императорского гарема. Когда над его головой окончательно сгустились тучи, он избрал безошибочный шаг, ибо сам был опытным доносчиком и интриганом: он призвал бороться с засильем доносов и интриг. А они уж так разгневали отборные китайские войска, состоящие в основном из кочевников, что дальше было некуда! Под звуки барабанов войска поклялись, что не будут терпеть эту мерзость – доносы и умрут, но искоренят их. И началась самая жестокая из войн – гражданская война! А в Китае она была жестокой вдвойне – страна такая… Здесь еще не забыли, как во время неудачного народного восстания после одной-единственной битвы победители закопали живыми в землю триста тысяч пленных. Войска мятежников достигли необыкновенных успехов – они взяли обе столицы! Император со своим двором и, конечно, с драгоценной Ян Гуйфэн бежал из своего дворца.

Бунтовали в Китае почти как у нас – но не совсем. В страхе и спешке торопились на юг императорские гвардейцы, высшие придворные и конечно же сам император Сюань Цзун с Ян Гуйфэн. На первом же привале Ян Гочжун взял на себя дележ еды. Может, он и догадывался, что не время тут экономничать, но инстинкт так просто не преодолеешь. В очередной раз он решил, что грубой солдатне этого хватит, а не хватит, так перебьются, и гвардейцы остались голодными и злыми. А не то это было время, чтобы дразнить гвардейцев! Возмущенные солдаты буквально растерзали его на куски, отрубили ему голову и насадили на копье. Теперь они, подстрекаемые евнухами, требовали смерти Ян Гуйфэн. Думаете, они не могли избрать более подходящего времени разобраться со своим пайком? А кто бы им позволил в другое время? Не приведи боже увидеть китайский бунт, бессмысленный и беспощадный! Русскому бунту, которым нас так стращал Пушкин, до него еще плыть и плыть…

Положению императора в тот момент я бы не позавидовал – это уж точно! Император вышел к гвардейцам, пытаясь уладить дело, раздались приветственные крики, и вдруг они смолкли. В воздухе повисла тишина, а в первые ряды протискивались гвардейцы с копьем, на которое была насажена голова первого министра. И все громче из рядов гвардейцев звучали требования выдать им Ян Гуйфэн. Даже и не разберешь, то ли император не мог за нее заступиться, то ли мог, но не хотел рисковать – сообщения современников расходятся, все врут, как очевидцы. Может быть, император не видел выхода. Может быть, он просто струсил. Вполне возможно, что престарелому императору просто уже не очень была нужна наложница – как знать? Во всяком случае, перепуганную «Драгоценную Наложницу» выволокли из ее покоев. Далее сведения историков опять разделяются. Одни говорят, что ее подвели к буддийскому алтарю и задушили шелковым шнурком, другие – что ее повесили на грушевом дереве. Но все сходятся на том, что потом воины швырнули ее тело на землю и втоптали в песок копытами своих коней. Так же поступили и с ее малолетними детьми. А вы мне рассказываете про русский бунт! После такого неслыханного дела император понял, что он уже не император и не может им оставаться. Он передал власть старшему сыну, а сам удалился в монастырь. Он прожил там десять лет и практически не покидал монастыря, только раз в году, в день гибели Ян Гуйфэн, покидал монастырские стены, приходил на ее могилу и приносил погребальную жертву.

Можно было бы рассказать еще о многом: как Ань Лушань победил императорские войска, а потом и сам был убит, как после кровавых боев удалось подавить мятеж и престарелый император отобрал власть у сына и вновь стал править сам, можно было бы даже вспомнить, как умер император Сюань Цзун. Это была уникальная смерть. Он умер, приняв разработанный его алхимиками «эликсир бессмертия»! Для меня это и есть тот единственный случай, когда я слышал, что «эликсир бессмертия» хоть как-то подействовал! Но уже тринадцать столетий поэты и писатели Китая, Японии, а теперь и Европы не прекращают описывать трогательную историю прекрасной Ян Гуй-фэн. Я понимаю этих писателей: красивей писать о великой любви императора к молоденькой наложнице, чем о коррупции, казнокрадстве, интригах и зверствах. Во всяком случае, в Китае – у нас разве возможно такое? В итоге, как это ни печально, прекрасная добродетель, свойственная китайцам – любовь к родственникам, – причинила стране огромный вред. По переписи 754 года в Китае проживало почти пятьдесят три миллиона, по переписи 768 года – чуть меньше семнадцатьи миллионов. Боюсь, что любовь к родственникам у Ян Гуйфэн осуществлялась в явно извращенной форме. Зато сколько появилось романов, пьес и стихов о великой любви! Наверное, десяткам миллионам погибшим было бы приятно это знать – да вот не довелось. А ведь были счастливы пары с такой же разницей в положении и возрасте! Но об этом – следующий рассказ.


АЛЕКСАНДР РОМАНОВ И ЕКАТЕРИНА ДОЛГОРУКАЯ Мунка и Катя

Наверное, вы хорошо представляете себе, что такое ца-а-рь! Скипетр! Корона! Гвардейцы, министры, посланники! Вошел в комнату – все прерывают разговоры и встают, вошел в театр – все прерывают спектакль и поют государственный гимн. Интересно, как во всем этом окружении вы представляете царскую личную жизнь? Ведь должна она быть, иначе неясно, откуда берется наследник престола. А ведь у царя тоже две руки и две ноги, и народная мудрость зафиксировала, что минимум в одно место царь тоже пешком ходит… Человек как человек! Но под каким чудовищным давлением извне протекает его жизнь, буквально, каждый его шаг. Сколько совершенно обычных вещей царю просто ни-з-з-зя! Мы видим, как забавно возмущаются этим современные цари и короли – женитьба наследного прин ца на женщине старше его, с незаконнорожденным ребенком и плохой репутацией прошла буквально у нас на глазах. Иногда даже возникает вопрос: а доступно ли царю личное счастье? Могу с уверенностью сказать: доступно. Есть, конечно, специфические профессиональные трудности, а у кого их нет? У врача работа нервная, у милиционера – опасная, у вахтера – сутки через трое, у актера – от поклонниц некуда деваться, моряк месяцами в море, космонавт – на орбите, и у всех жены и дети. Ну так у царя свои проблемы – этикет, терроризм, ненормированный рабочий день, придворные подхалимы и тяжелая наследственность. Но трудно ведь без личного счастья, и даже царь имеет право на него рассчитывать. Но как? Ну, например, как у Александра II вышло – а как именно, сейчас расскажу.

Александр II, пожалуй, в данный исторический момент самый почитаемый из российских царей. Во всяком случае, серьезными людьми, а не истериками-монархистами. Он – единственный царь, насколько я помню, который удостоился уже в новые времена памятника в Москве, и есть за что. Приняв Россию после смерти отца в жутком состоянии, с проигранной войной, разбитой армией, собственноручно потопленным флотом, всеобщим страхом перед всевидящим оком Третьего отделения и полной забитостью и тупостью, не говоря уже о взяточничестве, он достаточно многое сделал, чтобы переломить ход событий. И скажем прямо – ему это удалось. Реформаторов на вершинах власти в России хватало, а многие ли могли, как Александр II, похвастаться реформами успешными, общепризнанными и никакими реакционерами в ближайшем послереформенном будущем не отмененными? А ведь его реформа посягала на главную и ужасно застарелую российскую болячку – крепостное право, у которого была масса благожелателей и защитников, готовых на решительное сопротивление. Но царь не только высказал благодушное пожелание, но и реализовал свою идею, как грамотный аппаратчик, создав слаженную команду, которая его идею довела до ума без особых потрясений и без того ослабленного организма страны. Российское рабство закончилось указом Александра II. И титул «освободитель», кем бы он ни был придуман, остается для него вполне справедливым.

Как же у него складывалась личная жизнь при таких-то проблемах в самом начале царствования? Потихонечку – могло быть и хуже, хотя не совсем понятно, как именно. Поскольку царям так положено, он женился в двадцать три года из государственных соображений, на гессен-дармштадтской принцессе Марии. Ох, не везет России с этим царским родом! Александра Федоровна, супруга Николая II, тоже была гессен-дармштадтская, и ее-то уже открыто называли в народе гессенской мухой. Царственная пара родила на свет восемь детей. Такая многодетность пригодилась стране: когда старший, Николай, которого и готовили к царствованию, внезапно умер, династических казусов не случилось – Александр Александрович занял место брата и стал Александром III (а что к царствованию его не готовили с уже известными истории результатами – так что же вы хотите, невозможно все предусмотреть). Дальнейшее обычно: царь охладел к жене и не стал особо удивляться, когда жена предъявила ему заключение врачей, которое не рекомендовало ей исполнять супружеские обязанности. Где она его взяла, вопрос интересный, но вроде бы все остались довольны.

В отличие от его папочки Николая I, которого хоть рисуй на современных медпросветовских плакатах «Опасайтесь случайных связей», его идеалом был роман, заведенный на карнавале, где оба партнера были как бы под масками, хотя дама явно догадывалась, кто сие «домино». Александр II заводил более или менее постоянные, но достаточно короткие связи, а когда барышня наскучивала, без труда пристраивал ее замуж за одного из своих придворных. Я скажу жуткую вещь, но очень похоже, что это всех устраивало. Даже его супругу, которая все-таки понимала, что найдется желающая делать то, от чего отказывалась она сама, прикрывшись врачебным заключением… Так можно было и жизнь прожить, да вот не вышло.

В августе 1857 года Александр II приехал на Украину, под Полтаву, как раз там проходили большие маневры. Царя расположили удобно, в имении князей Долгоруких. И там, гуляя в саду, он встретил десятилетнюю девочку. «Кто ты?» – спросил царь. «Екатерина Михайловна!» – ответила девочка. «А что ж ты здесь ищешь?» – «Я хочу увидеть императора», – уверенно ответила она. Царя это настолько поразило, что он посадил Екатерину Михайловну на колени и мило с ней поболтал. А на следующий день изысканно-любезно подошел к ней, как к придворной даме, и попросил показать ему сад. Император сохранил об этом случае приятные воспоминания, а девочка? С ней вышло посерьезнее: она запомнила этот разговор на всю жизнь.

Отец этой девочки рано умер, оставив невероятное количество долгов: он же все-таки был Долгорукий, – может быть, как раз от слова «долги»? Но царь не захотел, чтобы имущество такого знатного рода попало в руки кредиторов. Он расплатился с долгами и пристроил всех шестерых детей князя: мальчиков – в престижные военные училища, девочек – в Смольный институт. Уже тогда заметили, что при своих посещениях Смольного царь долго и внимательно беседует с воспитанницей Катей Долгорукой. Причем характер беседы уже не только светский, ему явно интересно. Можно сказать, что бывает, что здесь такого, она маленькая девочка, а он старше ее на тридцать лет – что может случиться при такой разнице в возрасте? Тем не менее случилось. И всегда случалось, и боюсь, что будет случаться. Только что вырвавшейся из закрытого учебного заведения где даже мух ловили на входе и проверяли, не мужского ли она пола, и в случае положительного ответа прихлопывали газетой, эмоциональной барышне просто необходимо было влюбиться. В кого? Ну как было не влюбиться в яркого, интересного, явно очень умного мужчину, да еще и, извините, что напоминаю, царя! Да сейчас в какого-нибудь директора супермаркета или владельца ресторана влюбляются пачками! А с другой стороны, как же не ответить на знаки внимания красивой и умной девочки, которая на тридцать лет тебя моложе? То ли Бог, то ли черт свел их вдвоем в павильоне на выходе из парка, в самом начале дороги на Красное Село. Там закончилась влюбленность и начался роман, быстро и неумолимо, как солнечный удар – помните, у Бунина? Писатели всегда знали о жизни слишком много.

Почему этот роман не завершился так же, как и предыдущие? Потому что Екатерина Михайловна не делала первой и главной ошибки романтических знакомств со значительными людьми. Она не лезла в его дела! Она жила тихо и скромно, не присутствовала на парадных званых обедах, не ездила в театр, не выставляла себя напоказ: вот, мол, смотрите, какой у меня козырный мужик, а я захочу, пальчик подниму, и он мне сейчас из буфета шампанского принесет! От сословного воспитания немало вреда, но одна польза есть: соблюдать приличия там учат крепко. Александр Николаевич выезжал за границу – а они ведь старались не расставаться практически никогда, – но она не ехала вместе с ним в составе пышной свиты. Нет, поедет самодержец почки полоскать «на воды», а она – туда же, за ним, но в маленькую гостиницу рядышком. Пригласят царя на Всемирную выставку в Париже – она тоже поедет в Париж, но тихонько, и поселяется в таком месте, о котором в жизни вездесущие репортеры не пронюхают и не поверят, что здесь могла бы жить графиня, не говоря уже о прочем. А к своему любимому Сашеньке она придет в Елисейский дворец не через парадные ворота, а через потайную калитку. Всем нам приходится соблюдать видимость приличий. И в подобных романах у молодой девушки просто жуткий соблазн эти приличия немножко нарушить, чтобы поиграть в самую любимую и самую опасную игру женщины с мужчиной: «Что Я Еще Могу Себе С Ним Позволить?» У Кати Долгорукой этого не было в принципе вообще! На том месте, где это у людей растет, у нее было ровненько-ровненько.

Но не забудьте и второй фактор: что вот у нее было – так это то, что многие пытаются имитировать, но ведь это правдоподобно не воссоздашь: огромное внимание к своей симпатии, не по долгу службы, не потому, что так надо, а природное, неподдельное. Как вы думаете – русский царь, конечно, жил в роскоши? Да как вам сказать: в роскошном дворце – это безусловно! А вы знаете, что, например, у него матрац был жесткий, как камень, и всем это было безразлично? А вы знаете, что этот огромный Зимний дворец практически невозможно толком натопить даже сейчас и царь в своих личных апартаментах зимой откровенно мерз? Но так было до Кати Долгорукой. Она и окна велела утеплить, и кровать с пружинным матрацем ему завела, да еще и постельные грелки велела лакеям купить и неуклонно применять. Представьте себе, царь был поражен – он просто не знал, что это такое. У царей нет быта, вместо него этикет. А у Александра Николаевича вместе с Катей Долгорукой появился быт. Какое это счастье, знают только те, у которых быта нет. Видите, как просто удержать высокопоставленного мужика? Просто будьте к нему добры и помните, как ему несладко уже в силу того, что он на большом посту. Не забывайте эти простые истины!

Продолжим же разговор о великой любви, которая иногда не обходит даже и царей. Кто вообще сказал, что любовь Александра II и Екатерины Долгорукой – именно большое, истинное чувство? Знаете, тут доказательства есть, и они совершенно вещественные. Только совсем недавно они стали нам доступны. И произошло это благодаря почти невероятной истории, о которой никто не напишет в бульварном романе, ибо читатель недовольно бросит этот роман в угол и скажет: «Ну, это вы загнули, такого не бывает!» История эта началась с того, что во время захвата Австрии гитлеровская Германия прибрала к рукам массу архивов, в том числе имеющий уникальную историческую ценность архив человека по фамилии Ротшильд. В архиве были документы, имеющие для семейства огромную ценность. Например, некий документ, который они называют собственным именем «тотем», счастливый талисман – грамота принца Вильгельма Гессенского от 21 сентября 1769 года о пожаловании меняле Майеру Аншелю полномочий придворного финансового агента. Именно после этой грамоты скромный владелец скобяного магазина стал банкиром, да не простым, а банкиром царей и императоров… После поражения Германии эти архивы оказались в СССР, и Ротшильды своими глазами увидели, что не все в мире можно купить за деньги. Но то, что не покупается за деньги, иногда просто дарится в качестве благородного жеста в ответ на другой благородный жест.

Недавно Ротшильд купил другой уникальный архив и договорился об обмене: архивы Ротшильда вернутся в банкирский дом, а в Россию вновь приехали письма Александра II Екатерине Долгорукой, более того – ее ответные письма. Количество их поражает воображение. Шесть тысяч писем! Буквально ни дня без письма! Историки их чуть ли не обнюхивали и на зуб пробовали – это же интереснейшие документы! Как это влияло на назначение министров, на политические шаги, на решения самодержца? Читаешь и убеждаешься, что практически никак. Они были настолько заняты друг другом, настолько друг на друге сосредоточены, что все остальное, если читать только эти письма, может показаться неинтересным и несущественным. Приходится напоминать себе, что этот царь поднял Российскую империю из позора поражения, всеобщей запуганности и бюджетной «ямы». Этот царь уничтожил крепостное право. Этот царь уничтожил старый продажный суд, о котором даже пьесы Сухово-Кобылина «Дело» и «Смерть Тарелкина» полного представления не дают, и ввел новый суд присяжных, суд с состязательным процессом, породивший великих адвокатов и раскрывший форточку, чтоб впустить в затхлую атмосферу запуганной страны свежий воздух. Но это вспоминаешь только тогда, когда отрываешься от писем. Читаешь и видишь – только и света в окошке у него было, что эти письма. А для нее только один человек имел какое-то значение – ее любимый Мунка, вот такая была домашняя кличка Александра II, так его могли называть только самые близкие люди. Письма эти сейчас разбираются, причем не без проблем – у Катюши был ужасный почерк, в отличие от царя, который, наверное, знал, как внимательно будут читать каждую строчку, написанную его рукой, и, как воспитанный человек, беспокоился, чтобы лишних трудностей это не вызывало. Почерк у него образцовый, ровный, почти как у профессионального писаря. Самое частое его обращение к Кате: «Ангел моей души!»

При японском дворе в наше время – проблемы! Один из японских принцев даже предлагает возродить старинный институт императорских наложниц. У нынешнего-то императора с любимой супругой сыновей не получилось, только дочка… Нужно или соглашаться, чтобы престол заняла императрица, или что-то очень сильно менять. Но в Японии этот институт существовал столетиями, надо будет – реанимируют, это проще, чем вводить что-то совершенно новое. А как же в христианской Российской империи, где все вне супружеской жизни считалось незаконным и осуждаемым? Не говоря уже о такой подробности, как дети… Проблем престолонаследия в Российской империи, как вы знаете, не существовало, но… Близкий человек именно потому по-настоящему близок, что женщина хочет родить детей именно от него. Чтоб реализовать свое желание, Катя, возможно, даже пошла на некоторую хитрость: она сообщила своему любимому Мунке, что ее слабое здоровье может улучшиться после рождения ребенка. Может, это и не хитрость, тогда были самые невероятные врачебные теории. Император не думал долго. Его любимая, ангел его души, хочет ребенка? Какие препятствия? Недовольство императрицы? Той, которая постоянно подчеркивает, что как императрица она супруга прощает, а просто как супруга простить его не в силах? Еще чего!

У счастливой пары один за другим появляются сразу трое детей. Сыночек Георгий и две дочки – Ольга и Екатерина. Рожать первого ребенка пришлось в Зимнем дворце, прямо в бывшем кабинете Николая I. Задолго до современных американских роддомов, где муж может наблюдать за процессом родов по телевизору, Александр Николаевич не выходил из комнаты, куда срочно привезли доктора и повивальную бабку. Родившегося сына немедленно перевезли в дом генерала Рылеева, начальника личной охраны царя. Все делалось как бы в тайне, но, как вы понимаете, все, кому нужно, все знали. Никто особенно не возражал: императрица тяжело больна, – не захочет ли император после ее смерти вступить во второй брак? Это останавливало многих болтунов. Сам император совершенно не сомневался на этот счет. Он четко заявил ей: «Если только я окажусь свободен, мы немедленно поженимся».

Императрица скончалась в 1880 году. Теперь никаких препятствий для того, чтобы соединиться законным браком, у царя и Кати не оставалось. Как люди верующие, они считали это необходимым – хотя бы для того, чтобы загладить грех внебрачного сожительства. Но в брак они вступили, во-первых, тайный: они практически никого об этом не оповестили, во-вторых, морганатический, то есть претендовать на престол дети от этого брака не могли. Император не желал ущемлять своих детей от первого брака, уже свыкшихся с мыслью, что они законные наследники.

Царь недолго думал, ровно через два дня после истечения траура он ближайшим друзьям, графу Адлербергу и генералу Рылееву, о своем решении сообщил. На просьбу хоть немного подождать, чтобы сообщить наследнику, находящемуся в отъезде, он резко ответил: «Я жду четырнадцать лет, и четырнадцать лет назад я дал свое слово, что не буду ждать ни одного дня. Я государь и единственный судья своим поступкам!» К свадьбе государь преподнес невесте не титул простой княгини, а княгини светлейшей – ее род и так был достаточно знатен, Долгорукие ведь не просто князья. Достаточно, например, сказать, что c этим новым титулом она получила и новую фамилию. Теперь она – светлейшая княгиня Юрьевская, в память ее прямого предка Юрия Долгорукого, того самого, основателя Москвы! Все их дети наделялись законными правами царских законных детей, а права эти были очень велики. Кроме одного: они и их потомки навсегда лишались права наследовать престол. Екатерину это не волновало, она достигла главной цели в жизни, правда, не в восемнадцать лет, а в тридцать два. Царю, как легко подсчитать, было шестьдесят два года.

Счастливый брак – это всегда счастливый брак, и это всегда хорошо. Но царь сразу же начинает лихорадочно устраивать дела своей жены после своей смерти, вполне возможной в таком возрасте и при такой профессии. Просит сына быть покровителем и добрым советчиком своей жены и детей. Очень торопится: ко времени свадьбы царь уже пережил несколько покушений. До последнего, удачного, осталось меньше года. Меньше года они без особой огласки, но на законном основании жили одним домом, спали в одной постели, особенно это не афишируя, но ни от кого не прячась. Вот только историкам обидно – они прекратили писать друг другу. Все те нежные слова, которые они могли сказать лично (они практически не расставались), остались не занесенными на бумагу.

Окончилась эта идиллия 1 марта 1881 года. Произошло это после истории, очень актуальной и в наши времена, когда террористы в очередной раз пытаются силой перекроить мир на свой лад. Поражаешься смелости и изобретательности этих людей, а еще больше поражаешься их тупости и неспособности просчитать на два хода вперед. Это они-то боролись за свободу – и для этого убили царя, который столько для свободы народа сделал! Более того, роковую бомбу их шахид взорвал, когда царь собирался ехать в Зимний окончательно дорабатывать документ о Законодательном собрании, первом русском представительном органе! Все это, естественно, после покушения отменилось, отложилось надолго и закончилось очень плохо. Весьма не исключено, что и Октябрьской революцией мы обязаны доблестным народовольцам.

Взрыв бомбы был ужасен, всюду валялись куски окровавленного мяса, правая нога царя была оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища. Лицо и голова были изрублены осколками.

Княгиня Юрьевская, не теряя присутствия духа, кинулась с аптечкой в руках к кабинету, где положили окровавленного мужа, протирала ему виски эфиром, даже помогала хирургам остановить кровотечение, но надежды не было никакой. Все счастье Мунки и Кати продлились несколько месяцев.

После смерти мужа Екатерина Михайловна поступила согласно его желанию, которое он неоднократно выражал: по достижении определенного возраста отречься от престола, отдать его сыну, уехать с женой в Ниццу и прожить там тихо и счастливо остаток дней. В Ницце за ней попробовал следить один из полицейских начальников, генерал Рачковский. Желая выслужиться перед Александром III, он написал на нее и детей грязнейший донос, но Александр III уважал отцовскую волю и немножко знал женщину, которую его отец избрал в супруги. Вместо награды Рачковский получил жесточайший нагоняй и строгий приказ не совать нос куда не следует. А Екатерину Михайловну помянули, наверное, добрым «гав-гав» и «мяу-мяу» еще и собаки и кошки города Ниццы – она позаботилась о том, чтобы для них там установили специальные фонтанчики для питья. Там она и скончалась в весьма почтенном возрасте, и весьма вероятно, что Александр Николаевич Романов был ее единственным мужчиной и уж практически наверняка ее единственной любовью. Хотя бы помечтаем о такой любви. Этого почти никому из нас не будет дано, но даже помечтать об этом приятно! Правда, стоит помечтать не только о любви – иногда даже самую счастливую любовь могут разрушить завистники, стоит проявить хоть малейшую неосторожность! Но об этом – следующий рассказ.

ИОГАНН ФРИДРИХ СТРУЭНЗЕ И КАРОЛИНА-МАТИЛЬДА Скорая медицинская помощь

Роман с чужой женой – дело не очень-то хорошее, но не самый кошмар. Полюбила другого – ну так разведись и вступи в новый брак, неприятно, конечно, но ничего страшного. Неприятно, конечно, будет – и в суде, и когда имущество придется делить, и отношения с детьми, если есть, надо будет выстраивать не в очень простой ситуации, но если бы это было самым большим несчастьем в жизни, все бы только в ножки поклонились. А что делать, если ваша любовь – супруга такого человека, с которым развестись невозможно? Во всяком случае, без неприятностей, плохо совместимых с жизнью. Учтите, такие люди есть и сейчас, а раньше они и не сильно прятались – например, короли. Для королевы развод – почти всегда ссылка, часто тюрьма, а иногда и плаха. Турецкий султан, например, разводился с надоевшими супругами очень просто: их зашивали в кожаный мешок и отправляли этот мешок в Босфор поплавать, после чего бывшую звезду гарема никто нигде почему-то больше не видел. Я слышал много стихов и песен о любви то ли шута, то ли пажа к прекрасной королеве – и народных, и профессиональных, у Михаила Щербакова, например, есть такая. Кончаются они все одинаково – от любви герой теряет голову, причем не только фигурально. Не думайте, что авторы просто нагнетают эмоции. Прочтите эту историю – она кончается именно так.

Господи боже мой, как мало мы знаем, как мало понимаем! Как мы уверены, что более драматические события, чем с нами, ни с кем не происходят, как ключевым моментами в жизни нашей становятся защита диссертации, назначение зав лабом и неделя в турецком отеле ускоренного откорма, а трагической и рискованной страстью становится интрижка с женой сослуживца. Разве смогли б мы вообще примерить масштаб настоящих страстей на свой захудалый аршин? Вряд ли, и слава богу! Правда, почитать о них мы любим – как, мол, славно, что это все не с нами! Будут вам страсти, мало не покажется. И еще одно: реформы… Под гнетом этого слова мы живем уже много лет и уже начинаем свирепеть, только его услышим. А все потому, что даже самые лучшие и прогрессивные реформы – это не все, этого мало, самые толковые и полезные реформы можно позорно дискредитировать, если запихивать их народу не в рот, а в другие, неподходящие для этого отверстия. И еще об одном хочется напомнить: как часто любовь и политика связаны и идут рука об руку. Так, как, например, в поразительном романе датской королевы Каролины-Матильды и придворного врача Иоганна Фридриха Струэнзе.

В 1758 году, за четыре года до воцарения Екатерины II, молодой доктор Струэнзе в двадцать один год становится окружным врачом маленького немецкого города Альтоны. Человек он неглупый, способный, но какой-то слишком бойкий да активный, до всего ему есть дело. В советское время быть бы ему неформалом – комсомольская карьера у него бы не получилась: мало почтительности к властям. Зато в перестройку вполне мог бы сделать карьеру, вот только не ясно, к какой бы партии он примкнул – могло бы занести куда угодно. А в середине века Просвещения он лечит людей и пишет трактаты о реформах – благодаря усилиям философов-энциклопедистов представления о мире меняются буквально на глазах. Струэнзе даже начинает выпускать журнал «Полезный и увеселительный ежемесячник», который власти немедленно запрещают, хотя и без больших последствий для расшалившегося медикуса. Они сами в совершенной растерянности, им еще неясно, как реагировать, вот и прусский король вроде поддерживает этих странных людей, и российская императрица скоро начнет высказываться очень либерально – прикроем на всякий случай, но без последствий! Словом, окружной врач Альтоны ведет жизнь обычного бюргера, разве что малость чудаковатого. Кто б мог подумать, что уже через десять лет по протекции графа Рантцау он получит место при дворе датского короля Христиана VII? Вот так всегда: все, кому положено, бдят денно и нощно, но обязательно кто-то на секунду бдительность ослабит – и в номенклатуру просочится махровый диссидент. Даже в Дании.

Быть врачом этого короля, с одной стороны, легко: умственное расстройство совершенно очевидно, диагноз поставлен давно. Лечить такие поражения психики врачи и сейчас не особенно умеют, а уж тогда несчастному пациенту имело прямой смысл порадоваться, что он все-таки король – больных попроще ввиду того, что до изобретения транквилизаторов оставалось еще два столетия, дюжие санитары просто фиксировали веревочкой покрепче и лечили кулачным массажем до полного исчезновения симптомов. С королем так вести себя не решались: он все-таки помазанник Божий, еще прикажет голову отрубить – и ведь отрубят. Так что он вел себя весьма вольготно – скажем, время от времени высовывался на радость верным подданным из окна своего дворца совершенно голым. По этой причине сказку датчанина Андерсена его соотечественники воспринимали гораздо более конкретно, чем мы, – для них это был еще и политический памфлет с совершенно конкретным адресатом.

Зато, с другой стороны, работа у Струэнзе была скверная: хворал его высокопоставленный пациент тщательно, не сачкуя, и большой приятности поведения монарха эта хворость не способствовала. Всегда надо помнить, что перед тобой не только пациент, но и король: укусит – терпи. Конечно, и жалко его, но трудно было ожидать чего-то иного от сына буйного алкоголика Фредерика V, который так и умер, не выходя из запоя. Граф Ревентлов, назначенный воспитателем малолетнего принца, был несомненным садистом и избивал несчастного ребенка по малейшим поводам, явно чтобы получить удовольствие – в общем, сходили с ума и люди с менее отягощенной биографией. При всем этом король далеко не всегда агрессивен и иногда не лишен проблесков разума – даже переписывался с Вольтером, и тот в 1771 году посвятил ему оду, в которой называл его «носителем света и разума» (ну-ну, господин Вольтер). Но руководить страной он конечно же способен не больше, чем, скажем, управлять космическим кораблем. Впрочем, ничего страшного – есть и без него кому этим заниматься. Его дело – расписаться здесь и здесь. А дело врача – добиться того, чтоб король мог это сделать и не сильно привередничал. Все очень просто.

И что хорошего могло обломиться при такой жизни его супруге Каролине-Матильде, молоденькой сестре английского короля? От нее, собственно говоря, кроме появления на свет наследника престола, никто ничего и не ждет, но даже с этой нетрудной вещью все оказывается не так просто. Царственный супруг, как ему и подобает, безумно сексуально активен, но не по отношению к собственной супруге. В ее постель короля загоняют с огромным трудом – собственно, это одна из обязанностей королевского врача. Нужно быть или очень старым, или очень хладнокровным королевским врачом, чтоб не решить интимные проблемы более простым и приятным способом. А Струэнзе горяч и молод, ему тридцать три года, королеве – двадцать. Не задавайте нелепого вопроса, кто из них сделал первый шаг к сближению. Такие вещи всегда взаимны. Ничтожный шажок одного, шажок навстречу другого – и вот обе стороны уже бегут друг к другу с распростертыми объятиями.

Прошел всего год, и все устроилось прекрасно – королева была счастлива, Струэнзе был счастлив, королю было плевать, да и подумать он не мог ничего такого, это было бы для него совершенно непосильным умственным напряжением. Те времена, конец восемнадцатого века, были временами фаворитов. В России правила Екатерина, на которую главное влияние оказывал актуальный любовник. Чем Дания хуже? Например, чем хуже той же Англии, король которой Георг III был тоже безумен – потому и Америку проворонил… Но Струэнзе мало власти над королевой, через нее он добивается власти над королем. Человек образованный, умный, с прекрасными манерами, он обворожил всех. Король настолько почитает своего лейб-медика, что сначала спрашивает его совета по всем вопросам, требующим решения. Потом он требует от него, чтоб тот сам возникающие вопросы и решал. В итоге он задумывается, а чего же в таком случае его тревожат всякими пустяками, с которыми его лейб-медик великолепно справляется сам? У него все прекрасно получается – так пусть работает! И он предоставляет Струэнзе полномочия издавать указы от своего имени, скрепляя печатью тайного королевского кабинета, без участия короля – тот все равно ведь со всем согласен! Главой кабинета, чтоб не создавать бессмысленных задержек в государственных делах, король назначает самого Струэнзе. Что это практически означает? Да то, что вся власть в государстве переходит к нему.

Что еще желать человеку? Казалось бы, живи в свое удовольствие. Дания, конечно, королевство отсталое и захолустное, но на век премьер-министра для роскошной жизни хватит. Но Струэнзе не таков. Произошло то, о чем он только мечтал скромным альтонским врачом. Он получил возможность изменить судьбу королевства. О реформах мечтают многие интеллигентные люди, отчетливо видящие, каким бодрым строевым шагом их страна марширует не туда – то ли назад, то ли вообще к краю пропасти. Но многим ли из этих бодливых коров Бог дает рога? Это в принципе и удобно, никакой ответственности и можно спокойно ругать власти: они виноваты во всем, а ты ни в чем. А вот со Струэнзе так не получилось – теперь он может реформировать Данию как ему угодно. Но ведь это опасно, и сторонники старого порядка могут нанести ответный удар – неужели не страшно? Струэнзе не испугался. Король его ценит, королева его любит – кто против него устоит?

И реформы сыплются из его кабинета, как горох из дырявого мешка. До этих реформ некоторым нынешним государствам еще жить да жить. К нам, кстати, многие из этих реформ тоже пришли совсем недавно. Полная свобода слова, отмена цензуры, равенство всех перед судом, твердый государственный бюджет, полная свобода совести всем христианам – и нехристианам, это в протестанской Северной Европе двести лет назад, и тем же ханжам в пику – полные права незаконнорожденным детям! Отмена монополий ремесленных цехов, оставшихся от раннего Средневековья. Отказ от субсидий нерентабельным отраслям промышленности – зачем кормить лентяев, работайте лучше! Полный запрет пыток и телесных наказаний. Ну и конечно же непосредственно по специальности – больницы для бедных за счет казны и медицинский контроль над публичными домами. В общем, то, за что другие страны боролись столетиями, вылетало из-под пера Струэнзе бурным потоком, припечатывалось королевской печатью и вступало в законную силу.

Так что, расцвела Дания после таких прогрессивных реформ? Как сказать… Реформы нельзя просто ввести, издав правильные бумаги, – реформы ведь не в законах, они в головах людей. Реформа не игрушка, которую сколотил, и пусть себе забавляются – если дать игрушку слишком маленьким детям, которые до нее не доросли, они ее в лучшем случае разломают, а могут и проглотить. Реформу, как цветок, надо долго поливать и удобрять, причем в правильных дозах, тогда и вырастет красиво, а если тянуть из земли для скорости роста – вырвете, и все тут! Любой реформатор наживает себе врагов – это все те, кому при старом режиме было хорошо. Струэнзе беспощадно уволил без пенсии массу чиновников, не нужных государству. Они бы невзлюбили его и просто за увольнение – а тут их еще и выкинули на улицу без куска хлеба, обещанного ранее в благодарность за добросовестные труды. У них хватало влиятельных родственников, могущественных знакомых – они все стали врагами Струэнзе, и, что хуже всего, в вопросе пенсий их возмущение было понятным и справедливым. Струэнзе, когда ему не хватало денег на его реформы, недрогнувшей рукой задерживал выплату жалованья армии и флоту, и те сидели без денег месяцами. Мало что это не прибавляло любви к нему, так это еще и ссорило его с военными, а это всегда очень опасно: если не кормить человека с ружьем, он возьмет это ружье и сам себя прокормит. И что особенно печально, сам Струэнзе вовсе не показывал себя образцом реформатора. Он назначил своего брата министром финансов, требовал от других экономии, а сам жил роскошно, сам себе даровал графский титул, и что страшнее всего, он презирал Данию. Датчан называл только тупицами, и все свои тысячу шестьдесят девять указов издал на немецком языке, ибо датского не знал и учить не собирался. Все прошения властям датчане теперь вынуждены были писать на немецком, иначе их даже не читали. Струэнзе не знал, что можно творить почти что угодно, а вот за язык народ трогать нельзя. Впрочем, только ли Струэнзе этого не знал, не знает и знать не хочет?

Недолго пришлось ждать, чтобы враги Струэнзе объединились, объявленная им свобода печати действовала против него же, его критиковали изо всех сил, и часто справедливо. Его злейшим врагом стала вдовствующая королева Юлиана-Мария. Особенно это обострилось после того, как обнаружилось, что второй ребенок королевы похож на Струэнзе как две капли воды. К заговору присоединился ряд военных – полковники Келлер и Айхштедт, которые злы на Струэнзе из-за его ущемлений, чинимых военным. Огромную роль сыграл и Оде Гульберг, воспитатель королевского брата, титан кабинетной интриги, ростом в целых 146 сантиметров. Что интересно, его бывший покровитель и рекомендатель граф Рантцау тоже оказался среди руководства заговора – интересы слишком многих Струэнзе задел! Заговор составился, и весь вопрос в том, как свалить Струэнзе. Было найдено самое простое средство: заговорщики открывают глаза сумасшедшему королю на то, что его супружеские обязанности выполняет его любимый министр. Более того, они врут ему, что возмущенный таким кощунством народ вышел на площадь, беспорядки грозят самому существованию датского государства, успокоить верноподданных может только одно – распишитесь, Ваше Величество, здесь и здесь! Много ли нужно, чтоб запугать несчастного психопата? Тем паче Струэнзе достиг немалых успехов: король уже помнил, что если просят расписаться – нужно расписываться. Здесь и здесь. Вот теперь можно действовать!

Королеву запирают в крепость Кронбург, в холодную комнату с решеткой на единственном окне. Струэнзе заковывают по рукам и ногам, запрещая ему даже бриться – а вдруг зарежется? Потом, когда бриться разрешают, два солдата во время этой процедуры держат его за руки. Но где же доказательства его преступлений? Сначала в деле фигурирует свидетельство фрейлин королевы – мы, мол, специально рассыпали по коридорам замка муку, и оказалось, что в комнату королевы вели мужские следы, причем именно из комнаты графа Струэнзе! Лучше, чем ничего, но все-таки свидетельство получается дохленькое: откуда видно, что следы именно мужские, какие-такие половые признаки у мужчин на пятках растут, и почему все подписавшие данный документ фрейлины с позором выгнаны королевой и самим Струэнзе за различные служебные упущения? Находится и еще одно, более кошмарное преступление, в котором замешан не только Струэнзе, но и его друг и сподвижник граф Эвальд Брандт, помогающий ему по мере сил во всем, в том числе и в общении с Его Ненормальным Величеством. Оказывается, король предложил ему скуки ради подраться на кулачках! Тот, разумеется, категорически отказался – как же это можно драться с королем! Король решил показать как – налетел на графа, хорошенько его придушил, а потом полез пальцами в рот, чтобы схватить за язык. Бедный Брандт, отчасти для самообороны, а отчасти от испуга, и тяпнул короля за палец! Вот ему и пришили покушение на самодержца, а Струэнзе – содействие покушению путем непротивления и даже подстрекательства. Все, в принципе уже можно казнить – но несолидно как-то…

И тут заговорщики добиваются решающего успеха – ровно через месяц и четыре дня после ареста Струэнзе подписывает признание в том, что состоял в интимной связи с королевой! Зачем он это сделал? Ведь ясно, что пока признания нет, у него есть шансы на спасение, а после такой улики он пропал и ничто его не спасет. Может быть, его обманули, показав фальшивое признание королевы, – мол, все равно уже нет смысла отпираться. Или соврали, что не захотят всеевропейского скандала и будут вынуждены его замять? А может быть, к нему просто применили строжайше запрещенные им самим пытки? Уже не узнаем, а признание есть. Теперь с ним идут к королеве – смотрите, мол, какая у нас интересная бумага! Вы говорите, что все это ложь, – но тогда мы его немедленно казним за клевету на государыню! А если правда, то нам будет лучше спустить это дело на тормозах – так подпишете или нет? Уломали – подписала. После этого спасения нет ни ему, ни ей.

Не прошло и двух лет реформ, как все реформы закончились. Струэнзе восходит на эшафот, где его казнят со средневековой жестокостью, отрубая сначала руку, а потом голову и потом уже мертвого колесуя, – зачем – не могу понять, легче им, что ли, от этого стало? Точно такой же казни подвергается и бедняга Брандт, то ли покуситель на короля, то ли королевский покусатель. Велись при дворе какие-то разговоры о Генрихе VIII Английском, который даже не одной, а двум своим женам головы отрубил, но очень быстро прекратились – когда Роберт Мюррей Кейт, посол английского короля, брата Каролины-Матильды, зашел во дворец в гости и порассуждал, как бы ни к кому конкретно не обращаясь, насколько легко английская эскадра превратит весь Копенгаген вместе с королевским дворцом в груду битого кирпича, как будет бессильна вся датская армия вместе с флотом помешать этому хоть чуть-чуть и как лично ему будет неприятно, если все-таки придется прибегнуть к этой экстраординарной мере. Психопат-король просто разводится с развратницей-королевой, она, опозоренная, возвращается в Англию вместе с приданым, и вскоре умирает от оспы, перед смертью клянясь, что ничего такого не было, – а что ей еще говорить? Реформам конец, снова разрешены пытки, образование стало привилегией дворян, государственный долг в мгновение ока возрос с шестнадцати до двадцати девяти миллионов. Нет и не может быть пользы государству от великих перемен, только от медленных, постепенных и хорошо продуманных изменений к лучшему.

А может быть, единственной пользой от этого романа было то, что два человека, Иоганн Фридрих Струэнзе и королева Каролина-Матильда, испытали несколько месяцев несомненного, мало чем омраченного счастья? Бог с ней, карьерой, – они любили друг друга, и он отдал за это жизнь, а она – титул и честь, и, наверное, они оба считали, что это нормальная цена. Строго говоря, это еще дешево! Многим и этого не достается. А королеве и ее лейб-медику повезло, и о чем бы они ни думали в свои последние минуты, вспомнить что-то не просто хорошее, а именно прекрасное они бы тоже могли. Вот если бы еще чванства чуть поменьше, самоуверенности, чувства национального превосходства, все было совсем хорошо, потому что все это мешает в любви не меньше, чем в политике. Бывает, что из-за них гибнут великие империи, особенно если в дело вмешивается любовь. Но об этом – следующий рассказ.


ЭРНАНДО КОРТЕС И МАЛИНЧЕ Любовь рушит империи

Да хранит вас Кетцалькоатль, уважаемые читатели! Если какой-нибудь жрец мексиканских кровавых культов проник бы по астральным каналам в наше информационное пространство, он бы с гордостью убедился в популярности в наше время, для него являющееся далеким будущим, истории, сериалов и даже кухни его страны, которую теперь мы называем Мексикой. Истинной радостью наполнились бы сердца вождей древних американских индейских племен ольмеков, ацтеков, сапотеков и прочих дискотеков и библиотеков, не говоря уже о чичимеках, когда они узнали бы о том, что во многих городах России и Украины вовсю смотрят «Апокалипсис» Мела Гибсона а уж мексиканских забегаловок – пруд пруди! Что же породило такой интерес ко всему мексиканскому? Мексика – государство, рожденное в крови и огне. Да, это так! Но решающую роль в появлении нынешней Мексики сыграла любовь: не было бы великой любви – не было бы, пожалуй, и этой удивительной страны.

Кстати, а может ли любовь вообще играть такую роль? Каков вообще масштаб любви в нашем обществе? Частное ли это чувство, интересное только вовлеченным в него по собственной неосторожности и безрассудству, или сила планетарных масштабов, как у Данте: «Любовь, что движет солнце и светила»? Имеет ли отношение к нашему реальному приземленному миру патетическая фраза из Библии «сильна, как смерть, любовь, стрелы ее – стрелы огненные» или прав значительно менее почтенный источник и любовь – это такая глупость, которую выдумали русские, чтоб не платить денег? Боюсь, что об однозначном ответе на этот вопрос не стоит и мечтать – от размера любви зависит. Причем, что интересно, не обоюдной – достаточно кому-то одному любить по-настоящему сильно, и эта любовь может натворить в мире такое, что и не узнаешь его потом. Хорошо это или плохо – судите сами, а чтобы вам было легче судить, я расскажу, как рухнула великая империя ацтеков, и вы уж потом решайте сами, было ли это возможно без необыкновенной любви одной-единственной необыкновенной женщины.

Согласно древним ацтекским преданиям, которые удалось сохранить до наших дней, два бога главенствовали в этой стране. Одним из этих богов был добрый Кетцалькоатль, который подарил людям ремесла и науки, научил письменности, подарил людям кукурузу и категорически запрещал человеческие жертвоприношения, говоря, что если кого-то и можно приносить в жертву, то только птиц и бабочек. Вторым был его противник, вечно молодой, всемогущий, всезнающий и свирепый Тескатлипока, которого изображают в виде сверкающего черепа – ни дать ни взять, как в фильме «Терминатор»! Впрочем, Кетцалькоатля тоже иногда называли Тескатлипокой, но Тескатлипокой белым, а его злобного соперника, черного Тескатлипоку, обычно отождествляли с Уитцилопочтли, богом двух самых опасных вещей в мире – Солнца и войны. Странный облик, непривычный ацтекам, приписывали Кетцалькоатлю – он был белокож и бородат, абсолютно не ацтекской внешности, европеец какой-то! Некоторые даже считают, что прототипом Кетцалькоатля был переплывший Атлантический океан викинг – сейчас, когда уже доказано, что действительно викинги посещали Америку за сотни лет до Колумба, с ходу отмахиваться от этой гипотезы я бы не стал. А вот считать его атлантом, инопланетянином или, как до сих пор верят мормоны, посетившим Америку Иисусом Христом… Я бы пока остерегся – доказательств все-таки маловато…

Согласно мифологии ацтеков, сначала Кетцалькоатль и Тескатлипока вместе создали мир, а потом их дружбе пришел конец и между ними началась жестокая борьба. Стихия Тескатлипоки – разрушающий огонь, противостоять которому трудно, и в итоге, как часто бывает, злой Тескатлипока победил доброго Кетцалькоатля. Побежденный был вынужден оставить родные края и отправился странствовать по Восточному морю вместе со своими соратниками. А перед тем как отплыть, обещал, что вернется, низвергнет ужасного Тескатлипоку и начнет новую эру, когда боги не будут требовать человеческих жертв, а будут удовлетворяться красивыми цветами. Так гласила древняя легенда.

Представление об этой легенде не имел недоучившийся студент Саламанкского университета, двоечник и прогульщик Эрнандо Кортес. Зачем зубрить тривиум и квадривиум, скучать на лекциях и угождать профессорам – ведь этот генуэзец, как его там, кажется, Кристобаль Колон, недавно открыл Новый Свет, где сокровища валяются прямо под ногами! Завоюй себе с мечом в руках новые владения – и будешь богат и счастлив! Он садится на корабль и плывет в заокеанские владения испанского короля, там он участвует в военных экспедициях на Кубу и Гаити, за что и получает в награду землю. Вот он уже сразу и помещик, а не студент, у него есть индейцы, которые должны на него работать, практически рабы, – в общем, карьера и вообще жизнь удалась! Но целых тринадцать лет проходит, пока он не получает под свое начало целую экспедицию для завоевания новых стран – одиннадцать кораблей, пятьсот тридцать три солдата и пятнадцать лошадей, учтите, лошади – это очень важно! Почему ему пришлось так долго ждать? Может быть, именно для того, чтобы его экспедиция приплыла к берегам ацтекского государства именно в 1519 году, в Первый Год Камыша, начало пятидесятидвухлетнего цикла, когда и было обещано, что на ацтекскую землю вернется Кетцалькоатль? Или это не простое счастливое совпадение и, значит, Кетцалькоатль его на это благословил, или это получилось случайно – но часто ли бывают такие случайности? Он нашел удачное время, чтоб пролить море крови на американской земле.

Ничтожный отряд испанцев, всего несколько сотен человек, вонзился, как нож наемного убийцы, в сердце огромной империи, которая могла выставить на поле боя сотни тысяч воинов. А воевали ацтеки беспрерывно, причем с теми, кто давно покорился им и признал их власть. Зачем же тогда с ними вообще воевать? Может быть, проще было всех их перебить? Как бы не так – ацтекам нужны были именно военнопленные. Ведь плененный враг приносился в жертву, а таких жертв им требовалось очень много – даже не сотни, а тысячи. Правда, самый красивый и высокородный пленник жил у них в довольстве и благополучии с четырьмя женами, выбранными из самых красивых девушек, еще целый год. Но через год он прощался с женами и поднимался по широкой лестнице пирамидального храма. Там жрецы хватали его, и один из них надрезал его тело под ребрами, а потом рукой вырывал его сердце. И точно так же приносили в жертву других воинов, сотнями и тысячами, но уже без года красивой жизни с четырьмя женами – на всех не напасешься! А некоторых пленников привязывали к камню, давали им деревянное оружие и заставляли их сражаться с несколькими прекрасно вооруженными воинами, чьи движения нисколько не были стеснены, – ацтеков это развлекало. Жрецы, приносящие жертву, натягивали на себя содранную кожу убитых пленников, натирались их жиром и расхаживали по Теночтитлану в таком, с позволения сказать, костюмчике. Зачем надо было делать такое? Ацтеки считали, что кровь принесенных ими жертв питает богов, а если их лишить пищи, боги умрут и заберут с собой весь мир. То есть они не изверги и садисты – это они так мир спасают, и это средство действует, потому что мир не погибает… Какому негодяю пришла в голову такая идея впервые, ученые не могут установить, да и не очень охотно занимаются этим: противно! А ведь вначале это явно был один-единственный человек – скорее всего, из высшего жрече ства. Вполне возможно, что искренне верил, что только так и можно спасти мир. Много интересного делалось в этом мире во имя веры…

Естественно, что ацтеков, которые даже не включали покоренные ими страны в свое государство, а просто тиранили их, как хотели, все их соседи, тридцать восемь других государств, зачастую значительно большего размера, чем государ ство ацтеков, понятно как сильно любили. Малейшую возможность отомстить своим жестоким гегемонам они ценили очень дорого, и это пошло Кортесу на пользу, как и принятое незадолго до его экспедиции решение испанского католического духовенства. Нам оно может показаться удивительным, но иные были времена… А решение церкви было очень важным – после возвращения Колумба из своего плавания перед европейцами встала проблема: люди индейцы или нет? Если не люди, кто может запретить их убивать, избивать, заставлять делать то, что настоящим людям, испанцам, захотелось, хоть с кашей есть? И выгодно, и удобно – как говорят в наше время: «шампунь и кондиционер в одном флаконе»… Однако духовенство долго размышляло над этой проблемой и в конце концов решило, что индейцы – тоже люди. Такое решение имело много последствий. Это значило, что индейцев можно и даже нужно было обращать в христианство, а испанец, пожелавший обнять-поцеловать индейскую женщину, уже не считался впадающим в страшный грех скотоложства. Более того: если индейская женщина принимала христианство, то почему христианин не мог бы жениться на христианке? Формальных препятствий нет. Начнем же теперь разговор о женщине, которой в мире нет равных, ибо она изменила судьбу целого континента. После того как испанцы одерживают очередную победу над индейским воинством с помощью мушкетов, пушек и страшных для индейцев огромных существ – лошадей, которых индейцы никогда в жизни не видели и боялись не меньше, чем те же испанцы, скажем, дракона или василиска, Монтесума присылает Кортесу различные дары. Среди них были два костюма – Кетцалькоатля и Тескатлипоки, чтобы понять, кто же перед ним, но Кортес его окончательно запутал, не примерив ни тот, ни другой. Но более важным даром были двадцать женщин-рабынь. Кортес сразу приказал окрестить их и раздать своим выдающимся сподвижникам, не обидев и себя. Причем с выбором он угадал необыкновенно! Та, которую он выбрал, и погубила империю ацтеков – без нее все могло бы обернуться иначе!

Кто же эта роковая женщина? У нее было несчастливое имя Малинси – «неудача, раздор», вот что оно означало. Она была дочерью рано умершего вождя, ее мать вышла замуж за молодого преемника мужа, а девочку предпочла отдать, как тогда говорили, «на удочерение», а на самом деле в рабство. Так ее и передавали из рук в руки, пока она не пересекла всю Америку, причем она знала и язык ацтеков, и язык майя. Вообще ее способности к языкам были необыкновенные, она быстро выучила и испанский. При крещении ей дали имя, похожее на ее индейское имя, – Марина. Вскоре само собой получилось, что все свои распоряжения, все переговоры Кортес вел с индейцами через Малинси, донью Марину, как называли ее потом испанские хронисты. Он сразу решил, что может ей доверять. А тем временем в могущественной империи ацтеков дела шли совсем никуда – там император Монтесума II (строго говоря, тлатоани Мотекусома, но после романа Хаггарда «Дочь Монтесумы» мы уже привыкли звать его именно так) пребывал в состоянии жуткой паники. Кто эти существа? Если это Кетцалькоатль, почему он не надел его костюм? Почему они прислали Монтесуме пустой шлем с требованием наполнить его золотом, якобы для того, чтобы проверить, то же у Монтесумы золото, что и у испанцев, или это какой-то другой металл? И этот шлем как две капли воды похож на шлем Кетцалькоатля с храмовых рисунков… Монтесума, храбрый воин и жестокий правитель, был в ужасе, ибо подобной угрозы его народ не встречал. Сам Монтесума сидел на троне уже почти два десятка лет и с обычными для ацтекского государства проблемами справлялся как нельзя лучше – жертв хватало, солнце продолжало исправно всходить и заходить. С подданными он не церемонился – сопровождавший его в одном из походов сиуакоатль Тлилпотонки, крупный чиновник ацтекской бюрократии, внезапно получил от него приказ казнить всех воспитателей своих детей, а также служанок и фавориток своих жен и наложниц и заменить их новыми. Вслед за сиуакоатлем были посланы шпионы, чтобы проверить выполнение приказа, которые доложили, что всё исполнено в лучшем виде – всем отрублены головы. Узнав об этом, тлатоани удовлетворенно вздохнул – с такими подчиненными можно работать. А после одной из «цветочных войн» Монтесума отметил победу тем, что на праздничном банкете с удовольствием отобедал самыми лакомыми кусочками двадцати четырех побежденных вождей. Скажите, можно ли было ожидать от него, что он испугается горстки людей только потому, что они бледные и небритые? А вот пожалуйста…

Зато у Кортеса дела шли все лучше и лучше! За что прочим индейцам любить ацтеков, которым мало полной покорности и каждый год требуются тысячи людей просто для того, чтобы вырвать у них сердце на чудовищных пирамидах ацтекских храмов? Восьмидесяти тысячам пленников вырвали сердца только на одном жертвоприношении при освящении (страшно это слово писать) храма Уитцилопочтли в Теночтитлане, четыре дня ушли у жрецов на то, чтоб их всех убить – быстрее никак не успевали. Испанцы вспоминают, что некоторые из храмов ацтеков были покрыты толстым слоем запекшейся крови. Понятно, что племя тлашкаланцев, мало уступающее по численности ацтекам, охотно становится союзником Кортеса. И в этой дипломатической победе – огромная роль доньи Марины, крайне искусно и со знанием психологии индейцев ведущей переговоры для своего мужчины, явно любимого, даже простой привязанностью это не объяснить. Все индейцы называют Кортеса Малинцин – «повелитель Марины», ибо ее устами он общается со всеми. Кортес не обижает Марину, обходится с нею почтительно и даже нежно. Что это означает? Что и у него возникли какие-то чувства? Или что он просто не окончательный идиот, чтоб ссориться с самым полезным членом его экспедиции? Наверное, и то, и другое. Побуждения людей всегда сложнее, чем мы думаем.

Еще одну услугу оказывает Кортесу Марина уже тем, что она – женщина. Женщины болтливы и не хранят тайны, во всяком случае, друг перед другом, подсознательно считая мужчин другим, более опасным племенем. Участвуя в обычной бабьей болтовне, Марина узнает о заговоре против Кортеса – опасном, грозящем всем конкистадорам гибелью. И тут же, естественно, без всякой жалости к собеседникам она сообщает все Кортесу. Заговорщиков тут же карают с невероятной для нашего времени жестокостью, и Кортес спасен. Впрочем, излишне добрые люди в шестнадцатом веке на свете не заживались, а если удавалось им это, от их доброты бывали большие беды! Через немногие годы после описанных мною событий испанский епископ Лас-Касас заступится за индейцев, нещадно притесняемых испанцами. Как же он предлагает облегчить их положение? Ввозить из Африки побольше негров-рабов! Вот такой правозащитник шестнадцатого века…

Рассказать вкратце историю о гибели империи ацтеков я не смогу – масса ярчайших подробностей неминуемо останется за пределами моего рассказа. Разве что напомню несколько самых поразительных деталей. Как Монтесума попытался узнать у Кортеса, зачем испанцам столько золота, и Кортес ответил практически правду: «Мы все больны тяжелой болезнью сердца – и только золото может вылечить нас от этой болезни!» Как Кортес захватил Монтесуму в плен и добился – безусловно, с помощью своей великолепной переводчицы – его полного повиновения. Как Кортес ушел сражаться с испанским же отрядом, посланным покарать его за неповиновение, и оставил войска в Теночтитлане на тупого и жестокого Диего де Альварадо, а тот, перепугавшись безоружной процессии жрецов, начал их избивать и доигрался до восстания против испанцев, в котором участвовали практически все. Как при этом восстании погиб Монтесума, и до сих пор неясно, испанцы его убили или свои же. Как испанцы уходили от стократно превосходящих индейцев, которые ловили их и прямо на ходу приносили в жертву, вспарывая им животы каменными ножами. Как они бросали в воду пушки, золото и трупы убитых, чтобы пройти по ним через очередной канал, мост через который был сожжен. И как потом Кортес вместе с тлашкаланцами вернулся и стер Теночтитлан с лица земли, уничтожив ацтекскую империю.

Так страшно погибла великая страна, ужас соседей. А не было бы доньи Марины – и империя Монтесумы могла бы устоять! Если б не было Малинче, предательницы – так ее стали называть индейцы. Называли ее еще и «Ла Чингада» – великая блудница… Но что ей до того! Она любила этого мужчину, и все остальное отступало на задний план. Был ли Кортес ей благодарен? Наверное, да. В своем доме, близ Теночтитлана, он построил метрах в двухстах и дом для доньи Марины, который соединялся с его домом туннелем. Он ее стеснялся, не хотел, чтобы видели, как он приходит к ней. Но расстаться некоторое время не мог – предполагаю, что и не хотел. Тем более что их союз не был бесплоден – у них родился сын, назвали его Мартином, так звали отца Кортеса. Наверное, это и был первый мексиканец. Нобелевский лауреат Октавио Пас сказал о битве при Теночтитлане: «Это не было ни победой, ни поражением, это было мучительным рождением народа метисов». Много ли наций в мире, которые знают, кто был их первым представителем, кто был первым французом, немцем, англичанином? Представления никто не имеет. А с первым мексиканцем – никаких сомнений.

А конец у этой истории еще более горестный: Кортес так и не женился на донье Марине и просто подарил, пристроил уже ненужную ему женщину в жены своему сподвижнику Хуану де Карамильо. Отдал, как вещь. Некоторые скажут: отплатил предательством за предательство – я не стану так говорить. Она не предавала ацтеков, продавших ее в рабство, – она их ненавидела, как и большинство жителей Мексики, для которых и испанцы, пожалуй, были явно менее жестокими хозяевами. Единственный человек, которому принадлежала ее верность, – это Эрнандо Кортес, и ему-то она не изменила ни на минуту. Жалела ли она об этом? Наверное, как все женщины – время от времени, а потом снова вспоминала, как им было хорошо вдвоем…

Впрочем, у Кортеса есть небольшое оправдание – сам император велел ему жениться на испанке. Судя по всему, какие-то человеческие отношения с бывшей возлюбленной, женой своего соратника, у него сохранялись. Не забыл он и своего сына Мартина, первого мексиканца, более того – тот был дружен со своим тезкой и сводным братом, сыном Кортеса и его новой, расово полноценной жены. Впрочем, к чести испанцев, следует заметить, что расовые предрассудки у них были гораздо слабее религиозных. Последователей чудовищной ацтекской веры они ненавидели и презирали (имели основания!), но как только индеец крестился, он становился обычным подданным испанской короны – во всяком случае, формально, – а сын вождя, крестившись, немедленно получал титул «дон». Межнациональные браки сразу стали повальной модой, причем не только испанцы брали в жены индианок – для ряда индейских племен, продолжавших сопротивляться испанцам, добыть заокеанскую женщину в жены вождю считалось весьма похвальным, а прекрасные пленницы, привыкшие к латинским стереотипам семейной жизни, быстро позагоняли гордых каси-ков под каблук так, что те и пикнуть не смели. Так и возникла новая нация креолов – теперь они живут далеко не только в Мексике. А сын Малинче, Мартин, в итоге доказал свою любовь и преданность сводному братцу страшной ценой. Когда законный сын Кортеса подрос, он поднял мятеж – что интересно, стал во главе индейцев, пытавшихся отвоевать независимость от Испании. Мятеж был подавлен, его главу разыскивали – и тут его сводный брат сдался властям, выдав себя за него, спас ему жизнь, но сам был казнен. Как могло бы случиться такое, если бы эти сыновья одного отца не любили друг друга по-настоящему?

А кто сейчас помнит о донье Марине? Еще как помнят – мексиканцы теперь, когда выясняется, что в их отечестве мексиканские вина менее популярны, чем импортные, калифорнийские, называют это «малинчизмо». Малинчизм – это стремление любить чужое больше своего, или предательство, совершенное во имя любви. Не только первого мексиканца подарила Малинче Мексике, но и минимум одно новое слово. Каждому ли удается сделать такой взнос в культуру своего народа? А права она была или виновата, судить ее или восхвалять, слава богу, не мне решать. Знаю лишь одно: забыть ее или вычеркнуть из истории уже совершенно невозможно. Хотя бы для того, чтоб мы не забывали, что любовь и создает государства, и низвергает их в пепел и прах. При этом даже не важно, родились ли оба влюбленных в пурпуре и бархате: любовь – великая демократка и иногда сводит очень странные, почти невероятные пары. Но об этом – следующий рассказ.


ЮСТИНИАН ВЕЛИКИЙ И ФЕОДОРА ВЕЛИКАЯ Автократор и блудница

Один из самых популярных сюжетов дешевых романчиков в бумажных переплетах всех времен и народов – необыкновенное счастье и везенье прекрасной девушки из низов общества, завоевавшей сердце, а после массы драматических перипетий и руку человека знатного или хотя бы богатого. В общем, история Золушки, только без доброй феи, в роли которой выступает автор: взмах волшебной палочки-авторучки – и герои чудом встречаются, несколько заклинаний, набранных на компьютере, – и всепоглощающее чувство охватывает их сердца, ну и дальнейшее в таком же стиле. Меня всегда удивляло, что критики этих шедевров вместо неопровержимых обвинений в убожестве языка, ходульности чувств и примитивности сюжета находят в них другой порок – мол, «все это нереально и такого быть не может». Еще как может! Более того, постоянно происходило, будьте уверены, происходит, а уж что будет происходить, так уж точно не извольте сомневаться. Причем началось так давно, что и не упомнишь, и история из жизни могущественной Византии, о которой сейчас пойдет речь, далеко не первая. Но очень уж типичная…

Если бы Византийская империя не была такой, как она была – изощренной, коварной и вероломной, талантливой во всех искусствах и фантастически бестолковой в экономике, ревностной в вере и погрязшей в суевериях, набитой шпионами и не знающей толком, что делается под боком у собственной столицы, – вся мировая история была бы совершенно иной, а уж наша – точно! Но хорошо ли, плохо ли, а Византия была именно такова, и архитекторами этого необычного государства, определившими ход ее истории на многие столетия, была влюбленная пара, сомнений никаких! Хорошо ли, плохо ли, но именно они дали Византии ее веру, и ее закон, причем в том виде, который, в сущности, не нравился им самим, но который позволил империи проскрипеть ни шатко ни валко без малого тысячу лет… Прошло время, и вера Византии стала и нашей верой. Так что на нас тоже сильно повлияли мнения и решения императора Юстиниана Великого и его супруги, императрицы Феодоры Великой. Именно так: «великий» и тут, и там. Удивительное было это величие, корни которого следовало искать в самых низах тогдашнего общества. Впрочем, разве не всегда бывает так? Основатель знатного рода всегда человек незнатный, иначе какой же он основатель?

Единственное место в почти любой древней империи, где можно сделать карьеру с нуля, – это дворцовая гвардия. Туда берут не за знатный род, а за храбрость и силу. Берут, даже если ты никто и звать тебя никак, даже если ты не римлянин, а точнее, не грек, который зовет себя римлянином по старой памяти, а иллириец или даже фракиец, то есть вообще славянин – наш человек! Так и попал в гвардию, буквально с улицы, грубый служака Юстин, человек явно простой, но, тем не менее, неглупый – глупый не станет префектом претория, командующим главными солдатами империи, охраняющими священное тело императора. Трудно ли сделать карьеру в преторианской гвардии? Нелегко, но возможно, даже полководческий дар для этого отнюдь без надобности – преторианцы не воюют, они ведь прекрасные солдаты, какой смысл рисковать ими на войне? Начищай до блеска латный нагрудник и поножи, тяни на парадах носок, громче кричи: «Да здравствует император!», но не когда попало, а когда начальство велит, ешь упомянутое начальство глазами и пей с ним, что поднесут, а в увольнении не пей много, потому что попадешь на заметку, но и трезвенником не будь, потому что таких не любят и найдут, как подставить… вроде все? В принципе да, если что и пропущено, то такие же мелочи. Юстину этого хватило, более существенных его дарований летописцы до нас не донесли и даже придумывать не стали.

Почему бы ему не стать императором? Как, собственно говоря, сел на трон нынешний император Анастасий, простой дворцовый служитель, силенциарий – «молчаливый»? Их звали так, потому что о дворцовых тайнах лучше было молчать… Всего-то императорского у него было то, что один глаз его был голубой, а другой черный. И так это понравилось супруге предыдущего императора Зенона, императрице Ариане, что та дождалась когда ее муж-император выпил с чувством и толком, так, что потерял сознание, – и приказала его немедленно похоронить, как умершего! Часами слушали гвардейцы, стоящие на страже могилы, ужасные вопли похороненного заживо бедняги, но выкопать его не посмели. И пожалуйста, не очень пугайтесь: для Византии все это самое обычное дело! Могло быть и хуже – выкопали и отдали бы палачу. А так закопали по-хорошему и не мучили даже… Если бы в этой стране были страховые компании, самые жуткие ставки по страхованию жизни были бы у императоров – знаменитый французский византинист Шарль Мишель Диль из ста семи византийских императоров насчитал только тридцать семь, оставивших престол в результате естественной кончины или гибели в сражении. Всех остальных безжалостно свергли, и мало кому удалось отделаться насильственным пострижением в монахи без прилагающегося в нагрузку ослепления. Обычно просто убивали, и хорошо если сразу, не несколько дней подряд, как, скажем, Андроника Комнина. Боишься – не ходи в императоры.

Впрочем, Анастасий был императором почти образцовым, в души и карманы подданных залезал умеренно, деньги попусту на ветер не швырял, скопил за двадцать семь лет своего правления три тысячи двести кентинариев золотом. Дикие деньги! За пятьдесят кентинариев, полученных от Византии, киевский князь Святослав на Болгарию напал – тоже тот еще был типчик! Однако наследником Анастасий не обзавелся – куда там с такой императрицей, – и после его кончины префект претории Юстин практически без сопротивления стал императором. Чтоб не остаться без поддержки, приблизил он к себе грамотного племянника по имени Петр Савватий, а чтоб подчеркнуть родство, дал ему имя Юстиниан. Под этим именем тот и прославился. Такие выходцы из низов обычно любят жениться на дочерях самых знатных дворян, чтоб никто потом и не поминал его худородность… Исключая самых талантливых и ярких – для них вообще нет никаких ограничений, приличий и рамок. Женился же Петр Первый на солдатской полонянке, вытащенной из-под обозной телеги! А где же Юстиниан найдет себе барышню по сердцу?

Чтоб увидеть эту девочку, надо бы заглянуть в одно из самых поразительных мест Константинополя, которое для простых людей было то же, что для знатных – дворец. Что такое в Константинополе был ипподром? И цирк, и театр, и стадион, ну, и ипподром, это уже само собой, а еще, украинской социальной терминологией пользуясь, майдан! При самодержце-императоре политики быть не могло, но как же без политики? Гони природу в дверь – она войдет в окно. Во время любимого зрелища византийцев – состязания квадриг, четверок лошадей, – так получалось, что приверженцы одних политических взглядов почему-то болели за один цвет одежд колесничих, а их противники – за другой. Так что не стоит удивляться, что где-то культуриста избирают губернатором, а где-то боксера не избирают мэром – традиция, как вы видите, давняя!

Так вот, у смотрителя зверинца одной из таких фракций, прасинов, по-нашему «зеленых», с простым византийским именем Акакий, было три дочки. Акакий рано умер, несчастная мать семейства и ее дочери напрасно умоляли прасинов сохранить хлебное место за новым мужем вдовы – им безжалостно отказали. Умирать бы им с голоду среди отбросов, но их противники венеты, «синие», взяли их нового папочку на работу. Так девочки и проводили свое детство среди зверей гладиаторов, спортсменов и темного люда, о котором сразу и не скажешь, кто он и что – зверь, гладиатор или спортсмен. Куда была дорога самой младшей, девочке красивой и зверски выносливой? Практически наверняка в «пехоту»! Так тогда называли самый низший разряд древнейшей профессии. Не-ет, не журналистики… Критики Феодоры пишут о ее необыкновенной безнравственности, но этому я не верю! Какая уж в этой профессии «необыкновенная безнравственность»? Где там нравственность вообще? В какой позе клиент захочет, в такой и нравственно! А вот слова о ее удивительной выносливости, судя по всему, правда. Две ее сестры и мириады ее товарок по профессии быстро сгорели, а вот ей хоть бы что!

Боюсь, что вы сейчас недоверчиво покачиваете головами: «Как? Из такой грязи – и в императрицы? Это же просто невозможно! Общественное мнение осудит…» Ах, милые мои, какое это вам «общественное мнение» при неограниченной монархии? Что император скажет, то и общественное мнение… Причем экономически все гораздо менее затратно, чем в наше время, – результаты примерно одинаковые, но не надо тратить немалые деньги на телевидение и газеты. Правда, для этого нужно стать императором. А Юстиниан встретился с Феодорой, когда он был еще только племянником императора. И жена императора Евфимия и слышать не хотела о законном браке с несчастной, цена которой была два медных обола за весь комплекс земных удовольствий. В дешевом трактире перекусить и то не хватит. Что ж, Евфимия сама была такая благородная и аристократичная? Что вы – аристократка могла бы и пренебречь. А императрица Евфимия когда-то была рабыней Луппициной, которую себе просто купил император Юстин, когда еще не был императором, а потом возвысил до себя и женился. Судя по всему, это было семейной традицией. Уговорить ее было нельзя: тиражирование подобных схем было во вред ее собственной исключительности. «Только через мой труп!» – отвечала она.

Как императрица скажет, так и будет: через труп – так через труп. Евфимия была тоже не вечной, и когда она скончалась, все стало возможным. Специально подписали указ, отменяющий запрет на подобные браки, если падшая женщина раскается и докажет неподдельность своего раскаяния. Так кто же отрицает, что все доказано, если сам император не против, если она даже его убедила! Все настолько рады, что даже не задумываются над тем, как пикантно вообще звучат известия о законодательных изменениях в столь деликатной области – наконец-то императорам разрешили жениться на проститутках, – кто посмеет сказать, что в Византии ущемляется свобода и попираются гражданские права, какой еще эмансипации вам надо? Наконец-то они обрели в борьбе право на личное счастье – будущие Юстиниан Великий и Феодора Великая. Вот они стоят перед алтарем, и священник объявляет их мужем и женой. Племянник солдата и сами понимаете кто… В итоге получилось, что именно они и стали самыми известными императором и императрицей великой Византийской империи.

Какие ж они были – эта пара, оказавшаяся на троне самой большой и могущественной державы своего времени? Юстиниан, практически, никакой… «Был он не велик и не слишком мал, но среднего роста, не худой, но слегка полноватый, лицо у него было округлое, но не лишенное красоты, ибо после двухдневного поста на нем играл румянец» – так описывает его современник. Он же говорит о Феодоре: «Была красива лицом и к тому же исполнена грации, но невысока ростом, бледнолица, однако не совсем белая, скорее, желтовато-бледная, взгляд ее из-под насупленных бровей был грозен». Ну понятно: василевс и василисса, а не победители конкурса красоты.

Что же до характера Юстиниана, его описывают жестче: «Был он одновременно и коварным, и падким на обманы – из тех, кого называют злобными глупцами. Исполнен хитрости, коварства. Был двуличен, опасен, являлся превосходным актером, когда надо было скрывать свои мысли, – и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время. Неверный друг, неумолимый враг, склонный к распрям, большой любитель нововведений и переворотов». Неужели все так плохо? Есть и другие мнения. Пишут, что он был необыкновенно работящ, типичный трудоголик, его даже прозвали Айкомейтос, «Бессонный», потому что к своим государственным обязанностям относился необыкновенно пристально, вкалывал и днем и ночью как проклятый, явно считая это своим долгом. Он был прекрасным кадровиком: ему служили талантливейшие люди эпохи – гениальные архитекторы, хитроумные юристы, ученей ший историк и даже самый ненавидимый сборщик податей! Еще хвалители его говорят, что всю жизнь он служил замечательной идее Римской империи, могущественной, как в былые годы. Вот с этого места хорошо бы поподробней…

А пока что – откуда такие полярные оценки? Кто осмеливался так жестко критиковать императора и его супругу? Почему его не замучили чудовищными пытками, что в Византии, вообще говоря, было в обычае? Отвечу на это: создал эти характеристики величайший историк того времени Прокопий Кесарийский, написавший две восхваляющие Юстиниана книги о его войнах и постройках. Оказывается, всю жизнь писал он и другую книгу, тайную, о том, сколько Юстиниан и Феодора сотворили зла и какими, с его точки зрения, ужасными людьми, да и не людьми, а демонами, посланными, чтоб покарать империю, они были… Назвал Прокопий свою книгу для нас интересно: «Анекдоты». Он не имел в виду веселые рассказы. «Анекдот» по-гречески «неизданное, не вышедшее в свет»… Вплоть до того, что так называли невесту, не вышедшую замуж. Так что по-гречески «анекдот», а по-нашему – «самиздат»!

Но анекдоты – это не всегда правда… Что ж там было на самом деле, был ли Юстиниан добр или зол, принес ли он своей стране пользу или вред? Может, этот Прокопий за что-то его возненавидел и оклеветал? Непохоже… Прокопий всю жизнь пользовался большой милостью Юстиниана за то, что безудержно ему льстил в таких раболепных выражениях, в каких у нас даже перед выборами восхвалять патрона пока стесняются! Так что причины враждовать с Юстинианом у него вроде бы и не было. Только душевная потребность «послать донос в будущее», поведать миру ту правду, которая, казалось, пропагандистской машиной похоронена навсегда! Так что всем власть имущим советуем призадуматься, что пишут дома, тайно, когда никто не видит, их штатные историки. О политологах и имиджмейкерах даже задумываться не следует – с этими все ясно.

Впрочем, кое-что от своего невероятного союза император и публичная женщина получили. Вытащив Феодору «из грязи в князи», Юстиниан подорвал корни ее честолюбия – куда выше лезть-то? Они были всегда необыкновенно почтительны друг к другу, каких-то «романов на стороне» после заключения брака даже злоязычный Прокопий не фиксирует. Да и что не надоевшее до чертиков на нелюбимой работе Феодора в таких романах нашла бы? Во всех государственных вопросах они работают на одну цель, никогда друг другу не мешая, даже если кажется, что это не так. Юстиниан заведомо склоняется в сторону официального православного варианта христианства. Феодора явно сочувствует потерпевшим тогда поражение, но очень влиятельным монофизитам. Есть даже мнение, что она склонила к монофизитству и Юстиниана, и если бы она прожила чуть подольше – неизвестно, по какому пути пошло бы развитие христианства. Но факт один: у каждой влиятельной в государстве религиозной партии оказался свой покровитель во дворце. Таким образом, трон и победителей поддерживал, и с побежденными не ссорился до конца. Вполне возможно, что такие внешние противоречия были просто согласованной линией поведения, ибо устойчивости государства это было скорей подмогой, чем помехой. А может быть, это и не согласовывалось словесно – такая дружная пара обычно и без всяких слов прекрасно понимает друг друга.

Помимо прочего, Феодора делала главное, что может сделать женщина для мужчины, и это не то, что вы подумали! Она по-настоящему поддерживала его в трудные, переломные моменты. Когда грозное народное восстание «Ника» уже почти свергло Юстиниана, когда его власть и сама жизнь уже висели на волоске, когда двор уже собирался спасаться бегством, Феодора отговорила его своей блестящей речью. «Человеку, появившемуся на свет, необходимо умереть, – сказала она, – но быть беглецом для того, кто был императором, невыносимо. Если ты, государь, хочешь спастись, это нисколько не трудно – вот море, вот корабли, но подумай: как бы ты после бегства не предпочел смерть спасению… Царская порфира есть лучший погребальный наряд!» Юстиниан смог преодолеть свою панику, когда с таким словом к нему обратилась единственная женщина, которая имела значение в его жизни. Восстание удалось потопить в крови, и Юстиниан повел свое государство той дорогой, которую считал единственно правильной. К восстановлению Великого Рима и торжеству единой государственной церкви.

Как это у него получилось? Вопрос интересный… Единство церкви восстановили так, как единство церкви обычно и восстанавливается: репрессиями против инакомыслящих. Под горячую руку даже досталось евреям, которые здесь вроде ни при чем: им запретили читать их собственные священные книги по-еврейски, Талмуд можно было читать, но только по-гречески. Удалось завоевать практически всю бывшую Римскую империю. Без Испании и Галлии, но Италию отвоевали… Более того, завоевали Африку, вышибли оттуда этих самых вандалов, которые стали притчей во языцех, хотя ничего особо вандальского они не творили. При них как раз вся Северная Африка была цветущим краем, а после того, как Юстиниан ее завоевал и обложил налогами по своему вкусу, по оценке современников, там погибло не менее пяти миллионов человек. И это в тогдашнем, не так густо населенном мире – чтоб вычислить эквивалентные жертвы в наше время, умножайте на сто! А местность это такая, что, если где-то леса вырубишь и пустыню впустишь, пустыня захваченное обратно уже не отдаст. Так что не питайте иллюзий – самая большая территория, которую Юстиниан надолго расширил, это не Римская империя, а пустыня Сахара! Да и завоеванную Италию его преемники уже не удержали.

В чем же было дело? Почему государство натужилось и надорвалось? Очень просто. В чем сила государства? В его ресурсах. В деньгах, в тех самых трех тысячах двухстах кентинариях василевса Анастасия. Почему Юстиниан растратил их и не собрал новых? Как не собрал – собрал! В таком количестве, что масса крестьян бросили свои села и подались в разбойники и нищие. Так что преемникам Юстиниана собирать налоги просто не с кого было. Некоторые говорят, что если налоги больше определенного уровня, то их просто не собрать. Ну почему же? Можно собрать, но только один раз! Сбор налогов – дело хитрое: раньше золотые монеты были из настоящего золота, а как дело стало хуже, стали добавлять медь. Монета стала дешевле. Но государство платило всем плохими монетами в старом количестве, а подати ими получать не хотело: «Или давай старые монеты, или если даешь плохие новые, то доплачивай». А если кто-то сбежал и не платит налогов, то за него заплатят соседи! Откуда возьмут? Не налогового инспектора это дело… Ну что тут поделаешь: начиная с Юстиниана, византийские императоры и их логофеты не знали простой истины – как только налог становится больше определенного, нет смысла его платить, проще уплатить часть налога лично сборщикам. Теперь-то мы умные и знаем, что нет смысла множить строгости, вводить чудовищные налоги эпибола и синона на компенсацию недоплат других налогоплательщиков, связывать податной люд круговой порукой, пытать и убивать за неуплату – они вымруг, они убегут за границу, и никаких застав не хватит прекратить это бегство, но платить не будут. Не хватит денег на наемное войско и чудесное оружие, о секрете которого до сих пор спорят, – греческий огонь, и каждый раз в битвах с воинами молодого и агрессивного ислама победа будет уже рядышком, но чуть-чуть не хватит, и побегут имперские стратиоты. Ни свирепость Василия Болгаробойцы, ни мудрость Константина Мономаха, ни благородство Романа Диогена, ни полководческий дар Иоанна Цимисхия не помогут – за четыре века Византия потеряет всю Африку и Азию. Из-за мелочи, пустяка – слишком высоких налогов, слишком усердно взимаемых с легкой руки Юстиниана и Феодоры.

Налоговому инспектору и войскам, которые заставляют его слушаться, надо платить – где взять? Из налогов, конечно!

А то, что от таких налогов крестьяне, составлявшие основу армии страны, разбегаются, чиновникам Юстиниана не страшно, им ясно, что делать – можно платить не своим, а иноплеменным наемникам. А что будет, если им не заплатить? Сами знаете – начнут грабить все вокруг и получат задержанную зарплату плюс большой штраф за просрочку уплаты… ой, чему это я учу, молчу-молчу, больше ни слова! Нет денег и на наемников и поэтому нет наемников? Прекрасно, можно отдать меньше – варварам, нападающим на страну, в качестве выкупа, чтобы они отстали и ушли обратно. Но ведь практически, если проиграть войну, получается то же самое, и даже нельзя наверняка сказать, что отдашь меньше денег! Ведь варвары, которые подошли к границе и получили деньги, чтобы «не шли дальше», обязательно придут за деньгами еще раз. Империя попала в воронку – чем сильнее барахтаешься, чем быстрее утонешь. Для этого достаточно один раз ошибиться в масштабе амбиций. Юстиниан заказал вес, который не мог взять, и, естественно, уронил штангу.

Но лично ему жилось неплохо. Верная и разумная жена всегда заботилась о нем, много спала, чтобы быть свежей и радостной, умащивалась благовониями и всегда шла навстречу всем его желаниям, не только интимным, но и государственным, что важнее… Император и блудница жили душа в душу, и, если касаться лишь этой стороны жизни, они только выиграли, чего не сказать о стране. Сам Юстиниан прожил счастливую жизнь, насладился супружеским счастьем и уверенностью, что все хорошо, но вот он умер – и все поползло по швам. Устроила бы его больше жизнь в несчастьях и трудах, но выводящая государство на правильный путь? Впрочем, почему его – а вас?


Так что не вертите носом, когда смотрите фильм «Красотка», – как это «не бывает!»? Бывает, да и еще с более значительными людьми, чем сыновья миллионеров. Любовь способна на все, но вот кому от этого будет хорошо, а кому плохо, становится ясным через много-много лет. История возвеличила Юстиниана и Фео-дору до предела, их мозаичные изображения в возведенном по их же повелению соборе Святой Софии (построенном на месте сгоревшего во время того самого восстания «Ника») до сих пор сияют всеми красками – мозаики не тускнеют. А вот то, что в соборе уже мечеть, они не планировали – но кто же мог знать? Если кто-то даже расскажет нам, что будет через сто лет, – мы не поверим. Как не поверила бы оборванная девчонка, дочка циркового служителя, если бы ей рассказали о жизненном пути. Может быть, это и к лучшему, и правильно поет замечательный бард Евгений Бачурин: «Что не положено, не надо знать заранее». И Стругацкие тоже были правы – «нет ничего невозможного, есть только маловероятное». Вот мы увидели, как любовь разрушает империи, как любовь их создает – а бывает ли, что любовь их воскрешает? Да, и это бывает тоже. Но об этом – следующий рассказ.

ГЕНРИХ ШЛИМАН И СОФЬЯ ЭНГАСТРОМЕНОС Гений и провинциалка

Все гениальные люди ненормальны – гениальность сама по себе есть сильнейшее отклонение от нормы. Но далеко не все ненормальные люди гениальны – иногда это просто психи, скупердяи, фантазеры, склочники и маньяки со сверхценными идеями. Так что же, если очевиден вышеописанный набор, можно с уверенностью считать, что это явно не гений? Ой, хорошо было бы, если бы действительно было так. Но, к сожалению, исключения не только возможны – они реально отмечены в истории, причем это феноменально яркие личности, без которых тоже было бы как-то скучновато… Всем от этой путаницы несладко, а уж кому хуже всех, так это девушкам. Эксцентричный человек всегда более заметен, но когда он попадет в поле зрения, как же девушке установить, кто он – ненормальный, от которого лучше держаться подальше, или гений, который возьмет ее за руку и введет в историю? Если он к тому же еще и очень богат, дело не упрощается, как подумают многие корыстные люди, а только запутывается. С одной стороны, если деньги и не такое уж безусловное благо, то их отсутствие все-таки несомненное зло. Но с другой стороны, кто расписывается на чеках, тот и рулит семейным экипажем – не придется ли всю жизнь играть заведомо подчиненную роль? В общем, рациональные соображения в таком сложном вопросе непременно заведут в тупик. А где не выручает разум, одна надежда на чувства. В том числе на самое прекрасное из чувств.

Эта история разворачивается во многих странах, но больше всего она касается Греции – древнего и прекрасного края, колыбели истории всей нашей цивилизации. Что я мог бы рассказать вам более великолепного, чем история Греции? Нет, этого мало, я расскажу вам то, что прекраснее истории Греции – историю любви. Ибо Греция – это одна страна, хоть и великая, а любовь – это весь мир, и все, что мы делаем по-настоящему замечательного, мы делаем во имя любви и ради любви, что бы мы, по нашему невежеству, иного ни думали. Любовь не только сама по себе прекрасная сказка, любовь делает сказку из нашей жизни. Я расскажу вам о любви маленькой греческой девочки Софьи с почти непроизносимой для нашего несовершенного речевого аппарата фамилией Энгастроменос. Кто знает, если бы не эта любовь, может, и не восстала бы из развалин священная Троя. Может быть, мы считали бы Гомера обычным сказочником, рассказывающим о том, чего никогда не было и не может быть, и человечеству не вернулся бы один из самых больших за всю историю кладов. И нельзя сказать, что без любви здесь так уж и обошлось. Поговорим о любви, все остальное второстепенно.

Итак, жила в маленькой, несчастной и отсталой стране с великим и гордым прошлым маленькая девочка Софья. Жила, скажем так, хуже некуда. Отец ее разорился, семья ее бедствовала, многочисленные братья и сестры особенными достоинствами не отличались, более того, когда вы узнаете, насколько не отличались, просто ахнете. Был, правда, у девочки Софьи богатый и значительный родственник, архиепископ Вимпос, но мало ли какие бедные родственники есть у богатых и влиятельных людей и часто ли эти богатые и влиятельные люди вообще обращают на них какое-то внимание? Светом в окошке для Софьи была прекрасная история ее древней родины, замечательной Греции. Она читала книжки, когда находила время, не занятое тяжелой домашней работой, учила древнегреческий язык, строгий и прекрасный, а окружающие только хихикали: кому это нужно? Она возомнила себя университетским профессором! Найдет ли себе эта полоумная, уткнувшая нос в пыльные древние книги, хоть какого-то мужа!

Впрочем, несчастных в мире много… За тридцать лет до ее рождения в холодной Германии в пасторской семье родился мальчик. Отец его был тот еще пастор – потерял должность за растрату, а говорят, был виновен в делах и пострашнее. Хочется этому верить: сына он просто вытолкал из дому, как только тот достиг совершеннолетия, – нечего, мол, проедать родительские деньги. Отдал в обучение хозяину бакалейной лавки, который не платил ему ни гроша, считая, что постижение его учеником великой премудрости торговли сахаром, кофе и прочими колониальными товарами – уже великая ценность. При этом он попутно разлучил маленького Генриха с его детской любовью – голубоглазой и пухленькой Минной Майнке, о которой он позже напишет в автобиографии, что она всегда его понимала и с энтузиазмом воспринимала его планы на будущее. А планы у мальчика были действительно масштабные, и рождению этих планов помог его отец – может быть, это было единственное доброе дело, которое он сделал для сына? Тем не менее факт, что он купил ему красивое издание гомеровской «Илиады» за целых сорок пять марок (крестьянской семье хватило бы этих денег на месяц скромной жизни), причем пышно иллюстрированное, – именно это оказалось необыкновенно важным. Увидев рисунок горящей Трои, он спросил у отца: «А где она?» Когда тот ответил: «Никто не знает – давно это было», Генрих искренне удивляется: «Но ведь у нее были такие толстые стены – они не могли пропасть без следа! Надо их найти, и сразу все станет ясно. Как это не нашли? Ну тогда я их найду!» Правда, никто ему не верил, кроме Минны. Чем не псих? Да еще и фантазер в придачу…

От участи бакалейщика его спас бочонок цикория – неудачно поднял его, надорвался и начал кашлять кровью. Кому нужен чахоточный – его с удовольствием отпускают на все четыре стороны. Он идет пешком в Гамбург, за несколько дней заканчивает бухгалтерские курсы, рассчитанные на год учебы, продает последнюю ценную вещь, оставшуюся у него – часы, – и покупает палубный билет на корабль, плывущий в Венесуэлу. Может, там нужны бухгалтера, окончившие курсы в самом Гамбурге? Но никуда он не доплыл: шторм разбил корабль у голландского берега, он, бедняга, чудом спасся в одном белье и оказался в чужой стране. Без гроша, без друзей, без поддержки, да еще и без знания нидерландского языка, конечно, похожего на немецкий, но значительно меньше, чем, скажем, украинский на русский. Завербоваться в колониальные войска ему не удалось – в легких хрипы, чахоточных не берут, а в то, что после холодного купания кровохарканье у него навсегда прошло, ему не поверили (кстати, зря!). Так что начинать свою карьеру в Голландии ему пришлось с протянутой рукой под церковью. К счастью, ненадолго.

Почти мгновенно он изучил нидерландский язык, чтоб найти хоть какую-то работенку, и не смог остановиться: с разгона он изучил английский, французский и, говорят, еще восемнадцать языков, а может, и двадцать пять – разные пишут разное. Он изобрел свой метод изучения языков, а может, и не метод, потому что никто его не мог повторить. Просто он был такой человек. Изучил он и русский, говорят, что по книге Баркова, и первые русские, с кем он заговорил, удивились ужасному мату из его уст. Не верьте – просто развелась куча бессовестных и некомпетентных журналистов, проверяйте все, что находите в прессе, гораздо строже, чем делали это раньше. Было еще хуже – он изучал русский по «Тилемахиде» Тредиаковского и говорил ужасно устаревшим языком, ведь шел уже девятнадцатый век, а над Тредиаковским за жуткие архаизмы Ломоносов смеялся уже в восемнадцатом! Но русские, с которыми его попросило изъясниться его начальство, приехавшие в Голландию купцы, его поняли. И вскоре он уже представлял свою фирму в России, потом завел самостоятельный бизнес и заработал неплохие деньги – он не первый иностранец, сделавший состояние в России, и далеко не последний. Разбогатев, он немедленно пишет на родину, к Минне – ура, я добился богатства и положения, теперь мы сможем пожениться, наша мечта осуществится, какое счастье! Ему отвечает отец Минны: о чем это вы, молодой человек, разве можно принимать всерьез детские сентиментальные бредни, Минна замужем за вполне состоятельным бауэром, хорошим прихожанином и достойным бюргером, извольте не беспокоить! Детские сказки кончились. «Илиада» тоже? Нет, конечно, – он ведь не верил, что это сказка. Что я говорил? Типичный маньяк со сверхценной идеей. Куда только медики смотрели?

Чего только с ним потом не было! Он отправился на «золотую лихорадку» в Калифорнию, где и не думал копать золото! О-о, он был не дурак, он сначала узнал, что там на самом деле нужно. Он основал банк, где эти искатели счастья могли сохранить найденное и не растранжирить, был скрупулезно честен, завоевал доверие и нажил неплохие деньги. Он скупил перед самой Крымской войной все индиго, необходимое для окраски солдатских мундиров, и тут уже заработал деньги немыслимые. Все его индиго было доставлено на склады в порт города Мемеля, сейчас это Клайпеда, и в этот момент порт сгорел весь дотла. Он отправился туда, взглянуть на головешки, посмотреть не спаслось ли что-то – а спаслось все: его склад был единственным, который не тронул огонь! А во время самой войны он поставлял армии не только краску, но и амуницию, и провизию, и порох – кстати, говорят, что не только русской, но и армиям их противников, другие пишут, что поставлял всякую дрянь по бешеным ценам, но это еще поди проверь… В общем, Россия войну проиграла, Турция, крепко ей побитая, тоже не извлекла из войны никакой пользы, Англия и Франция, попершиеся вокруг всей Европы за семь верст киселя хлебать, тоже зря потратились, кто же вышел из этой войны победителем? Наш мальчик Генрих, практически только он один! Он богат и известен. Теперь его имя – Генрих Шли-ман – хорошо знает весь Петербург.

А как же личная жизнь? Солидному купцу без жены неудобно – сразу влияет на репутацию и кредит. Минны все равно нет, надо что-то решать. И он начинает ухаживать за Екатериной, дочерью известного петербургского адвоката Петра Лыжина, окончившего Оксфорд, что тогда было не менее престижно, чем сейчас. Кто же откажет такому денежному мешку? Екатерина и Генрих венчаются и переезжают в уютный особняк в центре Петербурга. Правда, слишком благополучной их семейную жизнь не назовешь. Поначалу Екатерина просто впрямую уклоняется от интимных контактов – явно не для этого выходила замуж… В записях Шлимана осталась фраза: «По прошествии года моего брака я был вынужден силой производить на свет моих детей». Господи, о чем это он? Давайте считать, что это была шутка. Тем более что сила у Генриха нашлась, а ума в таком случае, как гласит пословица, не надо, и детей у них уже трое. Да и в супружеской жизни у них случаются просветы, но не часто – Екатерина почти демонстративно кокетничает с кем ни попадя, уделяя особое внимание высоким, что нашего малорослого героя бесит вдвойне – видите, еще и ревнивец! Но это его личные проблемы: видели глазки, что покупали, так ешьте, чтоб повылазили! А при чем тут маленькая девочка Софья в далекой Греции? Подождите, скоро все станет ясно…

В один прекрасный день Генрих меняет всю свою жизнь – все у него хорошо, все благополучно, но он так дальше жить не может. Он ликвидировал все дела, а у него был процветающий бизнес. Он предлагает и жене присоединиться к нему в этой новой жизни, но она даже не понимает, что имеется в виду. Он открывает бизнес в американском штате Индиана и вспоминает, что находился на территории Калифорнии в тот момент, когда ее присоединили к США – это означало, что всякий, кто находился на калифорнийской территории, становился в этот момент американским гражданином, если он сам не протестовал против этого. Зачем же отказываться, когда в штате Индиана так просто развестись? Он не бросил семью в нужде, хорошо обеспечил жену и детей, но, тем не менее, безвозвратно покинул их; в России этот развод, разумеется, недействителен, но это его мало волнует. Все, он не хочет больше заниматься куплей и продажей. Стены у Трои очень толстые, они не могли пропасть без следа, он должен их найти! И он уезжает, поступает в Сорбонну, потом едет в Грецию. У него началась новая жизнь, он найдет эти толстые стены Трои – или его жизнь не будет иметь смысла!

Он оставил в России бывшую жену, но легко ли без жены сорокавосьмилетнему мужчине в полном расцвете сил? Даже когда все его мысли, так сказать, роются в земле и ищут троянские стены. Он пишет одному из своих немногих друзей в Греции (странное совпадение – это и был тот самый архиепископ Вимпос) и излагает все свои требования, как и положено богатому человеку. Ему нужна не просто жена, она должна быть умная, красивая, молодая, сильная, выносливая, порядочная, честная, обаятельная. Она должна хорошо знать греческую историю, говорить по-древнегречески, любить греческую литературу. В общем, райдер с такими подробностями предоставляют разве что Мадонна и Майкл Джексон – прочие поскромней. Я удивляюсь, как он осмелился направить архиепископу Вимпосу такой длиннющий список требований – неужели он не мог понимать, что нет такой женщины и не найдет ему ее никакой хоть трижды архиепископ? Но он этого не понимал, и архиепископ Вимпос ее нашел – вот так им и надо, сильно умным! Он вспомнил о своей дальней бедной родственнице, бесприданнице, которую не выдать замуж все равно, и разве что сумасшедший может жениться на такой. «Может быть, приехал тот самый сумасшедший?» – подумал архиепископ.

Вот они и встретились, Софья и Генрих! И немедля он ее начал допрашивать, разумеется, на хорошем греческом – если выучил столько языков, греческий обязательно среди них окажется. Он потребовал, чтобы она прочла ему что-то из «Одиссеи», и она прочла несколько отрывков на память. Он спросил у нее, в каком году посетил Афины император Адриан, – она мгновенно ответила без ошибки. Он был поражен: она знала все, что он хотел! Тогда он ей задал последний вопрос, не относящийся к греческой литературе и греческой истории. «Почему вы согласны выйти за меня замуж?» – спросил он. Восемнадцатилетняя девушка не смогла соврать: она честно и еле слышно пролепетала: «Родители сказали мне, что вы очень богатый человек, а мы так бедны…» Экзамен прекратился – Шлиман не мог сказать ни слова. Он в панике бежал, красный как рак, в смятении и горе. Какой другой ответ он ожидал получить? Что она влюбилась в него с первого взгляда? Сутулого, лысого, на тридцать лет старше? Всю ночь он ходил по своей комнате из угла в угол. О чем он там думал? Этого мы никогда не узнаем.

Знаем только, что он сделал на следующее утро: надел свой лучший костюм, пригладил хоть как-то три волоска, которые еще прикрывали его лоб, и отправился к родителям Софьи просить ее руки. Сорокавосьмилетний пожелал жениться на восемнадцатилетней. «Это не просто так! – решили ее родители и братья. – Это какой-то обман, или он полный идиот, да еще и идиот богатый! Сначала бриллианты на сто пятьдесят тысяч франков, потом нет проблем». Каких-то других вопросов они не задавали. Кто он такой, не вор ли он, не разбойник, будет ли Софья с ним счастлива – какая им разница? Бриллианты на сто пятьдесят тысяч вот сюда, на эту тумбочку, – и забирайте ее хоть сию минуту, разумеется, без всякого приданого, зато можете ее хоть в пирог запечь, это уже не наше дело! Прощай, дорогая Софья, мы, наверное, больше не увидимся, боже мой, какое счастье!

Для Софьи, наверное, да – муж покупает ей красивые платья, возит по музеям Европы, декламирует ей вслух Гомера, будучи уверен, что она хотя бы понимает эти стихи в оригинале, – в общем, все прекрасно, но где же остатки толстых стен? И вот они уже в Турции, под холмом Гиссарлык, – ее муж уверен: Троя должна быть здесь! Только это место соответствует описанию Трои у Гомера, остальные – похожи, да не те… Все смеются – мало ли что мог написать этот Меллисиген, изувеченный пленник, которого так и прозвали «пленник», по-древнегречески «гомерос», если он, разумеется, вообще существовал, а не был вымыслом огромного коллектива компиляторов, не только создавших этот эпос, но и корректировавших его текст для решения древнегреческих территориальных споров. Разве можно всему этому верить? А ведь оказалось, что действительно под холмом Гиссарлык находится древний город, и нанятые Генрихом рабочие раскапывают его, ужасно варварски, без правильной методики, но никаких сомнений нет: город там был, и не один. Девять городов, как минимум, один на другом! Многое было найдено, но раскопки заканчивались. Они должны были прийти к концу 15 июля 1873 года.

За день до этого, 14 июля, он наблюдал за ходом раскопок – конечно, вместе с женой, главным помощником. И вдруг он шепнул ей: «Быстро отошли домой рабочих, сейчас же! Скажи им все, что хочешь, скажи, что у меня сегодня день рождения и я только об этом вспомнил. Пусть идут и празднуют, все за мой счет, день будет оплачен! Пусть гуляют, пусть они только уйдут!» Рабочие с радостью покинули раскопки – халява, плиз! А он приказал жене принести красную шаль, и пока она бежала за шалью, он копал ножом как сумасшедший, и каждым движением открывались золото, лазурит, слоновая кость… Вот Софья уже прибежала, и Генрих складывал эти сокровища в ее шаль. Тихо, таясь, как воры, они перенесли их в свою хижину, и он надел эти серьги, ожерелья и прочие украшения на свою жену и застыл, любуясь: может быть, Прекрасная Елена выглядела именно так! Так был найден великий клад Приама! Во всяком случае, так Шлиман его назвал, хотя теперь уже ясно, что это не тот слой, в котором могла быть гомеровская Троя… Для науки это важно, а нам какая разница? Ведь это было действительно одно из самых больших сокровищ, когда-нибудь найденных археологами.


Дальше их ждала долгая жизнь, в ней было много радостей и немало огорчений… Чем больше старел Шлиман, тем больше ревновал он свою красавицу жену ко всему, что шевелится. Судя по всему, и ее немножко раздражало его немецкое начетничество, его стремление к нудному морализированию. Тонкость еще и в том, что Софья тоже выросла. Из бедной девушки, родившейся в глуши, она стала супругой великого ученого, поговорить с которым бразильский император за счастье почитал, человека, успехами которого восхищалась вся Европа, кроме коллег-археологов – те упрекали его за незнание азов и варварские методы, причем во многом справедливо, вот только одна незадача: он делал великие открытия, а они нет! С осознанием своего положения к Софье пришло и собственное достоинство, которое не позволяло ей выслушивать жуткие обвинения патологического ревнивца. Но, тем не менее, они ссорились и снова мирились, и свой жизненный путь Генрих прошел с Софьей рядом, до самого конца. И когда он умер внезапно, потеряв сознание на улице (его сначала отвезли в больницу для бедных, ибо он одевался, как хотел, а не как было принято, и лишь тогда послали за лучшими врачами, когда из мешочка на его шее посыпались золотые монеты, но было уже поздно), то, когда его хоронили, у гроба стояли прекрасная Софья и двое их детей. Детей Софьи и Генриха звали Андромаха и Агамемнон. Я иногда сомневаюсь, понимали ли они все, что Гомер уже умер. Может быть, и знали, но сомневались. Не так давно я видел этот клад в Москве, в Пушкинском музее. Во время войны он чуть не погиб под бомбами, но был спасен, вывезен в Москву, и, по непонятно каким соображениям, даже само его существование скрывалось. Что произойдет с этим кладом дальше, пока не ясно, да и не интересно. Может быть, он останется в России, где и обрел свое богатство почетный гражданин Санкт-Петербурга Генрих Шлиман, проживший в российской столице около двадцати лет. Может быть, вернется в Германию, в берлинский музей, куда их определил сам Шлиман, ставший за это почетным гражданином и этой столицы. Может быть, вернутся в Турцию, из которой Шлиман вывез эти сокровища совершенно незаконно, – правда, был суд, и он уплатил турецкому правительству компенсацию, так что это вряд ли. А может быть, они окажутся в Греции, моральное право которой на этот клад больше, чем у любого другого народа, – не знаю, самое главное то, что он есть и мы все о нем знаем. Тысячи лет прожили эти драгоценности, проживут и больше, а если опять пропадут, не поможет ли им великая любовь опять появиться на свет? Может быть, в этом главное назначение любви – открывать нам драгоценности, лежащие под землей и не видимые человеческому взору? Смотрите на мир внимательней, и если не увидите сокровищ – пусть любовь откроет ваши глаза! Так же, как открылись глаза у Софьи, когда она поняла, что этот эксцентричный пожилой человек не только ненормальный, но и гений. Спасибо ей огромное за то, что ее любовь позволила ей взять на себя все трудности общения с ненормальным. Зато радость общения с плодами трудов гения досталась нам всем. Но что они, гении, вообще могли сделать, если бы им, помимо проявления своей гениальности, приходилось бы еще шить, стирать и готовить, причем на все семейство! Умение ненавязчиво и тактично дать гениальности свободу и простор – это свой, отдельный вид гениальности. Но об этом – следующий рассказ.

МАРТИН ЛЮТЕР И КАТАРИНА ФОН БОРА Доктор Мартинус и господин Катарин

Скажите, как вы думаете: многое ли в жизни определяется детством, счастливым или несчастным, положением родителей, высоким или низким, да и своим общественным положением? Очень многие скажут – все, остальные скажут – почти все. И отрицать значение этого я не собираюсь, но не надо его и абсолютизировать – особенно когда в игру вмешивается любовь. Любовь по природе своей не терпит иерархий, она их ломает, причудливо меняет, превращает женщину нижайшего из мыслимых в обществе статуса во всевластную императрицу – вспомните Юстиниана и Феодору! Да и вообще, что хочет – то и делает. А если кто не верит, послушайте историю о девочке Катарине, которая родилась в 1499 году, предпоследнем году последнего столетия, когда еще все христиане Западной Европы были католиками.

Сама девочка Катарина, а если уж быть точнее, Катарина фон Бора была дочерью достаточно знатного дворянина. Где-то даже пишут, что он был барон. Но бароны ведь тоже бывают разные, бывает Маннергейм, а бывает и Мюнхгаузен. Отец ее к богатым баронам не принадлежал, да и обеднел до последней степени. Более того, это был как раз такой отец, которому его дети совершенно до в то время еще не изобретенной лампочки. Когда малышке Катарине было всего девять лет, ее мать умерла. Отец захотел жениться на другой. Зачем же ему дети от первого брака? Помеха, напоминание об, очевидно, не очень счастливом супружестве. И он решает проблему на корню: есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы… Не надо быть таким наивным, чтоб считать, что это выдумал Сталин. До него такие не находились, думаете?

Другое дело, что не изверг же он и не нарушитель строгих законов. Более того, он человек законопослушный и поступает по меркам того времени, может быть, даже высоконравственно. Он посвящает девочку Господу, отдает ее в цистерианский монастырь. Решает на всю жизнь судьбу девятилетнего ребенка, да еще и совершенно не разбираясь, желает ли этого сама девочка, подходит ли ей монашество как состояние духа. Но кажется, что у девочки не больше возможностей изменить свою судьбу, чем у куска мяса пройти через мясорубку и не выйти в виде фарша. В социальном плане все благополучно – монастырь уже устоялся в сознании ее современников как место, в которое можно сбагрить младших сыновей и дочерей, не совершая особого неприличия. Дело это не совсем бесплатное – монастыри часто требовали, так сказать, вступительный взнос. Но все равно кормить девочек и давать им приданое либо включать сыновей в дележ наследства выходило дороже, а рыночные механизмы быстро установили сумму, которая и заботливым отцам подъемна, и монастырям не обидна. В шестнадцать лет она принимает монашеские обеты и становится Невестой Христовой. Но хранить верность Небесному Жениху она хотя и намерена, но не очень-то и настроена. Она дочь своего времени, человек нравственный и ответственный, ей хочется поступать правильно и достойно, она ведет безукоризненную монастырскую жизнь – молится, трудится, подчиняется матери-игуменье. Но приходится ли ей это достаточно приятно, ложится ли на душу? Будьте уверены, нет.

А как раз в эти времена по всей Германии громко звучит проповедь Мартина Лютера. Как часто бывает, он не хотел быть еретиком – еретиком его сделали. Он всего лишь задавал несколько простых вопросов. Можно ли за деньги прощать смертные грехи? Важнее ли мнение римского Папы, чем Священное Писание? Можно ли продажу индульгенций сопровождать разнузданной и вульгарной рекламой? Проблемы вульгарности и разнузданности рекламы – тоже не творение наших дней. Церкви бы послушаться его, исправить эти явные ошибки, что в итоге ей и пришлось сделать, – всем было бы лучше, правда ведь? Церковь, может, и могла бы, а бюрократическая организация не может. Покушение на авторитет начальника есть преступление, вне зависимости от того, прав начальник или не прав. И на Лютера обрушиваются гонения – бестолковые и тупые, явно предписанные центральным аппаратом в Ватикане по образцам, устаревшим века тому назад. Да еще и без всякого знания конкретных местных условий, например уровня возмущения беззастенчивой торговлей индульгенциями, вообще вылезающей за любые представления о приличиях – всю Германию наводнили карикатуры вроде той, на которой разбойник покупает у монаха индульгенцию, а потом уже грабит его с полным сознанием своего права. Германские инквизиторы потирают руки и удовлетворенно заявляют, что уже сушат поленья для костра. Они даже не замечают, что почти вся Германия становится на сторону скромного доктора богословия, который думает о Папе настолько хорошо, что считает, что он и сам бы возмутился злоупотреблениями торговцев «священным товаром». Из-за их бизнеса только лишь в Германии демонстрируют мощи восемнадцати апостолов из двенадцати возможных – как же этому верить? Но если Папа это одобряет – как верить Папе?

Коснулось это и скромной монахини-цистерианки по имени Катарина. Взгляды Лютера восприняли и многие священнослужители. А согласно этим взглядам, монашество – вещь ненужная, монахи и монахини – бесполезные для общества люди, которым необходимо покинуть свои убежища для паразитов и зарабатывать на хлеб честным трудом, как все прочие. Монахини цистерианского монастыря даже обратились к Лютеру за советом: что им делать? Их новая вера требует отказа от монашества, а светские государи грозят им за это смертной казнью. Покинуть монастырь им непросто – если что, их будут удерживать силой. И Лютер, чтоб помочь им, идет на крайние меры. Уважаемый торговец Леонард Копп, продававший обители соленую селедку, въезжает туда накануне праздника Христова Воскресенья в 1523 году. Селедку он ввозит, а пустые бочки вывозит. Но в том-то и дело, что бочки были не пустые – в двенадцати бочках он вывез за монастырские стены двенадцать монахинь. Трое из них просто вернулись домой, остальные, пропахшие рассолом, но свободные, приехали в столицу Лютера Виттенберг. В городе живо обсуждали это неординарное событие, один студент даже написал своему приятелю: «Только что в город прибыл полный фургон монашек-девственниц, которые больше всего на свете мечтают выйти замуж. Так даруй же им, Господь, мужей, иначе будет худо!»

Лютер был ответственным человеком: он начал их пристраивать, кому подыскивать занятие, кого выдавать замуж. «А почему же он сам не женится?» – спрашивали его. Он ответил очень просто: «Не собираюсь я вступать в брак не потому, что камень бесчувственный, и не потому, что против своих же идей, а потому, что каждый день меня могут казнить как еретика – зачем же оставлять несчастную вдову?» А своему другу Спалатину он пишет: «Что говорят, что я не женат? У меня есть три жены, двух я отдал уже другим мужьям, а третью удерживаю левой рукой». Так он писал о трех монахинях, которых никак не мог пристроить. В итоге еще две вышли замуж. Сам Лютер однажды задумался – а не подойдет ли ему одна из этих монахинь, Ева фон Шенфельд? Пока думал, обстоятельства изменились, ее удалось пристроить, но Лютер даже не сильно горевал по этому поводу. Он жениться не собирался – его учение говорило, что это можно, но где в Священном Писании было написано, что это обязательно? Причем сейчас же?

А что Катарина фон Бора? Даже через два года после бегства она просто занималась домашним хозяйством Мартина Лютера. Она тоже мечтала о замужестве и даже обручилась с молодым дворянином из Виттенберга, но его родители были против брака с беглой монахиней, и в итоге он отказался. Лютер нашел ей еще одного мужа, некого доктора Глаца, но у нее было уже свое мнение. Она обратилась к сподвижнику Лютера доктору Амсдорфу и сказала: «Мне предлагают мужа, но он мне ненавистен. Скажите Мартину, что я выйду замуж только за него или за Вас». Понятно, что самого Амсдорфа она употребила в данном контексте только для «отмазки» – ни на какие его эмоции по этому поводу, кроме перепуга, она явно не рассчитывала. Она вполне четко выразила свое намерение – в конце концов, что ей было терять? По меркам того времени она была не просто перестарок, она была чудовищно стара и ни для какого брака не годна – подумать только, ей было целых двадцать шесть лет! А Лютеру тогда было сорок два. Шестнадцать лет разницы – сейчас ничего особенного, а тогда? Тоже, если мужчина старше – матриархата, оказывается, никогда и не было. Но что скажет Лютер?

Его отношение тем временем менялось – и к браку вообще, и к женщине, которая уже два года жила в его доме. Так сложилась судьба, что он как раз в это время отправился домой навестить своих родителей и увидел, в каком они горе из-за того, что их единственный сын – монах и род их не продлится. В итоге он находит целых три причины для брака: доставить удовольствие отцу, позлить Папу Римского и еще раз подтвердить верность своему учению перед мученической смертью. Появился еще один мотив: и так о нем и Катарине рассказывают всякие пакости, коль скоро они живут в одном доме, – так чего же зря страдать? Для Лютера типичным ответом на угрозу был не страх, а агрессия. Ах, вы подозреваете меня в шашнях с бывшей монашкой, которая заботится о моем быте? Так я и подтвержу ваши подозрения и окажусь ни в чем не виноватым, подавитесь! И в июне 1523 года его коллега Буненхаген венчает их – брак заключен.

Лютер стал женатым священником, как и положено протестанту, но строжайше запрещено католику. Жизнь их вначале не была легкой, вплоть до того что они испытывали даже нужду. Лютер тогда даже купил токарный станок и научился резьбе по дереву, чтобы в случае чего хоть так прокормить семью. Жить ему приходилось только на скромное профессорское жалованье, назначенное саксонским курфюрстом. Сам Лютер в этом плане был настолько щепетилен, что категорически отказывался брать вознаграждение за свои проповеди, хотя многие гораздо менее популярные проповедники прекрасно жили на свои гонорары. Более того, он категорически отказывался брать хоть бы грош в качестве гонорара за публикацию своих сочинений, а ведь больших тиражей, чем он, во всей Германии не обеспечивал никто, и огромное количество издателей озолотились, печатая его труды. Так что оказалось очень кстати, что его знатные покровители даровали ему и старое здание распущенного монастыря, и кусок земли при нем, да и денег подбросили. Вот так и началась его семейная жизнь…

До женитьбы Лютер вел типичную жизнь холостяка с катастрофическим бытом. Современный врач-гигиенист, наверное, просто разрыдался бы, глядя на его постель – по собственному признанию Лютера, она не перестилалась год и была пропитана потом. Какая жена согласится спать с мужем на такой постели? Появилось чистое белье, да и не только оно – откуда-то взялись съедобная еда, нескрипучая мебель, открывающиеся окна, закрывающиеся двери и кастрюли без дыр. Впрочем, замужество принесло и более удивительные вещи. «Ко многому нужно привыкнуть, – жаловался Лютер, – просыпаешься утром и видишь на подушке пару косичек, которых там раньше не было». А потом он обнаружил, что его жена – человек достаточно властный и решительный. Во всяком случае, домашнее хозяйство она вела твердой рукой, окапывала деревья, ухаживала за скотиной, создав у него дома не только быт, но и достаток! Очевидно, не зря Лютер называл ее в шутку «майн герр Кэте», «мой господин Катерин», – характер у нее был мужской. Не менее часто он ее называл не Кэти, а Кетте, что по-немецки значит «цепь»! Женатые мужчины все одинаковы, будь они хоть трижды основатели новых религий.

Проблем было много. Лютер был откровенно немолод, да и она – не молоденькая девушка. Многие вещи в том излишне целомудренном столетии им пришлось постигать на собственном опыте. Масса протестантских священников, столкнувшихся в зрелом возрасте с проблемами, которые у подавляющего большинства прочих мужчин в юности разрешились сами собой, обращалась к Лютеру с вопросами, с которыми в наше время ходят только к сексологу. Откуда в те времена сексологи – их бы на костре сожгли после первого же приемного дня! Например, многие интересовались у Лютера, насколько часто позволено интимное общение – вдруг выйдет слишком много и здоровью будет вред? Лютер не оставил эти важные просьбы без внимания. Кто-нибудь видел коврики с изречениями, часто в рифму, которые вешают в Германии над кроватью? «Как постелешь – так и поспишь», «Каков человек – такую ему и колбасу жарят», «Две вещи управляют человеческими поступками – любовь и выпивка», «Кто захочет закопать правду – тому понадобится слишком много лопат», «После еды ты должен постоять или сделать тысячу шагов», «Лучше десять завидующих, чем один сострадающий», «Хорошо прожевал – наполовину переварил»… Вот такие немудрящие афоризмы, основы жизненного опыта простого немецкого обывателя. Одна из самых популярных надписей этого рода гласит: «Два раза в неделю не вредят ни тебе, ни мне». Это Лютер сказал – очевидно, на основании собственного опыта. Что ж, немцы все-таки северный народ – может, им так и нормально. Да и вообще, с этими проблемами Лютер и Кэти явно справились. Трудно называть ее красивой женщиной, но какое-то обаяние в ней, безусловно, было. В семье Лютер находил и покой, и уют, и ласку. Целых шесть детей благословили их союз. Две дочки, к сожалению, умерли, четыре сына дожили до вполне преклонных лет. Кстати, третий сын стал известным в свои времена врачом. Католический биограф Лютера цедит сквозь зубы: «По крайней мере, отрадно, что никто из них не принес семье никакого бесчестья» – видно, что это его огорчает. Но это явное преуменьшение. Лютер обожал детей, с удовольствием возился с ними каждую свободную минуту, рассказывал им различные интересно-сти, а рассказчик он был блестящий. Он мог быть достаточно строгим отцом – как-то раз он три для отказывался простить сына, хотя и виновного, и вся семья умоляла его об этом. Но сам он всегда говорил, что рядом с розгой должно лежать яблоко.

Конечно, без сложностей не обходилось. Катарина осмеливалась возражать мужу; когда он много говорил за столом, она могла сказать: «Доктор, отчего бы Вам не помолчать и не поесть?» Однажды он не выдержал и заорал: «Я мечтаю только о том, чтобы женщины, прежде чем открыть рот, повторяли про себя „Отче наш“!» Хозяйственная Катарина вмешивалась в вопросы, которые не совсем касались дома и семьи – во всяком случае, по мнению ее мужа. Когда она попробовала заговорить о том, что со студентов, которые приходят к Лютеру в дом и записывают, что он скажет во время застольных бесед, можно было бы брать за это плату, ее обычно снисходительный супруг по-настоящему вспылил. Лютер говорил, что терпения требуют «мои отношения с Папой, еретиками, семьей и Кэти». Знаменитое немецкое перечисление четырех вещей на букву К, о которых женщина может думать – Kirche, Kuche, Kleider, Kinder (церковь, кухня, платья, дети), – не лю-теровская формулировка, но она достаточно в русле его идей. От феминизма Лютер, разумеется, был предельно далек и со свойственной ему грубостью любил повторять, что у женщины такая широкая задница, чтоб она на ней сидела, оставаясь дома, а не бегала, где ей вздумается.


Но Лютер всегда четко сознавал и вслух говорил, что с женитьбой ему повезло. Письма к ней он всегда подписывал словами «твой любящий и верный», и это не выглядит пустыми словами, сказанными для вежливости, – он действительно так считал. Всю жизнь Лютера рядом с ним была Кэти. Он страдал множеством болезней: подагра, бессонница, катар, геморрой, запор, камни в почках, головокружения и звон в ушах – небольшой части хватило бы на то, чтоб лишить его возможности нормально работать. Но Кэти терпеливо лечила его диетой, травами, приправами и массажем, преданно ухаживала за ним, и он обретал возможность продолжать свои труды. Когда же Кэти болела, Лютер восклицал: «О, Кэти, только не умирай и не оставляй меня!» Она его не оставила, но пережила ненадолго – скончалась через шесть лет после кончины мужа, будучи уже признанной матерью семейства, хозяйкой, благополучной, уверенной в себе и спокойной женщиной. Жаль, что судьба не дала ей пожить еще больше. Иногда даже спрашиваешь себя:

а смог бы Лютер выдержать несколько десятилетий столь чудовищно сложной жизни без такой преданности, верности, любви и заботы?

И скажите мне теперь: а что, собственно, значили безжалостные решения бессовестного отца Катарины, ее тяжелое детство и мрачная судьба в юности? Все зависит от того, как человек отнесется к счастливому случаю, ухватит ли его за бороду или отвернется и пройдет мимо. Ведь ясно, что, если бы Катарина не проявила сама почти немыслимую в те времена для женщин инициативу, впрямую предложив Лютеру себя, он бы не сделал этого никогда и они прошли бы мимо главного шанса своей жизни. Хорошо, что этого не произошло, но это уже не воля случая – это ее заслуга. Ну и, конечно, все зависит еще и от любви – потому что от нее зависит все! Лютер любил повторять: «Пусть жена сделает так, чтобы муж радовался, приходя домой. А муж пусть сделает так, чтобы она грустила, видя, как он уходит». Пусть какие угодно сложности мешают до брака жить жене, которая вдохновила мужа на эти слова, и мужу, который сказал их ей, если эти слова сказаны. Они все эти сложности победили. Кто мешает прочим, кроме них самих? Правда, это надо же было угадать – вышла замуж за гонимого еретика, а он оказался почтенным создателем нового вероучения. Однако в этом нет ничего невозможного – угадывают и более удивительные вещи. Но об этом – следующий рассказ.


ДЕЗИРЕ КЛАРИ И ЖАН-БАТИСТ БЕРНАДОТ Император и король на выбор

Скажите, пожалуйста, как вы думаете: личное положение любимого человека при дворе – или при министерстве, или при директоре – имеет значение? Или любовь превозмогает все? За кого идти замуж – за директора или инженера, за капитана или за сержанта, за короля или генерала? Красиво сказать: «…любовь выше всех этих мелочных чувств…» А на самом деле – учитывать надо? Даю вам откровенный ответ: никакого смысла, все равно не угадаешь! Примеры можем найти в какой угодно истории, выберем шведскую. Как известно, нынешнюю правящую королевскую династию основал сержант, женатый на дочери трактирщика.

Не тот уровень, где это могло что-то значить? Давайте тогда послушаем подробно историю о любви Дезире Клари и Жана-Батиста Бернадота.

Бернадот был пятым сыном почтенного гасконского адвоката, выходца из самых простых – проще не бывает: отец скромного служителя Фемиды Анри Бер-надота был портным, а дед – ткачом. Кто и откуда были его более далекие предки, мнения есть разные – у Сельвинского в «Уляляевщине» вообще написано: «Еврей Бернадот, французский маршал, к цели своей шагал напролом…», но это он, очевидно, погорячился, а подавляющее большинство соглашается с тем, что какой-то из более далеких предков того ткача перебрался во Францию аж из Швеции. Кого это тогда волновало? И кто бы поверил, что это окажет достаточно сильное воздействие на его судьбу? А ведь вышло именно так.

Как нам уже поведал Шарль Перро, только старший брат мог надеяться унаследовать от отца мельницу. Уже второму сыну доставался в лучшем случае осел, а что касается третьего, если расщедривались хотя бы на кота, оставалось только благодарить. Боюсь, что пятому сыну в таких раскладах не было положено даже мыши. О наследстве отца ему и думать нечего, возможных дорог для него не так уж много, и одна из них – в солдаты. Туда берут всех, если руки-ноги целы. А Бернадот был еще и храбр, и вполне неглуп, явно умел подчиняться, это для армии вообще важней всего, и сержантское звание пришло к нему достаточно быстро. Сержант из Бернадота вышел бравый – не помечтать ли о военной карьере? Бесполезно, офицером стать он и надеяться не мог: не дворянин – значит, забудь об эполетах. К сожалению, для продвижения во французской армии было нужно, чтоб хорошим солдатом был не ты, а твой давно оставивший этот мир прапрадедушка, да еще и чтоб король еще в те давние времена не забыл это отметить. Не зря расплодившиеся в те времена вольнодумцы уподобляли дворянские роды появившейся тогда же картошке: все лучшее и у корнеплода, и у родословного древа находится в земле.

Если забыть эту частность, у Бернадота все в порядке: прекрасный фехтовальщик, образцовый служака, разве что не в меру горяч… Когда его солдаты сдерживали напор очередной предреволюционной народной демонстрации и какая-то рыночная торговка дала гордому гасконцу пощечину, он, не размышляя ни секунды, отдал приказ стрелять по безоружным людям. Это с равной вероятностью могло бы обеспечить ему какую-то карьеру вскоре после этого происшествия как верному слуге короля и привести на гильотину несколькими годами позже, когда королевская власть пала, как верного холуя проклятого режима. Оказалось, что это вообще не важно – не повлияло никак. А важно то, что в революционный 1789 год ординарец командира полка маркиза д’Амбера сержант Жан-Батист Бер-надот снял себе комнатку в доме торговца и трактирщика Франсуа Клари. Впрочем, он уже Жан-Батист-Жюль – дополнительное, третье имя взято в честь Юлия Цезаря: в революцию модно обращаться к Античности. Обратите внимание, взято не имя, скажем, тираноборца Гракха, как сделал Бабеф, а императора – может, это неспроста?

А у Клари жить вполне удобно: и комнаты хорошие, и хозяин не обижает, и дочки – просто цветник! Его дочери Жюли в год революции стукнуло восемнадцать лет, ее младшей сестренке Дезире только двенадцать, но в теплом Марселе, очень похожем на мою родную Одессу, девочки созревают быстро.

И вот уже не только у Жюли, но и у Дезире появляются кавалеры, причем родные братья. Старшего брата зовут Жозеф, а как его фамилия – вы сами догадаетесь, если я скажу, что младшего брата зовут Наполеон. Семья Клари – почтенные буржуа, ухаживания должны кончаться свадьбой. Так в итоге и получается с Жозефом – он женится на Жюли. Возникает роман и между Наполеоном и Дезире. Почтенный Франсуа Клари в основном доволен. Денежки-то у него есть, и торговлишка доход приносит, и с трактира что-то капает, а он еще и мыловаренный заводик открыл, но столетиями считалось, что все это занятия неблагородные. А вот офицер все-таки другое дело, ему все дороги открыты. Тем паче свою корсиканскую фамилию Буонапарте, от которой за версту макаронником несет, братья благоразумно поменяли на правильную Бонапарт. Возможно, на склоне лет и до полковника кто-то из них дослужится – почему нет? Это не говоря о том, что Наполеон в те годы еще не толст, строен как тополь и необыкновенно обаятелен. Интеллигентный, начитанный человек, сам пишет пьесы и даже создал один роман, где трогательно обличает тиранию и восхваляет республиканский образ правления. Хорошее образование, есть даже несколько научных работ по геометрии – на их основании Наполеона и сделали позже членом Академии, для простого офицера эти работы явно на Академию не тянут, но для императора – вполне. В общем, вполне приличная партия.

Но у Наполеона с Дезире все оказывается сложней. Их отношения заходят очень далеко, вплоть до того, что Наполеон делает Дезире официальное предложение, и все считают их женихом и невестой. И вдруг они расстаются, причем не совсем ясно почему. Может, виновна бешеная карьера Наполеона, который счел для себя низким жениться на дочери трактирщика? Вряд ли, его брату Жозефу ее сестричка вполне подошла. Да и чем лучше дочери вполне небедного негоцианта была вдова казненного революцией генерала Жозефина де Богарне? Без копейки денег, с характером поп-звезды и крайне скверной по тем временам анкетой, за которую в случае очередного припадка революционного энтузиазма могли бы извести под корень не только ее, но и всю ее родню. А судя по всему, именно в ней и было дело – безбашенный искал необузданную, порядочная дочка почтенного торговца была ему неинтересна. Впрочем, возможно, это папа Клари сказал, что ему в семействе достаточно одного Бонапарта – с ответом на предложение Наполеона родня не торопилась. Но ясно одно: Наполеон сам не захотел на ней жениться. Хотел – и вот расхотелось. Не быть ей теперь французской императрицей. И вообще короны не носить… Впрочем, давайте посмотрим, что было дальше…

Исторические события несутся вскачь, и карьера семейства Бонапартов становится головокружительной, а карьера Бернадота – впечатляющей. Но старые связи не рвутся: пока Наполеон покоряет Италию, его тридцатипятилетний сподвижник, экс-сержант Бернадот устраивает личные дела – женится на Дезире Клари, отставной невесте своего сослуживца, далеко обогнавшего его по всем показателям. Может быть, кто-то ее и жалеет: потеряла такого блестящего жениха, как Наполеон, которому никакие высоты не будут велики! А Бернадот, кто он такой… он всегда будет на вторых ролях. Но не на таких плохих ролях! Бернадот становится одним из первых маршалов Франции, блестяще воюет, удерживает центр в жестокой битве при Аустерлице, даже становится князем Понтекорво – князем Кривого Моста, по-нашему. Вы уж извините, какие отношения – такой и титул. Между бывшим женихом и нынешним мужем Дезире Клари явно пробежала черная кошка. Наполеон, как обогнавший, снисходителен к отстающему, обрушив на его голову чины, ордена, звания, титулы и триста тысяч франков пожизненной ренты. Даже имя сыну Бернадота и Дезире – Оскар – предложил Наполеон, взяв его из безумно модной в те годы гениальной мистификации шотландца Макферсона «Песни Оссиана». Трогательный и высокопарный эпос древних кельтов, написанный Макферсоном самолично, поэтшутник объявил подлинным народным творчеством, и вся Европа им восторгалась, а молодые офицеры брали с собой томик «Песен Оссиана» в походы. Дать имя сыну – это свидетельство достаточно близких отношений. Правда, некоторые исследователи считают, что дело не в Бернадоте, а в симпатии Наполеона к его бывшей невесте. Да и Бернадот, судя по всему, все время помнит, что подобрал то, чем Наполеон пренебрег. Расстраивается ли Дезире, что она жена маршала, а не императора? В любом случае, рано расстраиваться!

Пока суть да дело, вот вам всем универсальный совет – копите хорошие поступки, никогда не известно, в какой момент они сыграют решающую роль в вашей судьбе. Когда в войне против Пруссии шведы сдуру полезли помогать пруссакам и все до единого, не успев высадиться, попали к Бернадоту в плен, он обошелся с ними прекрасно, безукоризненно вежливо и максимально снисходительно. Рыцарственные шведы ценили такое. В воевавшего против них русского генерала Кульнева, который тоже славился своим благороднейшим обхождением с пленными противниками, шведский король запретил стрелять – вообще ни под каким видом! Вы когда-нибудь слышали такое в истории войны? Досталась своя доля шведских комплиментов и Бернадоту. Да и сведения о том, что «папа великого маршала величайшего императора родом из наших мест», его репутации в Швеции не помешали. Тем временем Швеция проигрывает войну России, теряет Финляндию, короля свергают с престола, королем становится Карл XIII, очень больной, и, извините, не только телесно. Назначенный наследником датский принц внезапно умирает, наследников у Карла XIII явно не будет – где искать короля?

Да вот он, король! Великий маршал величайшего императора, да еще и со шведскими корнями, да еще и женатый на бывшей любви самого Наполеона – это тоже записывалось в актив. В те времена Наполеон в Европе был почти небожителем: Саваофом или Люцифером – это в зависимости от степени вассальных отношений, но простым человеком уж точно нет.

Шведы тоже делают все как положено: обращаются за разрешением к Наполеону. Разве он может отказать супругу оставленной им Дезире? Шведы требуют, чтоб их будущий король был протестантом – Бернадоту все равно. Пожалуйста, если в Швеции так принято, сменил же веру великий Генрих IV, сказав: «Париж стоит обедни» – он, правда, поступил ровнешенько наоборот, перешел из протестантства в католичество, но какая разница? Если Париж стоит обедни, то и Стокгольм стоит проповеди. Наполеон стремится себя обезопасить – он требует письменных заверений того, что новый шведский король не будет вступать в союзы, направленные против Франции, тем более воевать с ней. Но Бернадот отказывается подписать такой документ, и Наполеон идет на неслыханные уступки – в специальном документе фиксируется, что у Бернадота нет перед Францией вообще никаких обязательств! Боюсь, что такая голубиная кротость напала на Наполеона совершенно зря. Если бы он узнал, что еще в Париже Бернадот тайно встретился с русским дипломатом Чернышевым и заверил его, что ни при каких обстоятельствах не будет требовать обратно Финляндию, не видать бы Бернадоту не только такой бумаги, но и шведского престола вообще. Да что там престол – вполне мог бы и головы не сносить! Гораздо больше Финляндии его волнует Норвегия, которая принадлежала тогда Дании, верному союзнику Наполеона. Наверное, догадывается, что вслед за падением Наполеона не поздоровится и его союзникам… Так что когда Бернадот и Дезире отправляются в Стокгольм, садиться на шведский престол, вряд ли Наполеон ждал от этого таких уж больших благ. Но действительность оказалась хуже всех его ожиданий.

Первые впечатления теплолюбивого южанина от климата Скандинавии гарантированно ужасны. «Мой дорогой друг, природа здесь печальна, угрюма и безжизненна. И даже первые дни апреля не подарили нам ни одной зеленой травинки», – пишет он оттуда. Зато он формально наследный принц, а фактически уже король – Карл XIII к тому времени лыка не вяжет. Приходится заниматься политикой, а она всегда сложна, если дело явно клонится к большой войне. Формально он за Наполеона, он даже якобы участвует в блокаде Англии, но я вас умоляю – кто же это проверит? На самом деле он уже договаривается с Англией, и Норвегию она ему гарантирует! А тут Наполеон, как назло, со своей обычной бесцеремонностью занимает Шведскую Померанию – остатки Великой Швеции эпохи завоевательных войн, последние ее владения на юге Балтийского моря. Как я понимаю, ему просто чихать на реакцию Бернадота: мол, победа над Россией все решит и Бернадот не посмеет даже и пикнуть! Зря он так – Бернадот из того же теста, что и Наполеон, не напрасно же они за одной женщиной ухаживали, и Бернадот, если разобраться, победил…

Когда Наполеон вторгается в Россию, именно Бернадот первым говорит русским дипломатам: «Не давайте генерального сражения, заманивайте Наполеона в глубь страны!» Так кто же был автором тактики победы – Кутузов или супруг Дезире Клари? Впрочем, какая вам еще Дезире Клари? Она теперь королева Дезидерия! Формально она в том ранге, который получила бы, если б вышла замуж за Наполеона! А Бернадот с совершенно не гасконским хладнокровием подсчитывает: шансов у Наполеона нет. И он становится на сторону его врагов. Тем паче русских он достаточно уважает, даже когда-то сказал: «Подражайте русским, для них нет ничего невозможного!» Как сказал – так и сделал: русские воюют с Наполеоном – и он воюет. Получается, что вместо союзника Наполеон приобрел в Швеции врага. Если учесть то, что королевой Швеции стала брошенная им женщина, ничего удивительного…

Наполеону приходится туго: вечное военное счастье его подвело и дало опасное ощущение безнаказанности. Он решил, что может объединить против себя всех, а это не проходит даром. Даже шведы под руководством Бернадота воюют против Наполеона в знаменитой Битве народов, но воюют без усердия. Бернадот надеется, что после поражения Наполеона ему достанется его место – ведь должен же будет кто-то управлять Францией после падения Наполеона, почему не он?

После падения Парижа он с Дезире спешит туда. Напрасны расчеты – французы считают его предателем. Типичными для отношения к нему были слова французского офицера Марбо: «Именно француз, корона которого была добыта французской кровью, и нанес нам последний удар». Жена маршала Лефевра при людях, в лицо назвала его изменником. В общем, престол ему даже не предложили – это было бы непрочно. Австрия даже поставила под сомнение его права на шведский престол, но Россия и Англия отказались устранять человека, с которым уже обо всем договорились. Бернадот возвращается в Стокгольм, столицу своего королевства, Дезире чуть задерживается в Париже, и тут – ба-бах: Сто дней! Париж снова в руках Наполеона, супруга короля-предателя – тоже! Что делает Наполеон? А ничего! Наверное, слишком был виноват Наполеон Бонапарт перед Дезире Клари, чтобы причинить ей хоть малейшее зло… Кстати, она задержалась в Париже на несколько лет и вернулась к супругу далеко не сразу. Поговаривали, что она была влюблена в Эммануила де Ришелье, бывшего одесского градоначальника, буквально преследуя его, где бы он ни находился. Он даже называл ее «моей безумной королевой». Впрочем, некоторые говорят, что дело тут было не в любви, а как раз в лоббировании интересов супруга – Ришелье ведь был премьер-министром Франции. В общем, то ли любовь прошла, то ли задание было выполнено, но в итоге королева Дезидерия возвращается в Стокгольм, к своему королю Карлу-Юхану – имя Бернадоту пришлось поменять, не будет же король Швеции зваться Жан-Батист.

В 1818 году король Карл XIII умирает, Бернадот занимает престол, и жизнь в Швеции становится благополучной и спокойной. От попыток вернуть Финляндию и взять у России реванш за Полтавскую битву Бернадот навсегда отказался, как и обещал. Отторгнутую было Шведскую Померанию он получил обратно, но, понимая, что удержать ее все равно проблематично, выменял ее у Дании на Норвегию – оказавшимся в лагере побежденных датчанам спорить не приходилось, хорошо еще, что не забрали просто так. Норвежцы пробуют отстоять независимость, но Бернадот почти бескровным походом быстро ставит на этих амбициях крест. Обратите внимание – это последняя война Швеции до настоящего времени, скоро будет двести лет без войны! Все это время шведы ничего не захватывали у соседей – почему не обеднели, а скорей наоборот? Нам пока не понять.

Все в порядке, с соседями мир, Норвегия удержана, воинственные шведские офицеры, гроза Европы, радуются успехам детей – торговцев и фабрикантов. Швеция внедряет промышленные новинки, роет каналы, изобретает шведскую спичку и шведскую стенку, и все это делается под руководством короля, не знающего по-шведски ни единого слова, общающегося с миром через своего министра Маркуса Брахе, да еще и часто болеющего, за что злоязычные оппозиционеры прозвали его правление «постельным». Но Швеция накапливает подкожный жирок и вовсю славит своего короля Карла – Юхана! Сам король, правда, иногда волнуется – незнакомая страна, непонятный язык, не строят ли против него заговоры, не волнуется ли народ? Однажды он даже спросил напрямую испанского посла Морено, пробывшего в Швеции достаточно долго, что ему нужно делать, чтобы не бояться в Швеции за свою жизнь. Дипломат дал добрый совет: «Используйте галоши, сир. Это самый лучший способ сохранить жизнь в этой стране». Такой же южанин, как Бернадот, посол достаточно настрадался от шведской погоды и знал, что посоветовать земляку. Оценив галоши, он обул в них и свою гвардию – до сих пор можно увидеть эту экзотическую деталь формы на них зимой. На вопрос: «Зачем гвардейцам галоши?» – Бернадот дал многозначительный ответ: «Чтоб Европа никогда больше не слышала грохота шведских сапог». А жизнь королевы Дезидерии была спокойна и безмятежна, восемьдесят один год прожил на свете ее супруг, девяносто лет – она сама! Их сын Оскар I взошел на престол безмятежно и совершенно законно. Его потомки правят Швецией и сейчас, и все эти годы Швеция живет в мире, и шведские сапоги не грохочут по дорогам соседних стран, причем не только в галошах дело. А ждал ли престол Франции сына Наполеона и Дезире Клари? Боюсь, что нет. Кто из них троих был счастливее всех? Не спрашивайте – не знаю! Знаю одно – правильно сделала Дезире Клари, что не унижалась перед «маленьким капралом», не боролась за него. Не хочешь – не надо! Найдется лучший, причем обязательно найдется. Надо только его не пропустить. Даже если твой избранник, вообще говоря, по законам тебе не положен. Но об этом – следующий рассказ.

ПЕРИКЛ, СЫН КСАНТИППА, И АСПАЗИЯ, ДОЧЬ АКСИОХА Жениться можно на ком угодно

Чуть ли не самая большая проблема в оценке любимых существ, разделяющая поколения отцов и детей, заключается в том, что молодежь больше всего интересует само упомянутое существо, а старших – его родители. Конечно, совершенно понятно, что их привлекают те, кто ближе им по возрасту, но и это еще полбеды. Их интересуют какие-то никчемные, с точки зрения их деток, вещи. Ладно, можно понять, что им по барабану, насколько охотно и с удовольствием она обнимается и целуется, не говоря уже о вещах более интимных – в конце концов, это их напрямую не касается, оставим снохачество казачеству. Но они интересуются вещами, не имеющими к интимной жизни вообще никакого отношения: местом работы предков существа, им любопытно их социальное положение, местожительство и национальность – это уже как водится, круг знакомств и возможные связи – ну, без этого вообще никак и вообще непонятно что!

Само любимое существо способно возбудить их любопытство только в случае наличия, как минимум, приводов в правоохранительные органы – вот тогда-то наслушаетесь мрачных прогнозов вдоволь. Ну и конечно же нравственность вашей подруги больше волнует почему-то не вас, которого это непосредственно касается, а их, причем требования к ней такие, что вас бы они явно не устроили – боюсь, что даже и после свадьбы. Что же касается, как говорится, женщин с прошлым, тут они совершенно категоричны – если у женщины есть прошлое, у нее не должно быть будущего! Кстати, совершенно так же, как и родня, ведет себя окружающее человека общество, перемывая в своих пересудах возможной кандидатуре не только косточки, но и более чувствительные органы. Есть ли в этом хоть какой-то смысл? К сожалению, да – любая информация полезна, если правильно ее применять. Но чем больше само чувство, тем меньше значения имеет все, что копошится в отдалении.

Кстати, верите ли вы, что над каким-то родом может тяготеть проклятие? Древние греки, например, верили. А если действительно может, кому оно больше повредит: незначительным представителям этого рода или самым выдающимся? Афиняне были уверены, что именно на самых заметных оно и скажется сильнее всего – могущественный род Алкмеонидов тому примером. Сторонники некоего Кимона как-то хотели захватить в Афинах власть, но проиграли и кинулись к алтарю богини, прося милостивого суда, – алтарь был священным местом, около него их нельзя было убивать. «Хорошо, – сказали их противники, – вы под защитой богини, идите на суд, вас не тронут». Они привязали к алтарю длинную нитку и пошли на суд, держась за эту нитку – чтоб считалось, что они по-прежнему держатся за алтарь. И вдруг нитка порвалась! «Богиня не хочет их спасать!» – воскликнул их враг Мегакл, накинулся на них вместе со своими сторонниками и перебил без всякого милосердия. Ясно, что им бы любой повод сгодился, и если бы нитка не порвалась, я тоже несколько сомневаюсь, что они, бедняжки, ничего бы не придумали. Но через некоторое время, как и у нас часто бывает, убитых стали жалеть, а Мегакла ругать – воля богини, мол, не от нитки зависит. И его род, Алкмеониды, многие сочли проклятым родом. А проклятия умеют ждать и выбирают самых достойных. Проклятие подождало, пока в роду Алкмеонидов родится великий Перикл. О том, как проклятие поразило его любовь, я и расскажу.

Прежде всего зададим себе еще один не утративший актуальности с тех времен вопрос – хватит ли одному мужчине восьми женщин или нужно девять? От отношений зависит. Вот древним грекам их жен не хватало – они были неинтересные. Греки сами лишали их всякой инициативы и привлекательности, ничему не учили, не давали и рта раскрыть. Прав у них не было практически никаких, для суда они просто не существовали, не имея права даже выступить в свою защиту. Замуж их брали в пятнадцать лет, выдавая за тридцатилетних. Перед замужеством они приносили в жертву богине свою куклу: мол, детство кончилось. А замужних греки запирали в гинекеи – это то же, что и гарем, только по-гречески, не выйти, слова ни с кем не сказать, рожай себе детей, пряди шерсть, вари еду да сиди тихо. Это в жаркой-то Греции мучиться в запертом гинекее? Изверги, и все тут! Вот такая, видите ли, демократия. У рабов – никаких прав, у неафинян – минимальные, а женщины как раз где-то посередке между ними.

А как же тамошние мужчины, часто весьма неглупые, с такими женами не вешались? Так были же гетеры – по-гречески «подруги». Веселые, образованные, остроумные – в общем, как японские гейши. Вовсе не обязанные спать с каждым – им надо было понравиться. Но они разрешали себе нравиться конечно же не бесплатно – напиши на стене, с кем желаешь свидания, обязательно укажи, сколько дашь, если она согласна, если ее устроят и цена, и кандидатура, она подпишет внизу, когда приходить. Для тех, кому был нужен только секс, была масса соответствующих заведений с рабынями, совсем дешево и каждому доступно. У гетер явно искали чего-то большего.

Была ли эта профессия престижной? В общем, скорее да – скажем, великий комедиограф Менандр, которого процитировал Цезарь, сказав перед переходом Рубикона: «Жребий брошен», прожил всю жизнь с гетерой Гликерой, и никто на него за это заявлений в древнегреческий местком не писал – дело явно обычное и совершенно не осуждаемое. Но вот великий судебный оратор Лисий не осмелился ввести основательницу знаменитой коринфской школы гетер Никарету и ее коллегу Менатеиру в свой дом, чтоб не рассердить жену и мать. Но мало ли какая склочная родня бывает и у знаменитых судебных ораторов! Так что профессия гетеры считалась в те времена высокооплачиваемой, не очень трудной, достаточно творческой и совершенно не позорной. Тратили на гетер меньше, чем на законных жен, а удовольствия явно получали больше.

Перикл, сын Ксантиппа, из того самого рокового рода Алкмеонидов, уже в силу того, что делал политическую карьеру в условиях демократии, в бытовых вопросах не выпендривался и ходил, как все, по камушкам. С нашей точки зрения, демократия в Афинах была во многом весьма условная и до невозможности суверенная. Если бы на афинские выборы на машине времени прилетели наблюдатели, что из ОБСЕ, что из СНГ, то замечаний избирательному процессу накидали бы уйму. Как же это так – иностранцы, метеки, которых в Афинах существенно больше, чем граждан, не голосуют (это как раз прибалты, может быть, и одобрили бы)! Женщины не голосуют, более того, они такие забитые, что даже и не рвутся к избирательным урнам. А о рабах вообще не поднимают вопроса и удивленно спрашивают, а как насчет мелкого рогатого скота, клопов и тараканов – их участие в голосовании считается столь же необходимым. Но тысяч двадцать полноправного электората, аккуратно сующего свой нос куда получится, в Афинах имелось, и зря его раздражать было непонятно кому нужно. Поэтому Перикл женился на такой же клуше, как и вся афинская верхушка, она родила ему двух сыновей и сидела дома тихо-тихо, что уже было не худшим вариантом. Иногда лучший способ помочь – это не мешать.

И тут как раз прибыла в Грецию из города Милета, это в нынешней Турции, необычайной красоты барышня с красивым именем Аспазия. Говорят, что у нее была феерическая биография: в детстве ее похитили людокрады – этот бизнес в Греции был практически легальным – и продали учиться на гетеру, а она оказалась такой круглой отличницей, что некий богатый афинянин за успехи в боевой и политической подготовке выкупил ее из рабства. В Афины она прикатила вместе с коллегами из Коринфа якобы основывать школу риторики – ну, что это была за риторика, сами понимаете… Но без риторики не обходилось тоже, приходить послушать речи приезжих чаровниц, а особенно хозяйки заведения, приходили даже женщины, которым основная деятельность этой интеллектуальной компании была совершенно не нужной и даже в каком-то смысле конкурентной. Чему же учила Аспазия? Да невероятным для того времени вещам: что при заключении брака с мнением женщины тоже следует считаться, что муж должен разрешать жене свободно высказывать свои мысли, что у женщины тоже есть права (в этом и сейчас не все уверены). В общем, молодой афинский философ Сократ, сын Софрониска, который всегда подозревал, что его супругу Ксантиппу, которая беспрерывно ела его поедом, надо было воспитывать как-то иначе, пришел от ее слов в такой восторг, что уговорил и Перикла послушать.

Перикл, как законодатель Афин, вовсе не запрещал упомянутый сервис – он помнил слова великого законодателя Солона о том, что гетеры нужны, чтоб афиняне не начали от скуки жен друг у друга отбивать. Более того, предпочел сам ознакомиться – довольны ли клиенты, нет ли злоупотреблений?.. Результаты превзошли все его ожидания. Хозяйка салона была умна, красива, весела, необыкновенно обаятельна, а то, что она была лет на двадцать младше Перикла, это ведь тоже только плюс. В общем, стратегу понравились не только речи, но и особа, их произносящая. И это несмотря на то, что любой древнегреческий кадровик, увидев личный листок по учету кадров Аспазии, за голову бы схватился: гражданство милетское (это как для современного москвича, скажем, туркменское), была рабыней, содержит плохо замаскированный притон… Да политику лучше на персиянке жениться!

С мужским сердцем – как с маслом на сковородке: загорелось – жди беды! Познакомился с гетерой, ну и живи себе счастливо, зачем семье страдать? А Перикл решил сделать то, чего ни один грек не делал! Во-первых, развестись – ну, это легко было, мужчина у греков был все, а женщина ничто, развелся без труда. Даже не развелся, а спросил супругу, он ведь был человек вежливый: «Дорогая моя, не хочешь ли выйти за другого, я вот тебе вполне приличную кандидатуру подыскал!» Это совершенно не было диковинкой, муж жене хозяин, моя вещь, захочу – вообще в зеленый цвет покрашу! Но во-вторых, он захотел жениться на Аспазии – а вот это был уже сущий кошмар! И даже не в том дело, что она гетера – у греков это была нормальная работа, не хуже других, еще не каждую возьмут… Хуже то, что Аспазия ведь не афинянка, она из Милета, а эпигамии между Милетом и Афинами нет, жениться в принципе нельзя – считается не совсем законным. Более того, сам же Перикл настоял на принятии закона, чтоб афинским гражданином считался только сын афинянина и афинянки, – хотел народу угодить, ведь всем полноправным гражданам город выдавал содержание, меньше граждан – больше получает каждый. Принятие такого драконовского закона, как и положено, сопровождалось целой кучей репрессий и доносов, четыре тысячи пятьсот человек за его нарушение просто продали в рабство – четверть афинских граждан, вот такая демократия. Так что дети Перикла и Аспазии по афинскому закону вообще никто и гражданами-то не считаются. Ничего не помогло, женился, если не по бумагам, так фактически – любовь зла что в Европе, что в Азии, полюбишь и козла, и тем паче Аспазию. А любил он ее так, как в старой советской песне поется, помните – «Я ее целовал, уходя на работу»? Он первый начал это делать, жену перед уходом из дому целовать, и это так удивило афинян, что даже в историю попало.

Брак Перикла и Аспазии был своего рода героизмом. Враги бьют в слабое место. А у Перикла, стратега Афин, да еще во времена тяжелой войны со Спартой, врагов было – ешь не хочу. Они, чтоб ему досадить, против Аспазии процесс в суде начали: ремесло у нее сами знаете какое было, а к ней в гости наши жены ходят – значит, она их развращает, а с ней мужья – значит, и их, а они к нам – значит, и всех нас. И вообще дочек именем муз назвала – святотатство, хотя все так делали. И все на таком же уровне. Вплоть до обвинения в том, что когда она стала чуть постарше, то, чтоб Перикл не очень скучал, специально нанимала (в те времена скорее покупала) в дом красивых служанок. Ну конечно надо было специально подбирать уродин, а то под суд! Казалось бы, от такой чуши легко защититься: развращала, говорите, – а доказательства где? Но в том-то и дело, что в Афинах женщине в суде вообще выступать было нельзя! За Аспа-зию заступился сам Перикл и еле добился прекращения обвинения. Говорят, даже плакал прямо на суде, и судьи не выдержали – Перикла в Афинах уважали. А врагам радость, сами понимаете. Перикла через его друзей они и доставали, к нему самому придраться кишка была тонка.

Кстати, именно Перикл построил великий Парфенон, и не все были с ним согласны – идет война, деньги на оружие нужны, причем ведь это не только Афин деньги, но и их союзников… «Хорошо, – сказал Перикл, – я сам за все заплачу и на свои все дострою, хоть разорюсь, но на всех зданиях так и будет написано, что я это построил, а не Афины». «Ни за что!» – закричали все, потому что понимали, что Акрополь будет славой мира на века. Что же касается союзников, то Перикл объявил, что Афины не собираются отчитываться перед ними, на что они тратят общую казну их военного союза. Защитить защитим а куда деньги потратим – наше дело. Вот такая демократия. Не говоря уже о том, что Перикл все равно в Афинах что хотел, то и делал – в частности, потому что был прекрасным оратором и мог убедить народ в чем угодно. Его политический противник, вождь аристократов Фукидид, оставивший нам прекрасную историю тех времен, ставшую классической, писал об Афинах времен Перикла: «На словах это была демократия, на деле – правление одного человека». Только ли Перикла? Все сходятся на том, что Аспазия помогала ему писать его лучшие речи.

Но те, кто не мог справиться с Периклом, добрались до его друзей. На Фидия, украсившего храм великолепной статуей Зевса, подали в суд – мол, украл золото, которое из казны отпустили на одежду Зевса. Фидий как чувствовал и специально сделал все так, что эту золотую одежду Зевса можно было снять и взвесить – оказалось, что все до копеечки на месте. Но враги не успокоились и обвинили его в богохульстве – преступление страшное, а свидетелей найти можно, были бы денежки… Фидия схватили и бросили в тюрьму. Перикл, наверное, его бы освободил, но Фидий возьми там и помри вроде бы от болезни, но почему так кстати? И не кричите: «Тирания!» – решение приняли безупречным демократическим путем судьи, избранные народом, о них еще дальше будет. Демократия по сравнению с тиранией – как гоночный «феррари» рядом со стареньким «Запорожцем». На «феррари» ехать и быстрее, и удобнее, но если не умеешь водить – разобьешься скорее и будет больнее. Особенно с такой странной демократией, как афинская в те времена.

В принципе большинство неприятностей Перикла и Аспазии проистекали от причин, самим Периклом и созданных, – жаловаться не на кого и все справедливо. Перикл сам ведь настоял на законе о гражданстве – народу это понравилось: не примажутся, мол, чужаки, лимита, мигранты, инородцы к нашей сытной пайке. А теперь оказалось, что сын его – не афинский гражданин и стать им по закону не может. Ну, закон законом, а первый человек в городе, как вы понимаете, равнее других – добился Перикл и этого немыслимого дела, внесли его сына от Аспазии, тоже Перикла, в списки граждан, разумеется, совершенно незаконно. Какое будет ребенку от этого счастье – чуть позже. Да и добился он такого послабления только после смерти двух сыновей от первой жены. Сказать Периклу напрямую «Пусть твой проклятьем заклейменный род угаснет» тогда было некому.

Война Афин и Спарты была не столь уж редким в истории сражением слона с китом – гениальным строителям кораблей и крепостей было не так легко выяснить отношения с непобедимым сухопутным войском. В городе спартанцам афинян не взять, крепости брать они совсем не умеют, но в открытом поле им равных нет – вот спартанцы и начали разорять поля афинян, выманивать их на классическое сухопутное сражение, которое спартанцам выгодней. Ан нет – Перикл не давал, он правильно считал, что сражаться надо там, где выгодно тебе, а не противнику. Но от жуткой скученности в Афинах началась чума. Или не чума – поди пойми, что называли чумой при тогдашнем состоянии медицины. Умер от этой чумы и Перикл, а когда перед смертью все друзья причитали и хвалили его, успел сказать: «Не за то хвалите – главное, что ни один афинянин не надел по моей вине черного плаща». Траурной одежды то есть. Перикл правил по воле народа, добиваясь своего голосованиями а не казнями и пытками. Поэтому при нем Афины цвели и побеждали. А что после него будет? И вообще, где же проклятие? Все люди смертны. Но жизнь-то Перикл прожил хорошую – с любимой женщиной соединился, сына от нее узаконил. Сейчас увидим, на какое же счастье это все было…

Конец войны Афин и Спарты достаточно прочно связан с сыном Перикла – но как страшно и причудливо! Сын Перикла был одним из полководцев в победоносном для афинян сражении при Аргинусских островах, где они разбили спартанцев в пух и прах. Вот только беда: страшная буря раскидала афинские корабли, и не всех своих убитых они смогли собрать и похоронить – никакой возможности не было. И теперь слушайте и представьте себе – афиняне за то, что не похоронили своих убитых, которых никто найти и похоронить не смог бы, присуждают своих победивших полководцев к смерти и казнят, в том числе и сына Перикла. Остаются одни бездарности, которые вскоре позорно проигрывают Спарте сражение при Эгоспотамах. Страшно даже говорить, как именно: разбрелись от боевых кораблей кто куда, бельишко постирать да супчик сварить, – тут спартанский полководец Лисандр и взял их практически голыми руками, уж с дисциплиной у спартанцев никогда не было проблем. Афинам пришел конец, больше они никогда не поднимутся до высот, на которых удерживал их Перикл. В итоге дойдет до того, что некий европейский путешественник XIV века, добравшийся до Аттики, с удивлением писал, что город Афины, прославленный в древности, оказывается, еще существует…

Вот оно, проклятие Алкмеонидов, – как страшно оно поразило Периклов род! А афинян-то за что – они ведь не Алкмеониды? А за их собственную глупость и зверства – чтоб думали, за что голосуют… Давайте запомним этот прискорбный нюанс демократии и подумаем – а все ли мы сделали, чтоб с ним не столкнуться? А Перикл его знает! Во всяком случае, давайте подумаем – а много ли толку было в идиотских запретах, которые двое любящих все равно нарушили, и от травли, которой их подвергли? В итоге всем стало плохо – и тем, кого травили, и тем, кто травил. Кому нужны общественные нормы, от которых всем только хуже? Мелким людишкам, которые не способны ничего создавать а только разрушать и пакостить. Не хотите об этом подумать и готовы их поддерживать? Тогда мы сами подумаем, кто вы такой. Правда, они опасны и могут натворить немало беды. Но об этом – следующий рассказ.

ПЕДРУ I И ИНЕШ ДИ КАШТРУ Девушка не нашего круга

Выдающиеся достижения ученых недавних времен привели нас, в частности, и к удивительному выводу, кажущемуся немыслимым для человека Средневековья: оказывается, что короли от своих подданных анатомически ничем не отличаются! Сведения о том, что только организм французских королей наделен неизвестным науке органом, способным лечить у подданных золотуху, современными исследованиями не подтверждаются. Все у королей совершенно так же, да и чувст ва практически те же, и любовь с ними порой случается, и ревность, и даже чего похуже. Вот только возможностей заключить избранницу в объятия не просто так, а законным образом у королей поменьше – штамп в королевский паспорт сотрудники королевского загса поставят только в том случае, если в анкетах невесты полный ажур. То есть папа король, мама королева, в родне до пятого колена никаких тебе герцогов или, страшно даже сказать, баронов (о простолюдинах сказать совершенно не страшно, просто ни у кого даже язык не повернется). Вот и выходит, что найти невесту себе по сердцу, а не папе по государственным соображениям королю на порядок трудней, чем прочим. Более того, запретный плод сладок, а соблазнительность плодов многовекового близкородственного скрещивания весьма сомнительна даже для знающего свое ремесло провинциального ветеринара. Может, ничего страшного и как-то перебьются капризные принцы: стерпится – слюбится? Кто так думает – послушайте.

Давайте поговорим сейчас о истории Португалии и сразу же столкнемся с тем, что разговор этот будет затруднен. Все знают, что Португалия – это где-то рядом с Испанией. Про Испанию знают очень многое, а о Португалии – почти ничего. И портвейн считают испанским вином, и Магеллана считают испанским мореплавателем – впрочем, служил он в Испании, но был португальцем, не забывайте этого.

Испания, как огромное раскидистое дерево, держит Португалию, как маленький кустик, в своей непроницаемой тени. А на этом кусте вырастали и вырастают отменные плоды. Что говорить, ведь было время, когда весь мир был разделен Папой Римским между Испанией и Португалией как между совершенно равными! Так что не все, что на Пиренеях, Испания. Послушаем сегодня и о Португалии. Если конкретней – о португальском принце и прекрасной испанке.

Имя нашего принца почти бразильское – мы ведь знаем, что не так уж мало в Бразилии донов Педро, так наш принц как раз дон Педру и есть, не зря же в Бразилии до сих пор говорят по-португальски. А у героини моего рассказа имя испанское – Инесса де Кастро, а в Португалии ее зовут Инеш ди Каштру. Португальцы шепелявят, а мы это плохо передаем и до сих пор не знаем, что знаменитый покоритель Индии дома звался Вашку ди Гама, а не Васко да Гама! Все это происходило в середине рыцарского и воинственного, ужасного и кромешного четырнадцатого века. Пиренеи были разделены на массу маленьких христианских государств: Кастилию, Арагон, Наварру, Леон и конечно же Португалию, страну, которая усилиями своего первого великого короля Афонсу Энрикеша Завоевателя еще с середины двенадцатого века стала независимым королевством. На престоле сидел законный монарх и отважный воин Афонсу Четвертый Храбрый. Видите, в Португалии Афонсу, а в Кастилии – Альфонсо, Альфонсо Одиннадцатый Кастильский. Ничего не поделаешь – нюансы произношения, которые мы обычно по темноте не учитываем. Так и пишем имя великого Пеле – Эдсон Арантес де Насименто – на испанский лад, и ссылок на его правильное имя – Эдсон Арантиш ду Нашименту – в Сети минимум в сто раз меньше, чем на испанизированное. Как мы уважаем Пеле, так и в футбол играем…

А вот отношения между двумя соседями-королями, Афонсу и Альфонсо, были сложны – имя вроде одно и то же, а произносится по-разному… Альфонсо испанский женат на дочери Афонсу португальского, а наследник Афонсу португальского, дон Педру – учтите, именно Педру, а не Педро, он же португалец, – женился на сестре Альфонсо, кастильской принцессе Констанции. Несмотря на тесное родство, короли время от времени ругаются и воюют, а когда мавры припекут, объединяются. В битве при Саладо они одерживают над маврами блестящую победу. Воевали бы с ними да блюли союз! Но в Средневековье так не бывает. Особенно в пиренейских государствах, где как только прижмет кастильский король какого-то рыцаря, он и сбегает к соседу в Португалию. Ну, так был он там, скажем, Санчо, а здесь стал Шаншу, – велика ли беда? Оказывается, не так уж и мала – влиянием кастильских дворян при его же дворе, тем паче при дворе его наследника, Афонсу весьма обеспокоен.

Может быть, при португальском дворе все как-то перемешалось бы и утряслось, да вот не угадала молодая португальская королева Констанция Кастиль ская с выбором фрейлины. Как отправлялась совсем молоденькая ко двору будущего жениха, португальского принца, так и прихватила с собой красавицу Инессу де Кастро, которая тут же стала в Португалии Инеш ди Каштру. Что делать, ну шепелявят португальцы, хоть убей! Поговаривают, что она – незаконная дочь испанского короля и, значит, сводная сестричка принцессы, у которой была фрейлиной. Можно этой истории не верить, но тогда она законная дочь дона Фернандо де Кастро, который в хрониках тех времен имел прозвище ЧеловекВойна и только и делал, что подстрекал Португалию к вмешательству в испанские дела. Так что не на счастье представили Инеш ди Каштру будущей королеве еще в детском возрасте. Да еще и ее прозвище: Лебединая Шея – хороший ли это знак для ее подружки-королевы? Ой, не очень…

Дальше события пошли, как часто идут. Века на дворе так себе – средние, и если наследнику престола понравилась красивая фрейлина его собственной супруги, даже у супруги, считайте, нет права голоса. Инеш ди Каштру становится возлюбленной принца, причем без всяких злоупотреблений служебным положением, тогда так же мало наказуемых, как и сейчас, – как говорят в наших краях, оба так хотели, что аж пищали! Бывает, скажете вы, более того, редко бывает не так. Все равно корону должен наследовать Фернанду, сын законной супруги. Правда, не дал Бог зажиться ей на этом свете: умерла совсем молоденькой. Ну так даруй ей, Господь Бог и Дева Мария, вечный покой на Небесах, но ведь сказать, конечно, страшно, а на язык так и лезет: «Все хорошо! Наследник престола есть, дама сердца у принца есть, не будет шляться с кем попало. Следующая жена будет вынуждена снова терпеть…»

Бедная Констанция пыталась хоть что-то делать в этой непростой ситуации. Когда родился ее первый сын, принц Луиш, просила она Инеш ди Каштру быть крестной матерью, стать ей и мужу кумой. Ведь считалось, что грешить с кумой – страшный грех. Но явно не всеми так считалось – в «Декамероне», я помню, Боккаччо говорит, что кума на Небесах и за грех-то не считается. Поскольку я знаю, что в нашем народе мнение примерно такое же, что хорошо иллюстрируется поговоркой «Плоха та кума, что под кумом не была», я не удивляюсь, что не помогло это и принцессе Констанции. Но, в общем, вечная ей память. Чего потом было волноваться-то?

А поводов для волнения у короля Афонсу, оказывается, много. Принц Педру, вот какая штука, жениться в очередной раз не собирается совершенно. «И не просите. Хотите, чтобы я женился? Нет проблем. На Инеш ди Каштру – хоть сию секунду. А-а! Раздумали? Ну, как хотите…» Законный наследник дона Педру – ребенок слабый и болезненный, не о престоле думать с таким здоровьем. А поскольку о планировании семьи в Средневековье знали слабо, у Инеш ди Каштру регулярно рождаются от принца дети – здоровые ребята, толковые и шустрые, готовые наследники для престола, если вдруг с принцем Фернанду что-то случится. И все мрачнее думы старого короля Афонсу. Шесть его великих предков крепили независимость Португалии от Кастилии. Неужели он, седьмой, все растранжирит из-за этой испанки? Не вселяли оптимизма ни ее беспокойная родня, ни ее кастильские друзья. Независимость Португалии, по представлению дона Афонсу, повисла на волоске, и с каждой встречей дона Педру с любимой женщиной любовь эта становилась все крепче, а волосок – все тоньше.

Как же старый король пытался разрешить династический кризис? Отдайте должное храброму вояке: сначала он пытался решить все добром. Поговорил с сыном, и не раз и не два, – не стоит ли жениться, родить еще наследников, укрепить династию? Но тут все шло по уже накатанной колее. Какая проблема, отвечает сын, женюсь с удовольствием. И невеста на примете есть, знатная испанская дворянка, при дворе принята. Лучшая подруга моей покойной супруги, спаси ее Господь. И проблем с наследниками не будет. Чем тебе, папочка, Инеш ди Каштру не нравится? Ну, не королевского рода, так это дела у нас на Пиренеях не такие уж небывалые! Ах, не хочешь? Тогда и я – не хочу! Ни на ком другом не женюсь, так и буду пребывать в холостяцком состоянии. Как вы понимаете, давая ответ, дон Педру был уверен, что холостяцкое состояние у него останется весьма условным. С супругой он жил так себе, да и с той, что была у него до нее, Бланкой Кастильской, тоже не очень – по государственным соображением женили, по государственным и развели. Поскольку вряд ли меня сейчас читают короли или принцы, предполагаю, что никто из моих зрителей и слушателей никогда не был вынужден любить по государственным соображениям. Может быть, по деловым и финансовым? Почти то же самое… Как вы думаете, это хорошо? Доставляет удовольствие?

А вот с Инеш ди Каштру у Педру все было хорошо! Они искренне нравились друг другу, жили дружно, общались прекрасно, чтили, любили и уважали друг друга. Все было хорошо, только вот малость документы подгуляли – в графе «социальное происхождение» написано «из дворян», а не «из королей». Как вы понимаете, влюбленному принцу это совершенно бим-бом! Около города Коимбра он строит для своей любимой специальный дворец, где в основном время и проводит. Все довольны, кроме, может, Господа на Небесах. Знаете, существует версия, что и Он ничего против не имел. Говорят, что прямо сразу после смерти Констанции в маленькой сельской церкви дон Педру и Инеш ди Каштру тайно поженились. Они были люди четырнадцатого века, и слова «Бог» и «грех» были для них не пустым звуком. Кстати, это могло быть еще одной причиной того, что принц Педру категорически отказался заключать другой брак… Двоеженец – куда больший грешник, чем прелюбодей.

А что же окончательно ожесточило сердце старого короля дона Афонсу? Испанского влияния боялся? Почему-то сына на испанских принцессах женил раз за разом! О морали заботился? Так поженил бы влюбленных, к общему удовольствию. Не понять, и логичного объяснения в литературе не видно, так что пришлось выработать свою версию. Нигде ее не видел, но считаю ее вполне вероятной. Дело было в доне Фернанду, законном внуке, слабом ребенке, у которого никакого защитника, кроме деда, и не было. Он чувствовал себя перед ним обязанным и хотел защитить его любой ценой. Да, знаем, знаем, наши внуки – естественные союзники, «ибо они враги наших врагов»! Но не до такой же степени! Ведь, в сущности, Фернанду прекрасно жил после смерти матери довольно много лет, и ему ничто не угрожало. Впрочем, что мы знаем о тайнах средневековых дворцов, особенно в романтичном и жестоком четырнадцатом веке? Факт один: король решил действовать! Было три советника, которые уговорили его больше не ждать, пока все рассосется… Звали их Дього Пашеко, Алваро Гонсалвеш и Перо Коэльо. Именно они холодным утром 7 января 1355 года сели на коней и отправились в замок Инеш ди Каштру, чтобы решить проблему так, как решал такие проблемы один тиран будущих времен: нет человека – нет проблемы.


Дальнейшие события и история, и легенда описывают практически одинаково. Король вошел в покои Инеш, чтоб потребовать ее покорности или смерти, – и ушел, ничего не сделав! Известная картина Карла Брюллова явно написана под влиянием одной из версий происшедшего – прекрасная Инеш умолила короля пощадить ее. Есть и другая версия – что она мужественно отказалась покинуть принца и грозила Португалии страшными бедами, если ее попытаются удалить от дона Педру насильственно. Она была права – но кто это тогда знал? В общем, король решил ее пощадить, повернулся, вышел из ее покоев и собрался покинуть замок, не совершив задуманной им глупости и мерзости. Практически можно было вздохнуть спокойно – все обошлось!

То, что лично мне любопытней всего, мы не узнаем, по всей вероятности, вообще никогда. Почему король передумал? Как три королевских советника смогли изменить уже принятое решение своего владыки? Почему они проявили столь настойчивую кровожадность? Неужели рассчитывали избежать мести принца, который практически неизбежно станет королем и не простит этого убийства, пока черти в аду не потребуют у Люцифера теплых шуб и валенков, чтоб не вымерзнуть окончательно? Может быть, это вообще был удар не по Инеш, а по принцу, попытка поссорить его с отцом и таким образом изменить порядок престолонаследия? Кстати, вполне возможная вещь – средневековые интриганы считали на множество ходов вперед, сейчас таких почти не осталось, разве что в управленческом аппарате крупных корпораций и недемократических правительств. Но факты неумолимы – они уговорили его изменить уже принятое решение. Получили ли они от него прямой приказ или тихую санкцию или просто он не возражал, когда они утверждали, согласившись своим молчанием, – уже не установишь. Но в этот же день они вернулись в замок и убили прекрасную возлюбленную принца. Без законного решения, без суда и вины, без жалости и пощады.

Представьте себе сами, что творилось на сердце сына Афонсу Храброго, когда он узнал об убийстве любимой. Мог ли он смириться с этим? Какое там – он немедленно поднял против отца открытое восстание, пошатнув основы португальского государства гораздо сильней, чем могла бы Инеш ди Каштру при самых злых намерениях. Это уже не говоря о том, что она их явно не имела – какой смысл вредить стране, королем которой неизбежно должен стать ее возлюбленный. Мятеж был бурным и на редкость жестоким – принц Педру просто выжег ряд провинций королевства, как лесной пожар – тихую рощицу. Отца с сыном с невероятными трудами удалось примирить, но права Педру возросли, он стал соправителем, а отца так поразило все, что произошло вследствие его страшной ошибки, что он после этого долго не прожил.

На трон восходит новый король, Педру Жестокий – так назовут его хроники начала царствования. Действительно, веселого при его воцарении было мало. Трое советников его отца, повинные в смерти Инеш ди Каштру, бежали в Кастилию. Но грозный португальский король пообещал залить обе страны кровью, если негодяи не будут ему выданы. Только один из них, Дього Пашеко, переоделся нищим и бежал во Францию, где и канул в безвестность. А двое были казнены после ужасных пыток, и смерть их была необычной. Приговор им гласил, что «нет людей более бессердечных», и поэтому королевский палач вырвал сердце Перо Коэльо через грудь, а Алваро Гонсалвешу – через спину. Очевидно, для разнообразия.


Однако и королевский гнев может перекипеть и успокоиться. Так оно и было? Наверное, нет… В 1360 году король завершил свою месть, торжественно объявив, что Инеш ди Каштру была с ним обвенчана, привел свидетельства епископа той провинции, где это происходило, и своего верного слуги. Правду ли они говорили, бог весть, но почему бы нет? Ведь король сделал вещь необыкновенную – он приказал извлечь из могилы забальзамированное тело Инеш, усадил на трон в главном соборе в Коимбре, и в присутствии всего двора ее короновали – уже пять лет как мертвую. В завершение церемонии все португальские знатные дворяне целовали мертвой королеве руку, таким образом признавая, что она одержала победу, хотя бы через пять лет после смерти. После коронации Педру велел захоронить ее в новой роскошной усыпальнице, а свою велел поставить рядышком, чтоб они увиделись в тот же момент, когда сразу после Страшного суда воскреснут, – таковы были его слова. Безумное время, безумная любовь, безумные действия… Небось несладко, солоно и перчено жила Португалия под властью такого короля, по прозвищу Жестокий? А знаете, нет. Королем он был поразительно успешным. Он начал толковые прогрессивные реформы, уменьшающие власть Папы Римского над Португалией, он рьяно и успешно преследовал преступников, причем вне зависимости от сословия, к которому они принадлежали, установил в стране покой и правопорядок, и потомки забыли его прозвище Жестокий. В учебниках истории короля зовут Педру Правосудный. Что касается его сына Фернанду, он спокойно и без малейшего сопротивления воцарился после смерти своего отца, но так и не смог по слабости здоровья дать стране наследника престола. И после некоего периода смуты воцарилась новая династия, которую начал сын дона Педру. От Инеш ди Каштру? Нет! После ее смерти он завел себе новую женщину, Терезу Лоуренсу, сын которой и стал первым королем новой, Ависской, династии! Где же тогда она, вечная любовь? Что вы говорите о вечной любви – особенно в жестокий, кровавый, но очень романтичный четырнадцатый век! Посмотрите на его людей внимательнее и еще раз подумайте о том, что люди есть люди и сильно их портит не только квартирный вопрос. И отдайте должное португальцам, которые чтят прекрасную Инеш за то, что она смогла дать королю счастье, даже не очень задумываясь о том, что и кто против нее, когда она желала быть ближе к своему любимому.

В 2005 году по всей Португалии с помпой отмечали 650-летие гибели прекрасной Инеш – провели в Коимбре, где она погибла, музыкальный фестиваль, сняли специально к дате и показали по государственному каналу сериал, а в древнем аббатстве Алкубасу рядом с ее гробницей воздвигли памятник «Вечной Любви» – сплошной бетон, стекло и металл. Но что еще ждать от современных людей, ничего не понимающих в по-настоящему высокой любви? Спасибо и на том… Ни очередная мыльная опера, ни здоровенная причудливая железяка все равно не соответствует величию и трагизму этого чувства. Это просто наши бесплодные усилия понять то, что в наши мозги уже просто не помещается – соответствующие отделы отсохли за ненадобностью. Но мы еще не безнадежны – нам тоже приятно сознавать, что была на нашей планете такая любовь, стоящая такой платы. Ибо что бы ни чувствовала Инеш ди Каштру в предсмертные секунды: ужас, тоску, отчаяние, – в одном я уверен: она не жалела ни о чем. Да и неравенство, которое они преодолели, было не самым значительным – бывает и побольше. Но об этом – следующий рассказ.

ПРИНЦ ЧАКРАБОНГ И КАТЯ ДЕСНИЦКАЯ Сын Рамы и девушка с катка

Всем интересно знать, какую пару выберут себе дети. Соблазн порулить этим процессом благоразумные люди отвергают практически сразу – нет лучшего средства вызвать стойкое отвращение к потенциальному спутнику жизни, чем родительская реклама. Но хотя бы знать, кем же он окажется, совершенно естественное желание. Даже не для того, чтоб что-то изменить, – хотя бы просто подготовиться, примириться с мыслью, валидол закупить, если что… Однако дети жестоки, а жизнь капризна – не советую рассчитывать даже на такой пустяк! Человек, который придет к вам в гости вместе с вашим ребенком не просто так, а знакомиться с семьей, практически наверняка станет для вас большой неожиданностью. Я вовсе не говорю, что неприятной – просто вы, скорее всего, должны будете признать, что видели все это в своем воображении совсем иначе. Может быть, предлагаемый вами вариант просто отрицался на уровне подсознания – из молодежного нигилизма, из желания поступить по-своему, а не заемным умом, да мало ли по какой причине? Если кто-то упомянутый процесс уже пережил, пусть вспомнит сам и скажет, того ли он ожидал. В общем, все, как сказал великий поэт: о, сколько нам открытий чудных… Особо тонкий момент – этническая принадлежность. Старшее поколение, даже далекое от любого расизма и национализма, предпочло бы человека, воспитанного примерно на тех же принципах, что и любимое дитя, – меньше почвы для конфликтов. Молодежь, наоборот, экзотика прельщает – интересно ведь! То же самое относится к семейному кругу, общественному положению. Знаете, даже неизвестно, у кого возникнет больше проблем – у еврейского мальчика с татарской девочкой или у сына дипломата с дочкой токаря… Правы здесь и те, и другие. Семьи из одного круга, края и народа легче притираются друг к другу. Зато при отдаленной гибридизации, хотя риск неудачи несколько больше, если уж удается договориться, жизнь выходит, пожалуй, ярче и интереснее. Так что пусть детки делают свои ставки и сами решают, ставить ли много или мало и на какую карту. Главное, чтоб мы в это дело не лезли. Все равно не поможет, и они нас сильно удивят.

Задумывались ли вы над тем, почему в государстве Таиланд никаких кошек, кроме сиамских, вообще не водится? А ведь причина этого достаточно проста: Таиланд – это Сиам и есть. Просто Сиам – старое название страны. Оно означает «улыбка» – правда, красиво? Страна эта всегда была благополучней многих восточных стран, войны и бедствия чаще прочих обходили ее стороной, и в итоге оказалось, что в тайском языке даже не выработалось отдельного слова «голод» – пришлось в случае нужды переводить его описательно. А Таиланд – новое, нынешнее, официальное название, в переводе – «земля свободных людей». Действительно, Таиланд не был колонией – Англия и Франция все спорили друг с другом, чей он, что и дало ему возможность остаться своим собственным. С ними Таиланд не дружил, сами понимаете, а вот с Российской империей отношения были прекрасные. Кстати, именно Украина играла в этих отношениях очень большую роль. Автор оперы «Богдан Хмельницкий» Петр Щуровский не только ее написал – он автор государственного гимна Таиланда. А еще одна киевлянка стала в Таиланде еще более заметной особой. Вам ничего не говорит это имя – Катя Весницкая? Тогда внимательно слушайте…

Так кто ж такая Катя Весницкая и при чем тут далекий Таиланд? Снимите с полки мемуары Константина Паустовского, киевлянина, ученика знаменитой Первой гимназии. Он вспоминает, как на катке с его старшим братом Борисом танцевала подруга его сестры Гали – Катя Весницкая. Он писал: «Конькобежцы очищали широкий круг на льду. Уличным мальчишкам, шнырявшим под ногами на самодельных коньках, давали подзатыльники, чтобы они успокоились, и начинался скользящий и медленный танец. Длинные косы Весницкой разлетались в такт вальсу. Они ей мешали, и она, не переставая танцевать, перекидывала их к себе на грудь. Она надменно смотрела из-под полуопущенных век на восхищенных зрителей… Мог ли я думать тогда на катке, что жизнь Весницкой окажется гораздо неожиданнее всех моих фантазий?»

Что же, если верить Паустовскому, случилось дальше? То, что и должно было случиться: танец Кати Весницкой покорил всех, кто посещал этот каток, и не только их, а даже случайно встретившегося сиамского принца Чакрабонга. Когда Николай II еще наследником престола путешествовал по Востоку, в Таиланде его приняли прекрасно, по-королевски. А в благодарность он предложил сиамскому королю Раме V отдать одного из сыновей обучаться премудростям Запада именно в России. Тот охотно принял предложение – его страна с удовольствием осваивала все лучшее в западной культуре, отнюдь не забывая свою. Темп освоения нововведений был таким высоким, что язык даже не успевал осваивать новые слова для названия западных новинок. Приходилось, например, фортепиано называть целой фразой, в дословном переводе значащей: «Великан ящик, ты его бить по зубам, он орать». Так что принц Чакрабонг, попав в Петербург, активно погрузился в изучение полезных его стране западных премудростей. Но не может же молодой человек только учиться! И когда случай свел тайского принца с киевской гимназисткой, тот был просто сражен ее красотой. Он сделал ей предложение, и она, хотя и не сразу, но согласилась.

Фантастическая история! Неужели Паустовский все это не выдумал? Ведь его мемуарные повести далеко не всегда соответствовали фактам – это была художественная литература, и вымысел там был вполне возможен. Так и здесь не все оказалось, как в книге, но кое-что из этой практически невозможной истории действительно было! Только фамилия Кати была не Весницкая, а Десницкая, и ее знакомство с принцем произошло не в Киеве, а в Петербурге, куда Катя перебралась после смерти ее отца, председателя луцкого окружного суда. В Киеве она действительно училась в Фундуклеевской гимназии и практически наверняка действительно была знакома с сестрой Паустовского. А вот когда она окончила гимназию, она действительно переехала в Петербург и поступила там в училище, которое готовило сестер милосердия. На одном из питерских балов она и встретила сиамского принца, который уже успел с блеском окончить Пажеский корпус, причем единственным из выпуска удостоился за успехи в учебе занесения на «золотую доску», стал офицером лейб-гвардии Его Величества гусарского полка и готовился к поступлению в Николаевскую академию Генерального штаба. Как он при такой загрузке ухитрялся еще и за Катей ухаживать? Наверное, как все, что он делал, – очень тщательно.

Судя по всему, Катя не сразу решилась принять экзотическое предложение. Кстати, Катя, а не Маруся, как пишут некоторые, – никогда ее Марусей не звали, и Паустовский ее так не звал, а они на него ссылаются. Проверить очень просто, да не у всех руки доходят. Кто-то один перепутал, а остальные уже у него перекатывали – и никто не проверил! Впрочем, в этой истории много противоречивой информации – кто излагает так, кто этак, и, чтоб получить непротиворечивую версию, пришлось все проверять и перепроверять. Зато вроде бы то, что я пишу, по-настоящему проверенным фактам не противоречит. Скажем, практически несомненно, что Катя избавила себя от необходимости давать принцу немедленный ответ – шла Русско-японская война, и она добровольно отправилась сестрой милосердия на театр военных действий, через всю Евразию. Принц даже написал рапорт об отправке в действующую армию – но кто же его пустит под пули? Пришлось ему вместо неприятеля обстреливать любимую женщину – письмами и даже таким экзотом в те времена, как только что появившаяся телеграмма-молния. Женщины ценят упорство, и в их переписке официальное имя Чакрабонг сменяется домашним прозвищем Лек – «маленький», так часто звали младших сыновей. Такая смена терминологии должна была подсказать молодому офицеру, что свое первое сражение он, скорее всего, выигрывает.

Между тем война кончается, Катя возвращается в Петербург, и переговоры молодых людей вступают в решающую фазу. Вот тут я даже сразу не пойму, не саботировала ли она эти переговоры вообще, желая их сорвать. Во-первых, она потребовала венчания в православной церкви. Принцу-буддисту это в принципе даже не запретно, буддизм вообще религия крайне терпимая, вот в Японии, например, верующих чуть ли не вдвое больше, чем народу, потому что каждого японца приходится считать дважды – как буддиста и как синтоиста. Но какая же из российских православных церквей согласится венчать некрещеного? И это, кстати, не единственный трудный вопрос – Катя заявила, что согласится быть только единственной женой. Сиамский принц без гарема? Кое-кто, между прочим, просто поднимет его на смех. Тем не менее он идет на все ее условия, и она дает ему согласие. Может быть, она просто не ждала, что он на все это пойдет? Но это происходит, и у нее просто не остается выбора – не признаваться же в том, что она зря морочила ему голову? Паустовский пишет, как многие ее подруги осуждали ее: «Нет, я не вышла бы за азиата». Наверное, такие были, да кто им предлагал? Они просто завидовали ей…

В 1906 году молодая пара отправляется на родину принца из моей родной Одессы, чтоб по дороге заехать в Стамбул – константинопольские священники соглашаются повенчать православную с буддистом. Прекрасная киевлянка прибывает в экзотический Таиланд, у нее теперь новое имя – На Питсанулок, местные мастерицы тайского массажа оказываются отодвинутыми на задний план красавицей с холодного Севера. Как вы думаете, о такой ли жене, да еще и единственной, мечтали старый король Таиланда Рама V Чулалонгкорн и его супруга-королева?

Кошмарные и оскорбительные слухи о браке принца далеко опередили его. Он оставляет жену в Сингапуре и едет утрясать возникшие недоразумения – увы, без особого успеха. Можете себе представить, каково ей было ждать его в Сингапуре несколько недель – вернется или нет? Вернулся и привез ее домой. В явную опалу, назначенный на невысокую должность начальника военного училища, точно не для принца, – но его с женой согласились терпеть. В конце концов, он не наследник престола – иначе родители могли бы просто не позволить реальности так сильно расходиться с их видением ситуации.

Кстати, а что делать тем молодым людям, которые влипают в подобные истории, может быть и не в королевских дворцах, но у каждого ли короля столько амбиций, сколько есть, скажем, у некоторых бизнесменов или парламентариев постсоветских государств? Неужели из таких ситуаций нет выхода и сложившиеся предубеждения никак нельзя преодолеть? Почему же, можно, и Катя Десницкая использует свой шанс на все сто процентов, став очень хорошей и убедительной На Питсанулок. Она добавляет к изученным в гимназии французскому и немецкому распространенный в Сиаме английский язык, более того – изучает не такой легкий для европеянки тайский. Стремление идти навстречу вызывает те же реакции и у другой стороны: королева-мать смягчает свое отношение к нежеланной невестке. А когда рождается их сын Чула, первый внук короля и королевы, восторгу новоиспеченных дедушки и бабушки нет предела – они признали невестку, отказались от своего предвзятого мнения. Оказывается, это возможно!

Что же рассказывает нам Паустовский о их дальнейшей судьбе? Он пишет, что вскоре умер король Рама и на престол вступил его старший сын. Но вдруг и он умирает от какой-то тропической болезни – и на голову киевской гимназистки ложится древняя корона сиамских королей. И как же Катя прижилась в таиландском королевском дворце? Паустовский рассказывает об этом, и рассказ его печален. Он пишет, что придворные ненавидели королеву-иностранку. Ее существование нарушало традиции сиамского двора. В Бангкоке по требованию Катюши провели электрическое освещение. Это переполнило чашу ненависти придворных. Они решили отравить королеву поправшую древние привычки народа. В пищу королеве начали постепенно подсыпать истертое в тончайший порошок стекло от разбитых электрических лампочек. Через полгода она умерла от кровотечения в кишечнике. На могиле ее король поставил памятник. Высокий слон из черного мрамора с золотой короной на голове стоял, печально опустив хобот, в густой траве, доходившей ему до колен. Под этой травой лежала Катюша Весницкая (вы помните, у Паустовского так!), молодая королева Сиама. С тех пор каждый раз, когда Паустовский попадал на каток, он вспоминал Катюшу и капельмейстера, игравшего вальс «Невозвратное лето», и как она стряхивала варежкой снег со своего лба и бровей, и ее коньки из синей стали – коньки из города Галифакса. В нем жили простодушные отставные моряки. «Вот рассказать бы этим старикам историю Весницкой! – думал Константин Георгиевич. – Сначала они открыли бы от изумления рты, потом покраснели бы от гнева на придворных и долго бы качали головами, сокрушаясь над превратностью человеческой судьбы».

А как же Паустовский узнал о злодействе придворных? Может, неправда все это? Да, слава богу, так оно и есть – кто-то ввел его в заблуждение. В первую очередь давайте сразу заметим, что принц Чакрабонг не сел на трон сиамских королей. Ума не приложу, как некоторые современные журналисты недрогнувшей рукой писали об этом – ведь так просто установить истину! Находишь в любой энциклопедии список сиамских королей и сразу видишь, что после смерти Рамы V на престол спокойно воссел Рама VI Вачиравуд, который и правил с 1910 по 1925 год. Более того, можно узнать, что в модернизации тайской армии неоценимую помощь ему оказал именно его младший брат, принц Чакрабонг, получивший европейское военное образование, – все сходится! Кстати, после воцарения Рамы VI Чакрабонг сразу же приобрел статус наследника престола. Так что если не королевой, то наследной принцессой Катя Десницкая действительно была.

А вот окончание их романа, пожалуй, расстроило бы Паустовского. Он был писателем необыкновенно романтичным, первый его роман так и назывался – «Романтики». И сейчас я намеренно постарался вспомнить – а где в прозе Паустовского рассказ о ссорах супругов или, боже упаси, супружеской измене? Не вспомнил ничего, ему это было явно не близко и, наверное, даже неприятно. Восточные нравы позволяют мужчинам очень многое, и не королевское это дело стеснять себя супружеской верностью. Почтение к королевскому дому в Таиланде настолько велико, что и сейчас наступить на случайно упавшую банкноту там считается уголовным преступлением – ведь на ней портрет короля! Так что запретов для члена королевского дома в этой стране не так уж много. Вот и Катин супруг увлекся некой придворной дамой. А Катя была киевской, а не бангкокской барышней – она не простила и не согласилась с этим мириться. Она потребовала развода. Влюбленный принц быстро охладел к новой любви, умолял ее остаться – ничего не помогло. Член царствующего дома не смог уговорить киевскую девочку Катю, чтоб она его простила. Она покинула королевство, увозя с собой сына. Отец, сам получивший западное образование, согласился, что и сыну европейские знания не повредят. Видел я и другие сведения – о том, что сын Кати и Чакрабонга остался в родной стране, стал генералом и известным путешественником. Но что-то не похоже – слишком много доказательств того, что его жизненный путь был иным. Это не значит, что альтернативная версия высосана из пальца – генералом Чула мог быть просто по праву рождения, а путешествий в его жизни действительно хватало. Хуже другое – в 1920 году принц Чакрабонг заболел какой-то тропической болезнью и покинул этот мир. Так что на самом деле не он пережил брата, а брат его.

В Европе Катя познакомилась с американцем Гарри Стоуном и стала его женой. Ее сын Чула полюбил своего отчима и стал почтительно называть его Хин, «хин» по-тайски значит камень, как и «стоун» по-английски. Он учился в Англии, а Катя с новым супругом поселилась в Париже – Америка ей не понравилась и, кроме того, в Париже жила вдова ее брата с детьми – к родне всегда лучше дер жаться поближе, да и в Лондон к сыну ездить недалеко. Чула вполне прижился в Англии, женился на англичанке и сам стал настоящим англичанином. Правда, тут его и постигла некоторая дополнительная проблема – Таиланд ко Второй мировой войне попал под влияние Японии, стал практически ее марионеточным государством и объявил Анг317 лии войну. Чула всем сердцем, душой и привычками был англичанином, а формально – подданным враждебного государства. Что с ним делать, решали довольно долго, но в конце концов вняли его аргументам и отправили по его же просьбе служить в английскую армию – правда, в береговую охрану, которая неприятеля и не видела, мало ли что? На время войны Катя все-таки перебралась на родину мужа, а когда он умер и кончилась война, вернулась во Францию. Она умерла в Париже в семьдесят два года и похоронена на знаменитом русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Все кончилось гораздо лучше, чем у Паустовского, – только бы этому радоваться… Но у Паустовского все равно красивее и трогательнее. Пусть я знаю, что в жизни все было не совсем так, когда я думаю о Кате Десницкой, перед моими глазами предстает не реальный Таиланд, а киевский каток. «Приходил военный оркестр. Зажигались разноцветные лампочки. Гимназистки в шубках катались по кругу, раскачиваясь и пряча руки в маленькие муфты. Гимназисты ездили задом наперед или «пистолетом» – присев на одну ногу и далеко выставив другую. Это считалось высшим шиком. Я им завидовал. Домой я возвращался раскрасневшийся и усталый… Мой старший брат Боря, ученик реального училища и знаток математики, ухаживал за Катюшей. Он танцевал с ней на коньках вальс. Даже капельмейстер военного оркестра рыжий чех Коваржик поворачивался лицом к катку, чтобы видеть этот танец. На красном лице капельмейстера (мы называли его «капельдудкиным») бродила сладкая улыбка». И только так…

У вас растут дети. Хотите вы или не хотите – вы пытаетесь планировать их судьбу. Направляете, советуете, устраиваете в вуз, пытаетесь повлиять на их чувства, одобряя или не одобряя, иногда вне всяких рамок приличия, их избранников или избранниц… Господи, какое это безумие, а главное – какая бессмыслица! Есть ли в нашем бесконтрольном и безбашенном мире хоть что-то невозможное? О какой поразительной и немыслимой карьере вы твердо и с уверенностью думаете: «Ну, это не для моего ребенка»? Оставьте, просто смешно – какое у всех нас право после Кати Десницкой надеяться, что мы можем хоть что-то предвидеть? Лучше спокойно ждите, ничему не удивляйтесь и не думайте, что неожиданность может быть только неприятной – возможно, в вашей детской сейчас ломает игрушки или гладит кошку будущий король или королева. Они вас не спросят… Более того, неслухам чаще достается невероятное любовное приглючение, чем гладеньким и прилизанным. Но об этом – следующий рассказ.

СОФИЯ-ФРЕДЕРИКА-ШАРЛОТТА ФОН АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ И ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН Като и Грыць

О романах великих людей мы наслышаны – любовные отношения вообще одна из интереснейших тем. А если дело еще и касается тех, чьи портреты мы видим в учебниках, а статуи на площадях наших городов, наше любопытство становится непреодолимо сильным, и всегда находится масса желающих это любопытство удовлетворить (собственно говоря, а я что делаю?). При этом общественное мнение, как ему свойственно не только в этом случае, обычно видит не то, что есть, а то, что ему хочется видеть. Лучше об этом не задумываться – как только присмотришься к тому, что же хочет видеть общественное мнение, понимаешь, что это за штука наше общество, и очень тянет поискать другой глобус. Меня чрезвычайно смущают обвинения в адрес папарацци, которые своей камерой публичным людям разве что в гайморову полость не лезут, – слишком много народа их клеймит, причем пламенней, чем советские писатели троцкистов. Я совершенно не уверен, что в свободное от клеймления время они не читают желтую прессу с этими самыми снимками, оплачивая труды ненавистных им папарацци. Да и звездунчики наши совершенно зря машут крыльями: во-первых, это их реклама, причем чрезвычайно действенная, а во-вторых, это затруднение идет в одном пакете со славой и аплодисментами: откажешься от одного – куда-то девается и другое. И обиднее всего за великих людей, давно покинувших этот мир, – терминатор всея Калифорнии Арнольд Шварценеггер хоть может догнать такого юнкора и навешать ему по чавке, а вот, скажем, Григорий Александрович Потемкин такой возможности лишен уже больше двухсот лет. Это нечестно и ничему не учит или, что еще обиднее, учит не тому, что надо было бы.

Но факт остается фактом: трудно убедить кого бы то ни было поговорить всерьез и с интересом о романе Екатерины Второй и Потемкина. Многие, наверное, искренне удивляются: «Нашел о чем говорить! Да я об этом в детстве похабные стихи читал! Все знают, что эта Екатерина была сами знаете кто, а о Потемкине вообще молчу!» Правильно, помолчал бы. Не надо самым компетентным историком, изучавшим этот вопрос, считать Терезу Орловски – дас ист фантастиш! Все эти сказки об особом внимании Екатерины к конскому составу гвардейской кавалерии ни о чем не говорят, кроме наличия тяжелейших проблем у тех, кто их выдумал, и тех, кто им верит. Не все на самом деле было так, как в этой ветви фольклора. Интересно, сколько из вас знает, каким же по счету мужчиной был Потемкин у Екатерины? Попробуйте угадать: пятидесятым? сотым? двухсотым? – более скромных оценок я не встречал. Учтите, роман был не из ранних – Екатерине было на момент его начала сорок пять лет, Потемкин был младше, на сколько лет – неясно, от семи до тринадцати: записи в церковных книгах маленького сельца Смоленской губернии велись просто безобразно. И вот оказалось, что в сорок пять лет Потемкин был у Екатерины – шестым мужчиной! Муж, Петр III, – раз, Сергей Салтыков – два, Станислав Понятовский последний польский король, – три, Григорий Орлов, ну, его все знают – четыре, после него совершенно кратко временный Александр Васильчиков – пять, и все! Дорогие наши женщины! У кого до сорока пяти лет было меньше шести мужчин – осуждайте Екатерину как хотите, имеете право. А остальные пусть простят. Особенно когда вспомнят, каково было образованной и интеллигентной девочке, которой едва исполнилось шестнадцать, когда ее привезли в далекую страну и положили в супружескую постель к психу без справки Карлу-Петеру-Ульриху – он же самодержец всероссийский Петр III, – внучатому племяннику одновременно Петра I и Карла XII, – стоило им воевать ради вот такого? Но об этом ни слова – о каждом из романов Екатерины стоит рассказывать отдельно!

Екатерина и до романа всегда была кем-то, Потемкин – практически нет. Но это только потому, что мы его не знаем. Тоже судьба яркая и не очень простая. Сын израненного ветерана, озверевшего от увечий, который загнал живую жену в монастырь и женился на другой. Зря она – за таких замуж не выходят, он и ее довел побоями до полной забитости и отупения. Потемкин начинал жизнь и карьеру с очень плохими картами на руках. Как его учили – отдельная поэма. Кроме сельского дьячка учил его еще один инвалид – штык-юнкер Оболмасов, который прямо в начале урока клал на стол свою ногу. Не бойтесь, деревянную. Он ее отстегивал и предупреждал: «Чуть что не так – вот этим по макушке!» Правда, не на того нарвался – Потемкин просто вышвырнул из окна эту ногу и спокойно сбежал от своего воспитателя, не имеющего возможности за ним без этой самой ноги погнаться. Кстати, родители называли ребенка исключительно Грыць – совершенно на украинский манер. Впрочем, чего удивительного? Родительское сельцо Чижово стояло на берегу реки Чижовки, та впадала в Славицу, Славица – в Хмость, а та уже в Днепр. Правда, совершеннейшей тайной осталось то, чему же он в детстве научился у такого учителя… Вроде бы только одному – подражать любой сельской твари, хоть блеять барашком, хоть лаять собакой. Благодаря этим талантам он удостоился в екатерининском Эрмитаже, кружке для ее приближенных знакомых, шуточного звания сержанта, прохрюкав для этого свиньей так художественно, что просто не отличишь от настоящей. Екатерина, кстати, имела там звание лейтенанта – она прекрасно шевелила ушами, причем не только двумя сразу, но и каждым по выбору. Впрочем, чего удивительного – царица!

От того, чтоб тихо сгинуть в глуши, Потемкина спасла родня, перетащившая его в Москву. Тут и оказалось, что память у него превосходная, способности к ученью отличные и лишь одна беда – лень раньше него родилась, и приступы невероятной работоспособности сменялись периодами чудовищного безделья. Тем не менее учился он усердно, впитывая все интересное как губка, да вот беда – что ему не нравилось, не выучит ни за что! Он прекрасно фехтовал, обожал математику, писал музыку и стихи, по-французски болтал существенно лучше д’Артаньяна, который, будучи гасконцем, явно приехал в Париж в больших контрах с государственным языком, но вот не понравился ему учитель немецкого, и по-немецки он не знал ничего, «хенде хох» сказать не мог! И еще одна вещь у него получалась прекрасно – петь в церковном хоре, совсем как у Разумовского, тайного супруга императрицы Елизаветы, впрочем, чего тут удивительного – оба с берегов Днепра, а уж петь там умеют… Некий вельможа, услышав его пение, записал его в конную гвардию – привилегированное войско, где каждый солдат уже на виду у высочайших особ. А вскоре за выдающиеся знания и способности его отобрали в число двенадцати первых студентов Московского университета и повезли на аудиенцию с самой государыней Елисавет Петровной. Поскольку студентов принимали и при дворе наследника в Ораниенбауме, там он впервые и увидел воочию тогда еще великую княгиню Екатерину Алексеевну. Радости это ему не доставило – на какой-то совершенно простой ее вопрос он от смущения промямлил что-то невразумительное. Дальнейшая учеба у него шла по главному принципу его жизни – «то густо, то пусто», и в итоге его отчислили «за леность и нехождение в классы». Узнал он об этом случайно, из газеты. Вместе с ним отчислили одного из создателей русской журналистики – Ивана Новикова, одним приказом, так что не стоит на основании этого делать выводы об уме Потемкина либо отсутствии оного – как многие неспособные к систематическому труду люди, он мог очень успешно работать рывками. Билл Гейтс ведь тоже университета не осилил, а вот пожалуйста… В общем, двоечник, но способный, и это бывает чаще, чем многие думают.

Пришлось Потемкину продолжать служить – да служба не из худших, все при высочайших особах. Супруга наследника престола вовсе не попрекала его тем, что при первом знакомстве он вел себя как идиот – более того, Екатерина явно его заметила. Может быть, именно поэтому… А тем временем начались известные события: на престоле воссел Петр III, а вскоре был свергнут – тоже интересная тема, но об этом когда-нибудь потом… Потемкин оказался в центре событий: участвовал в перевороте (разумеется, на правильной стороне), конвоировал свергнутого императора к месту ссылки, а потом даже присутствовал при том, как Алексей Орлов заколол его вилкой. Екатерина приметила Потемкина еще более тщательно и наградила: чин капитан-поручика (своей рукой правила приказ, зачеркнув более низкий чин корнета), десять тысяч рублей, четыреста крепостных – все как положено, согласно с покупательной способностью тогдашнего рубля явно намного больше, чем нынешняя Государственная премия. И тут случилась самая жуть: он лишился глаза. Не зря же недоброжелатели называли его Циклоп! Как это было – не совсем ясно: кто-то избил его так, как не всякую отбивную отбивают. То ли братья Орловы, чтоб на императрицу, источник их семейного благополучия, не очень заглядывался, то ли кто еще – поди сейчас выясни. Гвардейцу тех времен было подраться, как нам на такси прокатиться, удовольствие не на каждый день, но чуть припоздаешь – и на тебе… Его племянник и очевидец событий, граф Самойлов, потом рассказал, что невежественный знахарь замазал ему всю голову какой-то якобы целебной замазкой, а она возьми да и присохни! Он начал отковыривать ее булавкой, рванул не там, где надо, сильнее, чем надо, – и моргнуть не успел, как нет глаза, сам себе и выколол – человек, необузданный во всем! И полтора года сидел дома безвылазно – не хотел появляться на людях одноглазым.

Но кончилось его сидение в темной спальне – императрица вспомнила о нем. Тогдашний ее сердечный друг Григорий Орлов сразу почуял неладное – раньше он Потемкина вполне жаловал, а теперь быстро спровадил курьером в Швецию. Служба шла: и помощником обер-прокурора Потемкин стал, и с турками воевал – храбро, неглупо и успешно, карьера шла, он уже стал генералом. Исполнял он и еще одну интересную должность – был приставом Комиссии по уложениям. Это если депутаты подерутся, растаскивать их за патлы и не позволить друг друга колошматить, с трибуны спихивать и от микрофона отгонять – или что тогда было вместо микрофона… Нам бы такого пристава в наши парламенты – ой не помешало бы! Картина маслом «Григорий Александрович Потемкин разъясняет Владимиру Вольфовичу Жириновскому элементарные правила поведения в представительном органе» еще ждет своего создателя. А Екатерина явно за ним следила, из поля зрения не выпускала – что-то такое уже зрело. И вдруг как снег на голову – письмо от царицы прямо в действующую армию: «Берегите себя, не вдавайтесь в опасности». Зачем пишет – сама себя спрашивает и сама же отвечает: «На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа жизни об вас, ибо я всегда к вам доброжелательна была». Красиво тогда писали!

Потемкин тут же примчался в Петербург – тут все и началось. Не сразу: шесть недель разговоры шли только о званиях и отличиях. Когда Екатерина уже не выдержала и впрямую написала ему: «Навести меня, одинокую вдову», – мужчины, кому после такой записки еще что-то непонятно? – он ответил ей предельно грубо: «У тебя, матушка, перебывало уже пятнадцать кобелей, а мне честь дороже, и шестнадцатым быть никак не желаю». Что сделает царица с подданным, написавшим ей такое хамское письмо? Голову отрубит? В Сибирь сошлет? Что сделает хозяйка средней руки фирмы, которая получит от своего клерка такой ответ на страстное признание? Хорошо, если просто выгонит – может и киллера нанять… А Екатерина жалобно пишет в ответ, что не пятнадцать мужчин было у нее, а только пять. И в конце добавляет: «Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Изволь сам видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих… Беда та, что сердце мое не может быть ни на час охотно без любви!» В общем, оставайся или уезжай к себе на Дунай – решать тебе! Ну что, лично вы бы уехали? Тогда вы, простите, просто зверь безжалостный и дракон одноголовый, женщину вам не жалко. А вот Потемкин не зверь был – остался.

Теперь несколько слов о письмах Екатерины и еще пара загадок. Письма Потемкина к ней Екатерина сжигала, а он ее письма сжечь не посмел – сохранил. Развею первое заблуждение – что их не печатали из-за неприличности содержания. Чушь какая – не так в те времена царей воспитывали. По нашим временам это вообще второй класс общеобразовательной школы, никакого мата и грубости. Вот как Екатерина Потемкина ругает: «Гяур, москов, козак яицкий, Пугачев, индейский петух, павлин, кот заморский, фазан золотой, лев в тростнике». А ласковыми словами просто забрасывает: «Милая милюшечка Гришенька», «Миленький голубчик», «Миленький, душа моя, любименький мой», «Сердце мое» – милые дамы, вы кому-то такие письма писали? Ах, меняются времена, и не всегда к лучшему… Было ли в письмах Екатерины что-то неприличное? Честно признаюсь, было – хотите, почитаю? Дети не подслушивают? Ну ладно, вот оно: «Я тебя люблю сердцем, умом, душою и телом… и вечно любить буду», «Милая душа, верь, что я тебя люблю до бесконечности», «Гришенька, друг мой, когда захочешь, чтоб я пришла, пришли сказать», «Сударынька, могу ли прийти к тебе и когда», и самый кошмар: «Я тебя жду в спальне, душа моя, желаю жадно тебя видеть». По понятиям тех лет – жесткое порно. А по нашим – чтение для подростков.

И вот еще одна любопытная деталь: где-то с июля 1744 года в конце писем к Потемкину появляются регулярные обращения: «муж», «муж дорогой», «нежный муж», «дорогой супруг», «мой дорогой друг и супруг», «остаюсь вам верной женой», «мой дражайший супруг», «муж родной». Что же случалось – неужели тайный брак, как у Елизаветы с Разумовским, там-то уж точно мало кто сомневается! Здесь пока дискутируют, говорят, что Екатерина могла так написать просто для большей ласковости, а под венец никак… Не знаю – слишком много доказательств того, что брак действительно был. Увлекающийся Валентин Пикуль даже писал о фотографиях их брачных венцов – не верю, им до изобретения фотографии было семьдесят лет лежать, не потеряли бы! Говорят, что был даже такой документ, да потонул на одесском рейде – когда одесский градоначальник граф Строганов перед смертью велел свой архив погрузить на корабль и в пределах его видимости утопить, чтоб выгородить свою сестру, Идалию Полетику, и скрыть ее жуткую роль в убийстве Пушкина. А ведь он и Потемкину родственником был, через Энгельгардтов. Так и лежит эта бумага где-то на дне, в паре километров от моей одесской квартиры, да поди ее найди… А вот дочка у них была. Дали ей фамилию Темкина, оторвав две буквы от начала фамилии отца. Вся была в папочку – огромное состояние растратила еще в молодости. Семья такая… Именно семья, иначе не назовешь. По современным брачным кодексам совершенно спокойно мог бы гражданин Потемкин Г. А. потребовать по суду признать наличие фактического брака с гражданкой Романовой Е. А., в девичестве Ангальт-Цербтской С.-Ф.-Ш., и только на основании засвидетельствованного массой народа совместного проживания пришлось бы бедной Като разменивать Зимний дворец на два дворца в разных районах и пилить ровно пополам алмаз «Орлов» и знаменитую красную шпинель, что на верхушке шапки Мономаха.

А знаете, сколько длился, собственно говоря, роман Екатерины и Потемкина? Чуть больше двух лет. И можно догадаться почему – были у Екатерины гормональные нарушения, куда деваться… В наше время это называют словом «нимфомания». Придворный врач Екатерины, Мельхиор Адам Вейкхарт, откровенно писал о ней: «Жениться на ней потребовало бы чрезвычайной смелости». Минимум одного своего любовника, Ланского, Екатерина своей ненасытностью просто отправила на тот свет – прямое убийство, только очень необычным оружием и при соучастии жертвы, которая тоже могла не напузыриваться до такой степени необходимыми для его нелегкого труда афродизиаками, это и сейчас отправляет на тот свет особо любвеобильных. Ну, Потемкин был богатырь – столько времени выдерживал такой режим… А потом просто сбежал. Уехал ненадолго посмотреть, как дела на работе, – он же, помимо всего прочего, был еще и наместник Новороссийского края, – да так там и застрял. Но подругу своими заботами не оставил. Вообще, называть развратницей Екатерину я все равно бы поостерегся – она двух мужиков параллельно старалась не держать, всегда искала в мужчинах не только телесные утехи, но и душу, разум и понимание. Предпочитала людей образованных (Потемкин, помимо математических способностей, показал себя и как незаурядный шахматист, это дураку не под силу) и, даже расставшись с мужчиной, умела продолжать с ним дружить, пока была такая возможность. Но поскольку несчастный ее темперамент имел над ней слишком большую власть, Потемкин не бросил этого на самотек – очередных фаворитов он лично ей подбирал. Современные мужчины, кто из вас способен на такое самопожертвование? Хотя бы для пользы дела. То-то…

Дальше было многое – работа, война, политика. Помните ли вы, например, что именно Потемкин основал столицы трех областей Украины, и это не считая Республики Крым? Насаждение в Крыму виноградников – тоже его инициатива. Огромная работа по освоению завоеванных земель имела свой венец – прием в Тавриде (таким античным словом он заменил татарское Кырым), своей симпатии вместе с австрийским императором Иосифом. Все было так роскошно, что переселенцы со всей Европы массами устремились на богатые новые земли, привлеченные неслыханными льготами. Их принимали, давали землю в собственность, выплачивали немалые подъемные, и в результате, скажем, немецкое село Люстдорф еще в 30-е годы прошлого века снабжало значительную часть моей родной Одессы мясом и молоком. А чудесное белое сухое вино «Шабское» до сих пор делают из вино града, саженцы которого предки нынешних жителей села Шабо, находящегося от Одессы в часе езды, привезли с собой из Швейцарии. Я просто боюсь подумать, что бы могла натворить Екатерина, ознакомившись, например, с результатами работы российской Федеральной миграционной службы и программой переселения соотечественников – она была правительница совершенно не жестокая, но времена были еще отсталые и порку кнутом на площади тогдашний закон еще не отменил… В общем, европейцы в таких количествах потянулись в Россию, что хорошо бы узнать, кем именно был нанят саксонец Гельбих, чтоб отпугнуть европейцев от переселения на тучные черноморские черноземы. Он и выдумал известное нам всем словосочетание – «потемкинские деревни». Целую книжку написал, рассказывая, что роскошные дома были на самом деле только фасадами, а откормленный скот гоняли от деревни к деревне, а скотина-то, мол, была одна и та же. Щас! Попробовал бы кто-то обмануть дотошного зануду Иосифа II Австрийского, хлопотуна и педанта, любителя залезть в каждый уголок! Или надуть Екатерину, которую и в современных опросах двадцать четыре процента опрошенных называют самой умной женщиной России. Ну его, Гельбиха, – не о ком разговаривать! Получил денежки за махровую брехню, прожил их и умер – забудьте о нем. Слишком много свидетельств, причем от иностранцев, говорят о том, что Крым действительно преображался на глазах. Кстати, будете откупоривать бутылочку крымского вина – вспомните Потемкина, это его настойчивости мы обязаны появлением виноделия в Крыму, при татарах-мусульманах ничего подобного там быть и не могло. Пусть совсем уж личное ушло из жизни этой пары, осталось очень многое – они делали одно и то же дело, и Потемкин всегда был для Екатерины верным другом и дельным помощником. Практически до самой смерти.

А кончилась его жизнь, когда он впервые допустил появление фаворита, себе неподконтрольного, Платона Зубова. Все-таки Екатерина старела, теряла уверенность в себе и слишком уж сильно старалась удержать эффектного красавчика на тридцать с хвостиком лет моложе себя. И как назло, нарвалась на самоуверенного надутого индюка, у которого амбиции было стократ больше, чем амуниции. Екатерина всегда сердилась, когда ей даже в самой осторожной форме намекали на несоответствие ее почтенных лет и молодости ее симпатий. Она говорила, что мужчины, например, за честь почитают если в шестьдесят заведут двадцатилетнюю метрессу, а чем женщины хуже? Тут она, разумеется, была права. А вот второй ее аргумент – что она таким образом повышает культурный уровень этих молодых людей, в такой своеобразной форме воспитывая их для более достойного служения престолу и отечеству – к Зубову был ну уж совершенно неприменим. Для обучения людей с таким характером и самомнением, как у Зубова, нужен целый университет плюс минимум два здоровенных сержанта с неограниченным количеством соленых розог, а не безумно влюбленная барышня шестидесяти лет от роду! Потемкин все собирался ехать в Питер, наводить порядок – еду, мол, зубы рвать, – да не доехал. Екатерина ему писала, умоляла соблюдать диету, а он держался-держался, да и сожрал целого копченого гуся, чего и не пережил. Этот человек жил страстями – покуда жилось. Натворил, конечно, и немало дурного. Некоторые претензии к нему справедливы. Но и сейчас на картах России и Украины слишком много хорошего связано с именем Потемкина – города, села, виноградники, порты, всего не перечесть. А с именем Зубова что у вас ассоциируется, кроме зубной боли? Так что меньше верьте дешевым анекдотам и малобюджетным порнофильмам – это была большая любовь, принесшая плоды, которые пережили века. И не очень думайте, что Потемкину больше была нужна власть, чем любовь, хотя бы потому что ему всегда было нужно все сразу. Хотя бывали и романы с властью, где человек был уже и не так важен… Но об этом – следующий рассказ.

МАРИЯ-ЛЮДВИКА, ВЛАДИСЛАВ И ЯН КАЗИМИР Жена двух братьев и власть

Давайте подумаем: кто может быть предметом наиболее крепкой любви? Многие скажут: человек, могущий получить власть; человек, имеющий власть; человек, власть которого наследственна? Не стану даже говорить то же о богатстве, богатство – это власть, так зачем же повторяться? Вопрос в ином: а человека ли любят в таких случаях вообще? Может быть, просто любят саму власть? Власть, конечно, никудышный любовник, но разве только в сексе счастье? Иногда и в голову ничего другого не приходит – сразу видно, что это любовь, другие чувства не толкают человека на столь невероятное напряжение сил, но не к человеку эта любовь. Как и любовь к человеку, любовь к власти не бесплодна, просто ее дети не всегда люди – политические альянсы, общественные системы, военные блоки. Они тоже живые, более того, они, как люди, способны умирать и убивать, и в этом отношении они многократно превосходят людей. Послушайте историю польской королевы, которая сыграла огромную роль в судьбе и Польши, и сопредельных с ней стран – значит, и России, и Украины, и рассудите сами, кого же она любила. Или что…

Мария-Луиза Гонзаго де Наварра, дочь правителя Мантуи Карла, начала свой путь наверх быстро и уверенно – загнала в монастырь сестер, чтоб не претендовали на имущество, и в Париж, центр тогдашнего мира, ко двору мушкетерской эпохи, где побеждала не только острая шпага, но и смазливое личико. Как, например, личико Анри де Сен-Мара, двадцатилетнего фаворита короля, который тягался за власть с самим Ришелье. В каком смысле фаворита? Да, к сожалению, в том самом, но это не потому, что мужчины вообще нравились Сен-Мару больше женщин, а так, для карьеры. Вот в Марию-Луизу он влюбился по уши, хотя ей уже тридцать, она на десять лет старше и у нее за плечами богатый список нашумевших романов: с принцем крови Гастоном Орлеанским, маркизом де Гешвером, графом де Ланжероном – кому неохота пополнить собой такую славную компанию! Но Мария-Луиза хочет продать себя подороже и ставит условие: титул герцога или коннетабля на стол, тогда поговорим! Сен-Мар не сомневается, что его старая любовь – король выполнит требования его новой любви, но Ришелье, для которого интересы государства даже важней личного счастья королевского фаворита, презрительно обрывает его мечты: «Не забывайте, что вы всего лишь простой дворянин, отмеченный милостью короля, и мне непонятно, как вы могли рассчитывать на такой брак. Если герцогиня Мария-Луиза действительно думает о таком замужестве, то она еще более безрассудна, нежели вы!» Сен-Мар смертельно обиделся и затеял заговор против Ришелье, который кончился для него плахой. Очень весомое доказательство того, что Сен-Мар действительно ее любил – как говорится, просто потерял голову… В другом случае мог бы и подумать, на кого он, собственно, топнул ногой и чем это кончилось для маркиза де Шале, герцога Монморанси, парламентского советника де Ту и многих прочих людей поумнее и позначительнее малолетнего галанта безвольного короля Людовика XIII. В романах Мария-Луиза безумно по нему горюет, в реальной жизни и слезинки не проливает: понятно, что она его совершенно не любила.

А кого же любила она? Может быть, принца Конде – тот был не просто великим полководцем, после победы над испанцами при Рокруа он стратег номер один тогдашней Европы, да еще и первый после Орлеанской линии принц королевской крови. Реальнейший претендент на престол, особенно с учетом того, что будущий Король-Солнце еще играет в оловянные солдатики в королевской песочнице. Мария-Луиза обаяла его профессионально уверенно, и об их связи стали шушукаться в Версале. Но сменившему к тому времени великого Ришелье кардиналу Мазарини совершенно не понравилось наличие рядом с потенциальным претендентом на престол такой опасной интриганки. Мазарини делает ответный ход, и из Польши приезжает посольство – сватать Марию-Луизу за короля Владислава IV, несостоявшегося, но, учтите, официально избранного и всегда в подробных списках властителей России упоминаемого русского царя. Уже готовая корона, а у Конде еще большой вопрос, будет ли она, да и в погоне за ней разделить судьбу Сен-Мара проще простого. Она явно не любит Конде – покинуть его и уехать в дикую, по мнению всего Версаля, глушь за польской короной оказалось для нее делом крайне несложным. Может, она полюбила Владислава заочно, по фотокарточке? Точнее, по портрету, какие уж тогда карточки… Ой, что-то верится с трудом! Впрочем, не обязательно любить жениха целиком. Может понравиться что-то одно – горбатый нос, например, или античный профиль, или физическая сила, или актерские таланты, и порой этого достаточно, чтоб вступить в брак: все сразу хорошо не бывает. Так почему же не может понравиться королевская власть – это ведь такое же неотъемлемое свойство Владислава Вазы, как и внешность! Значит, было за что его полюбить – вот у Конде, например, ничего подобного нет и не похоже, что будет.

Помолвка состоялась как раз под пятидесятилетие короля. Будучи старше жены почти на двадцать лет, легко быстро разобраться в том, какая она, тем паче лавина слухов из Парижа о ее личной жизни была такой бурной и, скажем так, не очень чистой, что король попытался разорвать помолвку, пока еще не поздно. Но Мазарини требовалась королева-француженка в Польше, Владиславу, который как раз собрался выяснять отношения с султаном, поддержка такого традиционного турколюба, как французский король, требовалась до зарезу, и свадьбу сыграли, когда и было положено. У Владислава фанаберии было не меньше, чем у Марии-Луизы. Его папочка Сигизмунд III до избрания на польский престол был шведским престолонаследником. Как он собирался удержать и Швецию, и Польшу, если польский король мог быть только католиком, а шведский – только протестантом? Естественно, со шведского престола его попросили, но признавать это он не собирался, и сыночек его Владислав был такой же – даже на монетах чеканил свой титул «D. G. REX POL. M. DVX LIT. RVSS. PRVSS. SA. LI. NEC. NO. SVE. GOT. VAN. HAER. REX», что означало «Божьей Милостью Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Жемайтский, Ливонский, а также Швеции, Готланда и Вандалии наследный Король» . То, что он не был ни русским, ни прусским великим князем, тем более шведским королем, его мало смущало – а вдруг потом что-то выгорит, вот и будет правовая основа. Вы только не думайте, что он был совсем ненормальный – король как король, явно получше папочки, а что до титулов, то, например, титул «Король Франции» английские короли аккуратно писали на всех государственных бумагах аж до 1799 года! И стали в итоге они жить да поживать, причем именно так, как и положено при таких вводных – король не допускал королеву ни в свое сердце, ни в свои дела, а та пыталась компенсировать нелюбовь придворными интригами. Даже имя супруге король урезал – объяснил ей, что достаточно именоваться Луизой, по-польски Людвикой, а второе ее имя никому, кроме Девы Марии, в Польше носить не след. Пожили они так два года, а тут Владислав возьми да скоропостижно помри. И опять Мария-Луиза, теперь уже Мария-Людвика, теряет свою истинную любовь, не короля, а власть – у нового короля будет своя королева, а кто тогда она?

В Польше и в феодальные времена была демократия – короля выбирали, а не тупо назначали по закону о престолонаследии. Была эта демократия до предела суверенная: даже один избиратель мог заявить на сейме, уже принявшем решение, «Не позвалям!», то есть «Не разрешаю!», и решение уже считалось не принятым! Правда, зарубить такого свободолюбца в добром шляхетском поединке на саблях тоже больше чем на административное нарушение не тянуло, но все равно сорвать любое законодательное решение, даже крайне нужное государству, было до удивления просто. Так что удивляйтесь не бестолковости поляков, а их необыкновенной сплоченности, удаче и счастью – государство с такими законами у них просуществовало несколько столетий. А сколько бы оно прожило у нас? Шутить на выборах было опасно, менять коней на переправе никому не хотелось – подстрекаемые фанатичными католиками, получившими при Сигизмунде слишком много воли, польские шляхтичи абсолютно зашпыняли и достали ранее вполне лояльных к польскому государству шляхтичей украинских, в подавляющем большинстве православных. В итоге доигрались до хмельниччины, всем известного восстания, руководимого православным шляхтичем, у которого другой шляхтич, католик Чаплинский, имение пожег, жену увез и сына Хмельницкого до смерти засек, а доискаться на него управы в польских судах оказалось совершенно невозможно. Так что перед лицом грозной опасности решили обеспечить преемственность и выбрали в новые польские короли младшего брата Владислава, Яна Казимира.

Кто же теперь заменит у власти потерявшую не только мужа Марию-Людвику? А не ясно, у Яна Казимира вообще никакой королевы нет – не женат пока. И ради своей истинной любви, не человека, а власти, Мария-Людвика решается на невероятное дело – добивается через своих конфидентов специального постановления сейма и сената. В нем сказано, что нечего, мол, на поиски королевской невесты тратиться, посольства посылать, и так в казне два злотых, и те дырявые, а готовая королева, пока за смертью супруга бесхозная, тут уже, под боком. На Востоке жениться на вдове брата скорее бонтон – не пропадет родственница без куска хлеба, – а в католической Польше это невероятное потрясение основ, почти кровосмешение! Но протестующих игнорировали или объяснили им, что хуже будет. Так она и стала супругой человека, даже инициалы которого на монетах I.C.R. – Ioannus Cazimirus Rex – стали расшифровывать как «Initim Calamitatis Regni», что переводится как «начало несчастий королевства». Оказалось, что не без оснований – хмельниччина развернулась буквально синхронно с восшествием на престол бывшего иезуита, страстного борца со схизмой, а уж про шведский «потоп» я все равно лучше Сенкевича не скажу, а его если кто и не читал, то кино смотрел. Причем роль Яна Казимира в навлечении на голову Ржечи Посполитой этих несчастий была просто исключительной. Хмельниччину именно он разжигал, как мог, своим религиозным усердием, из-за которого значительная часть граждан польского государства вдруг оказалась людьми второго сорта, – подобное внимание к божественному и более сильные государства доводило до сумы, да вроде и не перестало. А что касается Швеции, то главным подстрекателем шведов к войне с Польшей оказался подканцлер Радзиевский, возненавидевший Яна Казимира за то, что он соблазнил его жену. Кстати, это Марию-Людвику совсем не волновало – во всяком случае, пока ей не изменяла ее истинная любовь. Власть. Но пока суть да дело, вдруг оказалось, что от истинной любви Марии-Людвики и польскому государству есть великая польза. Не рассчитывая выйти замуж ни за Хмельницкого, ни за шведского короля Карла Густава, она дралась за власть, как львица! Ободряла супруга, вообще человека слабохарактерного и кобеля, каких даже среди польских королей мало, отговорила его отречься от престола, о чем он серьезно подумывал, – в общем, была большей польской патриоткой, чем многие поляки, которые пачками ездили к Карлу Густаву приносить ему присягу. То ли Матка Боска Ченстоховска помогла, то ли неуклонная твердость короля, искусно укрепляемая королевой, сделала свое дело, но безнадега начала отступать, а раздел Польши, который одно время уже казался неминуемым, был отсрочен более чем на век. За многое можно сказать Марии-Людвике решительное «фе», причем не только по нашим моральным нормам, а как положено – по общепринятым нормам и правилам ее времени (не ругать же, скажем, Юлия Цезаря за бисексуальность, так тогда было принято и даже в каком-то смысле модно). Но ее стойкость, решительность и изворотливость в защите страны, королевой которой она была и мечтала остаться, заслуживает только величайшей похвалы.

Когда шведский «потоп» схлынул и Ян Казимир практически ничего не потерял кроме нелепого титула шведского короля, не имеющего практического смысла и служащего только раздорам и бессмысленным выяснениям отношений, королева, желая эффективней предотвращать такие ситуации в дальнейшем, внесла вклад в современные политтехнологии. Хотят поляки избирать короля, а не передавать власть его наследникам – пусть избирают, тут просто против этого не попрешь. Но пусть избирают при жизни короля, тогда на это и повлиять будет можно. Какими путями – мы уже знаем. Так королева Мария-Людвика изобрела админстративный ресурс, только назывался он тогда по-другому – electia vivente rege, выборы при жизни короля. Даже кандидат у нее прорезался, причем вполне ее устраивающий. Одна из ее сестричек умудрилась все-таки вырваться из монастыря, в который Мария-Людвика их упрятала, и вышла замуж, причем за достаточно знатного дворянина, надрейнского палатина Эдуарда. На сестричку она, что не часто бывает, совершенно не дулась и даже в самое тяжелое для нее время, когда она с мужем были изгнаны из родного государства, помогла ей деньгами. Вот Мария-Луиза и решила посадить на польский престол мужа ее дочери, своей племянницы Анны-АнриеттыДжулии. Кандидатура нашлась просто великолепная – Анри-Жюльен Конде, сын того самого принца Конде, ее отставного любовника. С ее точки зрения, все получалось просто великолепно. Остался лишь вопрос, как же этого добиться.

Поскольку Мария-Людвика понимала, что это будет нелегко и недовольных найдется уйма, она, чтоб провести эту меру в жизнь, решилась на вещь поистине революционную. Она придумала новую структуру всего государства – Гадячскую унию, закладывающую основы расширения двуединой Польско-Литовской монархии до триединой. Монархия становилась включающей и Великое княжество Русское, то есть Украину, причем как совершенно равноправного партнера. Опыт уже был: Корона, то есть Польша, и Княжество, то есть Литва, в общем, уживались практически без недоразумений именно потому, что права их были во всем равны. Монарх один, а двора два, и у каждого своя знать. Есть великий гетман коронный, а есть и литовский. Подскарбий, подкоморий, мечники, чашники – все совершенно симметрично, есть и у поляков, и у литвинов. Никому не обидно и не порождает конфликтов, никаких заметных ссор между поляками и литвинами в едином государстве зафиксировано не было. Ну так будет и третий великий гетман – русский, опять же полный комплект русских чинов, такой же, как у Польши и Литвы, масса народа получит повышение, а это уже приятно. Кстати, религиозную рознь Гадячская уния отменяла на корню – при таком возросшем статусе русских шляхтичей они бы свою веру оборонили без труда. Кстати, я вот пишу всюду «русских», а это те, кого мы сегодня называем украинцами – они лично себя тогда иначе, как русскими, не называли, может быть, некоторым современным политикам и неприятно слышать такое, но это чистая правда. Такое объединение центральноевропейских народов могло бы быть очень прочным, а если кто догадался бы провести такие реформы до хмельниччины, то и никакой хмельниччины бы не было, и много чего еще… Да и вообще политическая карта мира изменилась бы радикально. Что было бы сейчас – пусть гадают писатели-фантасты, специалисты по альтернативной истории. Даже странно как-то, что столь интересную тему никто из них не затронул.

Но любовь бессильна перед силой вещей, даже любовь к власти, самая сильная. Польские магнаты-католики оказались не готовы ни предоставить равные права схизматикам-украинцам, ни отказаться от своих шляхетских вольностей. Их логика была проста – что же это, католическая вера не наилучшая, вера поганых схизматиков так же хороша, как и наша? Ах, не так хороша – так как вообще кто-то смеет говорить о том, что у них должны быть те же права, что и у нас? Страшная логика религиозной нетерпимости на самом деле не допускает никаких вариантов – основы для компромисса нет, и каждый, кто предлагает терпимо относиться к инаковерующим, рано или поздно обвиняется в том, что отрицает веру истинную. Кончается это всегда одинаково – религиозной войной и расколом либо полной потерей сил, ушедших до капли на достижение единоверия. Мария-Людвика обратилась за поддержкой к казакам, более того, она ее нашла – их это вполне устраивало. В том, что после смерти Богдана Хмельницкого значительная часть казацкой старшины отказалась от союза с Россией, очень велика роль Гадячской унии – исчезала причина, из-за которой они и собрались отделяться от Польши. Но шляхта решительно сказала: «Не позвалям!» Начались мятежи, причем мятежи законные, рокоши, – ведь король, получается, принятые обычаи нарушал. Это вообще прекрасный повод зарасти мхом – если придумать что-нибудь новое, даже сбрую у лошади, это все равно будет против принятых обычаев, и масса народу это не только не стерпит – возненавидит, особенно те, у которых не хватает ума эту сбрую изготовить или денег, чтоб купить. В итоге ни из electia vivente rege, ни из триединства ничего не вышло, все осталось, как было, чтоб через столетия соседи поступили с Польшей по-евангельски – «разделиша ризы мои себе и об одежде моей меташа жребий». А королева не смогла передать своего возлюбленного, Власть, мужу своей племянницы, развив сделанное собой до принципа. После поражения реформы ее супруг отрекся от престола, покинул Польшу и умер во Франции. Королева до этого даже не дожила – умерла вскоре после краха своих идей, то ли от болезни, то ли от лечения кровопусканиями, даже непонятно было, что опасней при тогдашней медицине. Но со своей любовью она не рассталась до самой смерти. И в этом она нашла массу подражателей – впрочем, так было и так будет всегда. Не будем даже думать о несбывшемся, все равно не узнаем лучше было бы или хуже, если бы идеи Марии-Людвики воплотились в жизнь. Но все равно интересно – неужели было бы еще хуже, чем сейчас? Возможно, но плохо верится… Но учтите, что не всегда женщины есть причина бедствий страны – порой она такая же их жертва, как и все. Но об этом – следующий рассказ.

ФРАНЦ-ИОСИФ ФОН ГАБСБУРГ И АМАЛИЯ ЕВГЕНИЯ ЕЛИЗАВЕТА ФОН ВИТТЕЛЬСБАХ Цесарь и Сисси

Любое активное вмешательство родителей в жизнь молодой четы идет во вред – исключений практически не существует. Если родители говорят и делают неправильные вещи, возникающее озлобление гораздо сильней, чем в тех случаях, когда выслушиваешь эту чушь от посторонних, – самые близкие и родные, и ведь ничего не понимают, предают, как это можно! Если же родители правы, это еще хуже – с ними не соглашаются просто из чувства противоречия: да как они смеют вмешиваться в нашу жизнь, не надо нас учить, да я просто назло сделаю так, как они не велят! Тут даже трудно сказать, что хуже. Правда, как усилить вред, догадаться нетрудно – обращаться с детьми грубо, высокомерно, как со своей вещью, заведомо считая их еще маленькими, неполноценными, своей собственностью, любимыми игрушками. Имя жертвам такого диктата легион, но первым вспомнилось одно – Амалия Евгения Елизавета фон Виттельсбах, в браке фон Габсбург.

По нашим понятиям, не имя, а песня с припевом, но у католиков тройные имена почти что норма, а с учетом знатного происхождения носительницы имени и вариантов не возникает – могли назвать и подлинней. В Испании, например, вообще даже простому идальго разрешали шесть имен, гранду – двенадцать, а для грандов первого ранга вообще никаких запретов на количество имен, как, впрочем, и почти на все остальное, не существовало. Чем больше имен, тем больше святых покровителей, а что сам гранд собственное имя запомнить не в состоянии – не велика беда, ему слуги что хочешь напомнят. Правда, чисто практически не очень удобно кричать: «Амалия Евгения Елизавета, брось бяку!» – пока докричишь до конца, девочка уже порежется или отравится. Так что ее звали просто Лиззи, а поскольку девочка не сразу научилась произносить собственное имя и в ее устах оно звучало как Зисси, близкие продолжали звать ее этим детским, ласкательным, семейным именем и тогда, когда она уже подросла. А поскольку нам все равно трудно запомнить, что латинское «S» в начале немецких слов читается как русское «З», мы зовем ее Сисси – непременно с двойным «с», чтоб не получалось неприлично. Императрица Сисcи – под этим именем ее знали и в родной Вене. Только в Венгрии, немилосердно подгоняющей иноземные имена под свою колодку, где даже Карл Маркс известен исключительно как Маркс Карой (еще и фамилия впереди имени, как у японцев), а Александра Македонского называют исключительно Надь Шандор (Надь по-венгерски «большой), наша Сисси стала Эржбетой. Впрочем, ее отношения с Венгрией всегда были особыми. Но об этом чуть позже.

В общем, детство у Сисси было вполне радужное – а почему бы и нет? Совсем неплохо быть дочерью баварского герцога, человека богатого и оптимально знатного, вполне достаточно, чтоб не иметь проблем, но недостаточно, чтоб иметь заботы, пусть о политике у императора голова болит, а нам, герцогам, все едино, лишь бы доходы поступали и войны не было: советский инженер, да и только! Наши дети кошечку или аквариум с рыбками за счастье почитают, а у Сисси был собственный зоопарк – зверюшек она просто обожала, особенно лошадей, и мгновенно стала прекрасной наездницей, так опередив в этом искусстве свою старшую сестричку Хелен, по-домашнему Нене, что та и учиться перестала: вот уж от кого обидно терпеть поражение, так это от младшей сестры! Баварское герцогство – не такая уж и сверхдержава, нравы вполне патриархальные, чтоб забежать в соседнюю деревушку и поиграть с крестьянскими ребятишками, даже докладную начальнику дворцовой охраны писать не надо.

Девочка росла умненькая, с удовольствием читала, прилично рисовала, даже писала стишки. В роду Виттельсбахов творчески одаренные дети были обычным явлением, но как только они подрастали, выяснялось, что сложности окружающего мира часто выводили их за рамки нормы, причем не только сословной, но и клинической. Скажем, без ее двоюродного братика Людвига II Баварского с которым она, кстати, была очень дружна, вообще ни одна из расплодившихся нынче книжек о сумасшедших королях не обходится. А чего удивительного, если, чтоб не жениться на неровне, целые поколения Виттельсбахов женились на двоюродных и троюродных? Дворянской чести от этого никакого ущерба, а здоровью вред.

Вот и к Сисси приехали в гости два брата-принца, вполне подходящих ей по знатности, но совсем уж недалекая родня. Мамочка Сисси Лодовика и их маман София вообще родные сестры, и, значит, ребята и девочки друг другу двоюродные. Без специальных указаний старшенькая, Нене, развлекает старшего гостя, Франца-Иосифа, а на долю Сисси остается его младший братик, Карл-Людвиг. Не будем придавать всему этому особое значение – старшей девочке тринадцать, младшей нет и одиннадцати, старшему из мальчиков только стукнуло шестнадцать. Но это мы не придаем: для нас это все сплошной пионерлагерь, и если детки друг другу и приглянутся, то после окончания смены в родном дворе, не говоря уже о школе, у них сто таких будет. А у наших братиков и сестричек родной школы нет, а если двор и есть, то явно не тот, и даже теоретически им подходящих особ противоположного пола по всей Европе если двузначное число наберется, то это большое счастье и невероятная редкость.

А эти мальчики нашим девочкам не просто подходят – более выгодный брак просто невозможен! Проходит всего два года, и старший из них, Франц-Иосиф, становится австрийским императором – кто в Европе может составить более выгодную партию? В Англии и Испании на троне дамы, российский император женат, во Франции непонятно что, Пруссия раздроблена и ничтожна, а богдыхан и микадо – это слишком экстравагантно даже для Виттельсбахов. Императора в Австрии зовут «кайзер» – это от Цезаря, у нас во Львове до сих пор вспоминают «цисаря Франца» – кстати, только добром. Самый престижный жених в мире – кто же откажется? Не говоря уже, что его мамочка, принцесса София, умная, энергичная и властная, которую потихонечку называют «единственным мужчиной в императорской фамилии», тоже не возражала бы против невестки из собственного баварского дома. Так что будущее Франца-Иосифа почти что решено, главное – мама довольна. А Карл-Людвиг с Сисси подружились, завязали весьма светскую и до тошноты благопристойную переписку, посылали друг другу с оказией пустячные сувенирчики – в общем, шарман, маньифик и, наверное, даже адорабль.

Раз в принципе договорились, неча картину гнать – никто не спешит поженить молодую пару, которая и видится-то не каждый год. Все же к двадцатитрехлетию императора мамочка решила его наконец-то женить – трону нужен наследник. Австрийское и баварское семейства съезжаются в летнюю резиденцию Габсбургов Ишль на помолвку – и тут весь отличный план разлетается в куски: Франц-Иосиф слышать не хочет о своей невесте, ему нужна только ее младшая сестра! Как только она, сияя румянцем во все щеки (в Вене потом ее прозвали «баварской розой»), вошла в зал приема, Франц-Иосиф немедленно перестал обращать на свою почти что невесту всякое внимание и позвал Сисси посмотреть лошадей. С этого момента они практически не разлучались и на первом же балу танцевали вместе два котильона подряд – это то же самое, что в наше время прописать барышню на свою жилплощадь. Франц-Иосиф заявляет мамочке: «Все, переигрывайте, женюсь только на этой или не женюсь вообще!» Ой, напрасно он так – с властными матерями так не разговаривают, настоящая их цель не счастье сына, а его беспрекословное повиновение. Ей приходится согласиться: современные императоры боятся скандала больше, чем их средневековые коллеги – войны, чумы и мятежа, вместе взятых. Ну так пусть женится на младшей сестре вместо старшей, только бы было тихо! Что интересно, и она, девочка своенравная и самостоятельная, совершенно не против. Она любит, радуется и надеется быть счастливой, не понимая, что свою будущую свекровь она уже обидела – просто тем, что нарушила ее планы.

Свадьба для любой пары тяжелое испытание – масса организационных хлопот, которые перед таким событием совершенно некстати, и прекрасная возможность обидеть кучу народа на всю жизнь, не так пригласив, не туда посадив и недостаточно тщательно порадовавшись чести, оказанной их присутствием. Я, простой советский студент-пятикурсник, не обремененный государственными обязанностями и бедный как церковная мышь, и то перед собственной свадьбой запутался, как муха в паутине, во всех тонкостях рассадки гостей, рассылки приглашений, заказа банкета и приглашения музыкантов. Но ведь я не был императором одной из могущественнейших держав мира, а насколько сложнее подготовка императорской свадьбы, чем студенческой, вы понимаете сами. Выходя из свадебной кареты, расписанной великим Рубенсом, Сисси зацепилась за ее дверцу и едва не потеряла диадему. Чтоб ее успокоить, жених шепнул ей: «Наберись терпения, скоро мы забудем весь этот кошмар».

Его бы уста да Богу в уши, как принято говорить в тех краях, – забыть не удалось. Нервная перегрузка привела Сисси к тяжелейшему нервному срыву, длившемуся несколько дней. Естественно, и брачную ночь пришлось отложить, в результате чего и Франц-Иосиф, перед свадьбой писавший другу: «Я влюблен, как лейтенант, и счастлив, как Бог!», получил свою долю отрицательных эмоций. И вы только представьте себе – на этом-то фоне эрцгерцогиня София за торжественным обедом начинает выяснять у еле держащейся на ногах невестки, хорошо ли ее сын проявил себя в постели, причем ее интересуют подробности… Что там императоры – у «новых русских» такое не принято! На шутку, пусть даже и неудачную, такое не тянет – это было объявление войны. Мол, не вышло по-моему – увидите, почем это вам обойдется…


Удар не заставил себя долго ждать. Эрцгерцогиня София обрушила на нее самое страшное оружие императорского двора, которым она в совершенстве владела, – придворный этикет. Для свободолюбивой девочки, которой в детстве никто не запрещал сбегать в соседнюю деревушку, чтоб поиграть там с крестьянскими детьми, это обернулось сущим кошмаром, да еще и умело направляемым. Слишком короткие перчатки – заменить! Слишком глубокое декольте – прекратить! Выскочить из дворца в магазин за покупками без охраны и свиты категорически не допускается, сидите, дитя мое, и ждите, вам принесут то, что положено! Поужинать в своих покоях в неположенное время, да еще и в обществе друзей, не принадлежащих к императорской фамилии, – да что вы себе позволяете, милая моя, вы хоть представляете, что о вас могут подумать? От такой жизни скучно – подумаешь, какая важность, императрицы должны переносить скуку с достоинством! Немудрено, что в скором времени Сисси просто возненавидела свое положение, придвор367 ный этикет и высочайшую родню. В личном дневнике она называет свою невестку «жабой», ставшую ей родней российскую императорскую фамилию – «стадом бабуинов», собственную империю – «старым дубом, готовым развалиться на куски», а в собственных стишках мечтает превратиться в блоху, закусавшую весь дворцовый бомонд до кровавых язв. Да за десятую часть такого ее собственных подданных сажали в темную камеру и выбрасывали ключи! Даже собственного супруга она назвала раз в дневнике «чистокровным ослом», однозначно став виновной в оскорблении величества. Впрочем, тут сложнее – какие-то чувства между супругами, несомненно, были и сохранились навсегда, хотя со временем и преобразовались в нечто совершенно странное.

Кстати, о чувствах – помимо всех прочих обязанностей, императрица должна была обеспечить империю наследником престола. И в этом, не совсем прямым образом к ней относящемся вопросе эрцгерцогиня София вела себя с невесткой как с машиной для деторождения, лишенной даже признака человеческой души. Наследника немедленно и без проволочек, без него империя под угрозой! Первой родилась дочка – о, какой кошмар! Немедленно вторую попытку, и никакого саботажа – долг перед империей еще не исполнен! Опять рождается дочка – да это она нарочно, чтоб навредить империи, кройцдоннерветтерхиммельнохайнмаль! Немедленно рожать третьего, пока не поздно, – сепаратисты злобно поднимают голову, анархисты радостно потирают руки, верноподданные молятся и плачут! А чтоб от этого важного процесса вас, моя дорогая, никакие пустые хлопоты не отвлекали, детей мы у вас заберем и разрешим общаться с ними только в специально отведенные для этого часы, нечего с ними сюсюкать, это не обычные дети, а высочайшие особы, для них долг выше телячьих нежностей! Наконец-то родила сына-наследника – а как насчет запасного, враг хитер и коварен, не всякий сын переживает своего родителя (так оно, к сожалению, и вышло, но об этих ужасных событиях подробней в другом месте). Мать, общающаяся с собственными детьми по расписанию и под присмотром, что может быть ужаснее и нелепее?

В таких случаях, чтоб не сойти с ума, личность прячется в какие угодно заботы и ритуалы, придумывает себе занятия и увлечения. Сисси всегда заботилась о своем здоровье, а теперь это стало манией. В императорском дворце появляется новая, не типичная для него мебель – шведская стенка. Прогулки верхом иногда становятся многочасовыми, километраж прогулок пешком бывает и двузначным… Огромное влияние Сисси уделяет диете, не очень считаясь при этом с медицинскими авторитетами того времени – ей это и не нужно, здоровье у нее железное, другой бы на таких харчах просто околел! Среди разработанной специально для нее кухонной утвари сохранилось такое чудо природы, как пресс для выжимания мясного сока из полусырой телятины – чашкой такого напитка она вполне могла ограничить свой обед, довольствуясь на завтрак бульоном, рюмкой портвейна и парочкой сырых яиц.

Одно из самых популярных мясных блюд венской кухни, вареное мясо с гарниром из яблок и овощей, из-за причуд Сисси даже получило свое имя «тафельшпиц» – «конец стола». Император обожал это блюдо, но практически никогда не мог его доесть, потому что супругу любил все-таки больше – этикет обязывал его вставать из-за стола вместе с ней, и он не хотел ее огорчать, а много ли ей требовалось времени, чтоб выпить чашку сока из недожаренных бифштексов? Учтите при этом, что императорскую чету, разумеется, обслуживают первой, а когда они покидают стол, оставаться за ним тот же этикет запрещает, и прикиньте сами, много ли умудрялись съесть придворные более низкого ранга. Приходилось им несолоно хлебавши отправляться в окрестные кафе и там уже заказывать любимый всеми тафельшпиц – как было не прозвать его «концом стола»?

Отдельный разговор о косметике императрицы – эта отрасль искусства тогда только зарождалась, и в ней Сисси выказала себя смелым новатором. Не все ее изобретения, вроде теплых ванн из оливкового масла и ночных масок из сырой телятины, получили дальнейшее распространение. Но свою осиную талию – 50 сантиметров при росте 172 сантиметра – она сохраняла всю жизнь, и вес ее практически никогда не превышал 50 килограммов, любая современная манекенщица может позавидовать, особенно с учетом того, что акселерация тогда еще не явила миру течение свое и люди были существенно пониже нынешних. На ее портретах она никогда не улыбается, а руки всегда закрыты высокими перчатками – она считала свои зубы некрасивыми и была уверена в том, что у французской императрицы Евгении руки красивее, чем у нее. Это как раз очень по-женски, как и категорический запрет рисовать и фотографировать ее после достижения определенного возраста. Она хотела запомниться молодой. Впрочем, все современники сходятся на том, что немалую часть своей красоты и прекрасную фигуру она сохраняла всю жизнь. Положим, это ей далось ценой гастрита, малокровия и постоянных приступов слабости, сопровождавшихся повышенной температурой, но современные манекенщицы порой диетами до смерти себя доводят, и считается, что это почти нормально, а Сисси всю жизнь была подвижной и энергичной.

Может быть, ее супругу было бы получше, если бы она не была такой бойкой и беспокойной. Попросится она с ним в Вену, чтоб не сидеть в замке, как в клетке, пока он работает, – сразу же нахлобучка от свекрови и ему, и ей: что она у тебя, денщик, чтобы тебя на работу сопровождать? А бедному императору хуже всех, потому что он любит и жену, и мать, и этот конфликт разрывает его на куски. Ему бы пересилить себя и заступиться за правого, потому что на всех не угодишь, как ни старайся, да откуда взяться воле у сыночка такой деспотичной мамочки? В итоге жена осознает, что муж не хочет ее защитить от явной предвзятости, – а чем такое кончается, причем не только в императорских семьях? Сами понимаете. В 1860 году Сисси объявляет мужу, что их супружеские отношения потеряли для нее всякий интерес. Долг свой она исполнила, наследник у империи есть, если главное, чем ее супруг руководствуется в жизни – придворный этикет, то какие к ней могут быть претензии, если в сочинениях по этикету на эту тему ни словечка? Она отлично понимает, что у мужа могут возникнуть проблемы, и тут же сама рекомендует средство для их решения – завести метрессу; актриса Катарина Шратт, по ее мнению, идеальная кандидатура, она-то уж точно знает, что ему понравится! Муж послушно исполняет ее указание и не расстается с фройляйн Шратт всю жизнь – наверное, она действительно была ему по вкусу, – кому, как не Сис-си, это лучше знать?

Достигнутый успех она закрепляет полученным разрешением путешествовать – муж ее любит и чувствует свою вину, он разрешает ей практически все. С тех пор она проводит в Вене только несколько месяцев в году: скачки в Англии, парусный спорт в Антверпене, античные развалины в Греции (эту страну она полюбила особенно). Вот ее типичный маршрут: Лиссабон – Алжир – Флоренция – Корфу – Неаполь – Сорренто – опять Корфу… Владея одиннадцатью европейскими языками, она не испытывает трудностей в общении, и только одно ее немного беспокоит – желание скрыться с глаз охраны, которая порой действительно не успевает угнаться за физически сильным и прекрасно тренированным «объектом».

Путешествия закалили ее, и она вступает в главный этап своего сражения за свободу – борьбу за детей. В 1865 году она направляет мужу уникальный документ, который одни называют «Декларацией независимости», а другие «Ишльским ультиматумом». В нем она требует, чтоб ее сына Рудольфа воспитывали как человека, а не только как наследника престола, настаивает на своем праве участвовать в воспитании собственных детей и требует себе полной личной свободы. Франц-Иосиф соглашается на все – он чувствует свою вину. Довольна этим его мать или нет, она уже не может помешать. Во всяком случае, воспитывать своего четвертого ребенка, Марию-Валерию, появившуюся на свет благодаря краткому улучшению отношений между супругами после приема Францем-Иосифом этой декларации, Сисси уже никто не мешает. Любопытная подробность – судя по дате рождения Марии-Валерии, ее зачатие происходит незадолго до совместной коронации Франца-Иосифа и Сисси на венгерский престол. Роль Сисси в смягчении позиции Франца-Иосифа по Венгрии огромна, несомненно ее влияние на то, что Венгрия перестала быть вассальным государством Австрии и получила полное равноправие с ней в рамках двуединой монархии, связанной только личной унией. Вокруг такой прогрессивной позиции Сисси до сих пор гуляют домыслы один другого нелепее – от важности ее увлечения венгерским языком (да она еще десять языков знала в совершенстве, кстати, ее муж тоже свободно говорил на всех основных языках империи – и что?) до ее романа с Дьюлой Андраши, крупнейшим венгерским политиком тех лет, который лично преподавал ей и ее сыну-наследнику свой родной язык (что-то непохоже, чтоб ее вообще интересовали мужчины). Лично для меня все ясно: мать императора занимала в венгерском вопросе самую жесткую и непримиримую позицию – какую же сторону могла принять Сисси, если не прямо противоположную? Кстати, государству это явно пошло на пользу, и австро-венгерские противоречия, которые за двадцать лет до этого ввергли империю в гражданскую войну, перестали оказывать на ее жизнь мало-мальски заметное влияние.

Вскоре после указанных событий эрцгерцогиня София покинула этот мир, но разбитого ею семейного счастья было уже не склеить никому. Сисси продолжала свою удивительную кочевую жизнь странствующей императрицы, проводила в Венгрии больше времени, чем в Австрии, а за границей больше времени, чем в империи, которой номинально правила. Изрядно раздражала Франца-Иосифа тем, что письма к ней приходилось адресовать по разным гостиницам на вымышленные имена, широко занималась благотворительностью, покровительствовала искусству и сама писала стихи и картины, пережила ужасную трагедию – смерть сына (кто слышал слово «Майерлинг», знает о чем речь, остальным расскажу в другой истории) и дожила так до шестидесяти одного года, не потеряв стройности фигуры. Сколько психозов нашего века она предвосхитила – просто поразительно: и номадизм, страсть к беспрерывным путешествиям, поражающую современных нам богатых бездельников, и анорексию, голодание на тонкой грани между сохранением фигуры и голодной смертью, и всепоглощающее увлечение фитнесом, благодаря которому в Шенбрунне, дворце императоров, появилась комната с гимнастическими кольцами. Встречал я и мнение, что она была для своего времени тем же, чем для нашего – принцесса Диана. Вполне возможно, ведь мать принца Чарлза тоже решилась жестко вмешаться в его личную жизнь ради всемогущего этикета. Кто от этого стал счастливее, включая властных матерей?

Все ее странствования закончились в Женеве, когда по дороге на пароходик к ней подбежал двадцатипятилетний анархист Луиджи Люкени и ударил в грудь заточенным трехгранным напильником. Она встала, сказала, что ничего не понимает, что у нее немного болит грудь и надо спешить на пароход – он отходит. Только через полчаса, уже на пароходе, она побледнела и упала. Спасти ее все равно не мог бы никто – напильник дошел до сердца. На вопрос, почему он ее убил, Люкени ответил на суде, что она была хорошо одета, выглядела как аристократка, а аристократы не работают и поэтому их всех надо убивать. Смертной казни в Швейцарии тогда уже не было, он получил пожизненное заключение, отсидел двенадцать лет и повесился в камере. Есть ли во всей истории жизни Сисси что-то более бессмысленное, чем это убийство? Вряд ли, разве что неистребимое желание ее свекрови, чтоб все было так, как она хочет, и никак иначе. Впрочем, и Люкени примерно этого же хотел. Каждый из нас знает таких людей, но им все равно ничего не объяснить. Все, что мы можем сделать, – вовремя заметить, когда в своих отношениях с близкими мы хоть чуточку становимся на них похожи. И остановиться, пока еще не поздно. Вот вроде и все. А про Майерлинг когда? Давайте уже в следующий раз. «Настало утро, и Шахразада прекратила дозволенные речи».


home | my bookshelf | | Великие романы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 10
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу