Book: Гилгул



Гилгул

Иван Сербин

Гилгул

"Who wants to live forever, Forever is our today…"

"Кто хочет жить вечно? Вечность — это наше сегодня…"

Queen "Who wants to live forever".

Вместо пролога

3 МАРТА. ПЯТНИЦА. НОЧЬ

00 часов 12 минут Вишневая «девятка» притормозила у служебного входа Театра сатиры. Сидящий за рулем мужчина откинулся на спинку кресла и, мягко улыбнувшись, сообщил устроившейся рядом молоденькой блондинке:

— Ну вот, еще немного — и мы на месте.

— Здесь? — удивилась девушка, поглядывая в окно.

— Что тебя удивляет, дорогуша? — Мужчина повернулся к спутнице и провел ладонью по ее светлым волосам. — По-моему, это место не похоже на городскую свалку.

— Ты обещал хорошую еду и шампанское… — напомнила девушка, отодвигаясь.

— Я помню, — согласился он, глуша двигатель. — Но, должен тебе заметить, вкусно кормят не только в дорогих ресторанах. Важно только знать, ЧТО это за место и ГДЕ оно. Пойдем. — Мужчина распахнул дверцу и выбрался из салона. Девушка последовала его примеру. Из сада «Аквариум» доносились громкие звуки музыки. Мужчина, не переставая улыбаться, удовлетворенно тряхнул головой.

— Нас ждут, — пробормотал он и, повернувшись к спутнице, добавил: — Прошу. Он первым зашагал к ярко освещенному входу в сад, и девушке ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Мужчина ступал широко и свободно. Его спутнице приходилось бежать, чтобы угнаться за ним. Она запыхалась, но не посмела выказать недовольства.

— Это твои друзья? — только и спросила девушка.

— Лучшие, — сообщил мужчина.

— Но ты заплатил только за себя, — напомнила она. — Трахаюсь я только с тобой. Если захочется еще кому-нибудь, то за отдельную плату.

— Конечно, дорогуша, — кивнул он. Время от времени в речи мужчины проявлялся странный акцент.

— И еще, — торопливо бормотала она, — в групповухе я не участвую.

— Я тоже. Они прошли мимо торговых палаток и шагнули в дрожащие сумерки сада. Асфальтовая дорожка изгибалась, уходя «горбом» к парадному входу Театра Моссовета. Но музыка доносилась от переливающейся неоном кирпичной кафешки.

— Нам туда, — указал мужчина на кафе.

— У вас сегодня праздник?

— Считай, что это туш в честь нашего знакомства. Он посторонился, пропуская спутницу на узенькую, залитую весенними лужами тропинку. Ночью еще подмораживало, и на воде образовались тонкие корочки льда. Девушка послушно пошла вперед. Лед хрустел под ее сапогами. Она то и дело оглядывалась, словно проверяя, не отстал ли спутник. Мужчина шагал за ней и, продолжая улыбаться, смотрел на освещенное окно кафе.

— Это славные люди. Ты им понравишься, — бормотал он, проглатывая твердую «р», отчего речь становилась невнятной. В паре метров от двери кафе девушка еще раз оглянулась, спросила нервно:

— А нам обязательно туда идти? Я… Мне что-то расхотелось есть.

— Пойдем, — поторопил он. В его движениях проявилась странная возбужденная целенаправленность. — Ты им понравишься, дорогуша.

— Послушай, — она остановилась. — Давай лучше поедем к тебе, а? Или, если хочешь, ко мне. Нам никто не помешает. Я живу одна. Он тоже остановился и уставился на нее глазами-плошками, в которых плясали неоновые чертики и зазывающе искрились кристаллики льда. По лицу его пробегали яркие всполохи, отчего оно приобрело довольно зловещий вид.

— Ты не хочешь идти? — спросил мужчина, почти не разжимая губ, и слегка подался вперед. Девушка попятилась. В черных глазах спутника она вдруг разглядела бездну, до самых краев заполненную мертвой пустотой. Внезапно в ее груди проснулся острый болезненный страх. Она чувствовала: сейчас произойдет нечто ужасное. Мужчина шагнул к ней, вытаскивая руку из кармана пальто. В блеклом неоновом отблеске сверкнуло широкое, остро отточенное лезвие ножа.

— Я слышу, слышу, — пробормотал мужчина, обращаясь к кому-то невидимому. — Через восемь месяцев, в ноябре этого года, — произнес он, наступая на девушку и неотрывно глядя ей в глаза, — у тебя должен родиться ребенок. Мальчик. Он появится на свет тяжелобольным, а через тридцать девять лет твой сын может стать одним из самых известных диктаторов двадцатого века. Количество его жертв будет исчисляться миллионами. Я здесь, чтобы предотвратить это.

— Я буду кричать, — прошептала девушка, отступая.

— Это не имеет значения, — произнес мужчина. — Тебе придется умереть.

— Я… — Больше ей ничего не удалось сказать. Она поскользнулась и упала на дорожку. Инстинктивно, пытаясь смягчить падение, девушка раскинула руки, облегчая работу убийце. Серебристый нож вонзился ей в сердце…

12 АПРЕЛЯ, СРЕДА

11 часов 42 минуты Вой сирен плыл по Садовому кольцу. Был он истошен, словно на сотню голосов плакали неведомые пустынные звери. Машины притормаживали, пропуская вперед желтый фургон с красной полосой через весь борт и эмблемой страховой компании «АСКО» на передней двери. Водитель очень торопился. Сидящий рядом с ним фельдшер то и дело оглядывался, проверяя, все ли нормально в салоне. Лицо фельдшера было бледным, на нем отражалась угрюмая сосредоточенность. В пассажирском салоне «Скорой помощи» стояли носилки, на которых под пропитанной кровью простыней «бултыхалось» безвольное тело. Рядом с носилками устроились двое молодых плечистых парней в пятнистой форме, касках, бронежилетах, с автоматами в руках. Третий — усталый, серолицый мужчина лет тридцати пяти, в светлом плаще, мятом костюме и перепачканных грязью туфлях — сидел на корточках у задней двери. На правом рукаве плаща отчетливо выделялись бурые пятна. Руки мужчины покрывала запекшаяся кровь. Фургон быстро одолел участок от Самотеки до Сухаревской площади, перестроился в крайний левый ряд и резко свернул на проспект Мира. Пассажир в штатском судорожно вцепился в носилки. Простыня поползла, открывая взглядам окровавленное тело. Голова раненого болталась из стороны в сторону, глухо ударяясь о металлическое основание носилок. Рука безвольно нависала над полом, можно было увидеть длинные пальцы, исчерченные черной паутиной кровавых дорожек. Шофер машинально посмотрел в зеркальце и увидел белое, тонкое лицо и всклоченные, застывшие в кровавой коросте светлые волосы. На вид раненому можно было дать лет тридцать пять. Один из пятнистых поспешно схватил простыню и накинул ее на раненого. Тем не менее рука лежащего по-прежнему перегораживала половину кузова. Автоматчики переглянулись, затем тот, что поправлял простыню, поддел руку стволом автомата и забросил на носилки. При этом на лице его отразилось омерзение. Шофер, поглядывавший в зеркальце, не поворачивая головы, поинтересовался у фельдшера:

— Кто это? Фельдшер оглянулся, передернул плечами, затем проворчал, едва разжимая губы:

— Не узнал, что ли? В газетах портрет печатали.

— Кого? Этого? Раненого? — В глазах шофера появился интерес. Он вновь посмотрел в зеркальце, затем озадаченно хмыкнул и качнул головой. — Физиономия знакомая, а так… Не, чего-то не припомню. Фельдшер оскалился, растянув напряженно губы:

— Он сейчас на себя и не похож. Весь кровью залит.

— А кто это? — быстро спросил шофер. — Артист, что ли, какой?

— Да уж, — недобро ухмыльнулся фельдшер. — Артист, б… Еще какой, на хрен.

— Да-а? Шофер собрался было приглядеться повнимательнее, но машина уже подъезжала к больнице, и ему пришлось сосредоточиться на дороге. Фургон ловко свернул в узкий проулок и покатил к белому, плоскому, как фанерный лист, больничному корпусу. Подогнав фургон вплотную к широким дверям приемного покоя, шофер нажал на тормоз и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами. Фельдшер выпрыгнул из кабины. Он собрался было захлопнуть дверцу, когда шофер, понизив голос, взмолился:

— Слышь, ну скажи, кто это, а? Я же теперь месяц мучиться буду, пока не вспомню… Фельдшер внимательно взглянул на него и ответил тихо:

— Потрошитель это, дупло.

— Да ты что-о-о?.. Шофер остался сидеть с приоткрытым ртом, забыв про сигарету. Фельдшер же покосился в сторону кузова, сплюнул на колесо, добавил зло:

— Лучше бы эту мразь вообще, на хрен, пристрелили. Кому-то откачивать его теперь, лекарства тратить… Он выматерился витиевато и смачно и быстрым шагом направился к приемному отделению. А шофер, пробормотав ошарашенно: «Ох ты ж, еж твою бога душу мать», уже не таясь обернулся и уставился на накрытое простыней тело.

* * *

«Вечерняя Москва» от 12 апреля, стр. 1 «Теперь мы знаем, как выглядят чудовища!» «Сегодня, 12 апреля, в результате тщательно спланированной совместной операции, следственно-оперативной группой МВД России и московским РУОПом был задержан один из самых кровавых маньяков-убийц последнего десятилетия — Баженов Олег Юрьевич, больше известный под прозвищем Московский Потрошитель… Средства массовой информации окрестили Баженова Потрошителем, так как „почерк“ его убийств в точности копировал „почерк“ пресловутого Джека-Потрошителя, действовавшего в конце прошлого века в Англии. Как известно, английский Потрошитель так и не был пойман. Московскому повезло меньше».

13 АПРЕЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ. СОН

12 часов 47 минут «ОБВИНЯЕМЫЙ: Я знаю, они ждут меня. Каждый раз это происходит почти одинаково. ВРАЧ: В смысле? О: Голоса. Они похожи на птенцов, вылупляющихся из яйца. Скорлупа трескается, потом в ней образуется крохотная дырочка, в которую начинают сочиться голоса. В: Чьи голоса? Кто разговаривает? О: Они — между НИМ и мной. „Ангелы“ — самая близкая аналогия. В: Значит, вы разговариваете с ангелами. Или я чего-то не понял? Убийца слегка повернул голову, взглянул на собеседника искоса, едва заметно дернул плечом. О: Боюсь, что вы ничего не поняли».

* * *

Саша Товкай хмыкнул и придвинулся к монитору. Сидящий рядом Костя Балабанов победно улыбнулся.

— Я же говорил тебе, это интересно, — сообщил он. Саша кивнул, разглядывая Баженова. Высокий, лицо тонкое, умное. Внимательные темные глаза. Говорит спокойно, даже с некоторым безразличием, словно и нет ему дела до сидящего напротив нервничающего врача. Баженов казался выше собеседника. Внутренне выше. Маньяк стоял у окна и, скрестив руки на груди, смотрел в небо над крышами домов. Он не поворачивался к врачу. Отвечал не заученно-монотонно, а выдерживал небольшие паузы, словно обдумывая ответ. Хотя это вполне могло оказаться притворством. Возможно, Баженов заранее обдумал линию защиты и теперь только «проигрывал» ее.

— Сколько ему дадут? — спросил Саша. — Если экспертиза установит, что он вменяем?

— «Вышак», — ответил Костя. — Тут даже апелляцию и прошение о помиловании подавать бессмысленно. Лоб зеленкой помажут — и к стенке. Костя Балабанов был приятелем Саши еще с институтских времен. Работал он на Петровке оперативником. Именно его группа вычислила и задержала «Потрошителя» вчера утром. Но до вчерашнего утра было полгода упорной работы. И в течение этих шести месяцев Костя дважды навещал Сашу. После первого убийства — с бутылкой водки и тремя месяцами позже — со стопкой фотографий. Хотел проконсультироваться с психиатром. Саша тогда дал ему несколько рекомендаций. А сегодня утром… Сегодня было особое утро. Нет, не так. Все началось ночью…

* * *

Ему снился омерзительный, липкий кошмар. Ему снилось, что он умирает. Ему снилось, что его пронзили мечом насквозь. Тело хранило рваное ощущение внезапной вспышки и сильного толчка, опрокинувшего на спину. Это клинок ударился о латы, но уже пройдя сквозь тело, на спине. В животе горел огненный шар боли, и приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы не закричать. Шестым чувством Саша понимал — кричать нельзя. Вокруг раскинулась необъятная бархатистая ночь, прорезаемая дрожащими отсветами близких пожаров, метались длинные тени, и где-то высоко над головой били железными крыльями невидимые птицы. И орали в тысячи сорванных глоток, нестройно, но все равно страшно: «Цваот Га-Шем! Вейирду!!!» Странное слово «вейирду», звучавшее как мистическое заклинание или проклятие, пугало Сашу едва ли не больше, чем скорая смерть. Некто бесформенно-черный, облаченный в непривычные одежды, стоя на коленях, распевно тянул монотонный речитатив. Тянул противно, на непонятном отрывистом языке, со все нарастающей мощью. Саша различал даже не слова — обрывки слов: «Иегу… Элоки… Геефено…» Колыхалось влажное жаркое марево, от которого спина покрывалась потом. Сквозь душную пелену сна Саша вдруг осознал, что у него самый обычный приступ аппендицита. Надо растолкать Татьяну, чтобы вызвала «Скорую». Но сил поднять веки не было, а он задыхался, потому что боль забивала горло и сдавливала легкие. Саша только немо распахивал рот да сжимал скрюченными пальцами живот, комкая собственную плоть. Ему вдруг стало ясно — все. Его больше нет. Он уже умер. Ему больше не удастся проснуться. Татьяна откроет утром глаза, а он рядом — синий, холодный, с искаженным от боли лицом. Просто беда какая-то. В эту самую секунду из темноты вынырнул невесть откуда взявшийся телефонный звонок. Освобождающе-громкий, сумасшедше-реальный среди ирреального кошмара смерти. Саша вскрикнул и открыл глаза. Темнота мгновенно растаяла, но боль и телефонная трель остались. Он лежал на животе, неловко подвернув под себя руку и сжав кулак. Именно там, где кулак вдавливался в живот, и рождалась боль. А аппендикс ему удалили еще семь лет назад. Саша испытал невероятное облегчение, поняв, что это был всего лишь сон. Однако боль не пропала. А телефонная трель продолжала рвать предутреннюю тишину. Резкая и требовательная, призывающая немедленно вскочить и побежать, помчаться, ринуться… Саша сморщился. Рядом тихо и спокойно посапывала Татьяна. Вот же, не без зависти подумал он. На телефон ей плевать, на звонки в дверь, на шум, гам, топот. Не сон у человека, а сказка. Это хорошо. Значит, нервная система в порядке. Как раз в эту секунду Татьяна, не открывая глаз, сказала:

— Сашка, телефон звонит.

— Я слышу, — ответил он и перевернулся на спину. Затем зевнул и поежился, слепо вглядываясь в циферблат электронных часов. Зеленые цифры сливались в одно большое мутное пятно. Он потер глаза и еще раз посмотрел на часы. Без пятнадцати семь! А на улице темно еще. Странно. Наверное, Татьяна открыла форточку и задернула шторы, когда ложилась спать. Саша снова зевнул, сунул ноги в тапочки и, придерживая рукой ноющий живот, пошел в кухню. Телефон звонил и звонил не переставая. Ярко-красный, круглый чешский «клоп» стоял на обеденном столе. Он издевался, смеялся металлическим звоном и прихихикивал стальным затухающим эхом. Сволочной аппарат, что и говорить. Саша плюхнулся на табурет, — неосторожно плюхнулся, отчего ртутный шарик боли в животе колыхнулся снова, — снял трубку и промямлил:

— Слушаю.

— Сашка? Товкай? Это был Костя Балабанов. Кто еще мог звонить в такую рань? Фанат работы. Трудоголик чертов. Сам фанат и считает, что все вокруг тоже фанаты. Не спят, не едят, не пьют, только и думают, как бы совершить что-нибудь эдакое, общественно-полезное.

— Сашка, это ты? — продолжал допытываться Костя.

— Вчера вечером был я, — Саша зевнул в третий раз. Широко. Охнул, с присвистом втянул воздух между зубами. — Черт.

— Что? — озаботился Костик. — Случилось чего-нибудь?

— Живот схватило.

— А, — оперативник никогда не придавал значения подобным пустякам. Схватило и схватило. Сбегай в сортир — всего делов-то. — Старик, ты уже в курсе?

— В курсе чего?

— Ты что, телевизор вечером не смотрел?

— Костя, вечером я телевизор не смотрел. Мы с Татьяной приехали из гостей в начале второго, я принял душ и рухнул в кровать. Потому что устал, как собака, и хотел спать. И до сих пор хочу, — легко соврал Саша. Не хотел он спать. Да и не смог бы уснуть теперь. Особенно после такого приятного сна.

— Понятно. А «Вечерку» вчерашнюю не читал? — Костя упорно не замечал намеков.

— А что случилось-то? Судный день грянул? Или всемирный коммунизм победил? Так мне плевать, Костик. Я спать хочу.

— Старик, — восторженно возвестил Балабанов. — Мы его поймали! Вчера утром!

— Кого?

— Потрошителя! Кстати, твоя консультация сослужила нам очень хорошую службу. Да, да. Помнил Саша. Было такое. Говоря откровенно, не перетрудился он тогда. Дал пару учебно-школярских советов. Но сейчас не стал пускаться в объяснения. Не до того было. Пробурчал лишь:

— Я рад, что удалось тебе помочь. Если честно, Саше в данный момент было все равно, пригодились его советы приятелю или нет. Поймали — и слава Богу. Город вздохнет с большим облегчением. Этого сумасшедшего отправят на обследование в Институт имени Сербского. Понаблюдают пару-тройку месяцев, поставят диагноз — что-нибудь расплывчатое, вроде «вялотекущая шизофрения с кратковременными помрачениями сознания», — и укатают в психиатрическую лечебницу лет на пять.

— Поздравляю, — пробормотал он, осторожно массируя живот. — Серьезно. Встретимся — лично руку пожму. Это все, что ты хотел мне сообщить?



— Старик, да ты не обижайся, — радостно гаркнул Балабанов. — Я же не просто так с кровати тебя поднял. Я же по делу.

— Давай выкладывай, да я пойду. Посплю еще, пока время есть.

— Мы его подстрелили…

— Кого?

— Потрошителя, конечно, — озадачился Костя. — Кого же еще?

— А, — протянул Саша без большого интереса и зевнул в четвертый раз. Демонстративно. — Правильно сделали. Но я не хирург, Костик, я — психиатр. Вызови ему «Скорую», а потом забудь как страшный сон.

— Да я не к тому. Ты слушай. Он сейчас в Склифосовского лежит. В отдельном боксе, под солидной охраной.

— Ну и отлично, Костя. Поставь еще одного человека и иди спать. И я пойду тоже. У меня прием сегодня в два часа, а еще надо успеть за квартиру заплатить.

— Может, ты с ним побеседуешь? — внезапно предложил Балабанов.

— С кем?

— С ним. С Потрошителем.

— Зачем? — не понял Саша. — Не хочу я с ним беседовать. Сдался он мне.

— Да ты погоди, — вспыхнул Костя. — Что ты перебиваешь-то все? Сперва дослушай, потом будешь перебивать. Саша только вздохнул. Хотел сказать, что, дослушав, перебить нельзя, но передумал. Что толку? Если уж Костя брался кого-то «дожимать», то вырываться было абсолютно бесполезно.

— Ну? Саша прощупывал живот, а в голове крутились мутные сомнения. Может, и правда что-то у него внутри? Мышцу надорвал, например. Или грыжа полезла. Хотя с чего ей лезть, грыже-то? Психиатр — не грузчик. Но надо бы сходить к терапевту, провериться.

— Вот смотри. Вот если этот гад не сумасшедший, а? Ну, это я так, теоретически, конечно, но предположим.

— Костик, в психиатрии «теоретически» здоровых не бывает. Как не бывает и «теоретически» больных. Человек либо болен, либо нет. Это устанавливается психиатрической экспертизой.

— Так ведь и я о том же, — убежденно сказал Костя. — А ну как врачи ошибутся? Нет, если его к стенке поставят «по ошибке», так по мне и хрен с ним. Поделом. Заслужил. А если он сумеет «закосить»? Признают это чудовище психом и отправят в «дурку». Сколько его там продержат? Ну, пять лет, в самом лучшем случае. А потом что? На свободу с чистой совестью?

— Костя, психиатрическая лечебница — не тюрьма! Там не «держат», там лечат.

— Извини, извини, — тут же «сдал назад» оперативник. — За своих обиделся, да? Понял, понял. Извини. Лечить его там будут. Пять лет. А потом выпустят. И что? А действительно? Что? Выйдет. Если этот Потрошитель надумает «косить», то ему лекарства — что мертвому припарки. Чтобы подавить немотивированные выплески агрессии у психически больного человека, важно лишь определить необходимый комплекс лечения. А вот подавить психику здорового человека окончательно и бесповоротно можно разве что в концентрационном лагере жесточайшим физическим и моральным прессингом. Но лечебница — не концлагерь. Костя прав. Лет через пять, а при примерном поведении и через три, убийцу выпишут как окончательно излечившегося. Пройдет какое-то время, он адаптируется в обществе, и все начнется сначала. Но… Но…

— Костя, что ты от меня-то хочешь? — Боль в животе начала уменьшаться, съеживаться, уходить. Слава Богу, Саша получил возможность разговаривать не сквозь стиснутые зубы. — Чтобы я поставил ему нужный диагноз? Во-первых, насколько я понимаю, еще нет постановления о назначении психиатрической экспертизы, поэтому мое заключение будет, говоря юридическим языком, незаконно. Его ни один суд не примет во внимание. Во-вторых, подобные заключения выносятся комиссией, утвержденной облздравотделом, а я, как ты понимаешь, подобного утверждения не проходил. В-третьих, в комиссии должно быть не менее трех специалистов.

— Но я могу подать ходатайство на освидетельствование консультационного характера, — напомнил Костя. — А потом мы приобщим твое заключение к делу. Да и комиссия прислушается к мнению коллеги.

— Костя, знаешь что? — Боль в животе вспыхнула с новой силой. Саша со всхлипом втянул воздух. — Помимо всего прочего, это еще и статья!

— Какая статья, старик?

— Сто двадцать восьмая, УК РСФСР. От трех до семи, между прочим.

— Да о чем ты говоришь…

— О статье, Костя. О статье! Эта головная боль мне, извини, сто лет не нужна. И потом, некоторым удается симулировать отдельные симптомы, но я еще не слышал, чтобы кто-то сумел сымитировать целостную клиническую картину, включая динамику течения заболевания! Так что успокойся, если он здоров — хороший специалист это определит. Огонь в животе разгорелся с такой силой, что Саша понял: если сейчас же чего-нибудь не предпринять, будет плохо.

— Ты послушай меня-то, — кинулся в бой оперативник. — Я что, прошу тебя выносить липовое заключение? Не прошу! При чем здесь сто двадцать восьмая? Как раз наоборот, я прошу тебя побеседовать с ним и дать объективное заключение. Если он здоров — пойдет под суд. Ну, а если болен, значит, судьба у нас такая — утираться. Боль стала просто невыносимой, словно Сашины внутренности набили раскаленными углями, а затем нанизали на спицы. Он даже застонал тихо.

— Костя, я не могу больше разговаривать…

— Старик, ты подъезжай сегодня в двенадцать к Склифу, лады? Я тебя встречу у приемного покоя. К главному входу не суйся, там уже толпа стоит…

— Костя, я… — Саша хотел сказать: «Я не хочу никуда ехать, плевать мне на этого сумасшедшего, пусть им занимаются те, кому положено», но вовремя придержал язык. Сообразил: скажи он такое сейчас, приятель начнет уговаривать. — Ладно.

— Ну и отлично. Значит, договорились. В двенадцать у приемного покоя, — гаркнул Костя и бросил трубку. Саша-то знал, что никуда не поедет. Какое там, с таким-то животом? Еще, глядишь, «Скорая» в больницу увезет. Он ударил ладонью по рычагу и уже набрал «0», но боль вдруг начала стихать. Отхлынуло, и огонь исчез из желудка. Зато мощно понадобилось в туалет. Саша, теряя тапочки, ринулся к заветной двери.

— Кто звонил? — спросила Татьяна, когда он снова рухнул в постель.

— Костик.

— Чего хотел? — Интерес ее был вялым, сонным.

— Да там… ерунду одну.

— Понятно. — Она вздохнула и перевернулась на другой бок. А Саша остался лежать, глядя, как по потолку, притиснутые к побелке светом уличного фонаря, бродят корявые тени.

* * *

— Ну и как? Что скажешь? — поинтересовался Костя, наблюдая за реакцией Саши. Тот пожал плечами, закурил, проговорил, торопливо «пыхая» сигаретой:

— Костя, по двум фразам сложно что-либо определить.

— А вот что он про голоса говорит? Врет?

— Не знаю. Может, не врет. Хорошо бы понаблюдать рецидив. Но пока типичных нарушений не вижу. Двигательно-волевые навыки в норме, — Саша рассматривал статичную картинку «стоп-кадра». — Кататонического возбуждения нет. Моторные рефлексы в норме. Он наркотики не принимал, ты не в курсе?

— Нет. Нарколог осматривал его вчера, пока он без сознания валялся. Никаких признаков наркомании или алкоголизма нет.

— Ты вроде говорил, что его подстрелили?

— Да. При задержании, когда попытался сбежать, три пули «словил», — подтвердил оперативник. — В бедро, в поясницу, в плечо. Вчера весь день отлеживался, а к вечеру уже на ноги встал. Здоровый парень. Другой бы не меньше недели отходил.

— Понятно. С ним можно будет побеседовать?

— Старик, да сколько угодно. Сколько угодно. Ты, главное, скажи: псих он или нет.

— Постараюсь.

— Так что, запись будешь досматривать? Или уже без надобности?

— Включай.

* * *

«Картинка ожила. Защелкал хронометраж в правом нижнем углу кадра. Врач явно чувствовал себя не очень уютно, нервничал, хотя и старался не подавать вида, от этого держался слегка развязно и говорил на полтона громче, чем следовало бы. В: Ну так объясни… в смысле объясните… О: А стоит ли? В: Вот эти „ангелы“, например? Они что, постоянно разговаривают или так, время от времени? Крупным планом фигура Обвиняемого. Лицо в одну четверть. Убийца смотрит в окно и говорит, медленно и негромко, как бы заново переживая уже пережитое. О: Боюсь, мы только напрасно потратим время. В: Ну ты… то есть вы попробуйте. Может, я не совсем уж того… разберусь уж как-нибудь. О: Сомневаюсь. Но, если вы настаиваете… Я был всегда. Моя жизнь измеряется столетиями. Я был в Сенате и смотрел в глаза Кесаря, когда Брут ударил его кинжалом на два ребра ниже левой лопатки. Я стоял в толпе и видел, как римский легионер прибивает к патибулуму‹Патибулум — поперечная перекладина креста.› запястья Христа пятнадцатисантиметровыми железными гвоздями. Я видел страшный оскал стражника, срубившего голову Улугбека. Я коснулся плеч палача, поджигавшего хворост под помостом, на котором стоял Джордано Бруно. Я заказал „Реквием“ Моцарту за три дня до того, как тот свалился на пол и забился в агонии, приняв Aqua Tagana. Я бродил по переулкам Уайтчепела, прячась в сыром лондонском тумане, слушая крики газетчиков об очередном убийстве Потрошителя. Я был до, и я буду после. Мне шесть тысяч лет и я бессмертен. Я необходим Ему. В: Необходимы „ему“? Кому это „ему“? „Он“ — это кто?»

* * *

Саша чертыхнулся.

— Вы что, никого получше найти не могли?

— Представляешь, нет. А этот… шмонался тут в коридоре, — смутился Костя. — Нет, ну а что делать, если никого под рукой не оказалось? А другана нашего «дожимать» надо было срочно, пока в себя не пришел.

— М-да, — пробормотал Саша.

* * *

«Убийца обернулся и вперился во врача немигающим взглядом. О: Абсолюта не существует. Мир несовершенен. В: Нет, а все-таки насчет „Ему“? „Ему“ — это Богу, что ли? О: Нет, не Богу. Творцу. В: А разве Бог и Творец — не одно и то же? О: А разве одно и то же „Дворецкий“ и „Хозяин“? В: Нет. О: Здесь то же самое. В: А вы Его тоже называете Богом? Или как? О: Никак. Мы обходимся без конкретики. Вешать ярлыки — человеческая привычка. В: Ага. И что же дальше? В чем заключается эта твоя… необходимость? О: Ева приняла яблоко от змея. Это была самая большая ошибка за всю историю существования человека… Первенец Евы, Каин, стал братоубийцей. Не правда ли, весьма знаменательный факт? В: Ну-у… Не знаю, наверное. Убийца несколько секунд молча смотрел на врача. У Саши мороз пошел по коже от этого взгляда. Он видел, как врач приподнял плечи, словно старался спрятать в них голову. Кадр вдруг стал ярче».

* * *

— Что это? — спросил Саша, внимательно наблюдая за происходящим на экране.

— Охранники. У них там, в коридоре, тоже монитор стоит. На всякий случай.

— Вы что, записываете его круглые сутки? — не без удивления поинтересовался Саша у приятеля.

— Конечно, — подтвердил тот. — Сначала хотели убирать камеру на ночь, но потом решили, что так надежнее. Да и для экспертизы может пригодиться.

— Надежнее? Разве двоих вооруженных охранников у дверей палаты не достаточно? — удивился Саша. — В окно он не выпрыгнет. Двенадцатый этаж все-таки. Чего вам беспокоиться?

— Знаешь, — понизил голос Костя. — Смешно, конечно, звучит, но… Они его боятся. Даже мне стало не по себе, когда я первый раз столкнулся с ним лицом к лицу. Ну, на улице, во время задержания. Чего, ты думаешь, стрелять пришлось? Он ведь вышел за оцепление. В рапорте ты этого не найдешь. Это я тебе одному, можно сказать, как врачу и другу. — Оперативник оглянулся через плечо. — У него в глазах что-то такое… Я таких глаз никогда не видел. Понимаешь, мне бы ему врезать в голову как следует и наручники, а я стою, смотрю, как он мимо проходит, и все. Веришь — нет, даже мизинцем не шевельнул.

— Гипноз? — предположил Саша. — Хотя лично я не знаю способов мгновенного наведения гипнотического транса.

— Да нет, не гипноз. Я ведь все помнил, все соображал, просто стоял, и все.

— Пошевелиться не мог?

— Да нет же, мог. В том-то и дело. Не стал просто. Сам не знаю почему. Стою себе, как полный… этот… Нашло что-то.

— Хм. Занятно. Саша вновь повернулся к монитору.

* * *

«Убийца быстро шагнул к врачу, приказал коротко и властно:

— Дайте руку. Тот попытался подняться, но не справился с собственными коленями и снова рухнул в кресло. Лицо его побледнело.

— Руку!!! — гаркнул убийца, делая еще шаг. Врач покорно протянул ему руку ладонью вниз. Убийца быстро схватил ее, сжал в тонких пальцах. Он оставался серьезным и сосредоточенным. Внезапно убийца наклонился вперед и заглянул врачу в глаза. В кадр вплыл охранник — вскинувший автомат здоровый бугай, а в желтом квадрате на полу четко обозначился еще один силуэт.

— Назад! — заорал бугай, щелкая затвором. — Назад, б…! Мордой к стене! Руки на затылок! Убийца медленно повернул голову и серьезно посмотрел на руоповцев, затем отпустил руку врача, медленно выпрямился и отошел к стене. Повернулся спиной к камере. Врач дышал часто-часто. Лицо его было залито потом. Сверкающие в свете яркой лампы капли катились по лбу, носу, щекам, подбородку. Пока один охранник держал Потрошителя на мушке, второй опустился на корточки рядом с креслом.

— С вами все в порядке, доктор? — спросил, пытаясь заглянуть врачу в лицо. Тот смотрел в спину убийцы. — Он сделал вам больно?

— А? — Доктор слепо повернул голову и взглянул на охранника, затем вновь уставился в спину убийцы. — Нет, все нормально. Со мной все в порядке.

— Больше не приходите, — вдруг четко и раздельно произнес убийца, не поворачивая головы. — Вы мне неинтересны.

— Молчать!!! — заорал охранник и, внезапно подскочив к Потрошителю, ударил прикладом автомата между лопаток. Тот вскрикнул и упал на колени.

— Встать, сука!!! — кричал охранник. — Мордой в стену! Быстро, тварь!!! Убийца ухватился за спинку кровати, с трудом поднялся. Саша увидел, как на пижаме, правее шеи, вдруг проступило темное пятно.

— Рана начала кровоточить, — пояснил Костя.

— Еще раз откроешь рот или шелохнешься, я тебя, падло, завалю, на хрен!!! — продолжал брызгать слюной охранник.

— Что вы делаете? — вдруг взвизгнул врач. — Как вы смеете бить безоружного человека? Оставьте его в покое!!!

— Пойдемте, доктор, — попросил первый бугай.

— Они действительно его боятся, — пробормотал Саша, отметив также резкую перемену в поведении врача. Врач и охранник вышли из кадра.

— Ты, сука, стой так еще пять минут, — пролаял второй бугай, обращаясь к убийце. — Не дай божок, повернешься. Я тебе, падло, устрою тогда. Я тебе тогда… Увидишь у меня… Он пошел, спиной вперед, не сводя ствола автомата со спины Потрошителя. Хлопнула дверь».

13 часов 02 минуты

— Такие пироги, старик. Костя нажал клавишу «стоп», по экрану побежала серая рябь.

— И он стоял пять минут? — спросил Саша оперативника.

— Ну да, — кивнул тот. — Натурально стоял.

— Интересный случай. Очень интересный.

— И это все, что ты можешь сказать? — Костя выглядел откровенно разочарованным.

— А чего ты ждал? Что я сразу же выдам диагноз?

— Нет, ну не сразу, конечно, — протянул оперативник. — То есть это было бы неплохо, но…

— Так вот, если тебя интересует мое мнение на данный момент, могу тебе сказать следующее. — Саша закурил вторую сигарету. — Лично мне кажется — подчеркиваю, пока только кажется, — что он очень талантливый симулянт. Невероятно талантливый. Почти гениальный. Изобличить его будет крайне сложно.

— Но симулянт, — просиял оперативник.

— Думаю, да. Готов поспорить, дальше твой обвиняемый станет придерживаться следующей линии: он — Потрошитель. Тот самый, английский. И это «ангелы» приказывают ему убивать женщин. В разговоре уже мелькнула эта мысль, и теперь он станет осторожно подталкивать нас к ней таким образом, чтобы мы сами сделали нужные выводы. А ему их останется подтвердить. Причем заметь, этот умник подвел под свои убийства целую философскую базу.

— Заметил, — кивнул Костя. — Яблоко, Ева, Ошибка Бога, ля-ля, фа-фа. У него это ловко получилось.

— Именно, — Саша отвернулся от экрана. — Вы разговаривали с тем доктором? — Он кивнул в сторону монитора. — Когда его вывели из палаты. Разговаривали?

— Конечно.

— И что же?

— Ничего. Говорит, растерялся, вот и все. Потрошитель кинулся на него слишком неожиданно, он и струхнул. Нормальное явление.

— А где этот доктор сейчас? — Саша раздавил окурок в пепельнице, поднялся.

— Не знаю, дома, наверное, — ответил Костя, вытаскивая из магнитофона видеокассету. — А что?

— Надо бы с ним поговорить. Видеокамера не может зафиксировать абсолютно все. Возможно, он заметил что-нибудь, чего не заметили мы.

— Заметил — сказал бы, — возразил Костя.

— Он был в шоке, — напомнил Саша. Оперативник неопределенно двинул бровями.

— Выйдет на дежурство — поговоришь. Ну что, не желаешь пообщаться с нашим задержанным? Саша взглянул на часы.

— Черт! Опоздал! — Он досадливо поморщился. — А у меня на сегодня человек двадцать пять записано.

— Ну да, ты у нас врач хороший, занятой, — засмеялся Костя, указывая на дверь. — Пошли. Не дергайся. Я позвоню, скажу, чтобы твоих пациентов по «щелям» разогнали.

— Сделай уж доброе дело, — попросил Саша. — Скажи, что меня вызвали для дачи свидетельских показаний.



— Да не дрейфь, Сашук, — хмыкнул Костя. — Придумаю что-нибудь. Я друзей в беде не бросаю. Они вышли из ординаторской, где была установлена аппаратура, и зашагали по длинному коридору.

Охранников Саша заметил издали. В жизни они выглядели еще мощнее и внушительнее, чем на записи. У обоих в руках автоматы. Один сидел на обшарпанном стуле, чуть в стороне от двери. Рядом стоял небольшой телевизор, от которого к дверям бокса тянулся гладкий черный провод. Второй охранник прохаживался по коридору. Заметив приближающуюся пару, он подтянулся к охраняемой двери, однако остановился на почтительном расстоянии от нее.

— М-да, — разочарованно протянул Саша. — Он вас действительно напугал. Костя никак не прокомментировал заявление приятеля. Только хмыкнул:

— Я на тебя посмотрю. То есть, я хотел сказать…

— Я понял, — кивнул Саша. — Не волнуйся, раз уж приехал, посмотрю на вашего задержанного воочию. Тем более случай и правда очень любопытный.

— Да уж, — вздохнул оперативник. — Очень. — Костя притормозил рядом с охранниками, спросил отрывисто: — Ну? Как он? Сидящий тряхнул могучими плечами.

— Тихо. Поел нормально. Теперь в окно смотрит. Часа три уже. В общем, без происшествий, — пророкотал тяжелым, сочным баском и поправил автомат, который в громадных лапищах выглядел детской игрушкой.

— Главврач приходил, осматривал, — второй руоповец осклабился недобро. — Сказал: «Заживает, как на собаке». — Поглядел в сторону двери и добавил: — Сволочь. — Вздохнул, продолжил с деланным равнодушием: — Внизу толпа. Целый, блин, митинг. Двое даже сюда пролезли. Народные мстители, блин. Один с ножом, один с топором. Пришлось скрутить и наряд вызывать. Костя одобрительно кивнул.

— Успокоили?

— Зачем? Вывели просто. Но, ежли честно, я бы этого… — мощное движение челюстью в сторону бокса, — сам топориком по темечку с удовольствием… Или вывел бы на крыльцо и в толпу кинул. Пускай рвут, не жалко. Костя остановился, вздохнул тяжко, сказал негромко:

— Мне, сержант, много чего хотелось бы сделать. Но я сижу себе и помалкиваю в тряпочку, потому что мы называемся «органы охраны правопорядка». Охраны, понял? Думать я тебе, конечно, запретить не могу, а вот язык ты, сержант, лучше попридержи. Не дай Бог, насчет этих твоих разговорчиков кто-нибудь стукнет в Главное управление. В отдел внутренних расследований. Сам знаешь, что может случиться.

— Кто стукнет-то? — Сержант озадаченно обвел взглядом пустынный ввиду обеденного часа коридор.

— Кому надо, тот и стукнет, — объяснил Костя.

— Понял, тарищ капитан, — руоповец набычился.

— Ничего ты не понял. Палаты кругом, в них больные. И двери тонкие. А ты разоряешься на весь коридор. Теперь-то понял?

— Так точно.

— Молодец. — Костя оглянулся. — Теперь слушайте, мужики. Сейчас наш доктор побеседует с задержанным, а вы следите, чтобы их никто не беспокоил. Если у кого-то возникнут вопросы, посылайте ко мне. Я в ординаторской. И от монитора глаз не отводить. Заметите что-нибудь неладное — сразу в палату. Чтобы с головы доктора ни один волос не упал. А ты, Саша, если почувствуешь, что дело запахло керосином, сразу подай знак.

— Какой знак?

— Ну… — Костя на секунду задумался. — Хотя бы руку подними. Правую.

— Хорошо, — согласился Саша. — Подниму. Если почувствую.

— Вот и хорошо. Договорились. Давай, удачи тебе. Створка распахивалась все шире, и Саше открывался интерьер небольшого бокса. Рядом с дверью видеокамера, водруженная на массивный черный штатив. Справа, у стены, старенькое кресло, на спинке которого видны надписи, сделанные шариковой ручкой. У противоположной стены — аккуратно застеленная больничная кровать и серая обшарпанная тумбочка, на которой в стеклянном стакане бумажный цветок. И фигура человека у окна. Высокая, тонкая, не слишком худая, но изящная. Казалось, она висит в воздухе. Даже безразмерная больничная пижама не могла скрыть отличного сложения Потрошителя. Убийца наблюдал за происходящим на улице, привычно скрестив руки на груди и задумчиво наклонив голову. Он даже не обернулся на звук открываемой двери.

13 апреля, четверг. День. Гончий Саша шагнул в бокс, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он сам не знал, почему это делает. Скорее всего Костя и два этих бугая заразили его своей неуверенностью. Но в отличие от них у него имелся довольно богатый опыт общения с… скажем так, не совсем стабильными в психическом плане людьми, и он полагался именно на врачебный инстинкт и интуицию. Однако, к немалому своему удивлению, не чувствовал какого-либо дискомфорта. Створка закрылась, дважды щелкнул замок. Саша шагнул к креслу. В это мгновение Потрошитель заговорил.

— Я уже начал беспокоиться, что вы не придете, — сказал он. Голос убийцы оказался совсем не таким, как на записи. Встроенный микрофон видеокамеры здорово менял тембр. Потрошитель говорил мягко и не просто спокойно, а умиротворяюще.

— Вы знали, что я приду? — спросил Саша и сразу же почувствовал себя увереннее. Гром не грянул, молния не сверкнула. Потрошитель не кинулся на него с опасной бритвой. «Господи, — подумал он, — это же самый обычный случай. ОБЫЧНЫЙ. Убийца — всего-навсего убийца, не более того. Не с точки зрения противозаконных действий, а с точки зрения психики. Точнее, психопатологии. Я уже видел сумасшедших, имел с ними дело, разговаривал. И не один раз».

— Кто-то должен был прийти, — философски заметил Потрошитель.

— Я не журналист, — понял его по-своему Саша. — И не следователь.

— Я знаю. Взгляните в окно, — предложил убийца. — Это интересно.

— Что именно? — спросил Саша, останавливаясь у кресла.

— Посмотрите. — Потрошитель не оборачивался. Саша подошел к окну и посмотрел сквозь грязноватое стекло на улицу. Внизу бурлила толпа. Человек двести. Темное море людских голов волновалось, то наступая на крыльцо, то откатываясь назад. Саша даже заметил мелькание плаката, укрепленного на высоком древке. Правда, из-за большого расстояния он не смог прочесть, что на нем написано.

— Смерть Потрошителю, — пробормотал убийца. — Эти люди требуют моей смерти, даже не зная, кто я. Забавно, не правда ли?

— Их можно понять. Они жаждут правосудия.

— Правосудия? — медленно повторил Потрошитель. — Эти люди знают о правосудии не больше, чем болтун о силе слова. Саша пожал плечами:

— Женщин-то вы убили.

— Может быть, — неопределенно качнул головой Потрошитель.

— Теперь они требуют мести. Их нельзя осуждать за это.

— Так все-таки мести, а не правосудия. Мести!

— Есть разница?

— Такая же, как между церковью и инквизицией. Ничего общего. Вторая лишь прикрывается именем первой. Потрошитель повернулся и внимательно посмотрел на Сашу. Надо заметить, взгляд у него был не слишком приятный. Острый, пронзительный, однако ничего жуткого в нем Саша не заметил. Тем не менее он почувствовал некоторую неловкость.

— Присаживайтесь, — пригласил Потрошитель. — Боюсь, это не самое удобное кресло, но другого я предложить не могу. Саша опустился в кресло, сказал:

— Думаю, нам обоим будет удобнее, если и вы присядете тоже.

— Я не люблю сидеть на полу, — убийца усмехнулся.

— А чем вас не устраивает кровать?

— Я в ней сплю, — ответил Потрошитель таким тоном, словно сама мысль о сидении на кровати казалась ему кощунственной. — Благодарю вас, но не стоит беспокоиться. Итак? С самого начала от их разговора стало здорово потягивать официозом. Чтобы хоть немного сгладить это ощущение, Саша достал из кармана блокнотик, ручку, спокойно перебросил страничку. Спросил вроде бы слегка рассеянно:

— Почему вы прогнали врача? Вчера вечером? Потрошитель презрительно фыркнул:

— Врача?

— Допускаю, что он не слишком понравился вам как человек, но как врач…

— Вы называете врачом человека, с которым даже не знакомы.

— Это необязательно. Я не был знаком и с… ну, хотя бы с Наполеоном Бонапартом, тем не менее мне известно, что он — гениальный полководец.

— А вы уверены в том, что не были знакомы с Бонапартом? Скажем, в прошлой жизни? — спросил Потрошитель и улыбнулся. — Я бы, на вашем месте, не был столь категоричен. Это первое. Второе: вы готовы отдать руку за то, что человек, беседовавший со мной вчера, — действительно врач? Саша не без интереса взглянул на собеседника. Заявление о знакомстве с Наполеоном прозвучало как дешевая симуляция. Того и гляди дальше последует что-нибудь вроде: «Разве вы не помните? Вас познакомили в Версале, в 1793 году». Хотя, подумал он, в определенной логике этому человеку не откажешь.

— Я задал вопрос: готовы ли вы отдать руку на отсечение за то, что мой вчерашний посетитель — врач? Саша усмехнулся. Он не замечал отчетливого кататонического возбуждения у собеседника, но тот говорил напористо и жестко, что свидетельствовало об определенной эмоциональной неустойчивости.

— Положим, нет. Но если он не врач, то кто же?

— Кто угодно, только не врач. Сто лет назад его и близко не подпустили бы к полноценной врачебной практике. В лучшем случае он осматривал бы богатых бездельников и подавал бессмысленные советы.

— Чтобы делать подобные заявления, надо хорошо знать человека.

— Вовсе нет, — фыркнул Потрошитель.

— Вы лечились у этого врача?

— Нет. И вам не советую.

— Но, если вы никогда раньше с ним не встречались, откуда вам известно, что он плохой врач? — нанес удар Саша и с любопытством уставился на Потрошителя. Какова будет реакция? Он ведь попался сам в собственную ловушку. По идее, тот должен был озадаченно замолчать, но вместо этого убийца засмеялся и хлопнул в ладоши:

— Чудо! Чудо, чудо, чудо!

— Вы хотите сказать, что это было знание свыше? — констатировал Саша, ожидая закономерного ответа. Если бы Потрошитель сказал «да», можно было бы вставать и уходить. На девяносто девять и девять десятых Саша был бы уверен в симуляции. Однако вместо прямого ответа собеседник поинтересовался:

— А вам бы этого хотелось?

— По крайней мере, такое начало разговора получилось бы интригующим. Потрошитель улыбнулся.

— Персонал меняется утром. Вчера я слышал, как одна из сестер сказала своей напарнице о том, что после замечательного ночного веселья ей очень не хотелось идти на работу. — Он поднял руку с оттопыренным пальцем и чуть пригнул голову, словно прислушиваясь к чему-то. — Наша беседа состоялась около восемнадцати часов, а от этого врача уже пахло спиртным. Между тем, поздний вечер — самое напряженное время, особенно в такой больнице, как эта. Выйдите в коридор и спросите любого из служащих. К тому же, человек, с которым я разговаривал, — неврастеник, у него обкусаны ногти на руках. Вы по-прежнему станете утверждать, что он — достойный врач? — Саша усмехнулся и покачал головой. — Как видите, никакого чуда и никаких мистических сил. Я вас разочаровал?

— Скорее удивили необычной наблюдательностью.

— Спасибо. При такой жизни поневоле приходится быть наблюдательным, — улыбнулся Потрошитель.

— Чем же вы занимаетесь? — Саша откинулся на спинку кресла. Он тщательно следил за движениями и мимикой убийцы.

— Знаю, невежливо отвечать вопросом на вопрос, но не могу удержаться. Вы-то как думаете?

— Убиваете женщин.

— Неужели это все, на что способно ваше воображение?

— Ах да, Божье предназначение. Кажется, на этом вы закончили вчерашний разговор?

— Нет, — покачал головой Потрошитель. Он сразу посерьезнел и стал похож на молодого нравоучительного лектора. — Вчерашний разговор мы закончили на ошибке Евы. Точнее, на Каине, ставшем братоубийцей. Дальше мы не пошли. Ваш врач оказался неспособным сделать даже элементарные выводы.

— И каковы же, по-вашему, эти выводы?

— О, они просты. Очень просты. Добро и Зло со времен сотворения мира существуют бок о бок, неразрывно. И не только существуют, но еще и борются между собой. Как и в любой другой войне, в этой есть свои жертвы. Самая первая — Адам. Вторая — Авель. Дальше по нарастающей.

— Полагаю, вы до всего додумались сами? — спросил Саша.

— Мне не надо ни до чего, как вы выразились, «додумываться». Я знаю. И знаю, поверьте, доподлинно.

— Из-за этого «отрицательного начала» вы и решили убивать женщин?

— Дались вам эти женщины. Откройте глаза, поднимите голову и посмотрите в небо. Оно бесконечно!

— И все-таки давайте для начала обсудим дела земные, если не возражаете.

— Отчего же, — разом поскучнел Потрошитель. — Коли уж вы настаиваете… Я ничего не решал.

— Разве?

— Я не вправе ничего решать. Тем более за Него.

— Хорошо. Я поставлю вопрос иначе. Это Бог подсказал вам, что вы должны убивать? Потрошитель отвернулся к окну, всем своим видом давая собеседнику почувствовать, насколько ограниченны его вопросы и насколько скучно самому Потрошителю.

— Во-первых, Бога не существует. Во всяком случае, в том смысле, который вкладываете в это слово вы. Впрочем… Если вам удобен данный термин… извольте. Во-вторых, Он не подсказывает, а призывает. В-третьих, не затем, чтобы убивать, а затем, чтобы сдерживать Зло.

— По-вашему, женщины — Зло, — утвердительно кивнул Саша.

— Только что вы сказали глупость, — наставительно ответил Потрошитель.

— Но вы же не убиваете мужчин?

— Мужчины умирали не реже женщин, — пожал плечами Потрошитель. — А то и чаще, уверяю вас. Саша навострил уши. Это было похоже на косвенное признание в убийстве.

— Когда? Где? — быстро спросил он.

— Не сейчас и не здесь. Давно. Очень давно. Фактор «мужчина — женщина» не принимается во внимание, поверьте. Все зависит от того, на чьей стороне данный конкретный человек и каковы могут быть последствия его поступков в аспекте формирования будущего вашего мира.

— «Вашего», — повторил Саша. — А вашего?

— Не моего. Лично для меня будущее не играет роли.

— Почему?

— Я не имею отношения к вашему будущему. Для «призванного» же физическая смерть — тоскливый, болезненный, ужасный, но всего лишь переход.

— Откуда куда?

— Из жизни в жизнь. Саша записал в блокнот: «Убежден в реинкарнации». Поинтересовался спокойно, тоном врача, ставящего диагноз:

— Вы сказали: «Все зависит от того, на чьей стороне человек».

— Именно, — подтвердил Потрошитель.

— О чем конкретно идет речь?

— О Добре и Зле, разумеется. О чем же еще?

— Вы, конечно, на стороне Добра? Потрошитель отвернулся от окна, посмотрел на него прямо и твердо, примерно так же, как вчера смотрел на врача. Однако Саша не ощущал беспокойства. Напротив, он чувствовал себя едва ли не комфортно. Потрошитель помедлил, затем сказал негромко:

— Вы сейчас говорите так же, как мой давешний собеседник. Не стремитесь казаться глупее, чем вы есть. И не надо считать других глупее себя.

— Но… — Саша хотел было возразить, однако под твердым встречным взглядом осекся.

— И не надо врать, — предупредил мягко и спокойно Потрошитель. — Ложь, сиречь лукавство, — фундамент зла, прародитель самых страшных грехов человеческих. Именно с нее все всегда и начинается. Саша чувствовал себя ребенком, которого застали за торопливым поеданием варенья.

— Хорошо. Положим, я соглашусь с вашим утверждением. Вы убиваете не по своей воле, а за некое абстрактное Добро, по велению Бога. Все правильно?

— Боюсь, мне не удастся объяснить вам, что есть Бог на самом деле, — пробормотал Потрошитель. — Вернее, что есть то, что вы подразумеваете под этим словом.

— Почему же?

— Потому что это лежит за рамками ваших представлений о структуре мироздания. Вы настолько же далеки от правильного понимания Бога, насколько древние были далеки от понимания устройства мира. Говоря о Добре и о Боге, вы говорите об одном и том же.

— Я приму это во внимание. Но в остальном верно?

— Нет. Я никого не убиваю. Убивает «призванный», — давайте для простоты назовем его Гилгулом или Гончим, — я лишь создаю сопутствующие обстоятельства.

— А этот… хм, Гончий, он на стороне Добра?

— Конечно.

— В таком случае как же увязать ваши поступки со словами Бога о всепрощении? Ведь одна из библейских заповедей: не убий. Потрошитель улыбнулся, но одними губами. Глаза же его оставались абсолютно серьезными. В них плескалась пустота. Холодная и всеобъемлющая.

— Люди не перестают поражать своей наивностью, — произнес он. — Прежде чем ответить, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы позволите?

— Пожалуйста.

— Откуда вам известно о заповедях?

— Из Библии.

— Естественно. Читаете ли вы книги?

— Конечно. В основном, правда, касающиеся работы. Научные труды, альманахи, журналы.

— Очень хорошо. А художественную литературу?

— Иногда.

— И много ли книг вы прочли?

— Это сложный вопрос. — Саша улыбнулся. — Я не помню точной цифры.

— Но, должно быть, не меньше нескольких сотен?

— Возможно. И что же?

— А теперь скажите, — Потрошитель наклонился вперед, но руки продолжал держать скрещенными на груди. — Вы поверили всему, что написано в каждой из этих книг?

— Конечно, нет.

— А ваши научные труды? Все ли в них правильно? Саша уже понял, к чему клонит собеседник, но соврать не мог, ибо ложь была бы слишком очевидной.

— Нет. Достаточно и спорных вопросов. Потрошитель выпрямился и развел руками. Брови его недоуменно взлетели вверх.

— Чем же отличается Библия от любой другой книги, прочитанной вами, скажите мне? Саша усмехнулся. Убийца загнал его в ловушку. Банальную демагогическую ловушку. Он подумал несколько секунд, а затем ответил:

— Полагаю, тем, что прошла через века. А еще тем, что в отличие от большинства других книг содержит четко сформулированные нравственные нормы человеческой жизни. В идеале, конечно.

— Я спрашиваю не о том. Физически есть ли какое-нибудь отличие? Бумага, краска, обложка? Может быть, на каждом экземпляре стоит личный автограф Господа?

— Нет.

— Тогда почему же вы молитесь на эту книгу? Почему верите всему, что в ней написано? Саша хмыкнул. Спор принимал философское направление, к которому он явно не был готов. Потрошитель не торжествовал. Он просто ждал ответа, а не дождавшись, продолжил:

— Как и прочие книги, прочитанные вами, Библия писалась людьми, а затем пересказывалась и переписывалась бессчетное количество раз. И тоже людьми. Люди решали, какие книги достойны стать каноническими, а какие нет. Люди сглаживали куски текста, переиначивая их в угоду своим сиюминутным представлениям о структуре мироздания. Я уж не говорю о погрешностях перевода, допущенных по незнанию или непониманию. Вы даже представить себе не можете, насколько нынешний текст Библии далек от первоначального. Небо и земля.

— Вы говорите так, словно читали первый вариант Библии.

— Первый рукописный вариант я, конечно, прочел. Но дело даже не в искажениях, так или иначе возникших с течением времени. Откуда вам известно, что Библия правдива ИЗНАЧАЛЬНО? Почему вы в этом уверены?

— Ну как же, — Саша слегка растерялся от подобного натиска. Не то чтобы он истово верил в Бога и был готов безоглядно защищать Библию. Но, ставя под сомнение точность Священного писания, Потрошитель рушил дальнейшую Сашину мотивацию в основе, тем самым выводя собственные суждения за границу спора. — Многие события, описываемые в Библии, находят подтверждение при археологических раскопках. Великий потоп, например. В газетах печатали, что Ноев ковчег действительно лежит на склоне горы Арарат. И по размерам он соответствует тому, который Библейский Ной построил по указанию Бога. Разве это не лучшее подтверждение правдивости Священного писания?

— Подтверждение события не есть подтверждение правильности его трактовки! — воскликнул Потрошитель. — И, раз уж речь зашла о Ное, простейший вопрос: из-за чего случился Великий потоп?

— Если мне не изменяет память… — пробормотал Саша, совершенно не готовый к детальному разбору библейских сюжетов, — люди были наказаны за то, что забыли о Боге. Предались разврату.

— Это две абсолютно разные вещи, — фыркнул Потрошитель. — Можно «забыть о Боге», но продолжать жить по заповедям. Не потому, что веришь, а потому, что привык так жить. Вот вы, например, атеист. В Бога не верите, но не воруете, не создаете себе кумиров, чтите отца и мать, ну и так далее. «Предаться же разврату» — подразумевает не остаться равнодушным к Богу, а действовать наперекор установленным Им законам. ПРОТИВО-действие, понимаете? — Убийца свел вместе ладони и нажал одной на другую. — Дословно в Библии написано: «Велико развращение человеков на земле!» Но, раз существует само противодействие, значит, существует и некто, оказывающий его. Софистика. Правильно?

— С точки зрения логики вполне, — согласился Саша.

— Далее, в Библии написано: «Прошло много сотен лет»! К моменту Великого потопа библейский Яхве отмерял людям по сто двадцать лет жизни. Книга Бытия, глава шестая, стих третий. Можете проверить. Значит, и людей на Земле было очень и очень немало. А теперь подумайте, насколько же могущественна должна быть эта противодействующая сила, если по всей Земле не сыскалось ни одного праведника, кроме Ноя! Как же такое случилось? Яхве — всемогущий Бог — и вдруг допустил такой разврат по всей Земле! Не странно ли?

— Вызывает вопросы, конечно.

— И какой же вывод вы делаете из всего вышесказанного?

— Простой: прежде чем идти сюда, мне следовало бы хорошенько проштудировать Священное писание, — улыбнулся Саша и вдруг… в самой глубине живота он снова ощутил отголосок ночной боли. Жгучей и острой. Она все еще жила, хотя и затаилась до времени. А еще показалось ему, что он различает крик собравшейся внизу толпы: «Цваот Га-Шем!»

— Священное писание вам не помогло бы, — отмахнулся Потрошитель. — Ответа вы в нем не найдете, хотя он прост: Зло оказалось сильнее Добра! Оно пожрало все. Из этого вытекает, что Зло изначально по меньшей мере равносильно Добру. Не отринуто Добром, а равносильно ему.

— Говоря «Зло», вы имеете в виду Сатану? — уточнил Саша.

— Оставьте, — скривился убийца. — Придумали себе пугало — Сатану. В Библии Сатана — бывший ангел Господень, а значит, по определению, ниже Господа. Он может быть только слабее, но никак не равным и, уж конечно, не сильнее. Я же имею в виду не банального рогача с козлиными копытами, а нечто совсем другое. Настолько отличающееся от смехотворной фигурки Сатаны, что вы даже представить себе не можете. — Потрошитель подался вперед. — Попробуйте вообразить себе Зло, не имеющее привычного людям воплощения, в том числе канонического. Зло, еще не достигшее абсолюта, но уже великое настолько, что деление его на осмысленное и бессмысленное само по себе теряет смысл. Зло, подчиняющее людей, пожирающее души, властвующее над вселенной!

— Звучит внушительно. Боль прошла так же внезапно, как и появилась. Саша улыбнулся с облегчением. Он-то боялся, как бы приступ не начался вновь, но, слава Богу, обошлось. Что же касается слов Потрошителя… Он, Саша, повидал немало сумасшедших на своем веку, и его не слишком пугали «страшные сказки». Хотя, если уж быть до конца откровенным, убежденность Потрошителя в собственном рассказе вызывала мурашки.

— Разумеется, внушительно. Разумеется. Еще бы. — Убийца выпрямился и тоже улыбнулся. — Так вот. Бог, — только заметьте, не Творец, а Бог, — решает устроить Великий потоп, надеясь таким образом искоренить Зло на Земле. Но, убивая, нельзя уничтожить Зло, можно лишь преумножить его.

— Однако вы убиваете, — быстро вставил Саша. — И при этом утверждаете, что действуете на стороне Добра.

— В некоторых случаях убийство имеет смысл. Саша улыбнулся. Собеседник не опроверг сам факт убийств. Он лишь сделал упор на мотивировку. Ну что же, уже неплохо.

— И какой же смысл в убийстве ради Добра?

— Всему свое время. — Потрошитель улыбнулся бесцветно. — Итак. Великий потоп состоялся. Ной спасается, а вместе с ним спасается и его сын Хам. Заметьте, даже по Библии, уничтожая Зло, Бог не сказал Ною: «Брось своего нечестивого сына» или, допустим: «Убей его», что впоследствии делал не раз и не два, а сказал: «Возьми его с собой». Иначе говоря, Хам был праведником! После Потопа, опять же по Библии, Яхве еще и благословил его! Что же происходит дальше? Историю изгнания Хама вы можете прочесть в Ветхом Завете. Она вполне точно отражает суть дела‹$FПо Библии, Ной, выпив вина, лег спать в шатре обнаженным. Хам, увидев его, начал насмехаться над отцом. Тогда другие сыновья Ноя — Сим и Нафет — вошли в шатер отца спинами вперед и накрыли Ноя. Проснувшись, Ной узнал о насмешках, проклял Хама и изгнал его.›. В одну секунду Хам вдруг превращается в нечестивого! А следом Ной проклинает сына! Проклинает! Согласитесь, не очень вяжется с образом абсолютного праведника! И уж тем более плохо соотносится с библейской концепцией всепрощения. Хам был изгнан, а часть его потомков населила три города Равнины: Содом, Гоморру и Севаим‹$FВ Ветхом Завете Содом, Гоморра, Севаим и Адма — города, стоявшие на месте Мертвого моря и уничтоженные Господом за великий разврат.›.

— Это что, лекция по мифологии? — поинтересовался Саша.

— Это лекция по истории мира, — ответил Потрошитель. — И по истории войны, которая, начавшись однажды, никогда больше не прекращалась. Итак, Бог решил поступить иначе. Он не стал устраивать новый Потоп. Он решил уничтожить Зло в трех вышеназванных городах: Содоме, Гоморре и Севаиме. Совсем уничтожить и создать общество абсолютного Добра. — Потрошитель вдруг прервался, внимательно посмотрел на Сашу, поинтересовался быстро: — Я еще не наскучил вам?

— Продолжайте, — кивнул Саша. Он никогда не считал себя приверженцем религии, но рассказ убийцы был интересен. К тому же Саша надеялся обнаружить в нем логические нестыковки, которые позволят сделать следующий ход — «вытащить» из Потрошителя эмоции. — Весьма любопытно.

— Хорошо, — убийца кивнул. — Вопреки противоречию Эпикура ‹$FПротиворечие Эпикура гласит: «В Библии сказано, что Господь всемогущ. Почему же тогда в мире существует Зло? Либо Господь может уничтожить его и хочет. Либо хочет, но не может. Либо может, но не хочет. Если может и хочет, то почему же не уничтожит? Если может, но не хочет, то Господь — сам Зло. Если не может, но хочет, то он не всемогущ, а значит, он не Бог».› Он в силах уничтожить Зло. Но, если Зло в людях, то оно уничтожается только вместе с людьми, а Бог любит своих детей. Действительно, любит. Так вот. Он уничтожил потомков Хама, пораженных «черной чумой» Зла. В Содоме, Гоморре и Севаиме воцарилось благоденствие. Сначала все шло неплохо, но довольно скоро выяснилось, что, помимо здоровых и счастливых людей — хасидеев, в городах появляются и люди больные.

— В каком смысле больные? — не понял Саша.

— Во всех смыслах. Духовно больные и больные телесно.

— Но при чем здесь физические болезни?

— Знаете, раньше медицина была не столь развита, как сейчас. И, скажем, прокаженных, равно как эпилептиков и многих других, принимали за людей, у которых душевные болячки разлагают тело. Якобы таковы знаки Бога. Во всяком случае, именно это заявляли священники. Хасидеи испугались, что «нечистые» — проявление Зла. Они подумали, что больных посылает Сатана, дабы разрушить царящее в праведных городах благоденствие. Тогда горожане решили изолировать «нечистых». Это и был первый початок Зла. — Потрошитель вздернул брови. — Ведь сегрегация, чем бы ее ни оправдывали, — зло. Не правда ли?

— Наверное, это зависит от конкретных обстоятельств, — произнес Саша. Убийца засмеялся:

— Хасидеи рассуждали так же. Кто-то из больных согласился идти в содомлянское подобие резервации — городок Адму — добровольно, но были и те, кто идти не хотел. Таких отправляли насильно, а некоторых даже вместе с семьями, если те не соглашались оставить своих домашних. В числе таких «переселенцев» оказался и некий Лот.

— Вы имеете в виду библейского Лота? — поинтересовался не без любопытства Саша.

— Да. Именно его. Племянника Авраама. Он действительно был племянником, но в отличие от вымышленного Лота Лот реальный не имел ни богатства, ни шатров, ни пастухов. Да и сам Авраам не был таким уж богатым. И возле стен Содома шатры Лота не стояли. Это вымысел. Так вот, когда младшая дочь Лота заболела, вся его семья покинула Содом и ушла в Адму вместе с ней. Содомляне не осуждали его. Они ведь были хасидеями. Праведниками. Тем более что теперь ничто не мешало им жить и наслаждаться жизнью. Кстати, чтобы адмийцы не разбрелись, город окружили десятиметровой стеной, ворота которой можно было открыть и закрыть только снаружи. Постепенно город рос, и вскоре выяснилось, что больные голодают. Если раньше немногие здоровые адмийцы еще могли хоть как-то обеспечить пропитанием всех горожан, то теперь больных стало слишком много. Город рос, домов становилось все больше, а места для посевов все меньше. Адму пришлось кормить. Естественно, эта забота тяжким грузом легла на плечи милосердных, абсолютно добрых хасидеев. Первый ропот поднялся через девять лет, когда выяснилось, что около трети запасов Содома, Гоморры и Севаима съедается больными. Но праведные не должны гневаться, и хасидеи продолжали добросовестно, год за годом, отправлять продовольствие адмийцам. Так продолжалось еще семь лет. А потом произошло то, что рано или поздно должно было произойти…

* * *

«— О-ат… — Кто-то тронул его за плечо. — О-ат по-ыпаться. О-ат. По-хо. О-ат. По-хо. Лот открыл глаза и резко повернулся. Рядом с лежанкой на корточках сидел Исаак, тихий помешанный, живущий по соседству с глинобитной хижинкой его дочери. В тусклом свете масляного светильника сумасшедший казался оплывшей бесформенной грудой. В основном из-за лохмотьев, которые носил не снимая, сообщая всем, что тряпье, надетое на него, — его собственная кожа. Он и мылся в тряпье, старательно протирая почти истлевшую, вонючую одежду песком или куском жесткой губки. На руках и ногах толстяка образовались гниющие язвы, с которых клочьями свисали струпья отмершей плоти. Последние полгода безжалостное тление затронуло и лицо Исаака. Сгнившие губы, белые, сочащиеся гноем, беззубые десны и проваливающийся нос делали сумасшедшего не просто отталкивающим, а вызывающе безобразным. К тому же от толстяка нестерпимо воняло. Странно ли, что большинство адмийцев откровенно сторонились бывшего содомлянина. Лот принадлежал к меньшинству, которое жалело несчастного. Время от времени он приносил Исааку что-нибудь из фруктов, сваренную рыбу или размоченный в воде хлеб. Другого Исаак есть уже не мог. Как не мог и нормально разговаривать. В несчастном толстяке Лот видел будущее своей младшей дочери. Помешанной, как и большинство жителей Адмы. Исаак отвечал Лоту преданной, почти собачьей любовью. Он ждал каждого появления Лота на улицах Адмы, а завидев, наблюдал издалека с немым обожанием, улыбаясь сгнившими губами. Теперь гниющая груда плоти сидела рядом с лежанкой, напоминая огромную жабу.

— Что случилось, Исаак? — прошептал Лот, приподнимаясь на локте и вглядываясь в противоположный угол лачуги, где мирно спали жена и дочери. Он почувствовал тревогу. Никогда еще Исаак не позволял себе войти в чужой дом. Даже когда звали, он лишь смущенно улыбался и испуганно пятился, словно боялся, что за согласие его изобьют или, того хуже, казнят.

— О-ат и-ти И-акк. По-хо. „Лот идти с Исааком. Плохо“. Лот более-менее научился понимать бессвязный язык сумасшедшего.

— Что плохо, Исаак? — спросил он, сбрасывая накидку и поднимаясь. Толстяк указал на задернутый пологом дверной проем и механически закачал головой, застонал, словно ему причинили страшную боль.

— По-о-хо, — протянул он. Вой получился утробным, поднимающимся из живота, страшным. Лот ощутил, как у него мороз прошел по коже. Он понял: случилось нечто ужасное, возможно, непоправимое. Однако сейчас ему приходилось думать о младшей дочери. Если бы она проснулась и увидела здесь сумасшедшего толстяка, то испугалась бы, подняла крик…

— Пойдем, Исаак, — прошептал Лот. — Пойдем. Исаак покажет Лоту, что его напугало. Исаак быстро затряс головой. Его лицо исказила жуткая гримаса, выражающая радость от того, что он, Исаак, оказался полезен Лоту, почти Богу. Ковыляя на коротких, невероятно толстых ногах и жутко покачиваясь из стороны в сторону, он поспешил к двери. Рослый Лот легко поспевал за ним. Они вышли на залитую лунным светом улицу. Порыв холодного ветра, пришедший с гор, коснулся его тела под тонкой милотью‹Милоть — вид верхней одежды на Древнем Востоке. Представляет собой матерчатый прямоугольник около трех метров длиной и двух шириной. Оборачивается вокруг тела, свободный конец же перебрасывается через плечо и пропускается под рукой, а на груди застегивается двумя пряжками. У бедных людей служила также ночным покрывалом.›, заставив поежиться.

— Ы-о, Ы-о, — запричитал Исаак, поторапливая спутника. Лот зашагал следом, прислушиваясь к звукам ночного города. Где-то неподалеку кто-то громко храпел. От ворот доносились глухие удары — возницы сгружали мешки с продовольствием. В окнах некоторых лачуг еще трепетали огни лампад, но в целом город освещался только низкой крупной луной. Лишь по городской стене медленно плыли редкие желто-красные пятна — факелы хасидейской стражи. „Не хватало еще, чтобы нас заметили разгуливающими по городу среди ночи, — подумал Лот. — Конечно, никто не скажет ничего дурного про него, содомлянина, но как знать, чем закончится прогулка для Исаака“. Они быстро пересекли несколько улочек и свернули на широкую дорогу, ведущую к воротам, главной площади и хозяйственным постройкам. Площадь перед воротами была ярко освещена. Трое возниц складывали на землю мешки с зерном, составляли корзины с плодами. Фыркали буйволы. Исаак остановился и указал на ворота, замычал что-то невнятно.

— Что? — шепотом спросил Лот, отступив в тень и втянув за собой толстяка. — Исаак что-то видел? Исаак замотал головой и сделал жест, словно упал на бок.

— Кто-то упал? — уточнил Лот. Исаак снова кивнул и, горделиво приосанившись, растопырил ноги и отставил правую руку, как будто держал копье.

— Охранник? Возница? Сумасшедший снова вытянул руку в сторону ворот.

— Хранитель ворот? Исаак радостно закивал и, зазывающе махнув рукой, засеменил по боковой улочке куда-то в темноту. Лот широко пошел следом. Толстяк оглядывался, и в полумраке глаза его сверкали, словно куски серебра. За лачугами залаяла собака, но Лот не обратил на нее внимания. Он старался не потерять из вида Исаака. Несмотря на полноту и физическое уродство, тот двигался очень проворно, а лохмотья делали его практически неразличимым в темноте. Через несколько минут улочка закончилась. Дальше была широкая полоса совершенно открытого пространства, сточная канава и городская стена. Исаак остановился и приглашающе махнул рукой.

— Стоп! — окликнул его Лот, поднимая голову и глядя на приближающийся огонь факела, маячащий на самой верхушке стены. — Исааку и Лоту дальше нельзя. Исаак отрицательно потряс головой, на безобразном лице его отразилось жуткое выражение, в котором Лот не без труда угадал страдание.

— Нет, — горячо зашептал он толстяку. — Мы не пойдем туда. Для чего Исааку стена? Подниматься на стену нельзя. Плохо. Исаак понимает? Плохо. Исаак указал на стену и отрицательно замотал головой. Затем он протянул руку в полосу тени под самой стеной.

— А-ам, — гортанно выдохнул он. — А-ам по-хо.

— Там? Утвердительный кивок. Толстяк вдруг рванулся в полосу яркого лунного света и торопливо засеменил к стене.

— Стой, — яростно выдохнул Лот, но Исаак не слушал. Он бежал, пока идущий по верхушке стены стражник не заметил его. Лот побежал следом, стиснув зубы и моля Бога только об одном: чтобы стражник не вздумал повернуться. Сердце бухало в груди, но не от бега, а от волнения. Уже стоящий под стеной Исаак довольно оскалился и постучал себе в грудь. — Молодец, — раздраженно прошептал Лот. — Исаак быстрый. — Толстяк закивал утвердительно, чрезвычайно польщенный похвалой. — Но если Исаак еще раз не послушается, я отдам его стражникам! Исаак скорчил жуткую гримасу, означавшую осознание своей вины. Но уже мгновение спустя лицо его приняло прежнее спокойное выражение. Толстяк ткнул пальцем в темноту. Лот сделал несколько шагов в указанном направлении и… застыл. Он увидел то, о чем говорил сумасшедший. Это был труп, лежащий в сточной канаве. Причем труп не горожанина. Человек был одет в голубую милоть, а это означало, что он — с той стороны стены. Хасидей. Из счастливого мира. Лот осторожно подошел к убитому, опустился на корточки и перевернул тело. Убитый оказался совсем юным.

— Я знаю его, — прошептал Лот, обращаясь то ли к Исааку, то ли к самому себе. — Это — Хранитель городских ворот. Толстяк заугукал грудью и утвердительно затряс головой.

— Тс-с-с, — прошипел Лот. — Исаак должен молчать, если не хочет, чтобы нас увидели здесь. — Сумасшедший мгновенно смолк. Лот же осторожно, стараясь не запачкаться кровью, осмотрел юношу. Он не заметил ран от ножа, меча или камня, и это несколько удивило его. Однако, присмотревшись, Лот сообразил, почему тот умер. Грудная клетка юноши была изувечена. Кто-то со страшной силой сжал хранителя, обхватив поперек тела. Очевидно, сломанные ребра раздавили внутренние органы юноши. Лот покосился на Исаака. При общей грузности, толстяк обладал внушительной силой. — Это сделал Исаак? — тихо спросил Лот, глядя сумасшедшему прямо в глаза. Толстяк попятился. Лицо его перекосило страдание. Он испуганно замотал головой, замычал немо:

— Не-ат, не-ат…

— Тогда кто? Исаак знает, кто это сделал? Исаак видел? Сумасшедший затряс головой и указал за дома, в том направлении, откуда доносились удары мешков о землю.

— Хранители?

— Не-ат…

— Возницы?

— Тэ-а-а…

— Зачем бы им это делать? — озадачился Лот. Он не мог поверить в слова сумасшедшего. В счастливом мире давно забыли о преступлениях. Зачем бы хасидеям убивать Хранителя? Исаак с жаром замахал руками, пытаясь немо объяснить своему благодетелю, как все произошло. Лот мгновенно рванулся вперед и зажал ладонью сгнивший рот, но было поздно.

— Кто здесь? — донесся со стены раскатистый крик стража. Лот прижался к стене, увлекая за собой Исаака. Он почувствовал, как по пальцам его течет кровь. Видимо, лопнул один из струпьев, во множестве украшавших подбородок и щеки толстяка.

— Кто здесь? — повторил страж. „Сейчас он спустится со стены и застигнет нас на месте преступления, — подумал с отчаянием Лот. — Вот уж чему никто не удивится, так это тому, что убийство совершили сумасшедший и человек, добровольно покинувший счастливый город Содом. По сути, тот же сумасшедший. Он решит, что мы пытались сбежать, убив Хранителя ворот, но нам помешал караван с провизией“.

— Ко мне! — крикнул стражник, и голос его звонко раскатился над крышами ночного города. Лот наклонился к самому уху сумасшедшего и зашептал, задыхаясь от источаемого Исааком зловония:

— Сейчас Лот и Исаак побегут. Исаак побежит так быстро, как только сможет. Исаак побежит домой и ляжет спать до утра. Исаак хорошо понял меня? — Толстяк тряхнул головой. Его громадное грузное тело колыхнулось в такт движению. — Исаак будет спать? — „Да“. — Исаак не станет выходить из дома до утра? — „Нет“. — Исаак бежит! Лот разжал хватку, и толстяк с необычайным проворством рванулся вперед. Он бежал настолько быстро, насколько позволяли короткие толстые ноги. Лот же мчался следом, слыша за спиной крики стражей. Милоть его развевалась и хлопала на ветру. Они мгновенно преодолели открытое пространство и нырнули в спасительную темноту узких улочек Адмы. Голоса стражей сперва переместились ближе, но довольно быстро рассеялись — копьеносцы терялись в незнакомой, бестолковой паутине проулков и темных тупичков города. Исаак дышал с влажным бульканьем — в тронутых гниением легких скапливалась мокрота. Впереди, совсем рядом, послышались крики и топот сандалий. От глинобитных стен отразился свет факелов. Лот нырнул в щель между домами и втащил за собой Исаака. Тот тяжело дышал, черный, покрытый коростой язык вывалился изо рта. Глаза толстяка лезли из орбит.

— Исаак молчит, — прошептал Лот. Они услышали звук быстрых шагов. Через несколько секунд мимо их убежища пробежали двое стражников. Каждый держал в одной руке факел, в другой — копье. Шаги быстро удалялись, пока не стихли совсем.

— Нас видели, — пробормотал Лот. — Нас видели у тела. Это очень плохо. Исаак должен молчать о том, что ходил по городу ночью. Если Исаак скажет, будет плохо. И Лоту будет плохо тоже. Исаак понял меня? — Толстяк судорожно кивнул. — Хорошо. Теперь Исаак пойдет домой. Они выбрались из щели. Через пару минут Лот неслышно проскользнул в дверь собственного дома и… сразу же увидел жену. Она сидела у стены и испуганными глазами смотрела то на покачивающийся полог, то на мужа.

— Ты меня напугал, — прошептала она.

— Спи, — коротко и резко приказал Лот.

— Что это за крики?

— Не знаю, — ответил он, ложась и накрываясь накидкой. — Тебя это не должно беспокоить. Спи. Он откинулся на спину, забросил руки за голову и вздохнул. В эту самую секунду откинулся полог и в низкий проем протиснулся мускулистый мужчина, облаченный в голубую милоть. Лот лежал, не открывая глаз. Ему нужно было успокоиться, обуздать бешено бьющееся сердце.

— Женщина, — низким приятным голосом произнес вошедший, — мы ищем двоих мужчин. Преступников. Твой муж выходил этой ночью на улицу? Лот быстро раскрыл глаза. Стражник даже бровью не повел. Он смотрел на все еще сидящую у стены женщину. Та медленно покачала головой.

— Нет, — ответила она ровно. — Мой муж всю ночь спал. Страж кивнул удовлетворенно и уже собрался выйти, когда женщина спросила:

— Что совершили эти злодеи? Мужчина остановился, посмотрел на Лота, затем на женщину, потом снова на Лота и ответил:

— Убили хасидея. Хранителя ворот. Будьте осторожны, убийцы до сих пор прячутся где-то в городе. Лучше погасите огонь, иначе они могут зайти. Лот кивнул, сказал жене:

— Погаси огонь и ложись спать. Стражник откинул полог и вышел на улицу.

Утро началось с гвалта. По улочкам Адмы, поднимая пыль, сновали люди. Серое марево висело над низкими крышами лачуг. И только у храма пыли не было. Как не было и людей. Все спешили к городским воротам — расспросить других и обменяться суждениями. У ворот же толпа останавливалась, наткнувшись на цепь хасидейской стражи. Все как один в голубых милотях, с копьями в руках и с длинными ножами в поясных ножнах. Это было тем более необычно, что никто не мог вспомнить ничего подобного. Слышались возбужденные голоса — весть об убийстве Хранителя быстро облетела город. Дети гомонили, смеялись и под строгие окрики матерей бегали по площади. Слабоумные радовались, решив, что наступил праздник. Сохранившие же остатки разума спорили: кто мог совершить столь тяжкий грех? Указать на адмийца ни у кого не поднималась рука, но содомляне, гоморрийляне и севаимляне — хасидеи, а значит — безгрешны. Люди терялись в догадках».

15 часов 37 минут

— Вы знаете, что чувствует мать, когда видит тело своего умершего ребенка? — Казалось, голос убийцы прозвучал в Сашиной голове.

— Нет, — ответил тот, с трудом разлепляя пересохшие губы.

— Поверьте мне, человек еще не придумал слов, способных передать глубину переживаемой ею скорби. Никто в мире не сможет понять ужаса этого чувства, пока не испытает его сам. Если бы посторонний человек был способен принять хотя бы сотую часть материнского горя, он сошел бы с ума…

* * *

«Повозка медленно катилась вдоль улицы, от базарной площади к храму. Накрытое окровавленной голубой милотью тело подрагивало в такт шагам волов. Тонкая, белая, как мрамор, рука мертвого свесилась с повозки и теперь касалась пальцами земли, оставляя в бархатистой пыли тонкую полосу. Женщина — низенькая, седоголовая, с отрешенным лицом — шла следом. Она не плакала. Взгляд ее был устремлен на стены храма, возвышающиеся над крышами домов. Позади женщины шагала толпа. Люди выглядывали из окон и торопливо выходили на улицу. Они не знали, что такое убийство, но знали, что такое смерть. Молчание, нарушаемое лишь тяжкой поступью волов да скрипом телеги, было страшным. Словно те, кто присоединялся к толпе, скорбели вместе с несчастной старухой, растворяясь в ее безмолвном горе. С каждой минутой процессия становилась все многолюднее и страшнее. Никто не решался приблизиться к матери убитого юноши ближе, чем на три шага, словно боясь сгореть в чужой тоске. Поэтому казалось, что между горожанами и старухой протянулась невидимая стена. Прохожие, попадавшиеся навстречу, отступали в переулки, пропуская толпу, а потом и сами присоединялись, шепотом выспрашивая соседей, что же случилось. Молчаливый гнев, смешанный со злостью и праведным негодованием, вызревал в самом сердце толпы, давая благодатные всходы. Повозка вкатилась на площадь и остановилась против южной стены, сквозь служительские ворота которой виднелся Храм. Возница торопливо отошел назад и смешался с горожанами, опустив взгляд. Толпа застыла в ожидании. Задние не могли разглядеть, что происходит впереди, но понимали: несчастная мать пришла просить Господа о справедливости. Жаркий шепот покатился над головами. „Кто это сделал?“ — „Кто осмелился?“ — „Кто не испугался кары Божьей?“ — понизив голос, спрашивали одни. „А вы не знаете? — мрачно отвечали другие. — Адмийцы! Кто же еще способен на такое?“ — „Племя, проклятое Га-Шемом!“‹Га-Шем (иврит) — Это Имя. Аналог слову „Бог“. В Торе Имя Бога пишется полностью и состоит из четырех букв: „йод“, „гей“, „вав“, „гей“. Оно носит название „тетраграмматон“. В молитвенниках оно заменяется двумя буквами „йод“.›. — „Не зря же Господь лишил их рассудка!“ Внезапно в толпе возник ропот. Он зародился у храма и волной поплыл по заполненным людьми улицам.

— Что? Что там? Что? Женщина, до сих пор стоявшая молча, вдруг шагнула вперед и сдернула окровавленную милоть с мертвого тела. Не сводя подслеповатого взгляда со священных стен, она тихо, дрожащим голосом произнесла:

— Это был мой сын… Толпа застыла. Несколько секунд над площадью висела абсолютная, непроницаемая тишина. Настолько плотная, что от нее начинало звенеть в ушах. Гнев толпы, все еще не нашедший выхода, моментально разросся до неимоверных размеров и вырвался на свободу чьим-то хриплым отчаянным выкриком:

— Правосудия! И несколько тысяч глоток подхватили этот крик-призыв:

— Правосудия!! Правосудия-а!!! Толпа мгновенно превратилась в черный страшный монолит, и этот монолит, безудержный в своей жажде мщения, покатился к воротам.

* * *

Лот завтракал, когда вошел Иосиф. Человек рассудительный и здравомыслящий, именно он являлся связующим звеном между Адмой и властителями Содома, Гоморры и Севаима. Иногда Иосиф навещал Лота и разговаривал с ним. Почти всегда он приходил с улыбкой, но сегодня на лице его застыло мрачное выражение. Младшая дочь подала гостю вина в глиняной чаше, тот кивнул в знак благодарности, присел, сделал глоток и только потом завел разговор.

— Ты уже слышал? — спросил он, глядя то в чашу, то на улицу, где гудела толпа.

— О чем?

— Сегодня ночью кто-то убил хасидея, Хранителя ворот. — Лот откусил хлеб, запил его вином. — Стража всю ночь обыскивала город, но поймать убийц так и не удалось.

— Убийц? — спокойно переспросил Лот. — Их было несколько?

— Их было двое, — прежним мрачным тоном пояснил Иосиф. — Страж заметил движение у стены и спустился посмотреть, что там такое. Услышав его шаги, убийцы сбежали. Лот сделал еще глоток, якобы раздумывая, затем спросил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее:

— Он сумел рассмотреть их?

— Страж свидетельствовал, что это были горожане. Один толстый, низкий, хромой и в лохмотьях. — Впервые за весь разговор Иосиф взглянул Лоту в глаза. — Второй рослый, но внешности его страж не запомнил. Лот не сразу нашелся, что ответить. Описание Исаака было кратким, но точным. И всему городу было известно, кого боготворил толстяк. Лот отломил хлеб, сунул кусок в рот и принялся жевать.

— Ты говоришь об Исааке? — спросил он.

— По описанию это и был Исаак, — тихо, но жестко ответил Иосиф.

— Исаак — не убийца.

— Пути Господни неисповедимы. Вчера еще Исаак не был убийцей, но сегодня кто сможет поручиться за него? Лучше, если мы сами выдадим его хасидеям, показав смирение свое, и кротость, и покорность свою. Иначе не миновать беды.

— Исаак — не убийца, — повторил Лот, отставляя чашу и устремляя на Иосифа встречный взгляд. — Раз ты знаешь это, значит, знает и Господь. Он всемогущ и не допустит обличения невиновных. Среди адмийцев нет убийц Хранителя.

— Ты говоришь так, словно твердо знаешь, кто убил, — прищурился Иосиф, также отставляя чашу. Лот повернулся к дочери:

— Разыщи мать и сестру. Скажи: мы уезжаем. Ступай. Девушка послушно кивнула и вышла из дома.

— У ворот стража, — предупредил Иосиф. — Они никого не выпустят из города до тех пор, пока убийца не будет пойман и наказан. Я пытался говорить с ними, но они не желают слушать меня. Хотя… Ты — хасидей, а значит — безгрешен. Тебя, твою жену и твою старшую дочь они, наверное, выпустят, но младшей придется остаться. Она — адмийка.

— Среди горожан нет убийц, — упрямо повторил Лот.

— Разве содомляне сравнялись с Господом, что им стали известны все земные дела?

— Нет. Но я знаю человека, видевшего убийц Хранителя.

— Скажи мне, кто он. — Иосиф посмотрел на Лота. — Пусть свидетельствует, и, может быть, нам удастся избежать большой беды.

— Он не может свидетельствовать.

— Почему?

— Тебе известно почему. Иосиф подумал, выпрямился, уперев руки в колени.

— Исаак? — Лот утвердительно кивнул. — Это ты был вместе с ним у стены?

— Да.

— Он сказал, кто убил Хранителя?

— Да.

— Кто же?

— Возницы, — ответил Лот.

— Он солгал. — Иосиф покачал головой. — Ты сам содомлянин и знаешь: содомляне, гоморрийляне и севаимляне — праведники.

— Как и твои люди, — серьезно парировал Лот.

— Они не убивают.

— Как и твои люди!

— Они живут без греха. Тебе это известно.

— Как и твои люди!!! — Лот подался вперед. — Это мне известно тоже! Пойди в Храм и проси Господа свидетельствовать за Исаака.

— Просить Господа, говоришь ты? — Иосиф усмехнулся. На устах его играло презрение. — Именно такой совет я и ожидал услышать от хасидея. Я многие дни прошу Господа излечить нас. Но Он не слышит меня. Я многие дни втрое прошу Его вывести мой народ из Адмы и забрать в царствие свое. И не получаю ответа! Почему же ты думаешь, что Он откликнется на мои мольбы сейчас? Га-Шем забыл про нас и оставил нас. И неоткуда нам ждать теперь помощи!

— Ты ошибаешься, Иосиф! — сказал Лот тихо. — Ты очень сильно ошибаешься. Но раз я — хасидей, то истинно скажу тебе: Исаак не убивал Хранителя. Это сделали возницы! А теперь иди в Храм и проси Господа свидетельствовать за твой народ. Иосиф отклонился назад, словно хотел получше рассмотреть собеседника.

— А ты? Ты сам станешь свидетельствовать за Исаака, когда они придут за правосудием? — прищурился он.

— Стану.

— Хорошо, — Иосиф поднялся, шагнул к двери, остановился, осматривая улицу и спешащих к воротам жителей, сказал негромко: — Почему Господь так безжалостен к нам? Ведь мы ничем не провинились перед ним. — Затем обернулся к сидящему Лоту и добавил: — Смотри, пришлец‹Пришлец — в Священном писании это слово имеет несколько значений. Здесь — человек, находящийся на чужбине.›. Я поверил тебе. Он шагнул за порог, но свернул не налево, к воротам, а направо, к храму. Подождав немного, Лот тоже поднялся и вышел на улицу. Текущий с неба жар охватил его. Спина сразу стала мокрой от пота, на милоти выступили темные пятна. Лот посмотрел в зеркально-голубое, без единого облачка небо. „Что бы ни говорил Иосиф, а Господь все-таки благоволит адмийцам, — подумалось ему. — В такую жару хасидеи не поедут в Адму. Они подождут, пока солнце опустится ниже. Значит, у нас есть время. Если бы Господь хотел покарать адмийцев, Он не дал бы им времени“. От дома дочери Лот свернул к лачуге Исаака. Уже за несколько метров от двери он почувствовал тяжелый дух, идущий из-за истлевшего полога. Превозмогая неприязнь, Лот откинул занавес и шагнул в дом. Исаака не было. Громоздилась на лежанке куча гнилых тряпок. Стояла грязная чаша, наполненная прокисшим вином, по мутной поверхности которого щедро плавали мелкие мушки. Лот поморщился, вышел на улицу, испытав громадное облегчение. Он отчетливо представлял себе, куда мог направиться сумасшедший. Наверняка туда же, куда этим утром спешили все, — к городским воротам. Еще издали Лот заметил Исаака. Несчастный стоял в стороне от толпы и разговаривал сам с собой, отчаянно жестикулируя непропорционально длинными руками. Конечно, его никто не слушал. На него вообще не обращали внимания. Лот ускорил шаг. Остановившись за спинами толпы, он подождал, пока Исаак повернется в его сторону, и призывно махнул рукой. Толстяк радостно улыбнулся сгнившими губами, если эту гримасу можно было считать улыбкой, и, покачиваясь из стороны в сторону, поспешил к своему благодетелю. Когда сумасшедший приблизился, Лот схватил его за запястье.

— Что Лот говорил Исааку? — негромко спросил он. — Чтобы Исаак не выходил из дома! Почему Исаак не послушал Лота? — Толстяк мычал что-то виновато, мотая лобастой головой и указывая в сторону ворот. — Сейчас Лот отведет Исаака домой, и Исаак расскажет Лоту, что он видел сегодня ночью. Хорошо? Исаак послушно закивал. По дороге Лот нервно оглядывался. Он выдал себя. После того, как страж засвидетельствует, что видел двоих убийц, и опишет их, многие вспомнят, что сегодня Лот уводил Исаака от городских ворот. Чтобы связать два этих обстоятельства, не надо иметь много ума. Их обвинят в убийстве. „Хотя, — подумал Лот, — Иосиф был прав в одном: содомляне, гоморрийляне и севаимляне — праведники, хасидеи. А хасидей не может причинить зла другому человеку. Может быть, все закончится тем, что Лота и Исаака просто изгонят из Адмы, запретив приближаться и к городам хасидеев. Но он-то из-за этого не слишком расстроится. В конце концов они могут отправиться и в Сигор. Лишь бы вместе со всей семьей отпустили и его младшую дочь“. Несколько раз им навстречу попадались люди. Некоторые отворачивались, не в силах смотреть на безобразного сумасшедшего, другие удивленно провожали взглядом идущих от ворот, дети указывали на Исаака пальцами. Лот испытал облегчение, когда они вошли в лачугу Исаака. Сумасшедший сразу схватил чашку и принялся жадно пить. По сгнившим щекам его текло вино, и было оно похоже на кровь.

— Пусть Исаак рассказывает, — напомнил Лот. — У нас мало времени. Сумасшедший застыл, как стоял, с опрокинутой чашей в руках, затем поспешно разжал пальцы, и глиняная чаша грохнулась о земляной пол, разлетевшись на черепки. Исаак опустил руки, сжав кулаки, словно держа поводья, и качнулся из стороны в сторону. Затем вытянул руку, указывая куда-то за стены, вдаль.

— Возницы приехали к воротам, — прокомментировал Лот. Исаак утвердительно кивнул. — Что было дальше? Сумасшедший изобразил, как молодой Хранитель с трудом открыл створки.

— Дальше, — потребовал Лот. — Что было дальше? Сумасшедший ударил ладонью о ладонь, резким движением вытер одну о другую и повернул правую руку ладонью вверх. Затем мгновенно вскинул обе руки над головой, схватился за грудь и упал на земляной пол лачуги, прямо на острые черепки. Лот изумленно наблюдал за этим маленьким спектаклем. Исаак тут же вскочил, согнулся, словно поднимая что-то, засеменил в угол лачуги, пригибаясь и поглядывая куда-то вверх, а затем сделал жест, словно бросал что-то в сторону.

— Они отнесли тело к стене и бросили в сточную канаву, — задумчиво пробормотал Лот. Исаак радостно закивал. — Это я понял. Я только не понял, что произошло перед этим. Сумасшедший снова хлопнул ладонями, резко вытер одну о другую и перевернул правую ладонь вверх.

— Что это значит? — спросил Лот. — Пусть Исаак объяснит лучше.

— Это значит, — прозвучал за его спиной чей-то голос, — что повозка ударилась колесом о ворота. Лот резко обернулся. Прямо перед ним стоял Нахор — молодой мужчина, живущий через улицу. Лот практичеcки не общался с ним. Не нравился ему Нахор. Бывшего севаимлянина привезли в Адму полгода назад. Говорили, что у него странная болезнь — время от времени Нахор падал на землю и бился головой, а изо рта у него шла пена. Но Лот не общался с Нахором не из-за болезни. В конце концов, Исаак был болен куда сильнее. Просто ему не нравились глаза севаимлянина. Черные, бездонные, пронизывающие. Лот не видел в них жизни. И вот теперь Нахор, всегда державшийся отдельно от остальных жителей города, пришел в лачугу Исаака.

— Клин, держащий колесо, сломался, — продолжал тем временем бывший севаимлянин, наблюдая за быстрыми жестами толстяка. — Хранитель кинулся на помощь, хотел поддержать повозку, но его зажало между бортом и створкой ворот. Сверху же посыпались мешки с зерном. Несчастный юноша не мог даже пошевелиться. Стараясь высвободить Хранителя, возница дернул повозку в противоположную сторону, колесо слетело окончательно, и юношу раздавило бортом. — Нахор вошел в дом, поинтересовался у сумасшедшего: — Я правильно рассказываю, Исаак? — Толстяк закивал поспешно. — Возницы испугались наказания за смерть Хранителя. Они втащили тело в город и сбросили в сточную канаву, подальше от ворот, потом аккуратно сложили мешки, составили корзины и уехали.

— Откуда тебе это известно, Нахор? — спросил Лот.

— Исаак рассказал, — спокойно ответил тот. — Только что. Лот посмотрел на сумасшедшего. Лично он не понял странных жестов толстяка, а вот Нахор понял, да еще и до подробностей. Причем теперь он оказался посвящен в их с Исааком тайну.

— И что ты собираешься теперь делать? Нахор вздохнул, посмотрел на улицу, помедлив с ответом, затем сказал:

— Утром стражники отправили тело Хранителя в Содом. Я полагаю, содомляне соберутся и придут в Адму за правосудием. Но прежде пошлют гонцов в Гоморру и Севаим. Адмийцев слишком много. — Нахор посмотрел на Лота. — Думаю, у нас есть еще часа два до прихода праведных. За это время можно было бы успеть многое. — Он выдержал паузу и закончил негромко: — У меня дурные предчувствия. Лот напрягся. Честно говоря, его тоже глодало странное томление, но он приписывал это жаре. Однако стоило Нахору высказать свою тревогу, как Лот понял природу собственного неспокойствия.

— Ты напрасно волнуешься, Нахор, — произнес он раздраженно. — Содомляне, гоморрийляне и севаимляне — хасидеи. Они не причинят адмийцам зла. Господь не допустит этого. Нахор усмехнулся.

— Довольно ли ты знаешь о Господе, что судишь о делах его и о помыслах его?

— Я знаю, что Господь всеведущ и сумеет вразумить детей своих.

— Неисповедимы пути Господа. — Нахор вышел, бросив через плечо: — Может быть, ты и прав, Лот, но если бы у меня была длинная веревка, я бы подумал сейчас о ней, а не о Господе. Лот остался стоять с приоткрытам ртом, глядя в спину бывшему севаимлянину. Он хранил веревку. Длинную, крепкую веревку, намереваясь однажды ночью, под покровом темноты, спуститься со стены вместе со своей семьей и уйти в Сигор, Хеврон или Иевус-Селим. Но как Нахор узнал о ней? Или он сказал о веревке, вовсе не имея в виду Лота и его тайну? И опять же, второй раз за день, Лот слышит о „неисповедимом пути Господа“. Случайно ли? Или это Господь посылает ему знак? Может, и впрямь воспользоваться тем, что охрана собралась у ворот и стена пуста, привязать веревку на гребне, прямо за Храмом, и… Нет, нельзя. Он же дал слово Иосифу свидетельствовать за Исаака. И если он, Лот, сбежит, разве не посмотрят на это праведные, как на лучшее доказательство его вины? Исаак продолжал невнятно бурчать что-то, помогая себе взмахами рук. Между тем, солнце начало медленно скатываться к холмам…»

17 часов 41 минута Потрошитель повернулся к окну. Кроваво-красные лучи солнца коснулись его лица, и Саше вдруг показалось, что это отсвет далеких факелов кривит губы убийцы. Черные, бездонные глаза смотрели в невидимую точку над горизонтом, над крышами, над миром. Саше вдруг захотелось увидеть то, что видит Потрошитель. Почувствовать то же, что чувствует он. Лгал этот человек или говорил правду, был он сумасшедшим или самым обычным преступником, в одном Саша не сомневался: прямо перед ним, в одном шаге, раскрывалась чарующе-страшная, призрачная грань, за которой таинственным образом сошлись настоящее и прошлое. Такова была сила воображения. Этот человек верил в собственный рассказ настолько, что и Саша невольно начинал в него верить. Фантастическое ощущение познания тайны засасывало, словно смоляное болото. Оно пугало и манило одновременно. Это чувство обещало настоящее чудо — возможность собственными руками прикоснуться к неведомому.

— Содомляне, гоморрийляне и севаимляне встретились неподалеку от Адмы, в долине Керек. И было их трижды по тысяче, — продолжал медленно Потрошитель, — и еще втрое, и еще дважды по столько…

* * *

«— Они идут, — повисло над городом. — Хасидеи идут!!!

— Вы слышали? Они идут! — крикнул какой-то мальчишка прямо в дверной проем и побежал дальше. Те, кто еще не успел собраться у ворот, торопились туда, на площадь. Всех мучило любопытство: как праведные станут искать убийцу Хранителя? Это было внове. Лот повернулся к жене и дочерям, к сидящему на лежаке Исааку, серьезно оглядел их, приказал категорично:

— Оставайтесь дома. Не ходите к воротам. — И персонально сумасшедшему: — Исаак будет ждать Лота здесь. Исаак понял? Толстяк закивал, преданно глядя на Лота снизу вверх. В дверном проеме, заслонив и без того тусклый вечерний свет, выросла чья-то фигура. Лот резко обернулся. Иосиф, серьезно глядя на него, спросил:

— Ты готов, пришлец? Время настало.

— Пойдем, — кивнул Лот, следуя за Иосифом. Они вышли на улицу и зашагали к воротам. Сидящий у своего дома Нахор крикнул, глядя им вслед:

— Будь осторожен, Лот! Не доверяй агнцам Га-Шема! Лот на мгновение обернулся, но Нахор уже увлекся каким-то своим делом.

— Я молил Господа о помощи, — пробормотал Иосиф на ходу. — И просил дать знак, что он слышит меня. — Лот сосредоточенно молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Господь не ответил мне, — закончил Иосиф мрачно. Лот не слушал. Он думал о том, что напрасно не надел голубую милоть хасидея. Содомляне наверняка узнают его и поверят ему, а вот насчет гоморрийлян и севаимлян у него такой уверенности не было. Невозможно сказать заранее, как повернется дело. Он надеялся на помощь Господа, молился про себя, но все время сбивался на мысли о сумасшедшем толстяке. Обвинение в адрес праведника — серьезное обвинение. Поддержат ли его адмийцы? Поверят ли? Они вышли на главную улицу и сразу увидели впереди людское море. Народу было столько, что у Лота зарябило в глазах. Ему вдруг стало страшно, но не от большого скопления народа, а от того, что он понял: его свидетельствование вполне может обернуться против него самого. Разве кто-нибудь воспримет всерьез рассказ СУМАСШЕДШЕГО? „С другой стороны, — подумал Лот упрямо, — если он не скажет ПРАВДУ, то кто ее скажет? Исаака, омерзительного, безобразного, вонючего, но безобидного и честного толстяка выдадут праведным…“ Они подошли к плотной толпе.

— Расступитесь, — негромко говорил Иосиф, и молчащие люди послушно расступались, образуя неширокий коридор, пропускали их и тут же смыкались вновь. „Это знак, — подумал Лот. — Это знак Господень. Если страх и сомнения овладеют мной…“ Если бы даже страх и сомнения овладели им, ему уже не удалось бы повернуть назад. Толпа смотрела на пробирающуюся в первые ряды пару. Все знали, что Лот — содомлянин. И поэтому все ждали, что он, именно он, сумеет как-то разрешить ситуацию. Внезапно толпа кончилась. Лота словно вытолкнули из воды на берег. Одно мгновение — и вот уже перед ним широкая полоса пустого пространства, за которой застыла стража. Иосиф остановился у него за спиной, и Лоту на миг показалось, что он один, совершенно один на пустынной пыльной площади. Ему захотелось оглянуться, чтобы увидеть глаза толпы, но он подавил в себе этот порыв. Никто не должен заметить его неуверенность.

— Они идут! — крикнул со стены дозорный. Старший караульной смены, высокий угрюмый мужчина с непомерно широкими плечами, голубая милоть которого была расшита алой шерстяной нитью, резко взмахнул рукой.

— Ворота! — снова крикнул дозорный, перегибаясь через гребень стены. Большие деревянные створки дрогнули, покачнулись и медленно пошли в стороны. По мере того как они открывались все шире, Лота охватывал трепет. Праведных оказалось больше, чем он предполагал. Как только ворота распахнули, толпа начала втягиваться в город. Постепенно она заполнила площадь и выплеснулась на соседние улицы. Кто-то забрался на стену, и все-таки большей части пришлось остаться за воротами. Маленькая площадь не могла вместить всех. Адмийцы ждали. Ждали горожане, ждал Иосиф, ждал Лот. Праведные смотрели на адмийцев молча, словно видя их в первый раз и не зная, чего же ожидать от этих странных уродцев.

— Идет Закон! — зашумели в толпе праведных. — Дорогу Закону! Люди расступились, пропуская на площадь двоих. Первый — старик, серое лицо которого покрывали пигментные пятна, а милоть подчеркивала сутулость. В трясущейся руке он держал посох — символ судии. Вторым был высокий жилистый бородач с худым лицом, на котором выделялись пронзительные, цвета спелой вишни глаза. Одет он был не только в голубую милоть, но еще и в пурпурную накидку‹$FГолубой цвет считался у иудеев священным. Одежды пурпурного и багряного цвета служили отличием богатых и почетных лиц.›. Ни в одном из трех праведных городов судей не было по той простой причине, что не существовало преступлений. Очевидно, старика выбрали на один раз. И по тому, что среди горожан оказался судия, Лот понял: праведные станут требовать для убийцы смертной казни. Чтобы изгнать из Адмы, судия не требовался. Праведные боялись гнева Господнего, но жажда мщения была чересчур сильна. А присутствие судии позволяло придать ему вид правосудия. Священник остановился в шаге от толпы, старик же вышел на середину площади. В глазах его пылал совсем не стариковский огонь. Судия вонзил коричневый пигментный палец в толпу адмийцев.

— Адмийцы! — с необычной для тщедушного тела силой каркнул он. — Сегодня ночью двое из вас совершили тяжкий грех! Сегодня ночью, впервые за пятнадцать лет, Зло вторглось в нашу жизнь! Сегодня ночью был убит один из хасидеев. Не мы ли опекали вас? Не мы ли помогали вам? Не мы ли заботились о вас? — Голос его становился громче. В нем прорезались исступление и фанатичная вера. Толпа за спиной судии заволновалась. — Адмийцы, призываю вас именем Господа, выдайте убийц Хранителя, и пусть свершится правосудие! Поступок сей послужит доказательством вашего смирения и укрепит добрые отношения между нашими городами! Секунду над площадью висело напряженное молчание, а затем прозвучал чей-то негромкий голос:

— Кто ты такой, чтобы говорить от имени Господа? — Лот оглянулся. За его спиной стоял Нахор. А рядом с Нахором, — Лот помрачнел, — безобразно скалился сгнившим ртом Исаак. — Веришь ли, что Господь дал тебе право решать за него судьбы детей его? — продолжал Нахор. Он говорил, не повышая голоса, но его слова слышали все, кто собрался на площади. — Не боишься ли принять на себя грех, отняв жизнь у невиновного?

— Ничто в этом мире не делается без ведома Господа, — парировал каркающим голосом старик. — И если меня избрали судиею, значит, таково было желание Его!

— Таково было желание избравших тебя и твое собственное, — возразил спокойно Нахор.

— Слышите? — крикнул старик, поднимая жезл. — Адмиец сомневается в Господе!

— Я сомневаюсь в праведности суда, а не в Господе. Толпа заволновалась, и Лот отметил, что далеко не все адмийцы одобряли спор, затеянный Нахором. Многие предпочли бы уладить дело полюбовно, хотя бы это и стоило жизни невиновному.

— Вы отказываетесь выдать убийцу по доброй воле? — крикнул кто-то из толпы праведных.

— Нет, — Лот шагнул вперед. — Не отказываемся. Убийцу, но не невиновного. Хранителя ворот убил не адмиец.

— Может быть, ты скажешь, что это сделал кто-то из хасидеев? — выкрикнул тот же голос.

— Не по злому умыслу, но так. Это сделали содомляне.

— Он издевается над нами! — вскричал старик.

— У меня есть свидетель, — Лот обернулся и указал на толстяка. — Исаак видел, как все произошло.

— Тебе известно, что безумный не может свидетельствовать! — закричал старик. — Ты выбрал его нарочно, чтобы сокрыть убийц от справедливого наказания! Ты — лжесвидетель, а значит, грешен и подлежишь наказанию вместе с ними!

— Я говорю правду! — Лот ощутил приступ гнева. Никто еще не обвинял его во лжи.

— Ложь! — выкрикнули из толпы хасидеев.

— Господь свидетель, это правда! — воскликнул Лот.

— Не стоит клясться именем Господа, — предупредил его Нахор негромко. — Господь не помощник тебе.

— Вот истинный свидетель! — На площадь вышел стражник. — Он видел убийц!!! Старик обернулся к нему:

— Эвал, правда ли, что ты видел убивших Хранителя? Судя по всему, это был тот самый человек, который стоял ночью на городской стене. Шум в толпе мгновенно прекратился. Всем хотелось услышать, что говорит свидетель.

— Это так, — ответил стражник и кивнул в подтверждение своим словам. Ответ был встречен криками одобрения со стороны праведных.

— Готов ли ты опознать убийц? Тот снова кивнул, не сводя взгляда с Исаака.

— Готов ли ты поклясться перед Господом, что говоришь правду? — продолжал задавать вопросы старик.

— Я хасидей и не могу солгать, — гордо ответил стражник.

— Узнаешь ли ты кого-нибудь здесь?

— Да.

— Кого? Стражник вытянул руку, указывая на Исаака. Сумасшедший продолжал бессмысленно улыбаться.

— Кто этот человек? — допытывался судия, тоже не сводя взгляда с толстяка.

— Убийца Хранителя. Я видел его вчера ночью на месте преступления. Толпа взревела: „Правосудия!“ Казалось, от этого крика небо расколется и осыплется на землю. Старик поднял руку, и шум мгновенно стих.

— Видел ли ты еще кого-нибудь? — почти ласково поинтересовался судия, когда на площади вновь установилась тишина.

— Да, я видел человека, который был там вместе с ним.

— Ты можешь опознать его? Стражник перевел взгляд на Лота, затем покачал головой:

— Я не уверен.

— Мы не станем принимать последнее свидетельство во внимание, — громко объявил старик, поворачиваясь к адмийцам. — Если мы не можем с уверенностью указать на убийцу, значит, так угодно Господу! Подождем, пока Он сам решит наказать этого человека! Можно обмануть людей, но не Его. Господь справедлив и не допустит, чтобы страшное злодеяние осталось безнаказанным!

— Старый прохвост готов подпереть Господом стену своего дома, — пробормотал Нахор.

— Я! Я был вчера с Исааком возле стены! — громко и отчетливо возвестил Лот. — Но мы не убивали Хранителя!

— Благодарю Тебя, Га-Шем! — сказал старик, глядя в вечернее небо, и тут же закричал, уставясь на Лота: — Убийца сам сознался в содеянном! Так было угодно Господу, и так случилось!

— Это сделали возницы! — стоял на своем Лот.

— Ты — лжец, адмиец!

— Я — содомлянин!

— Содомляне не лгут! — возопил старик, указывая пальцем на Лота. — Вот второй убийца, праведные! Вы знаете, как повелел Господь наказывать проливших кровь человеческую! Из толпы вылетел камень. Пущенный сильной рукой булыжник, ловя серыми гладкими боками отсвет уходящего солнца, прочертил в воздухе дугу и ударил Лота в грудь. Тот отступил на шаг, согнувшись пополам. И тогда вперед рванулся Исаак. Безобразное страшилище заслонило собой Лота, разбросав руки в стороны и чуть присев на коротеньких ножках. Будь у сумасшедшего язык, он мог бы сказать что-нибудь в защиту своего благодетеля, но Исаак лишь жутко распахнул рот и зашипел. Глаза его, белые от ярости и отчаяния, полезли из орбит. Вид толстяка был ужасен. Толпа попятилась. Если бы Исаак остался на месте, скорее всего, тем бы дело и кончилось. Хасидеи убрались бы прочь, решив, что такова воля Господа и что Господь сам покарает убийц, когда сочтет нужным. Но сумасшедший шагнул вперед, наступая на толпу, словно собираясь сгрести ее в охапку своими могучими, непропорционально длинными руками. Следующий камень бросили уже не от ярости или гнева, а от страха. Праведные испугались уродливого толстяка. То, что давно стало привычным в Адме, оказалось невыносимым для пришлых. Увесистый булыжник с чавканьем ударил Исаака в гниющую дыру, зияющую на месте переносицы, и сумасшедший, схватившись за лицо и завыв от боли, рухнул на колени. По толстым, покрытым язвами пальцам потекла черная кровь. За первым камнем последовал второй. Потом третий. Это был настоящий дождь из булыжников. Сотни и сотни камней с глухим стуком ударяли в человеческое тело и катились по земле, поднимая облачка пыли. Сумасшедший пытался закрывать голову руками, но уже через несколько секунд все кости его оказались раздроблены. Безвольной тушей он валялся в пыли и жалко сучил перебитыми ногами, стараясь уползти в толпу, спрятаться от убийственного людского гнева. Кровь, лужицами растекавшаяся по земле, смешивалась с лучами закатного солнца. Лот рванулся вперед, намереваясь вытащить сумасшедшего из-под града камней, но тут же сам свалился в пыль, сбитый с ног булыжником, угодившим в голову. Волосы Лота обагрились кровью. Адмийцы испуганно попятились. Брошенный кем-то камень долетел до толпы и ударил в живот молодую женщину, стоящую в первом ряду.

— Они все прокляты Господом! Прокляты Господом!!! — вопил старец, размахивая жезлом. — Господь наказывает их!!! Мы — кара Господня!!! В рядах хасидеев зашумели возбужденно, камни полетели в толпу адмийцев. Вскрикивали, падая, люди. Все уже забыли об умирающем сумасшедшем и лежащем без сознания Лоте. Толпой овладела жажда крови. Нахор, до этой секунды мрачно наблюдавший за происходящим, вдруг сунул руку за пазуху и быстро зашагал вперед. Несколько раз он пригибался, уворачиваясь от летящих камней, но не останавливался. На лице его была написана решимость. Преодолев тридцать локтей, разделявших адмийцев и праведных, Нахор выхватил из-под милоти короткий нож и, почти не размахиваясь, косо вонзил лезвие в горло судии. Крик старика мгновенно сменился жалким хрипом. Выпученными от страха и боли глазами судия смотрел в черные, пустые глаза убийцы. Нахор молниеносно вытащил нож из раны и ударил снова. Движения его, быстрые, точные и безжалостные, были сродни броскам нападающей змеи. Судия выпустил жезл и схватился за перерезанное горло.

— Славь Господа в царствии Его, — пробормотал адмиец и, ухватив старика за голубую милоть, потащил за собой.

— Ты ошибся! — прозвучал вдруг за его спиной гортанный крик. Нахор резко обернулся. Чернобородый священник смотрел ему прямо в глаза и улыбался. — Ты ошибся, — повторил он, но уже тихо, так, что никто, кроме Нахора, и не расслышал. — Но теперь я знаю тебя!

— Они убили судью!!! — послышался крик, полный ужаса и ярости. — Смерть адмийцам!!! Нахор исчез под градом камней. Несколько раз его сумели достать, хотя и не слишком сильно. Он ловко прикрывался обмякшим стариковским телом, отступая с площади, при этом стараясь не терять из виду чернобородого священника. Рядом с лежащим Лотом Нахор остановился.

— Лот! — закричал он. — Вставай, Лот!!! Лот открыл глаза, приподнялся на локте, осторожно коснулся раны на голове и сморщился от боли. С большим трудом ему удалось подняться на четвереньки, но дальше этого дело не пошло.

— Вставай, Лот! — продолжал кричать Нахор, внимательно наблюдая за священником. Адмийцы бросились бежать. Толпа устремилась по главной улице, дробясь и рассыпаясь, стараясь укрыться в домах, а в городские ворота вливались сотни и сотни людей, праведников, в один миг превратившихся в безжалостных убийц. Кто-то пытался просто перебежать через площадь, но натыкался на вооруженного ножом Нахора. Другие двинулись вдоль стены, захватывая город в кольцо. На мгновение бородача заслонила живая, шевелящаяся стена, а когда толпа расступилась, священник исчез. Нахор оскалился зло. Фиолетовые сумерки опускались на город, и то здесь, то там вспыхивали факелы и громадные костры — горели дома адмийцев. В вечернее небо летели снопы искр. Теперь на Нахора никто не обращал внимания. У праведных появилась более важная, глобальная задача: покарать проклятых Господом адмийцев. Шум стоял такой, словно в городе резвился десяток взбесившихся великанов. Трещали горящие дома, отовсюду доносились крики боли и ярости. Плакали дети и скулили умирающие под ударами камней собаки. По городу плыл едкий смрад тлеющих тряпок и сладковатый — горящего мяса. Над улицами повис густой запах теплой человеческой крови. На городской стене, как на гигантском экране, метались огромные тени. Улицы освещались все сильнее заревом пожаров.

— Лот, — Нахор озирался, боясь каждую секунду получить удар в спину. И не только камнем. Он выпустил мертвого старика, и тот упал на труп Исаака. Ухватив Лота за милоть, Нахор рывком поставил его на ноги. Лицо бывшего содомлянина покрывала корка из крови и пыли. — Пошли! — Нахор вытолкнул Лота на главную улицу. — Если мы будем осторожны, на нас не обратят внимания. Дойдем до твоего дома, ты возьмешь веревку, возьмешь свою жену и дочерей, и мы уйдем из Адмы! Переберемся через стену.

— Да, да, — механически повторял тот, не переставая ощупывать голову.

— И побыстрее! — рявкнул вдруг Нахор. — Мы можем опоздать! — Лот мутно взглянул на него. — Лот, — повторил Нахор. — Если ты не поторопишься, то, когда мы дойдем до твоего дома, у тебя уже может не быть ничего. Ни жены, ни дочерей, ни веревки, ни самого дома. Ты понял?

— Да. Пошатываясь, Лот побрел по главной улице. Нахор шагал рядом, настороженно поглядывая вокруг. С боковой улочки выбежал юноша, одетый в голубую милоть хасидея. Лицо, руки и ноги его были забрызганы кровью. На милоти висели темные капли. В руке он держал нож, на поясе болталась сумка с камнями. Глаза мальчишки горели восторженным огнем безнаказанности, на лице сиял азарт. Праведный почти налетел на Лота, но успел отшатнуться. Однако сандалии, залитые кровью, оказались слишком скользкими. Мальчишка потерял опору и упал в пыль. Нахор мгновенно вскинул нож, приготовившись к драке.

— Не убивайте меня, — заполошно крикнул мальчишка, пытаясь отползти в сторону и одновременно прикрываясь рукой, словно она могла спасти его от острого лезвия. Про свое оружие он даже не вспомнил. — Не убивайте! Я не сделал ничего плохого!

— Тогда тебе нечего беспокоиться за свою бессмертную душу, — усмехнулся жестко Нахор. Тон его не предвещал ничего хорошего. Мальчишка побелел. Из-под окровавленной милоти потекла лужица.

— Пойдем, — потянул его за рукав Лот. — Ты сам сказал: у нас мало времени.

— Чтобы убить, много времени и не нужно, — ответил Нахор, но опустил нож, проговорил, глядя юноше в глаза: — Иди к воротам и помолись хорошенько, ибо близится час гнева Господня и гнев Его будет ужасен. Нахор выпрямился, и они побежали дальше. У поворота Лот оглянулся и увидел в отсветах пожара одинокую неподвижную фигуру, черную на фоне оранжевого пламени. Мальчишка смотрел им вслед. На улице бесчинствовали праведные. Лачуга Исаака полыхала, словно коробок. Тут и там лежали изломанные, окровавленные тела. Лот остановился, с ужасом озираясь. Из некоторых домов доносились крики женщин. Мазанка Нахора стояла нетронутой. Очевидно, ее пощадили потому, что внутри никого не оказалось.

— Мы опоздали, — прошептал Лот. Нахор же, не говоря ни слова, зашагал вперед. Из проулка к нему метнулась по-звериному согнутая фигура в развевающейся голубой милоти. Нахор даже не остановился. Он просто резко взмахнул рукой. Мелькнул клинок, испуганно поймав острием отблеск огня, и человек завалился на землю, зажимая рассеченное горло.

— Запомни навсегда, — Нахор обернулся к Лоту и раскинул руки крестом, указывая на происходящее вокруг. — Так умирает праведность! Лицо его освещалось всполохами пожаров, а в бездонных глазах горела ярость. Он резко свернул к дому Лота, приблизился к двери и шагнул внутрь, даже не замешкавшись. Через секунду кто-то закричал дико и страшно. Лот, стряхнув оцепенение, побежал к своей лачуге. Он был уже у самой двери, когда на улицу, сорвав телом полог, вывалился обнаженный мужчина. Руками он зажимал разрезанный живот. Лот оттолкнул его. Тот сделал еще два шага и повалился на бок. Распахивая рот, раненый лежал и тихо поскуливал, суча ногами. „Совсем как давеча Исаак, — отстраненно подумал Лот“. Странно, но ему, содомлянину, хасидею, не было жаль умирающего. Он шагнул в дом. Его жена и старшая дочь сидели в самом дальнем углу. Младшая, стоя в стороне, испуганно куталась в милоть. У двери полулежал мужчина. Лицо его было бледным от боли, а по щекам катились капли пота. Голубая милоть его быстро намокала кровью. Скрюченными пальцами он держался за живот. Нахор же стоял рядом с лежаком, склонившись над третьим хасидеем. Ноги того подергивались в агонии. Правая рука мелко била по лежаку. Мужчина громко и жутко хрипел. Наконец Нахор выпрямился, вытирая лезвие ножа об одежду. Повернувшись, он заметил Лота, улыбнулся скупо.

— Мы можем идти, — сообщил адмиец буднично и даже слегка скучно, словно попадал в подобные истории уже не раз. — Бери веревку. Нам следует поторапливаться.

— Да, да. Лот кивнул. До сих пор он воспринимал происходящее как дурной сон, но сейчас осознал с полной ясностью: это НЕ сон. Праведные только что уничтожили Адму. Хасидеи, никогда никого не убившие, никогда ничего не укравшие, никогда никому не солгавшие, в одночасье превратились в чудовищ. Лот не понимал этого. Ужас случившегося не укладывался у него в голове. Он растерялся, перестал понимать, что же делать дальше. Как жить. Кому верить. Автоматически, почти не осознавая, что делает, Лот потянулся за веревкой.

— Скорее, — поторапливал его Нахор. — Скорее, пока сюда не сбежалась половина Содома. — Веревка была спрятана под лежаком. Лот нащупал ее, сметая рукой пыль и паутину, достал, поднялся с колен. — Пойдемте. Нам еще предстоит добраться до стены. Прежде чем выйти из дома, он выглянул и осмотрелся, убеждаясь, что на улице никого нет. Лот же приобнял и прижал к себе младшую дочь, старясь успокоить ее. Он понял, что происходило в доме, и был благодарен адмийцу за спасение девушки, но легкость, с которой Нахор убивал, пугала его. Чем спаситель отличался от праведных? Точнее, от тех, кем стали праведные? Получалось, ничем. Они вышли на улицу и почти побежали в сторону Храма. Нахор шагал впереди, за ним шли жена и старшая дочь. Замыкал процессию Лот, прижимающий к себе младшую дочь. Несколько раз они натыкались на группы хасидеев и прятались в проулках. А однажды Лоту показалось, что кто-то наблюдает за ними из темноты еще нетронутой, безлюдной улицы. Он несколько секунд напряженно вглядывался в сумрак, но так никого и не увидел. Однако стоило им продолжить путь, как из крохотного закутка между стенами домов показалась сжавшаяся темная фигура. Человек огляделся и потрусил следом за беглецами, укрываясь за стенами домов, стараясь оставаться незамеченным.

— Быстрее, — то и дело поторапливал спутников Нахор. Храм наплыл внезапно, проступил светлым пятном из ночной мглы. Улица, ведущая к нему, все еще была пуста, хотя в самом ее начале лежал труп. Убийцы пока не добрались сюда, но раненый дошел, ища спасения. Лот и Нахор узнали мертвого. Это был Иосиф. Затылок его оказался раздроблен камнем, одна рука перебита, вторая вытянута в сторону Храма. Милоть на спине словно изжевана и пропитана кровью. Очевидно, он рассчитывал укрыться в Храме, но дойти у него не хватило сил.

— Господь услышал твои молитвы, Иосиф, — пробормотал сквозь зубы Нахор. — Теперь ты с Ним. Дома стояли темные, притихшие, словно напуганные дети. Наверное, внутри прятались люди, но у беглецов не было времени выяснять это. Выбиваясь из сил, они бежали к Храму. Им предстояло забраться на стену, пока путь еще не был отрезан. А где-то совсем рядом раздавались крики ярости и боли. Там убивали и насиловали. Там жгли дома и торжествовали. Там проливалась кровь и, разрастаясь на этой крови, крепло зло. Лестница, ведущая на городскую стену, располагалась сразу за Храмом. Карабкаясь по крутым ступеням, Лот оглянулся. Волна пламени плыла через Адму. Дальний край кипящего озера обрывался у городских ворот. Ревущий огонь уже захлестнул дома в западной и восточной частях города и, поглотив центр Адмы, быстро катился к южным окраинам. Он приближался. Ему уже не требовалась помощь людей. Пламя — жадный, безжалостный зверь — начало жить своей жизнью. Легкий ветер, налетавший с холмов, помогал ему.

— Не оглядывайся, — крикнул Нахор. — Адмы больше нет. И Лот послушно отвернулся. Нахор был прав. За их спиной полыхал город-мертвец. Покатые ступени наконец закончились, и беглецы оказались на гребне стены. Нахор опустился на колено, достал нож и, широко размахнувшись, вонзил его в дорожку между глиняными кирпичами. Остро отточенное лезвие вошло в необожженную глину по самую рукоять. Затем адмиец ловко привязал один конец веревки к ножу, а второй сбросил за стену, в темноту.

— Ты спускаешься первым, — предупредил он Лота. — Когда окажешься внизу — подергай за конец веревки. Потом спустятся женщины. Последним — я.

— Лучше ты первым, — пробормотал Лот.

— Нам обоим придется непросто, поверь мне, — усмехнулся Нахор. — Хасидеи могут объявиться не только здесь, но и внизу, под стеной. Лезь. Не трать времени на пустые разговоры. Лот кивнул, уцепился за веревку и исчез в темноте. Шершавая веревка дергалась, болталась из стороны в сторону, терлась о край стены, сдирая с нее тонкие слои белой глины. Наконец натяжение ослабло, а затем Нахор почувствовал легкое ритмичное подергивание.

— Он внизу, — удовлетворенно сказал адмиец. — Теперь ты, — и указал на младшую дочь Лота. — Не мешкай, но и не спускайся слишком быстро. Если не удержишься — некому будет помочь тебе. Ясно? — Девушка кивнула. Через полсекунды она тоже исчезла в темноте. — Теперь… — Нахор повернулся к жене Лота, но замер, словно прислушиваясь к чему-то, затем кивнул и посмотрел на старшую дочь. — Если мы потеряемся или случится еще что-нибудь, скажешь отцу, чтобы уводил вас в горы. Праведные побоятся идти туда ночью. Ты поняла меня? — Девушка кивнула. — Скажи ему вот что: „Боль нельзя забрать с собой. Только память“. Повтори.

— Боль нельзя забрать с собой. Только память.

— Хорошо, — Нахор кивнул. — И еще скажи, что мы встретимся, когда выпадет черный снег.

— Черный снег?

— Да. Теперь иди.

— А сестра?

— Она уже спустилась. Лезь. — Девушка вцепилась пальцами в веревку с такой силой, что побелели ногти. — Успокойся. С тобой все будет в порядке. Можешь мне поверить. Лезь. Девушка улыбнулась благодарно и соскользнула вниз.

— Почему ты не сказал о горах мне? — спросила вдруг жена Лота, глядя на адмийца. Тот поднял голову. Лицо его обагрял близкий огонь. — Почему ты говоришь так, словно меня нет здесь?

— Я сказал для вас обеих, — отрубил Нахор.

— Кто ты? — спросила женщина, продолжая неотрывно смотреть на адмийца.

— Я — адмиец. Бывший севаимлянин.

— Я родилась в Севаиме, — негромко произнесла женщина. — Это небольшой город. Я знала там многих, а про тех, кого не знала, слышала. Но мне никогда не доводилось видеть тебя или слышать о тебе. Кто ты? Нахор улыбнулся мягко.

— Слишком долго объяснять. Да и не имеет теперь значения, — сказал он. — Абсолютно никакого. Лезь, — вдруг добавил адмиец. — Твоя старшая дочь уже внизу.

— Я не полезу до тех пор, пока не узнаю, кто ты, — твердо заявила женщина. — Мне нужно убедиться, что мы идем верной дорогой.

— Посмотри, — Нахор указал на ползущий через город огонь. — По-твоему, верная дорога там?

— Господь забирает детей своих в царствие свое, — упрямо заявила женщина.

— Ты ничего не знаешь о Господе! — рявкнул Нахор. — Тебе ни разу не пришло в голову, что ты, твой муж и твои дочери оказались на этой стене не случайно? Лезь!

— Кто ты? — Женщина оставалась тверда. Нахор вздохнул и покачал головой. Взгляд его скользнул по гребню и вдруг… Адмиец замер. Он увидел бегущих по стене людей. Их было человек пять или шесть. Фигуры праведных отчетливо различались сквозь призрачные языки огня.

— Я… Я — Ангел Господа, — быстро ответил Нахор. — Лезь! Иначе будет поздно. — Женщина опустилась на колени, не без благоговения глядя на адмийца. — Лезь! — зарычал он, всовывая ей в руки веревку. — Лезь!!! Она послушно соскользнула со стены, а Нахор выпрямился, наблюдая за приближающимися праведниками. Он стоял, прямой и сильный, словно не боялся абсолютно ничего.

— Они там! Там! — прорезался сквозь треск пламени тонкий возбужденный голос. — Спускаются со стены по веревке! Я видел! Нахор усмехнулся и покачал головой:

— Маленький неблагодарный ублюдок. Надо было тебя убить. Он узнал голос. Кричал тот самый мальчишка, которого они встретили у площади и которого Нахор оставил в живых.

— Вон они! Фигуры приблизились настолько, что адмиец мог отчетливо различать лица. В толпе он увидел того, кого и ожидал увидеть. Высокого чернобородого мужчину в плаще священника. На губах хасидея играла усмешка. Нахор перегнулся через гребень стены и посмотрел вниз. Женщина преодолела уже половину пути. Убийцы приблизились и остановились в нерешительности.

— Взять его, — жестко приказал чернобородый. Хасидеи медлили. Если бы они могли броситься на противника вместе, то сделали бы это не задумываясь, однако стена была слишком узкой. Нахор привычно сунул руку под милоть, но… ножа не было. Адмиец совсем упустил из виду, что теперь он безоружен.

— Взять его! — рявкнул священник.

— Смерть Хранителя на твоей совести? Ты просчитался! — крикнул в ответ Нахор. — Гилгул жив! Мальчишка, стоявший первым, посмотрел через стену на спускающуюся по веревке женщину, вытащил из сумки камень и швырнул вниз. Через секунду следующий преследователь запустил камнем в Нахора. Тот пригнулся. У него была пусть и небольшая, но свобода маневра, а вот у женщины возможности уклониться не было. Камень попал ей точно в затылок. Она вскрикнула и разжала пальцы, сжимавшие веревку. До земли оставалось еще метра четыре. Лот попытался подхватить ее, но сумел лишь немного смягчить падение.

— Он сказал, чтобы ты вел нас в горы, — быстро сказала старшая дочь, коснувшись плеча отца.

— Теперь мы не сможем подняться в горы, — ответил он, поднимая жену на руки. Из рассеченного виска женщины тонкой струйкой сочилась кровь, она была без сознания, но все-таки дышала. — Мы пойдем в холмы.

— Он сказал идти в горы, — упрямо повторила девушка. — А еще Нахор просил передать тебе, что боль нельзя забрать с собой. Только память. Лот посмотрел вверх. Веревка дрогнула, но Нахор так и не появился.

— Он не спустится, — категорично сказала девушка.

— Почему ты так думаешь?

— Если бы он мог спуститься, то не стал бы ничего говорить мне, — ответила она. — Мне показалось, что Нахор заранее знает, чем все закончится. Пойдем…

— Ан-гел, — вдруг прошептала жена Лота, не открывая глаз. — Ангел Господа… Я вижу его…

— Это знак, — сказала девушка. — Мы должны идти в горы. Лот еще раз посмотрел вверх. Ему показалось, что над гребнем стены мелькнула голова и тут же исчезла.

— Нахор! — позвал он. — На-ахор!!! — Веревка вдруг быстро поползла вверх. — Все, — сказал Лот. — Пойдемте. Пошатываясь, прижимая к себе безвольное тело жены, он тяжело побежал к черным громадам гор, очертания которых проступали сквозь лиловую темноту ночи. Нахор видел, как дернулась веревка, и слышал вскрик. Уворачиваясь от камней, словно выплясывая странный дикий танец, он заглянул в провал. Веревка была пуста. Нахор понимал, что ему не спуститься, но теперь он получил возможность защищаться. Метнувшись к ножу, адмиец опустился на колено, ухватился за рукоять, потянул и… в этот момент гладкий булыжник с хрустом врезался ему в висок. Перед глазами у Нахора вспыхнул ярко-желтый огонь, он мгновенно потерял ориентацию и опрокинулся на бок, выпустив рукоять ножа.

— Кто это сделал? — послышался голос священника. — Кто бросил камень?

— Но ты же сказал… — растерянно пробормотал мальчишка.

— Я не сказал убивать его!!! — заорал, багровея от гнева, чернобородый. — Я сказал „взять“! — Он повернулся к одному из спутников, сказал, скрипнув зубами. — Проверь. Тот метнулся к телу Нахора, опустился на колено, принялся ощупывать грудь.

— Остальные сбежали? — спросил у мальчишки жилистый бородач, одергивая пурпурную накидку. Тот испуганно кивнул. — Сколько их?

— Мужчина и три женщины, — ответил юноша. — Одну из женщин я ранил.

— Это хорошо, — пробормотал бородач, глядя мальчишке в глаза. — Значит, им не уйти далеко. Мы их догоним.

— Он мертв, — поднимаясь с колена, сообщил тот, что осматривал Нахора. — Сердце не бьется.

— Ты убил его, — сказал священник мальчишке. — Теперь ступай за ним! Бородач цепко схватил юношу за милоть и вдруг с дикой силой швырнул со стены вниз, на крыши домов. Треск пламени прорезал отчаянный, полный ужаса крик. Размахивающий руками и ногами черный силуэт несколько секунд был виден на фоне огня, затем последовал глухой удар. Трое оставшихся спутников бородатого бесстрастно наблюдали за казнью.

— Как быть с телом? — Один из хасидеев кивнул в сторону мертвого Нахора.

— Отправим его к Господу, — подумав секунду, ответил бородач. — А потом догоним других, сбежавших. — И, повернувшись к мужчинам, молча стоявшим у него за спиной, приказал: — Отнесите тело в Храм и бросьте на жертвенник. Вместо агнца. Те засмеялись, но бородач остро взглянул на них и смех сразу смолк. Тело Нахора схватили за ноги и потащили вниз по лестнице. Мертвый бился окровавленным затылком о ступени, оставляя на белой глине жирный багровый след. Труп втащили в Храм, проволокли через мужской двор и швырнули на жертвенник. Хасидеи остановились, поглядывая на священника и ожидая дальнейших приказаний. Тот неторопливо подошел к умывальнице, омыл руки, повернувшись к спутникам, сказал резко:

— Смойте с рук кровь нечистого, братья. Трое мужчин послушно омыли руки, и бородач кивнул:

— Хорошо. А теперь к воротам. Нам еще предстоит догнать беглецов…

* * *

Он выбился из сил. Пока дорога петляла между холмами, Лот заставлял себя бежать. Но когда началось предгорье, стало гораздо труднее. Ветер бил его в лицо, в темноте невозможно было разглядеть даже камни под ногами, и он несколько раз спотыкался, с трудом удерживая равновесие. К тому же Лот постоянно оглядывался. Было бы лучше этого не делать, но он не мог заставить себя не оглядываться. С каждой минутой огонь становился все сильнее. Когда же Лот оглянулся в последний раз, пламя охватило Храм. И если глиняные мазанки горели тяжело, словно нехотя, — тряпки, лежаки, кровля, больше в них ничего и не было, — то Храм, целиком выстроенный из дорогого кипариса, вспыхнул разом. Лот никогда еще не видел ничего подобного. Языки огня вылизывали небесную твердь, как голодный пес — свежую кость. Лот споткнулся, рухнул на колени и был вынужден выпустить тело жены. Он задыхался. Жар разрывал его легкие и заставлял жадно хватать ртом ночной воздух. Дочери остановились в стороне, у высокой густой смоковницы. Старшая оглянулась на полыхавший город. Внезапно она подалась вперед, а затем прошептала:

— Отец, посмотри. Лот, все еще стоя на коленях и упираясь ладонью в каменистую землю, обернулся. Перед глазами его плыла тупая янтарная муть, но он сумел разглядеть на фоне оранжевых всполохов четыре яркие точки, быстро перемещавшиеся от города к горам. Пока они были на расстоянии около трех поприщ‹Поприще, или миля — расстояние около тысячи шагов.›, но дистанция быстро сокращалась.

— Погоня, — пробормотал Лот, тяжело дыша. — У них есть ослы. Они быстро настигнут нас.

— Надо идти, — сказала старшая дочь. — Они настигнут нас, если мы останемся здесь. Но, возможно, погоня побоится идти выше. Лот с трудом оторвал руку от земли, попытался вновь поднять жену, но рухнул без сил и… заплакал. Старшая дочь присела рядом с телом матери, осторожно коснулась пальцами лица, губ, сказала негромко:

— Она умерла. Ты ничем не сможешь помочь ей. Нам придется оставить тело.

— Я не могу бросить ее, — сказал Лот сквозь слезы. — Идите одни. Если так угодно Господу, мы останемся вместе.

— Помни, что сказал Нахор. Боль нельзя забрать с собой. Только память. Пойдем. Мы сможем вернуться и похоронить ее. Но сейчас нам надо идти. Лот облизнул пересохшие губы, уперся в землю ладонями и с трудом поднялся на ноги. Подхватив тело жены, оттащил его в сторону от тропинки, положил на камни, скрестив руки на груди. Повернувшись к дочери, сказал:

— Дай мне свое покрывало. Девушка молча стянула с головы покрывало и отдала отцу. Тот осторожно накрыл тело и только после этого посмотрел в ту сторону, где мерцали огни факелов. Они покрыли уже половину расстояния от города до гор.

— Успокоится душа твоя в царствии Отца нашего, — прошептал Лот и поцеловал мертвую жену в лоб. Затем он выпрямился и, повернувшись к дочерям, добавил угрюмо: — Пойдемте».

19 часов 07 минут Потрошитель вздохнул:

— Считается, что с этой минуты Лота никто и никогда больше не видел.

— Им удалось уйти? — спросил Саша.

* * *

«Бородач даже не взглянул на брошенное тело. Его не интересовал труп. Он стоял, всматриваясь в темноту и кутаясь в пурпурную накидку. К нему подбежал один из спутников.

— Ветер. Холодно, — посетовал он и тут же озабоченно спросил: — Что делать с телом? Мы не можем тащить его с собой, на камнях скользко, а ослы устали и…

— Мы не пойдем дальше, — сказал бородач. — Ночью в горах их не выследить. Я надеялся, что мы догоним этих людей прежде, чем они достигнут холмов. Ничего, — пробормотал он угрюмо. — Сегодня же я отправлюсь в Сигор и извещу стражу о сбежавших убийцах. Завтра к полудню о них узнают и в Хевроне. Им не удастся пересечь пустыню и добраться до Иевуса‹Иевус и Салем — древние названия Иерусалима.› или Вифании, не пополнив запасов пищи и пресной воды. Значит, они будут схвачены. — Бородач обернулся и, сложив ладони рупором, крикнул: — Слышите меня?!! Вы будете схвачены!!! — Эхо покатилось среди камней и достигло ушей Лота.

— Что делать с женщиной? — спросил спутник бородача. Тот оглянулся. Ветер взметнул его накидку, отчего показалось, будто священник висит в воздухе.

— Повесьте ее, — сказал он и засмеялся. — Привяжите к смокве. Лицом к Адме. Пусть смотрит, как догорает Очистилище‹Очистилище — в Священном писании покрывало над Ковчегом завета, в котором хранились скрижали Закона. Здесь — храм. По иудейским законам считалось, что повешенный на дереве проклят Господом.›! Его спутник побледнел.

— Но… — начал было он, но осекся под страшным взглядом.

— Что? — резко спросил бородач.

— У нас мало веревок. Не хватит, чтобы обвязать ее как следует. Тело не удержится…

— Вырежьте для веревок желоба!!! — рявкнул бородач.

— Хорошо. — Тот поклонился и нырнул в сумерки. Пока двое карабкались на смоковницу и кромсали ножами ствол и ветви, третий хасидей обвязывал запястья, поясницу и ноги мертвой женщины веревками. Наконец все было готово. Тело подняли и привязали к стволу и сучьям. Из желобов обильно вытекала смола, скатываясь по веревкам. На холодном ветру она быстро густела и застывала, становясь похожей на снег или на вымоченную, а после засушенную соль.

— К утру ее невозможно будет оторвать от дерева, — услужливо сообщил бородачу один из убийц.

— Ничего, — на угрюмом лице появилось подобие усмешки. — Звери теперь не съедят ее, птицы не выклюют ей глаза. Пусть висит и напоминает другим о том, насколько страшен гнев Га-Шема, Господа нашего. Поворачиваем, — бородач повелительно взмахнул рукой.

— Нам бы только не сбиться с пути, — пробормотал один из праведных.

— Не собьемся, — уверенно отозвался священник, указывая в сторону пылающего Храма. — Господь осветил нам путь.

— Хвала Господу, — отозвались его спутники».

* * *

— Они ориентировались по горящему храму — единственному строению, полыхавшему до самого утра. Пламя его было видно от всех трех городов — Содома, Гоморры и Севаима. Хасидеи вернулись домой лишь под утро, договорившись устроить на следующий день праздник. Его решили назвать Священным Праздником Правосудия Господнего. — Потрошитель помолчал несколько секунд, затем заговорил вновь: — Когда же первые лучи рассветного солнца коснулись крыш Содома, Гоморры и Севаима, а усталые жители разбрелись по домам, Он испепелил все три города, не пощадив никого. Так закончилась Его первая и единственная попытка создать мир, добрый и свободный от зла.

* * *

«Пепел опускался на землю невесомыми черно-серыми хлопьями. Отсюда, с гор, он казался самым обычным туманом, вот только трава и камни, насколько хватало глаз, приобрели странный серебристый оттенок прожитых лет. Равнинный ветер донес запах гари, серы и плавящейся древесной смолы. Лот тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть черного столба дыма, поднимавшегося от горизонта, с той стороны, где еще вчера стоял город. Не меньше минуты он разглядывал свои ладони, покрытые темными ссадинами, словно желая убедиться, что все произошедшее прошлой ночью — явь. Адмы больше нет. Размеренный ход жизни прервался, мир перевернулся разом и навсегда. Не стало адмийцев и хасидеев. И голубая милоть, даже если бы она сохранилась, не значила больше ничего. Лот крепко зажмурился, затем снова открыл глаза. Ссадины на ладонях не исчезали. И боль в теле осталась. Он не стал оборачиваться, только вздохнул еще раз и ушел в пещеру. Дочери сидели у дальней стены, смотрели на него, а он даже не знал, что сказать им. Ободрить? Как? Да и уместно ли это теперь? Стоят ли чего-нибудь слова? Лот присел на каменный пол, закрыл глаза и откинул голову. С трудом разлепив пересохшие, потрескавшиеся губы, пробормотал:

— Мы должны отдохнуть. Нам предстоит долгий путь.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила старшая дочь, глядя на него. Говорила она спокойно и ровно, словно знала что-то такое, чего еще не знал Лот, видела будущее и заранее могла предсказать их судьбу.

— Мы пойдем в Сигор, — медленно ответил он. — Или в Хеврон. Больше нам идти некуда.

— Лот? — послышался от двери знакомый голос. Лот резко открыл глаза и обернулся. Нахор стоял в широком проеме и смотрел на него.

— Это ты? — Изумлению Лота не было предела. — Ты спасся? Как? Как тебе удалось? Тот медленно покачал головой.

— Я не спасся, Лот. Я умер. Меня убили. — Он кивнул себе за плечо. — Там, на стене. — Лот быстро оглянулся на дочерей: видят ли они духа? Обе девушки спали, ровно дыша во сне. — Не волнуйся, с ними все в порядке. — Нахор улыбнулся. — Они проснутся, когда я уйду.

— Что тебе нужно? — Лот испугался. Священники рассказывали, что иногда Господь посылает своим детям знамения и даже является к ним в образе Ангела, но Нахор… — Кто ты?

— Твоя жена знала, кто я, — ответил он спокойно.

— Ангел Господень?

— Можешь называть так.

— Что тебе нужно? Нахор пошел к нему. Лот вжался в каменную стену. Он вдруг заметил, что ноги Ангела не касаются земли. Тот подплыл, остановился в двух шагах.

— Тебе придется остаться здесь вместо меня, — сказал Нахор.

— Здесь? — Лот неуверенно оглянулся на темноту пещеры. — Где „здесь“?

— На Земле. Ты станешь Гилгулом‹Гилгул — в древнееврейской мистике — каббале — переселение души праведника, но не для исправления ошибок, совершенных в прошлой жизни, а во благо всего человечества.›. Гончим.

— Гончим?

— Да. Тебе придется препятствовать приходу того, кто станет земным воплощением Зла. — Лот растерялся. Нахор говорил непонятные, странные вещи. Что значит „земным воплощением Зла“? — Здесь, на Земле, Зло должно быть понятным, чтобы другие внимали ему и обращались к нему, — ответил на невысказанную мысль Нахор.

— Ты говоришь так, словно Зло — Господь, — невнятно пробормотал Лот.

— Правильно, — согласился дух. — Там, — он кивнул вверх, — Зло не воспринимается так, как его воспринимаете вы. Там оно не противовес, а всего лишь альтернатива Добру. Не лучше и не хуже, просто другое. Господь наоборот. Если Добро окажется несостоятельным, Зло займет его место.

— И что же потом?

— Оно будет расти до тех пор, пока не поглотит последнюю душу и Добро не исчезнет окончательно. Потом случится Апокалипсис.

— Что такое Апокалипсис?

— День, когда люди разучатся любить и сочувствовать, когда в них умрут чувства, эмоции, разум. Когда в их сердцах поселится страх… Долго объяснять. Скажу лишь, что после Апокалипсиса мир, каким его знаете вы, прекратит свое существование. Лот отчаянно покачал головой.

— Нет. Что-то тут не так. Ты лжешь. Зло… То Зло, о котором ты говоришь, должно понимать: если мир погибнет, оно погибнет вместе с ним.

— Речь идет о гибели духовной, — ответил Нахор. — Уничтожив Добро, Зло достигнет абсолюта. Оно самодостаточно. Там, наверху, физическая сущность человека не имеет значения. Только душа. Зло довольствуется тем, что забирает душу и становится сильнее. Бездушная оболочка не представляет для него интереса. Лот упрямо поджал губы.

— Нет. Ты не Ангел. Тебя послал Сатана. Ты говоришь, как лукавый.

— Поверь, я говорю правду, — грустно улыбнулся Нахор.

— Мне нужны доказательства!

— Какие?

— Черный снег, — воскликнул Лот. — Ты упоминал о черном снеге!

— Выйди на улицу, — предложил дух. Лот вскочил. На щеках его горел лихорадочный румянец, в глазах сиял сумасшедший огонь. Он побежал к выходу из пещеры, прямо сквозь Нахора, остановился, озирая диким взглядом предгорье. Пепел лишился серого оттенка. Теперь он стал антрацитово-черным. Хлопья сыпались с неба сплошной стеной, заслоняя солнечный свет. Лот запрокинул голову и закричал с отчаянием животного, угодившего в силок. Ветер растрепал его волосы, ставшие вдруг совершенно белыми, всколыхнул грязную, окровавленную, испачканную копотью милоть, взметнул ее, как крылья.

— Но это не снег! — заорал Лот, оборачиваясь. — Это пепел! Это всего лишь пепел!

— Это не „всего лишь“ пепел, — возразил Ангел, приближаясь. — Это — сгоревшая праведность, все, что осталось от душ хасидеев. Лот опустил руки. Он сник. Нахор сломал его. Ему не хотелось жить. Лот жаждал смерти. Посмотрев на Нахора, он вдруг упал на колени. По черному от пепла лицу потекли слезы, оставляя за собой светлые дорожки.

— Забери нас с собой, — тихо попросил Лот. — Пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться. Мне тяжело. Мне слишком тяжело.

— Я не могу, — Нахор положил невесомую ладонь на его седой затылок. — Это не в моей власти.

— Но почему Он выбрал меня? Почему именно я?

— Ты сможешь сам спросить его.

— Когда?

— Когда придет время, — ответил Нахор и добавил негромко: — Поверь, я знаю, что ты чувствуешь.

— Тогда избавь меня от этого.

— Не могу. Лот опустил голову и несколько секунд стоял на коленях молча, совершенно неподвижно.

— Что я должен делать? — наконец, глухо спросил он.

— Ты будешь выслеживать Предвестника Зла.

— Предвестника Зла?

— Да. Ты видел Его сегодня на площади. Он был одет священником. Лот медленно поднял взгляд на Нахора.

— Этот человек и есть земное воплощение Зла? Дух отрицательно покачал головой.

— Он… Как бы объяснить тебе понятнее… предтеча, слуга, пророк Зла. Тот, в ком воплотится Зло, придет позже. Он родится как человек и будет править миром, подчиняя себе целые народы. Его ты остановить не сможешь.

— Никто не сможет остановить его. Когда он придет, многие и многие души обернутся к Злу и поклонятся ему, как Господу. Ты не сможешь остановить его, но ты в состоянии сдерживать его. Однако любая ошибка может стоить тебе жизни.

— Я и так умру скоро, — сухо заметил Лот.

— Только тело.

— Как это?

— Смерть больше не властна над тобой. Гилгул обречен на жизнь. Тебе придется идти сквозь время до тех пор, пока кровь Предвестника Зла не упадет на Священную землю, землю Храма. Или пока Предвестник не оросит эту землю твоею кровью. Или пока Зло не придет в мир. — Нахор помедлил, затем заговорил снова: — Ты будешь не один. Отныне я стану сопровождать тебя. Ты не сможешь меня видеть, но я постоянно буду рядом с тобой. Дух проплыл к выходу из пещеры и повис на фоне черноты пепла, полупрозрачный, как колебание воздуха в жаркий день.

— Как я узнаю его?

— Узнаешь, поверь мне. А если не узнаешь, я помогу тебе отыскать его среди других.

— Ты говоришь, он тоже может найти меня?

— Да. Он чувствует тебя. Его ведет ненависть. У него много слуг. Тех, кто служит его Господину. Некоторые из них заблуждаются. Другие делают это вполне сознательно.

— А если меня убьет не он сам, а кто-то из его слуг? — спросил Лот.

— Слуги могут помогать ему. Как и твои — тебе. Но убить тебя он должен сам, иначе ты возродишься в одном из своих потомков. И ты должен убить его своими руками. Но это не все.

— Что же еще? — прежним глухим голосом спросил Лот.

— Предвестник будет сеять семя свое во грехе, и женщины станут рожать от него Черных Ангелов. И каждый из Ангелов станет велик и будет истово призывать своего Господина, питать его и насыщать кровью и душами, делая сильнее. Одним закроют глаза, чтобы не отличали они Добра от Зла и поклонялись Злу, как Добру, и славили его, других заставят преклонить главу. Прочих же — убьют. И таких будут целые народы. Тебе же придется оберегать мир от деяний Черных Ангелов.

— Как?

— Ты станешь убивать их, пока они еще не превратились в чудовищ сами и не заставили других поклоняться чудовищу. Их или их матерей, прежде чем они родят. Матери Черных Ангелов, приняв в свое лоно семя Предвестника, уже отдадут души Злу, но ребенок во чреве — безгрешен. Душа его чиста, и, значит, он обретет благоденствие. Попадет в Рай, как говорите вы. Кроме того, окончательно уничтожить Предвестника ты можешь, только уничтожив его семя. Иначе он возродится вновь в своем ребенке. Это вторая причина, по которой тебе придется убивать матерей Черных Ангелов. Лот ощерился, словно пес, которого жестокий хозяин ударил ногой в бок.

— Но разве, убивая, я не буду плодить то самое Зло, о котором ты столько говорил?

— Будешь, — согласился Нахор. — Однако, убив одного, ты предотвратишь убийство легионов и не допустишь, чтобы легионы других преклонили колени перед Злом. В страдании своем ты спасешь многих невинных. Но и это еще не все. Каждое убийство тебе придется искупить.

— Чем?

— Своей собственной жизнью. Каждый раз, придя в мир, ты будешь умирать насильственной смертью. Скажу тебе прямо, гибель твоя, чаще всего, окажется ужасной. Но только так ты сможешь искупить содеянное тобой.

— О, Господи, — выдохнул Лот. Он растерялся. Известие не просто повергло его в смятение, но по-настоящему испугало. — Меня каждый раз будут… убивать?

— Да, — подтвердил Нахор. — Это страшно, но таков крест Гончего.

— Крест? — не понял Лот.

— Ты поймешь это выражение позже. В следующих жизнях.

— Тебе известно, когда и как я умру?

— Будет известно.

— И ты… скажешь мне?

— Нет, — покачал головой Нахор. — Никто не имеет права знать, что случится с ним в будущем. Даже Гончий.

— Господи, за что ты посылаешь мне такие испытания? — прошептал Лот.

— Теперь ты знаешь все, — сказал Нахор. — И можешь подумать. У тебя есть выбор. Если путь этот покажется тебе слишком страшным, досточно будет воззвать к Господу и произнести всего одно слово — „нет“.

— И что тогда? — спросил Лот медленно.

— В исключительных случаях Творец может изменить ход времени. Вернуть все назад. Случится то, что должно было случиться. Тебя забьют камнями на городской площади Адмы, когда ты вступишься за несчастного Исаака. Твою жену и дочерей изнасилуют и убьют хасидеи. Город сожгут до тлена. А Нахор… Нахор спасет кого-то другого. — Ангел помедлил, затем продолжил: — Но если ты все-таки надумаешь сказать „да“ — не выходи из пещеры. Предвестник уже ищет тебя. В Сигоре и Хевроне поджидают стражи Зла. Они схватят вас и ты умрешь. Другие придут сюда и станут ждать на равнине, так что идти в сгоревшие города ты не можешь тоже.

— Но… — Лот растерянно оглянулся. — Здесь мы умрем от голода и жажды. У нас нет пищи и воды. Рано или поздно нам придется покинуть пещеру.

— Не волнуйся, — улыбнулся Нахор. — Смерть от голода и жажды вам не грозит. Господь позаботится об этом. Второе: если ты решишь стать Гончим — тебе придется зачать детей от собственных дочерей.

— Нет, — Лот отпрянул, закрылся рукой. — Это невозможно. Это грех.

— Я знаю, — согласился Нахор. — Но тебе придется переступить через себя. Так нужно. Ты можешь воплотиться заново только в самом себе. В своем семени. В ком-то из прямых потомков.

— Но, если ты действительно Ангел Господень, тебе ничего не стоит вывести нас отсюда незамеченными, — воскликнул Лот в отчаянии. — Ты можешь провести нас через пустыню, в Газу, Вифанию или Вифлеем! Чтобы мои дочери… Чтобы я смог зачать ребенка от другой женщины!

— Я мог бы вывести тебя невредимым даже из огня, — сказал Нахор. — Я мог бы водить вас по пустыне сорок лет, без всякого вреда для тебя или твоих дочерей. Но я не смогу обеспечить тебе абсолютную безопасность среди людей. Твой враг очень силен. Он отыщет тебя. У него повсюду глаза и уши. Поверь мне, уже сейчас Зло сильнее, чем ты думаешь. Мы не можем рисковать. Водить же тебя по пустыне до скончания жизни… Стоит ли? Не все ли тебе равно, жить в пещере или бродить по пескам под палящим солнцем? К тому же ты должен подумать о своих сыновьях… — Дух обернулся ко входу, кивнул. — Мне пора.

— Но у меня дочери…

— Если ты решишься, у тебя родится два сына, которые станут родоначальниками двух народов.

— Постой, — Лот протянул к нему руку. — Подожди! Я хотел спросить тебя еще…

— Ты сможешь сделать это позже, — ответил тот. — Если согласишься стать Гончим. Если же нет, тогда и вопросы ни к чему. Нахор плавно выплыл из пещеры и растаял в пепельном мраке. Лот мгновенно вскочил с колен и ринулся за ним следом. Он выбежал на улицу, оступившись и едва не свалившись с каменистой кручи. Взмахнул руками, восстанавливая равновесие, оглянулся. Тропинка была абсолютно пуста…»

* * *

Саша смотрел на Потрошителя, а тот продолжал наблюдать за медленно плывущими по вечернему небу облаками, голубовато-фиолетовыми, с розовыми закатными подбрюшьями. Несколько секунд в палате было тихо, наконец Саша качнул головой:

— М-да. Если вы намеревались удивить меня, скажу честно, вам это удалось. Ничего подобного я раньше не слышал. Очень своеобразная трактовка библейских событий.

— Это не трактовка, а констатация, — серьезно ответил Потрошитель, поворачиваясь к нему. — Так все и происходило на самом деле. Увы, история, — а Библия все-таки историческая книга, — всегда, или почти всегда, рассматривает реально происходившие события в пользу какого-то вполне конкретного лица. Или группы лиц. Понимание имевших место исторических событий, свойственное вашим современникам, по большей части ошибочно и никак не соотносится с действительностью. Впрочем, это тема для отдельной беседы.

— Может быть. — Саша неопределенно выдохнул. — М-да. Правы вы или нет, но… библейская история в вашей интерпретации получается крайне необычной.

— И она еще не закончена, — заметил Потрошитель и снова улыбнулся. — Что же касается необычности… Жизнь вообще крайне необычная штука.

— Тем не менее… — Саша посмотрел на часы и тут же невольно выдохнул: — Мы разговаривали шесть часов? Потрошитель поднял руки:

— Я предупреждал вас. Это очень длинный рассказ.

— М-да… — изумленно протянул Саша. — Теперь у меня появилась возможность оценить ваше предупреждение в полной мере. Саша поднялся, механически протянул Потрошителю руку и… замер в растерянности. Ему, конечно, не следовало этого делать, более того, рукопожатие убийцы выглядело бы довольно двусмысленно. А еще Саша вспомнил о давешнем враче, — точнее, о том, как Потрошитель вцепился в его руку, — и неприятный холодок пополз по его спине. Он испугался того, что сделал. Убийца несколько секунд смотрел на протянутую Сашей руку, затем снова отвернулся к окну.

— Вам пора, — сказал он, осматривая площадь.

— Да, — Саша не без облегчения опустил руку, добавил, пытаясь сгладить неловкость: — Последний вопрос.

— Пожалуйста, — согласился Потрошитель, не оборачиваясь.

— Один из оперативников сказал мне, что при задержании вы очень странно на него посмотрели и он даже не пошевелился, когда вы прошли мимо оцепления. Это правда?

— Правда, — подтвердил Потрошитель.

— Что это было? Гипноз?

— Своего рода, — без всякой рисовки ответил убийца. — Это называется «взгляд василиска». Им пользовался Томас де Торкемада. Вы должны его помнить. Он был Великим Инквизитором в Испании. В пятнадцатом веке.

— Да, я припоминаю… Мы изучали в институте историю средних веков, — промямлил Саша. — Там было что-то об инквизиции. Потрошитель не без укоризны покачал головой.

— Так вот, Томас был мастером различных приемов психологического воздействия. Секрет «взгляда василиска» заключается в том, чтобы смотреть не в одну точку и даже не параллельно, а крест-накрест. Правым глазом в левый глаз собеседника, левым, соответственно, в правый. Причем смотреть следует не в лицо человеку, а как бы на заднюю стенку черепа. Сквозь голову. Сразу это не получается, нужны долгие тренировки. Приходится учиться расфокусировать взгляд. Весьма неприятная процедура. От напряжения болит голова. На то, чтобы овладеть «взглядом василиска», Торкемаде понадобилось два года, но срабатывает безотказно, поверьте. Потрошитель резко обернулся. Его глаза смотрели на Сашу и в то же время сквозь него. Казалось, взгляд убийцы забирается в мозг, роется в нем бесцеремонно и грубо, словно в чужом ящике для белья.

— Зачем вы пришли? — вдруг громко и резко спросил Потрошитель, наступая на Сашу. — Что вам нужно? Саша хотел вскинуть руку и закрыться от жуткого взгляда, но вдруг понял, что не может пошевелить даже пальцем. Рот его сам собой открылся, и он начал говорить:

— Я… должен определить… ваше психическое состояние… Каждое следующее слово давалось ему легче предыдущего, а сказав всю правду, он испытал настоящее блаженство.

— Как вы могли убедиться, я абсолютно здоров! Запомните! Абсолютно! В коридоре послышался топот. Словно сквозь вату, до Саши донесся голос Кости Балабанова: «Открывай дверь!!! Открывай!!! Уснули, что ли?» С грохотом опрокинулся стул. Потрошитель вдруг резко взмахнул рукой, будто обрывая невидимую нить, протянувшуюся между ним и Сашей. Затем он улыбнулся, заговорил, не обращая ни малейшего внимания на шум в коридоре:

— Томас де Торкемада прибегал к физическому воздействию лишь в случае самой крайней необходимости. Он был очень, очень набожным человеком, благодаря чему даже стал духовником королевы Изабеллы. Однако набожность не помешала ему войти в историю как одному из самых страшных людей своего времени. В Италии имя Торкемады многие годы было синонимом слова «ужас». Впрочем, этот страх имел под собой почву. За пятнадцать лет по признаниям, полученным Великим Инквизитором, было казнено без малого одиннадцать тысяч человек, из которых десять с половиной тысяч не подвергались пыткам вовсе! Тем не менее признания, полученные Торкемадой, не вызывали сомнений и не рассматривались католическим трибуналом. Допрашиваемых сразу отправляли на костер. Торкемада был фанатиком. Вот уж кто Верил! При слове «еретик» Великого Инквизитора начинало трясти… Щелкнул замок. Саша судорожно сглотнул. Он чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку. В голове творилось что-то невообразимое. Каша из мыслей и образов. В бокс ворвались охранники и Костя. Саша услышал знакомое: «К стене! Руки на голову!» — и поднял руку.

— Ничего. Со мной все в порядке. Все нормально. «Я повторяюсь, — подумал он. — То же самое говорил вчерашний врач».

— Точно? — Костя схватил его за плечи, встревоженно заглянул в глаза. — Нормально? Выглядишь ты не очень.

— Нормально, нормально, — подтвердил Саша. — Просто голова слегка закружилась.

— Пойдем, — Костя подхватил его за локоть и вывел в коридор. — Ну? Что скажешь?

— Не знаю, — покачал головой Саша.

— Ты просидел с ним целых шесть часов и не понял, сумасшедший он или нет?

— Не «целых», Костя, а «всего» шесть, — не без раздражения парировал Саша. — «Всего», понимаешь? Иногда необходимо полгода напряженнейшей работы только для того, чтобы сказать, болен человек или нет. Здесь же чертовски сложный случай, поверь мне.

— Ладно, чего ты. Не кипятись, — примирительно пробормотал Костя. — Кстати, я позвонил тебе на работу. Сказал, что ты заболел. А хочешь, могу повестку выписать, — предложил Костя. — Официально. Мол, такой-то такой-то привлекается для проведения экспертизы, с числом там, с подписью, с печатью.

— Не надо, — отрубил Саша, застегивая пальто. — Сам разберусь. Ты лучше дай мне почитать материалы на вашего задержанного.

— Легко, — ответил Костя. — Кстати, ты заметил, как он ловко уходил от вопросов, касающихся убийств? — И, когда Саша кивнул утвердительно, добавил: — Завтра с утра заезжай к нам, я тебе пропуск выпишу. Подъедешь?

— Позвоню. — Саша зашагал к лифтовой площадке. На ходу обернулся и сказал громко: — Но рассказывает он интересно. У двери, ведущей на лестницу, Саша вдруг остановился, поманил Костю пальцем. Тот непонимающе мотнул головой:

— Чего?

— Скажи мне, Костя, — спросил Саша. — Нож, которым он убивал женщин… это ведь должен быть очень острый нож?

— Ну да, — кивнул оперативник. — Как бритва. А ты это к чему?..

— Ты вроде говорил, что нож нашли у него в кармане? Или я путаю?

— Нет, не путаешь, — прищурился Костя. — Все правильно. В кармане пальто. Оттуда его и вытащили.

— А что за нож-то?

— Хороший нож. Фирмы «Гербер». Модель «6969». Саша задумался на секунду, затем сказал негромко:

— Информация для сообразительных. У ножа модели «6969» фирмы «Гербер» лезвие не убирается в рукоять. Это охотничий нож. Он продается в комплекте с кожаным чехлом-ножнами для ношения на поясном ремне.

— А ты откуда знаешь? — спросил тихо Костя. Голос его стал плоским и острым, как лист нержавеющей стали. Саша и сам не знал откуда. Читал, наверное, где-то. А может, видел точно такой нож в ларьке или магазине.

— Знаю, Костя. Просто знаю, и все. Арестуй меня за это. — Костя неуверенно усмехнулся. — Так вот. Человек, совершивший эти убийства, не мог носить нож в кармане. При ходьбе лезвие прорезало бы ткань, и нож вывалился бы. Он носил его на поясе, в ножнах. Это тебе для общего сведения. Привет. До завтра. Саша, не дожидаясь ответного «до завтра», толкнул дверь и вышел на лестницу. Получилось очень эффектно.

19 часов 23 минуты Ни с того ни с сего с неба хлынул дождь, густо перемешанный со снегом. Белые жирные хлопья несло вдоль Садового кольца, забивая стекла машин и окна домов. Прохожие морщились, опускали головы, спасаясь от резких ледяных оплеух погоды. Небо стекало на землю по крышам, стенам домов и заборам, по шляпам, зонтам, плащам и курткам, по волосам, лицам и судорожно напряженным спинам. Люди превратились в призраков. Их тусклые тени быстро плыли к подземным переходам, к дверям метро, к спасительному свету магазинов, подъездов и квартир. Выходя из дверей клиники, Саша поднял воротник пальто. У главного входа все еще волновалась жиденькая толпа. Сейчас, в сумерках и под дождем, она заметно поредела. Плакаты убрали, смолкли крики, призывы к самосуду. Люди переминались с ноги на ногу. Кто-то откровенно, не таясь, отогревался водкой, заодно подкармливая и собственную злобу. Не пропадать же… Саша неестественно медленно спустился с крыльца и пошел мимо толпы к забору с калиткой, вглядываясь в лица, стараясь запомнить глаза. У кого-то — переполненные болью, у кого-то — пьяно-мутные, у кого-то — пустые. «Что они здесь делают? — спрашивал Саша сам себя. — Кто-то принес свою боль. Но таких мало. А остальные? Ради чего они здесь? Почему эти люди пришли не на суд, а именно сюда, требуя расправы сейчас же, немедленно? Потрошитель прав? Им нужно мщение, а не правосудие…» Лавируя в толпе, бегущей к метро «Сухаревская», Саша пытался решить про себя, какое же впечатление произвел на него убийца. Логичен, умен, наделен потрясающим даром красноречия и невероятно богатой фантазией. Это вопросов не вызывает. Ни разу не сбился, не запутался в собственном рассказе, не сделал неверных выводов. Все предельно последовательно и чертовски логично. Пожалуй, чересчур эмоционально, но у хорошего рассказчика подобные истории и должны вызывать эмоции. Саша покачал головой. Что можно вынести из сегодняшней беседы? Ни-че-го. Ровным счетом. Он как был на старте, так на нем и остался. Потрошитель с равной долей вероятности может оказаться как сумасшедшим, так и талантливым лжецом. Всего два варианта. Установить верный пока не представляется возможным. «Кстати, — подумал Саша, — надо бы просмотреть Библию. Глупо разговаривать о вечном, не имея за душой ни одного аргумента». У метро он купил пачку сигарет и почти бегом направился к подземелью. Странно, но Саша вдруг стал обращать внимание на спины. Море спин, колышущаяся серая стена, неузнаваемо-безликая. Спины разные — женские и мужские, обтянутые плащевкой и кожей, широкие и узкие, прямые и сутулые. Ни одного лица, только спины. И вдруг из толпы, навстречу, проклюнулся Некто. Он был никакого роста, в промокшем насквозь мышином плаще, обтрепанных брюках и несвежей рубашке. Голову, формой напоминающую редьку, венчала клетчатая, плоская, словно блин, кепка. Скошенный подбородок зарос густой рыжей щетиной.

— Мужик, — туманно обратился к Саше Некто. — Книгами не интересуешься?

— Нет, спасибо, — качнул головой Саша. В этом и заключалась ошибка. Надо было просто пройти мимо. Теперь же Некто не собирался сдаваться.

— Мужик, — заканючил он. — Слышь, мужик, да ты погоди. Я дешево отдам.

— Не надо, спасибо, — Саша отмахнулся, скатываясь по ступеням в метро. Но Некто висел на рукаве с цепкостью бультерьера и тянул свое жалостливо-протяжное: «Мужик, ну, мужик, ну, погоди, да ты посмотри хоть». На ходу он рванул что-то из-под плаща и сунул Саше под нос. Это была древняя книга. Толстая, в жестком, с «мраморными» разводами, переплете. Страницы книги пожелтели от времени. От них тянуло вечностью и тайной. А еще горячим песком пустыни, струящимся между пальцами, сухим восточным ветром и бесцветным солнцем, иссушающим века в пергамент.

— Ты посмотри, — выдохнул Некто заговорщицки и открыл обложку. Книга была не просто в хорошем, а в идеальном состоянии. Словно только вчера из типографии. Если бы не характерная желтизна и хрупкость страниц, то Саша именно так и подумал бы. На первой же странице мелькнуло название, написанное еще с «ятями»: «Благов‹F44860M›‹198›‹F255D›ствованiе».‹F44860M›

— Себе не оставишь — подаришь кому-нибудь, — продолжал бормотать Некто. И с каждой секундой его голос становился все более трезвым. Сглаживалась пьяная слитность «жужжащих» и «шипящих». — Подарок замечательный, — уже совсем четко сказал Некто. — А я дешево отдам, мужик. За два фуфыря, а? Саша посмотрел на собеседника и увидел совершенно трезвые черные глаза. Почему-то эти глаза напугали его. Он замотал головой:

— Нет, спасибо.

— Постой, мужик, погоди, — пьяность в голосе небритого прорезалась с новой силой, но теперь звучала она неубедительно, словно Некто притворялся, зная, что о его притворстве известно всем и каждому. — Ну, за фуфырь, а?

— Не надо, — ответил Саша, устремляясь к стеклянной двери метро.

— Постой, ну на пиво хоть дай. Помираю, мужик. «Помираю» — это было понятно. Принял вчера человек на душу лишнего, с кем не бывает. Саша опустил руку в карман пальто, погремел монетами, попытался на ощупь определить количество денег в кармане. Не определил. Достал все. При виде купюр глаза Некта загорелись плотоядным огнем. Вполне, кстати, натуральным.

— А… Эта… — тянул он, облизывая пересохшие губы. — На парочку, а? А то там… эта… друзья ждут. Саша выдернул из стопки десятирублевую купюру и протянул Некту. Тот озорно и совсем уж непристойно трезво подмигнул ему и сунул книгу.

— Не надо, — Саша попытался вернуть фолиант.

— Не, мужик, забирай, — губы Некта скривились в усмешке. — Твоя теперь, — и тут же нырнул в толпу. Книга оттягивала руку. Саша покрутил ее, пожал плечами. Ладно, сгодится. Может, и не такая ценная, как кажется, но лишь бы не краденая. С другой стороны, каких только ценностей не подворачивалось случайным людям благодаря тяге некоторых граждан к Бахусу. «И черт с ней, — подумал Саша обреченно. — Нужно будет поговорить с Андреем на работе. Он увлекается старыми книгами. Собирает раритеты. Может, его заинтересует». Держа книгу в руке, Саша прошел через турникет и ступил на эскалатор. Внизу же он легко угодил в медвежий капкан толпы. Безразличные спины сомкнулись вокруг, отгораживая от внешнего мира, выдавливая по капле жизнь, сплющивая, точно гидравлический пресс. Сашу же внезапно потянуло к лицам, к глазам. Он, почти задыхаясь от чужой безликости, шарахнулся влево, наступая на ноги, собирая злобные тычки и сыплющийся вдогон мат, прорвался к встречному потоку, вдохнул полной грудью и… остановился, потому что увидел ее. Она шла навстречу. Высокая, невероятно красивая. Настолько красивая, что Саше показалось: стоило Создателю постараться еще чуть-чуть, и ее красота сама собой перетекла бы в уродство, кукольность, в нечто неживое, сродни манекену в витрине шикарного магазина. Но Он сумел тонко соблюсти правильность черт, сохранив в них жизнь и в то же время наделив свое создание возвышенностью неба. Мужчины заглядывались на нее, оборачивались, сбиваясь с ровной иноходи породистых жеребцов-производителей, спотыкались, но тут же вновь пускались привычным галопом, разочарованно вздыхая, — не про их честь. Саша же встал столбом, открыв от изумления рот. Его толкнули плечом, — «ну че, уснул, что ли, отец», — закрутили, — «проходите, гражданин, не задерживайте», — потащили едва ли не волоком, унося от нее все дальше. И вырваться бы, пойти, побежать, догнать, но держат плотно, цепко, как и положено капкану. А он, вытягивая по-петушиному шею, напрягался в струну, оглядывался, стараясь еще хотя бы раз увидеть ее лицо. У выхода на платформы Саша обернулся в последний раз, уже ни на что особенно не надеясь, и тут же стремглав кинулся к вагону, пока не закрылись двери, успел втиснуться внутрь под снисходительное магнитофонное «Осторожно…», выдохнул, уплотняясь, срастаясь со спиной необъятной толстухи, увешанной многочисленными сумками. Слился с массой и расслабился до консистенции желе. Покачнулся вместе с толпой, когда вагон тронулся и поплыл в черноту тоннеля. И до Кольца, а там механический бег стайного животного в потоке себе подобных к эскалатору и вверх, старательно держась правой стороны, не ставя сумки, не увеличивая шаг и, — упаси Бог, — не поднимая головы. Волоокая снайперша, засевшая в стеклянном бункере, стреляет без предупреждения. Состав, идущий от центра, оказался заполнен лишь на две трети. Саша ухватился за поручень и повис, словно вешалка, поддерживающая пальто и помятый за день костюм. В ядовитом свете люминесцентных ламп гомункулы читали чужие мысли, назойливо втиснутые под пестрые обложки, или безжизненно разглядывали собственные, болтающиеся в пространстве. На лицах — отрешенность и скука. Саша вздохнул, повернулся боком к сиденьям. Он не любил общественный транспорт. Взглянул на соседа — высокого аристократичного красавца в черном с книгой в руках. Тот абсолютно не вписывался в убогую стереотипность «пассажиропотока». Саша невольно скосил глаза на обложку. «Мифы древнего мира» Карла Беккера. Не самое удобоваримое чтение для метро. Под его любопытным взглядом сосед вежливо улыбнулся, словно говоря: «Ничего, ничего, вы мне не мешаете», и снова уткнулся в «Мифы». Интересно, подумал Саша. Знакомое лицо… Где-то я его видел. На работе?.. Нет, не помню… Но тогда где? Саша, достав из-под мышки книгу, раскрыл ее на первой попавшейся странице. Текст, как и заглавие, оказался с «ятями». Не то чтобы мешало читать, но слегка раздражало. В принципе Сашу не интересовала Библия. Но, в свете предстоящих бесед с Потрошителем, прочтение явно не будет лишним. И, наверное, неплохо, что попался ему этот странный небритый пропойца в кепке. Через полминуты он забыл об аристократичном красавце, потому что вдруг уловил смысл только что прочитанных строк…

13 АПРЕЛЯ, ЧЕТВЕРГ.

ВЕЧЕР. ПРЕДВЕСТНИК ЗЛА

«И не пошел Лот в Сигор и стал жить в горе, и с ним две дочери его: ибо он боялся жить в Сигоре. И жил в пещере и с ним две дочери его. И сказал Лот дочерям своим: Я стар; и нет человека на земле, который вошел бы к вам по обычаю всей земли. Итак, вы должны переспать со мной и восставить от отца вашего племя. И вошла старшая в одну ночь и спала с отцом своим. На другой же день вошла младшая и спала с отцом своим. И сделались обе дочери Лотовы беременными от отца своего. И родила старшая сына, и нарекла ему имя Моав, он отец Моавитян. И младшая тоже родила сына и нарекла имя ему: Бен-Амми. Он отец Аммонитян. И было дней жизни Лота девяносто пять лет».

Саша поджал губы. Бывают же совпадения? С закладкой и то так не откроешь, а тут сразу, не глядя. И главное, точно в тему. Как будто в продолжение рассказа Потрошителя. Значит, Лот все-таки принял предложение Ангела. Стал Гончим. Или этим… как его… Гилгулом. Словцо-то какое мудреное. Гилгул. Саша поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить любопытный взгляд соседа. Оно и понятно. С высоты своего почти двухметрового роста аристократ в черном мог заглянуть в Сашину книгу. Человек же, читающий в метро Библию, — явление не менее редкое, чем читатель серьезных исторических трудов. Впрочем, поймав встречный взгляд, аристократ сразу же отвернулся. Пробирающаяся к выходу низенькая тщедушная старушка пресильно «подвинула» Сашу локтем. Он попытался посторониться, но запнулся о собственный «дипломат» и начал заваливаться на сидящих, заодно наступив в толчее кому-то на ногу. Ойкнул, извинился, вцепился в поручень второй рукой, инстинктивно выпустив фолиант. Книга с глухим шлепком упала куда-то ему под ноги. Старушка проложила дорогу к выходу и встала напротив двери с крайне независимым видом. Саша же подтянулся и обрел твердую опору. Правда, он тут же принялся вертеться, глядя в пол.

— Пожалуйста, — мужчина в черном протянул ему подобранную книгу.

— Спасибо, — улыбнулся Саша. — Понимаете, споткнулся и вот…

— Я понимаю, — кивнул тот. — Простите мою навязчивость, но не так уж часто встречаешь в метро человека, читающего Библию. Пусть даже и столь странную. — «Интересно, — подумал Саша, — он что, успел уже рассмотреть, что я читаю?» — Видите ли, я сам увлекаюсь историей и в свое время изучал Ветхий и Новый Заветы. Мне хорошо знакомы тексты канонических Священных писаний, но, уверен, ничего подобного я ранее не встречал. «Началось, — с нехорошим мутным предчувствием подумал Саша. — Вот оно. Редкая книга, никогда раньше не встречал… И это только начало. А уж чем все закончится — одному только Богу известно».

— Я тоже, — небрежно ответил он. — Никогда раньше не встречал ничего подобного.

— Должно быть, любопытно, — улыбнулся красавец.

— Интересно, — ответил Саша не без вызова. — А что такое?

— Нет-нет, ничего. Просто мне казалось, что люди вашего возраста не особенно почитают историю…

— Я почитаю.

— Замечательно, — улыбнулся «красавец». — История — очень любопытная штука. Никогда не знаешь, что именно в ней может касаться тебя лично.

— Я не понимаю… Вы это к чему? У Саши вдруг появилось неприятное ощущение, что что-то тут не так. Как-то уж очень вовремя подвернулся этот аристократичный «любитель истории». И бабушка, толкнувшая его в спину, проделала это с виртуозностью заправского костолома. Нет, конечно, эти, в сущности, пустяковые события были самым обычным совпадением, но… уже завелся в Сашиной груди крохотный червячок беспокойства.

— Не понимаете? — искренне удивился красавец. — А вы прочтите эту книгу. Внимательно прочтите. Как знать, может быть, описываемые в ней события имеют самое непосредственное отношение к кому-нибудь из ваших предков. А то и к вам лично.

— Ко мне лично? — Саша криво усмехнулся. Он все понял. Этот человек был сумасшедшим. Самым настоящим. Саша-то в этом понимал. — Скажите, товарищ, вы давно были у врача?

— Я-то? Нет, недавно. У вас же, кстати, и был, Александр Евгеньевич… И тут же Саша понял, почему лицо «красавца» показалось ему знакомым… Действительно, тот приходил к нему на прием. Несколько месяцев назад. Всего раз или два, не больше, иначе Саша запомнил бы его накрепко. Вот оно что. Теперь понятно, почему «красавец» заговорил с ним. Увидел своего врача…

— И какой же диагноз я вам поставил? — спросил Саша.

— Никакого, — легко ответил тот. — Абсолютно никакого… Ну что ж… — Состав как раз подошел к станции. — Не смею больше отвлекать вас. Тем более что это, кажется… совершенно верно, «Аэропорт». Мне выходить. — Красавец улыбнулся. — А книгу вы все-таки прочтите, Александр Евгеньевич, — добавил он, выходя из вагона. — Она о вас. Красавец пошел по платформе, не оглядываясь, даже беззаботно помахивая рукой. И тут Саша обратил внимание на странный факт. Ни сумки, ни «кейса», ни даже обычного пакета у мужчины не оказалось. Однако и книги у него в руках не было тоже. Саша посмотрел в окно, но странного попутчика на платформе уже не было. Очевидно, успел подняться по лестнице. «Ну и ладно, — подумал он. — В конце концов, этот… его пациент — и прошлый и, несомненно, будущий — мог сунуть книгу под плащ». Он оглянулся в поисках свободного места, увидел, торопливо прошел к нему, присел и вздохнул с облегчением. После толчеи приятно присесть. Поерзал, устраиваясь поудобнее. Пролистал «Благов‹F44860M›‹198›‹F255D›ствованiе». К его удивлению, книга оказалась состоящей не только из стихов, но и из внушительных кусков прозы. Саша отыскал место, на котором остановился, проглядел следующие страницы по диагонали. Что-то о Моисее, о жутких карах Га-Шема, о жертвах. В данный момент Сашу гораздо больше интересовала история потомков Лота. По идее, именно по этой линии шла история Гилгула. Или Гончего. Кому как нравится. «Эта книга о вас…» — припомнились ему слова «красавца». Саша поморщился. Надо же, пять минут беседы с сумасшедшим вне стен кабинета могут испортить настроение на весь вечер. Наконец он наткнулся на нужный кусок: «Спустя несколько времени умер царь Аммонитянский, и воцарился вместо него сын его Аннон. И сказал Дэефет: окажу я милость Аннону, сыну Наасову, за благодеяние, которое оказал мне отец его. И послал Дэефет слуг своих утешить Аннона об отце его. И пришли слуги Дэефетовы в землю Аммонитскую».[1]

* * *

«Вечером на улицах зажгли траурные факелы. Их неверный свет заполнил город дрожащими тенями. Тени скользили по стенам домов, молчаливые, бесплотные. Бесформенными темными пятнами чернели театры, во дворцах не было слышно смеха и веселья, дома тонули во тьме. Город погрузился в глубину молчания, нарушаемую лишь лаем собак. Курился в храмах Астарты фимиам, и его густой сладковатый аромат растекался в жарком вечернем воздухе. Стоящий на балконе царского дворца молодой мужчина несколько минут разглядывал город. Он выглядел усталым. На осунувшемся лице была написана сосредоточенность. Черные, бездонные глаза, казалось, ощупывают дома, заглядывают внутрь, отыскивая людей. Мужчина всматривался в тусклые огни окон, внимательно наблюдал за скользящими по улицам тенями-призраками. Затем он перевел взгляд выше, на поднимающиеся над домами известковые стены Храма Ваала. Последние лучи закатного солнца окрасили белый известняк в кроваво-красные тона, и мужчина, увидев это, помрачнел еще больше. Губы его сжались упрямо, превратившись в тонкую жесткую полосу.

— Мой Царь, — прозвучал за его спиной голос Исава, Первого царедворца. Мужчина не шелохнулся. Он все еще был погружен в собственные мысли. После того как умер его отец и ему, Аннону, сыну Наасову, этим днем помазали голову священным елеем, он мог именоваться Царем Аммонитянским, но это его не радовало. Аннон чувствовал: настало время. Единственное, о чем он жалел, так это о том, что знание не пришло к нему раньше. Если бы им было известно новое имя Архангела, они уже давно могли бы выполнить то, что ему теперь придется выполнять в одиночку. Наас упустил возможность сделать то, ради чего его сын, Аннон, пришел в мир. Хотя и по неведению, но спас жизнь врагу.

— Мой Царь, — повторил Исав негромко. — Прибыли послы Царя Дэефета. Аннон резко обернулся. Его лицо внезапно налилось бледностью и исказилось, словно от невероятной боли. В глазах вспыхнул странный и страшный огонь.

— Чьи послы, ты сказал? — шепотом повторил он.

— Царя Иегудейского Дэефета, — ответил Исав встревоженно. — Но что с тобой, мой Царь? Ты побледнел, словно увидел тень смерти.

— Скажи мне, Исав, — быстро спросил Аннон, — появился ли человек, о котором я тебя предупреждал?

— Странник? — уточнил царедворец.

— Да. Он пришел?

— Пока еще нет, мой Царь. Аннон вошел в притвор и направился к трону — высокому, в пять ступеней, сооружению из слоновой кости и золота.

— Не пускай послов Дэефетовых в город, — резко приказал он. — Скажи им, что в Раббате проказа. Скажи, что болезнь может поразить их.

— Но они уже вошли, мой Царь, — смиренно опустил голову Исав. — Твоя стража впустила их, увидев ефоды иегудейских левитов и наперстники царских судей‹Ефоды — одежды священников, похожие на передники. Изготавливались из льна, шерсти и золота. К ефодам золотыми цепями и кольцами крепились наперстники (хешеды) с двенадцатью драгоценными камнями и два отдельных камня (ониксы) в оправах, на которых были написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых. Левиты — сыны колена Левия. Семейство Аарона помогало священникам при служении в Скиньях. Остальные — гирсоняне, мераритяне и каафяне — исполняли самые разные обязанности, включая обязанности писцов, судей и храмовой стражи. К концу царствования царя Давида численность левитов израильских составляла около 38 тысяч человек.›. Они уже здесь, ждут тебя в открытом дворе. Аннон невольно сжал кулак, до хруста в суставах, так, что побелели костяшки и ногти стали цвета мела.

— Они не должны входить сюда, — приказал он жестко, оставаясь возле трона, но не садясь. — До появления странника никто не должен беспокоить меня.

— Слушаю, мой Царь, — склонил голову Исав. — Но, если мне позволено будет сказать…

— Нет, — прервал его Аннон. — Ты должен сделать так, чтобы посланники Дэефета не увидели странника.

— Но, мой Царь, — Исав явно растерялся. — Я не могу выгнать их из дворца. Царь Дэефет воспримет это как знак неуважения к нему и его народу. И страшен будет гнев иегудейский против народа аммонитянского.

— Делай так, как я тебе говорю, — резко ответил Аннон.

— Да простится мне моя дерзость, — негромко сказал Исав, — но царедворцы обеспокоены тем, что происходит в последнее время, мой Царь. Они верно служили вашему отцу многие годы…

— Поэтому и стали царедворцами, — перебил стройную речь Аннон.

— Да, это так, — согласился Исав. — Но теперь… Мы отказались платить дань Царю Дэефету, как это делают прочие — фелистимляне, арамеи, ваш брат, Царь Моавитянский, и другие цари, — но мы также не собираем армию для войны с иегудеями. Теперь вы пренебрегаете Дэефетовыми посланниками ради какого-то странника… Вам лучше, чем кому бы то ни было, известна жестокость Царя Иегудейского и…

— Мне надоели пустые речения! Делай так, как я тебе говорю! — крикнул Аннон и быстро пошел через зал к двери. — И знай, Исав, мой Первый царедворец, мудрость которого славится на все Аммонитянское царство и за пределами его, — он остановился в шаге от советника и понизил голос до угрожающего шепота, — если посланники Дэефетовы увидят странника, которого я ожидаю, утром следующего дня твоя многомудрая голова украсит жертвенный алтарь в храме Господнем! Это говорю тебе я, Аннон, Царь Аммонитянский, сын Нааса. Теперь иди! Исав помрачнел. Он не понимал происходящего. Ему еще никогда не доводилось видеть Аннона в столь дурном расположении духа. „Неужто, — размышлял советник, покидая притвор, — какой-то странник, бродяга, даже не пророк, дороже мира с Царем Иегудейским? Царь Дэефет, несомненно, будет взбешен. Но известно даже последнему глупцу, какого можно сыскать от Кархемиса до Рефидима‹Кархемис и Рефидим — города Сирии и Египта.›, насколько велик и страшен бывает гнев Царя Дэефета. Стоит ли искушать судьбу?“ Исав украдкой оглянулся на дверь тронной залы, рядом с которой застыла стража.

— Даром ли ты назвал меня мудрым, мой Царь, — пробормотал он сквозь зубы. — Я докажу тебе, что моя мудрость сильнее твоей злобы. Послы Дэефетовы — двое дородных мужей, облаченных в дорогие одежды ашбейского виссона, алые плащи, с драгоценными наперстниками царских левитов на груди и золотыми запястьями, украшавшими правые предплечья, — дожидались в открытом дворе. Один восседал на циновке, потягивая вино, второй стоял, рассматривая богатую отделку фонтана и поглаживая густую, умащенную маслами бороду. Завидев Исава, сидящий посланец нахмурился и отставил чашу. Встречать посланцев Царя Иегудейского должен был выйти сам Царь Аммонитянский. Появление на пиаццо советника означало, что что-то пошло вопреки общепринятым правилам. Исав нарочито неторопливо спустился по лестнице и остановился в нескольких шагах от посланников. Он специально встал так, чтобы вход в Темничный двор‹Темничный двор — специальное помещение при дворце, в котором располагалась стража и помещения для пленников.› оказался в двух шагах за его спиной, а между ним и посланниками располагался фонтан. Сидевшие левиты поднялись. Они не получили ни привычных почестей, ни должного уважения.

— Царь Иегудейский Дэефет будет очень рассержен, что его посланцам не выказали почтения, — сообщил один из левитов негромко, глядя Исаву в глаза. Тот усмехнулся и, наклонив голову, рассматривая гостей исподлобья, ответил:

— Твой Царь будет смеяться, узнав о том, что случилось с тобой. И не только он. Когда вы пойдете в Иевус-Селим, все, кто попадутся на вашем пути, тоже будут смеяться, и по всей земле, от Арамеи до Гесема, станет известно, что Царь Аммонитянский Аннон обошелся с посланцами Царя Иегудейского подобающим образом. Ко мне! Ему не пришлось кричать. Дворец Нааса был спланирован таким образом, чтобы из любой комнаты Царь мог позвать стражу, лишь немного повысив голос. Через секунду из Темничного двора и олеи‹Олея — наружная пристройка к зданию, предназначенная для дворцового караула и слуг.› выбежали солдаты. Под бряцанье мечей они оцепили открытый двор, а четверо копьеносцев встали за спинами чужеземцев. Сотник дворцовой стражи застыл за спиной Исава, ловя каждое его движение. Советнику стоило лишь шевельнуть пальцем, и солдаты растерзали бы левитов. Те побледнели.

— Взять их, — скомандовал Исав. — Срезать обоим бороды до половины, а одежды до чресел. После же выбросьте их из города, как псов. И не забудьте снять наперстники и запястья. — И, глядя в глаза белому, словно соль, посланнику, добавил: — Когда ваши бороды отрастут и вы сможете вернуться в Иевус-Селим, вам уже некуда будет возвращаться. Царь Аннон решил вернуть себе земли, отнятые у его отцов сынами Израиля‹Сыны Израиля — подразумевается двенадцать колен Иакова, получившего имя Израиль (Боровшийся с Богом) после ночного поединка с Ангелом.›. Сотник подал знак охране, и вокруг левитов моментально сомкнулось кольцо мечников. Солдаты обнажили оружие. Все происходило в полной тишине, лишь слышалось потрескивание факелов да тяжелое дыхание посланников. Под ровный топот сандалий по кедровому настилу и негромкий звон ноженных колец группа прошла в Темничную башню. Исав кивнул удовлетворенно. Он не сомневался в правильности предсказаний посланников. Теперь предстояло позаботиться о том, чтобы дело приняло нужный оборот. Исав зашагал к дворцовым воротам и уже через несколько минут растворился в темном лабиринте городских улиц. Он не боялся, что об отлучке станет известно Царю. Всегда можно сослаться на то, что ходил в Храм. Аннон, как и его покойный отец, Царь Наас, полагался на Господа и считался с верой своих подданных. Поплутав по улочкам Раббата, старательно избегая встреч с редкими прохожими, Исав остановился у нищей лачуги, стены которой давно покрылись трещинами толщиной в половину человеческой руки. Дверь была снята с крючьев, — а скорее, ее и вовсе не было, — а проем загораживала лишь легкая занавеска. Исав не стал входить. Он лишь чуть отодвинул полог и позвал:

— Доик. Через несколько секунд из дома выскочил человечек — низенький мужчина, хрупким сложением больше напоминавший подростка. Глаза его были припухшими ото сна, давно не мытые волосы всклочены. От грязных одежд пахло потом и тленом.

— Мой господин, — раболепно прошелестел мужчина, улыбаясь натянуто и оглядываясь через плечо.

— Слушай меня, Доик, — строго и быстро сказал Исав. — Сейчас ты пойдешь ко мне в дом и скажешь слугам, чтобы дали тебе самого быстрого верблюда. Потом ты поедешь в Иевус-Селим, к Царю Иегудейскому.

— К Царю Дэефету? От волнения мужчина сглотнул. Сухой кадык его испуганно дернулся.

— Ты скажешь ему, что Аннон, Царь Аммонитянский, желая унизить и оскорбить Царя Иегудейского, а с ним и весь народ иегудейский, приказал обрезать Дэефетовым левитам бороды до половины и одежды до чресел. Этим днем Царь Аммонитянский Аннон собирается отправить письмоносцев с грамотами к Царям Рехова, Сувы, Мааха и другим дружественным ему арамеям, желая собрать наемников и напасть на сынов Израилевых. Скажешь: посланники Дэефетовы не могут теперь идти в Иевус-Селим и будут ожидать воли Царя своего в Иерихоне. Они подтвердят сказанное мной. Добавь еще, что среди окружения Аннона есть человек, всегда принимающий сторону правого. Он-то и послал тебя в Иевус-Селим. Ты понял меня?

— Да, мой господин, — закивал подобострастно Доик. — Я хорошо понял тебя.

— Но прежде ты заедешь в Иерихон, найдешь первосвященника Елиама и скажешь ему о двух левитах иегудейских, которых надо оставить до времени.

— Да, мой господин, — поспешно согласился Доик.

— И вот еще что, — Исав нахмурился. — Важно, чтобы о твоей поездке не знал ни один человек. Никто, кроме тебя и меня. И сам ты, вернувшись, забудешь о том, куда и зачем ездил.

— Да, мой господин. — Доик многозначительно замялся. Советник понял, снял с пояса небольшой кошель, туго набитый серебряными сиклями‹Сикль — денежная единица у иудеев. Существовал простой (серебряный, реже золотой) сикль и сикль священный. Священный сикль, в свою очередь, делился на бека (половина священного сикля или один простой) и геры (десятая часть священного сикля или двадцатая часть обыкновенного).›, и бросил его собеседнику. Верность, равно как и молчание, дорого стоит. Тот ловко поймал кошель, сжал в грязной ладони, пытаясь на вес определить сумму своего богатства и одновременно с крысиным восторгом глядя на благодетеля. Тот приказал:

— Поезжай немедленно.

— Да, мой господин, — ответил нищий, торопливо пряча кошель в складках лохмотьев. — Я все сделаю. Исав продолжал стоять, и Доик тоже ждал чего-то, может быть, уточнений или разъяснений, однако советник лишь кивнул головой:

— Иди.

— Да, мой господин, — в очередной раз ответил мужчина и стремглав кинулся вдоль по улице, провожаемый долгим взглядом вельможи. Исав же перевел дух. Честно говоря, он немного побаивался этого скользкого маленького человечка. Вернее, не самого нищего, а его ножа, до смешного крохотного, покрытого пятнами ржавчины. Кто знает, что могло прийти на ум Доику. В прошлом наемник, тот умел ловко обращаться с оружием. Вдруг в его гнилой уродливой голове родилась бы нелепая мыслишка: ударить Исава ножом в живот, вспарывая внутренности, превратив важного советника в обычный воющий комок плоти, катающийся в густой уличной пыли. А потом украсть оставшиеся деньги и оттащить залитое кровью тело, старательно ловящее собственные кишки, в царский дворец и сдать с рук на руки дворцовой страже в ожидании благодарностей от молодого Царя. Это было бы умно. На месте нищего сам Исав, наверное, именно так бы и поступил. Но, хвала Господу, он не на его месте. И теперь должен подумать о сохранении не только собственной жизни, но и богатств. Однако этим можно заняться и завтра. Пока же ему надлежит быть во дворце. Возможно, удастся выяснить, кто же тот странный человек, которого так ждет Царь Аннон. Это должно быть крайне важно, и не только для Аннона, но и для Дэефета. Исав зашагал обратно ко дворцу, размышляя о случившемся. То, что он сделал, казалось самым правильным и разумным в подобной ситуации. Аннон заплатил бы нищему не скупясь даже за одно только предупреждение. Он ненавидел предателей, считая предательство и ложь самыми страшными грехами. Непонятно только почему…»

20 часов 17 минут Саша проснулся от накатившего вдруг грохота и неприятного воя тормозов. Поезд остановился слишком неожиданно, и он, сонный, ничего не понимающий, ударился головой о поручень. Еще висел в вагонной духоте густой запах благовоний, еще слышалось потрескивание уличных факелов и далекая перекличка ночной стражи, но уже сквозь вязкую темноту восточной ночи прорезался яркий электрический свет и залил острой тугой болью глаза, выжимая слезы, нахлынула воцарившаяся в вагоне тишина, нарушенная чьей-то недовольной репликой:

— Ну, приехали, блин. Стоящий на сиденье «кейс» упал, пребольно ударив его по ноге. Оказывается, он уснул, причем сидя. Впрочем, последнее неудивительно. Он проспал четверть часа, и Царь Аммонитянский Аннон, и первый советник Исав, и бывший наемник, а ныне нищий проныра Доик, были всего лишь невероятно красочным сном? «Да, — подумал Саша. — Наверное. Сон. На библейские темы. Странно ли, после живописного рассказа о Лоте и его сверхъестественном спасителе. И после чтива. Как говоривает сосед дядя Миша: „В кассу пошло“. А спать хотелось — нет сил. Глаза закрывались сами собой. Вот тебе и ранняя побудка. Саша вновь раскрыл фолиант на титуле, где крупным черным шрифтом было выведено: „Благовѣствованiе“. Без фамилии автора, зато с длинной подписью внизу: „Москва. Типографiя А. И. Снегиревой. Остоженка, Савеловскiй переулокъ, собств. домъ. 1887“. Может быть, в конце?» Он перевернул книгу, перебросил полтысячи листов. Нет, никаких данных в конце тоже не было. Но на последней странице Саша с громадным изумлением прочел: «Я знаю, они ждут меня. Каждый раз это происходит почти одинаково. Они похожи на птенцов, вылупляющихся из яйца. Скорлупа трескается, потом в ней образуется крохотная дырочка, в которую начинают сочиться голоса… Мне ни разу не удалось увидеть их, но, я чувствую, они всегда рядом…» Саша захлопнул книгу и нахмурился. Это не могло быть совпадением. Просто не могло. Таких совпадений не бывает. Текст книги практически дословно совпадал с разговором, запись которого он просматривал сегодня в больнице. Только здесь отсутствовали вопросы. Вопросы того самого доктора, о котором так нелестно отозвался Потрошитель. Саша вновь открыл книгу на титуле. Да, все верно. Дата печати — 1887 год. Вывод напрашивался сам собой: Потрошитель — лжец. Нет, конечно, он грандиозный актер. Возможно даже, настолько грандиозный, что в момент рассказа сам свято верит в то, о чем рассказывает, но не более. Он переиграл. Обманул сам себя, симулируя сумасшествие. Сумасшедший не стал бы заучивать текст наизусть. Если бы у Потрошителя действительно была шизофрения и он действительно вообразил бы себя Гилгулом, то и рассказ его должен был бы звучать в соответствии с внутренним миром Гончего. Иные выводы, иные представления о жизни, иные взгляды на современные нравы. Все-таки книга была издана в конце прошлого века, а написана еще раньше. Объективно, шизофрения — не «я — это он», как полагает большинство обывателей, а своеобразный симбиоз двух личностей, натаскивание психики реального «я» на воображаемый «скелет» фальшивой личности. И какова бы ни была эта личность, в ней всегда обнаруживаются черты объективного, первоначального «я». Саша принялся листать книгу, сравнивая напечатанный текст с сегодняшним рассказом убийцы о гибели Адмы, Содома, Гоморры и Севаима. И чем дальше, тем сильнее крепла в нем уверенность, что Потрошитель просто-напросто пытается водить их за нос. Он рассказывал книжную историю. Страницы переворачивались с пергаментным шелестом, глава шла за главой: Царь Аммонитянский Аннон, сын Нааса, прямой потомок Лота. И его Первый царедворец — Исав. И маленький человечек с блудливыми глазами мартовского кота — Доик. Страницы отматывали годы. Годы чужих жизней и время всеобщей смерти. До конечной еще почти два перегона, в первый тоннель состав вошел только что. А остановки короткие. Успеет он прочитать хотя бы пару страниц? Знакомое предложение: «Он ненавидел предателей, считая предательство и ложь самыми страшными грехами. Непонятно только почему…» Саше стало холодно. Значит, это все-таки был не сон? Он опустил книгу, вдохнул полной грудью, обвел взглядом вагон. На последней остановке вышли еще двое. Теперь народу осталось совсем мало. Никто не обращал на него внимания. И это было неплохо. Значит, или спал, или спокойно сидел. Не сошел, стало быть, с ума. А может быть, он успел дочитать именно до этого куска и только потом уснул, а проснувшись — забыл, в какой момент его сморил сон? Такое случается. Саша вновь раскрыл фолиант. Перевернул очередную страницу. Читаем, не вдумываясь, как романчик Буссенара. Как приключенческую лажу Берроуза, как псевдоисторические «шедевры» Дюма или супругов Голон. Читаем, пока не домчались до конечной…

* * *

«Его ввел старший дворцовой стражи. И был он привычно низок, сгорблен и тощ, словно высохший в пустыне труп. Одет странник просто, но лицо его скрыто покрывалом, обычно предохраняющим от жары. В руке — посох, на боку — дорожная сумка. Странник остановился у дверей, не делая даже шага к трону, и Аннон также не двигался с места. Сидел и смотрел на гостя. Лишь взмахнул рукой, приказывая стражнику удалиться. Тот поклонился и скрылся за дверью, плотно прикрыв ее за собой. Только тогда Царь подошел к страннику.

— Я ждал тебя, Нафан, — сказал он негромко. Тот сдернул покрывало, открывая иссеченное морщинами лицо и густую гриву совершенно седых волос. Губы у гостя были серые, почти бесцветные, отчего казалось, что их нет вовсе. Есть только острый разрез рта. Подслеповатые светлые глаза странника слезились, подбородок, заросший жиденькой седой бородой, мелко подрагивал.

— Я тоже ждал этой встречи, раввуни‹Раввуни (разг.) — почетный титул, даваемый иудеями учителям и законникам. Буквально: господин, учитель.›, — ответил старик. Аннон обнял гостя, повел его к трону.

— Ты устал с дороги, Нафан?

— Гораздо меньше, чем от жизни, раввуни, — сказал старик. — Я жду смерти, как милости Господней. Аннон покачал головой:

— Я очень хотел бы помочь тебе, Нафан…

— Ты ничем не можешь помочь мне, раввуни, — спокойно произнес Нафан. — Мои дни долги, а страдания безмерны. Но они — ничто, по сравнению с твоими. Мне следовало бы печалиться за тебя, а не наоборот.

— Отдохни, — Аннон указал на богато убранный трон.

— Но это твой трон, раввуни, — возразил старик. — Закон гласит: никто не может садиться на царский трон.

— Трон — та же подпорка для чресел. Только чуть более высокая, чем другие, — ответил тот, усаживая гостя. — Но разве имеет хоть какое-нибудь значение, кто из нас выше сидит, Нафан?

— Мой господин никогда не говорил подобного, — пробормотал старик. — Должно быть, вы с ним думаете по-разному, раввуни.

— Мы с ним всегда думаем по-разному, Нафан, — ответил Аннон.

— Зато цель у вас одинакова, — заметил тот и, вздохнув, добавил: — Мой господин советовался со мной. Царь Дэефет собирается послать к тебе левитов с утешениями об отце твоем. Он считает, это хороший повод. Ведь когда-то твой род спас его семью, а значит, ты ничего не заподозришь. Левиты высмотрят твою стражу и твое войско, а как только вернутся в Иевус-Селим, Дэефет призовет корпуса Иоава и нападет на аммонитян. Я хотел предостеречь тебя, раввуни. Не верь посланникам Дэефетовым. Остерегайся их.

— Спасибо, Нафан, — улыбнулся Аннон. — Но ты опоздал. Посланники Царя Иегудейского уже в Раббате.

— Здесь? — На лице старика отразился ужас. Смуглое, выжженное солнцем лицо его стало белее соли.

— Не волнуйся. Левиты не увидят тебя. Я приказал увести их из дворца. Нафан вздохнул с облегчением.

— Твой посланник сказал, что ты хотел меня видеть, раввуни? — с дрожью в голосе спросил он. — Ужели тебе понадобился пророк? — Полоска рта искривилась подобием улыбки.

— Сегодня я буду пророчить тебе, Нафан, — ответил Аннон. — Мы увидимся еще раз. И следующая встреча станет последней. Через два года я погибну. Но за это время ты должен кое-что сделать для меня…

— Мне грустно слышать твое пророчество. Значит ли это, что я останусь один? Старик не лицемерил. Он действительно выглядел расстроенным.

— Возможно, мы увидимся еще, Нафан. Немного позже. Хотя ты, скорее всего, не узнаешь меня.

— Печально. Но говори дальше, раввуни, я внимательно слушаю, — произнес старик.

— Если я попрошу тебя совершить ради Господа нечто ужасное… Например, убийство невиновного. Пойдешь ли ты на это? Старик повернул голову и уставился слезящимися глазами на Аннона. Тот сидел рядом с троном и тоже смотрел на гостя.

— Разве это ужасный поступок в царствии убийцы, где не убивают только младенцы и дряхлые старики, не могущие держать в руке нож? Разве для тебя я не отговорил Царя Дэефета строить Ковчег его Богу? Это ли не грех? Почему же, ответь мне, раввуни, щеки твои покрылись румянцем стыда? Почему на глазах твоих выступили слезы, как будто ты не молодой муж, а дряхлый старец?

— Прости меня, Нафан. — Аннон сжал в своих пальцах ладонь старика и прикоснулся к шершавой коже горячим лбом. — Я сам боюсь того, что нам предстоит.

— Я слушаю тебя, раввуни.

— Ты знаешь, у Царя Дэефета уже есть дочь и пять сыновей. Их яда можно не бояться, он уйдет в землю. Ни одному из них не удастся взойти на трон и править, сея страх, ненависть и смерть. Но при одном условии. Через год Царь Дэефет родит шестого сына. Этот ребенок будет зачат во грехе и, если он останется жить, его путь земной окажется настолько кровав и ужасен, что небеса содрогнутся и вопиют к Господу, Творцу нашему, о справедливости. Шестой сын Дэефетов будет Черным Ангелом и предвестником прихода Великого Зла. Так сказал мне Ангел Господень. — Аннон ожидал какой-нибудь реакции со стороны старика, но тот молчал. — Он должен умереть. И тогда не случится самое страшное.

— Разве может быть страшнее, чем уже есть, раввуни?

— Может, поверь мне, Нафан. Может быть гораздо, гораздо страшнее. Если шестой сын Дэефета останется жить, мир перестанет существовать.

— Мне страшно от твоего знания, раввуни, — пробормотал старик.

— Скоро Царь Дэефет пойдет войной на царство Аммонитянское, — заговорил вновь Аннон. — Война эта будет длиться два года. Потом она закончится, а вместе с ней закончится и моя жизнь. Он вдруг помрачнел, вспомнив последнюю часть пророчества Ангела: „Ты сам приведешь иегудеев в Раббат“.

— Что с тобой, раввуни? — спросил встревоженно пророк.

— Ничего, Нафан, — встрепенулся тот и повторил: — Ничего. — Он посмотрел на старика, затем продолжил глухим, ломким голосом: — За полтора года ты увидишь столько крови и боли, что душа твоя станет корчиться от ужаса.

— Она уже корчится от ужаса, раввуни, когда я вспоминаю о прожитом и думаю о предстоящем.

— Ты увидишь много больше, поверь мне. Много больше того, что уже видел, и много больше, чем можешь себе представить… Старик замолчал надолго. Он смотрел на собеседника туманно, плывя где-то в собственных мыслях. Наконец Нафан спросил тихо:

— Скажи мне, раввуни, тебе приходилось читать псалмы, что сочиняет мой господин, Царь Дэефет?

— Я знаю эти псалмы, — кивнул Аннон. — Но почему ты спрашиваешь?

— Тогда ответь мне, раввуни, — понизил голос старик, заглядывая собеседнику в глаза. — Как может сочинять такие псалмы тот, чья душа черна, как ночь, что над краем мира. Тот, кому смерть младенца невинного в радость? Тот, кто улыбается, слыша плач старика? Как может призывать к Господу тот, чьи помыслы смердят, словно пустынный пес в третий день смерти?

— Царь Дэефет верит в своего Господа, и в этом он искренен. — Аннон не отводил взгляда. — Оттого и искренность, и любовь безмерная к Господу в словах его. Оттого и верят ему те, кто идет за ним, и почитают Господа его. Старик опустил глаза и уставился в пол. Он моргал, а по ссохшимся морщинистым щекам текли редкие слезы.

— Тогда скажи мне, раввуни, верно ли ты знаешь, что мы идем по пути, указанному истинным Господом?

— Несчастный старик, — прошептал Аннон. — Ты читал псалмы Дэефетовы?

— Я читал их всю ночь, раввуни, — сказал Нафан. — И еще день и еще одну ночь. И сердце мое разрывалось от горя, а разум мой, ветхий, как мир, созданный Господом, замутился от сомнений. Я потерял веру и мне стало страшно от этого. Помоги мне вновь укрепиться в вере моей. Попроси Господа дать мне знак. Помоги понять, что я не ошибаюсь в помыслах и поступках своих. Прошу тебя, раввуни…

— Несчастный старик, — повторил Аннон и покачал головой. — Мне жаль тебя, но я не могу дать то, о чем ты просишь. Я не Ангел Господень. Я такое же дитя Господа, как и ты, и то же право имею просить Его. Если Господу будет угодно, Он даст тебе знак. Если же нет… Тебе останется уповать на свою душу, поскольку она и есть частичка Господа, живущая в тебе. Доверься ей. Нафан кивнул обреченно. Ответ Аннона не удовлетворил его. Это отчетливо прочитывалось во взгляде старика.

— Раввуни, раз ты знаешь, что Царь Дэефет родит сына, то, наверное, тебе открыто, от кого? — спросил он медленно.

— От Вирсавии, дочери Елиама, — ответил Аннон после короткой паузы.

— Вирсавия, дочь Елиама? — Белые брови старика выгнулись, словно радуга. — Но ведь она жена Урии Хеттеянина, одного из тридцати оруженосцев Иоава, племянника и военачальника Дэефетова?[2] Или ты имел в виду какую-то другую Вирсавию, о которой мне пока неизвестно?

— Нет. Все правильно, Нафан. Пока Вирсавия действительно жена Урии, сына народа хеттеева‹Хеттеи — народ ханаанский, потомки Хета. Хет являлся сыном Ханаана, который, в свою очередь, был сыном Хама. Согласно Библии, весь народ ханаанский по велению Бога подлежал истреблению, но избежал гибели и даже был достаточно многочислен.›. Но скоро Дэефет заберет ее в свой дом, а Урия умрет.

— И когда же это случится, раввуни?

— Скоро, — ответил Аннон. — Ты узнаешь обо всем в свое время. — Он поднялся со ступеней трона и направился в дальний конец залы, к балкону. Нафан молча следил за ним. — Когда Вирсавия забеременеет, ты откроешь ей правду. Обо мне, о себе, о Дэефете и о будущем ребенке.

— Ты думаешь, она поверит мне, раввуни? — спросил старик.

— Ты ведь пророк, Нафан. Первый пророк в царстве Иегудейском. Хотя тебе придется вложить в свои слова всю душу. — Аннон обернулся на ходу. — Расскажи ей о скорой гибели мужа, расскажи о своей боли. И тогда она поверит. А когда она поверит, ты дашь ей настой. — Он остановился у балкона и отдернул занавес. В стене располагался тайник — крохотное углубление, скрытое подвижной пластиной. В тайнике хранился небольшой золотой сосуд, формой напоминающий кувшин. Взяв его, Аннон вернулся к трону и протянул сосуд Нафану. — Вот он. Вирсавия должна пить по две капли каждый день весь последний месяц беременности. Нафан взял „кувшин“, покрутил его в руках. Узкое горлышко сосуда было запечатано царской печатью.

— Что это?

— Египетские травы, смешанные с пальмовым маслом, — ответил Аннон. — В малых дозах настой безвреден для женщины, но губителен для плода. Младенец умрет во чреве и его безвинная душа отправится в царствие Господа. Нафан спрятал сосуд в сумку на поясе.

— Хорошо, раввуни. Если начнется война, если мой господин заберет Вирсавию в свой дом и если Вирсавия после этого забеременеет, я сделаю так, как ты сказал. Правота твоих слов — это ли не знак Господа? Но… Что же потом, раввуни? Когда я увижу тебя снова?

— Ты увидишь меня, Нафан, когда я тайно приду в Иевус-Селим…»

20 часов 23 минуты Автобус пришел быстро. Десять минут до нужной остановки, и Саша вывалился в необъятную ночь, словно десантник из чрева пузатого транспортника. Он ловко прошмыгнул в темноте между тюремно-бетонным забором детского сада и плешивой оградкой чьего-то частного подбалконного огородика, мимо бойлерной с вечно шныряющими под ногами развязными крысами и оказался у своего дома. Третий подъезд, третий этаж. «Интересно, — размышлял Саша, поворачивая ключ в замке, — ушла Татьяна или нет?» Татьяна не была его женой. Нельзя даже сказать, что они жили в «гражданском браке». Так, захотелось — встретились, не захотелось — не встретились. Захотелось — провели вместе неделю или месяц, захотелось — час. Удобные, ни к чему не обязывающие отношения. Он открыл дверь квартиры и шагнул в полумрак. Никого. Что же, это, наверное, к лучшему. Саша разделся и направился в комнату. Так и есть, Татьяна ушла. Надолго или нет — выясняется по верной народной примете: если в холодильнике стоит миска с фаршем, значит, ждите завтра к обеду. Он прошел в кухню, но сразу выяснять наличие фарша не стал, а сначала снял трубку телефона и набрал номер Андрея — коллеги и страстного библиофила. И только потом, удерживая трубку плечом, открыл холодильник. Фарш стоял на верхней полке, под морозильным отделением. Саша улыбнулся и закрыл дверцу. Как раз в эту секунду на другом конце провода сняли трубку.

— М-да? — Голос у Андрея весомо-вальяжный, как у барина после сытного обеда. Он всегда начинает разговор таким вот дурацким голосом. На случай, если это звонит одна из его многочисленных женщин. Надеется, что не узнают.

— Андрей? Это Саша Товкай. Здравствуй.

— А-а, Сашка, привет, — узнав коллегу, Андрей сразу заговорил нормально. — Тебя сегодня на работе не было?

— Да, привлекли… к общественно-полезным мероприятиям. Весь день коту под хвост.

— Но мероприятие-то прошло благополучно? — Андрей усмехнулся. Кто про что, а вшивый про баню…

— Нормально, — ответил Саша, еще не зная, не покривил ли душой. — Как у тебя дела?

— Да Галка позвонила и на жену нарвалась, — поделился Андрей. — Тут, старик, такое началось — аж мухи к стенам прижались. — Саша усмехнулся. — А ты чего звонишь-то? — спохватился приятель. — По делу?

— По делу, — Саша вздохнул. — Мне, понимаешь, консультация твоя требуется.

— Что, больной сложный?

— Да нет, не больной. С больными, будь уверен, я сам разберусь. — Саша присел к столу. — У меня к тебе другой вопрос.

— Выкладывай, — легко согласился Андрей.

— Ты никогда не слышал об издательстве А. И. Снегиревой?

— Слышал, — мгновенно насторожился Андрей. Когда речь заходила о чем-либо, имеющем отношение к книгам, он сразу делал стойку, как охотничий пес на дичь. Учитывая же, что Саша никогда раньше не заговаривал с ним на эту тему… Можно себе представить, какой голос стал у Андрея. — Только не издательство, старик, а типография. Была такая. В Савеловском переулке, если мне не изменяет память. А что?

— Понимаешь, — начал Саша, — сегодня я у одного типуса купил книгу.

— Что за книга? — деловито поинтересовался Андрей.

— «Благовествование». Правда, ни автора, ничего. Только год издания — 1887-й и типография этой самой Снегиревой А. И.

— Как, ты сказал, называется книга? — По изменившемуся голосу Андрея Саша понял: сообщение его взволновало. — Сейчас, погоди, я телевизор потише сделаю. — Он отлучился на несколько секунд, затем голос его возник снова: — Как, говоришь, название книги?

— «Благовествование». Вроде Библии, только стихи с прозой.

— А она у тебя с собой?

— В коридоре лежит, на полке.

— Сходи возьми. — Андрей старался говорить равнодушно, но Саша чувствовал, как тот взволнован. — Посмотреть кое-что нужно.

— Подожди, — Саша поднялся, сходил в прихожую, взял с полки книгу и вернулся в кухню. — Взял.

— Там, посмотри, на цифре «7», в дате, хвостик в самом низу должен быть такой… вроде размытый, но не размытый, контур четкий, а ощущение такое, как будто плохо пропечатано. Нет? — почти с надеждой спросил он. Саша наклонился над книгой, пригляделся. Точно. Как будто в самом низу хвостика краску смазали водой, но потом тщательно очертили контур.

— Есть, точно, — сказал он, отчего-то улыбаясь. — А я не заметил.

— Сколько заплатил? — спросил Андрей.

— За книгу? Десять.

— Сколько? — Андрей даже присвистнул. — А, ну да, ты же говорил, что у алкаша взял… Что я могу сказать, старик?.. Тебе повезло. Десять тысяч — это по-божески. Даже более чем.

— Да нет, Андрюш. — Саша засмеялся. — Не тысяч десять, а рублей.

— Руб… — тот от изумления лишился дара речи, откашлялся, спросил сипло: — Он продал тебе книгу за десять рублей?

— За две бутылки пива. — Саша улыбнулся. Ему приятно было удивление коллеги. Тем более знатока книг.

— Черт… — только и выдохнул тот. — Ну черт, а? Ну почему этот кретин не наткнулся на меня? — И переспросил: — За десять рублей?

— За десять, — подтвердил Саша.

— Черт, — снова выдохнул Андрей. — Вот черт, а? — И тут же быстро спросил: — А состояние? В каком она состоянии?

— В отличном, — ответил Саша. — Как новенькая. Андрей помолчал секунду, затем вынес вердикт:

— Левак. Не может такого быть.

— Почему?

— Подумай сам. Откуда у алкаша такая книга и в таком состоянии? В лучшем случае — подделка. В худшем — спер у кого-нибудь. Но тогда за ней уже пол-Москвы охотится. Найдут — худо будет.

— Почему?

— Потому, Саша, — ответил мрачно Андрей, подумал секунду и добавил: — Подделка. Хотя… Значок же на семерке… Ладно, я сейчас к тебе приеду.

— Постой, — попробовал было отбиться Саша, но Андрей уже бросил трубку. Впрочем, его случай относился к маниям. Если подворачивался редкий экземпляр, он готов был ехать в любое время и на любое расстояние. Наверное, такими и должны быть истинные коллекционеры. Маньяками. Саша нарезал колбаски, растопил в сковородке приличный кус сливочного масла, добавил пару ломтиков сала, разбил три яйца, убавил огонь и накрыл крышкой. Пока ужин доходил, присел к столу, закурил и открыл книгу.

* * *

«Аннон тяжело смотрел в лицо Исава. Он ждал. Первый царедворец откашлялся. Ему было неуютно под жестким, страшным взглядом Царя. Такой взгляд может означать только одно — смерть. К тому же Аннон сидел на высоком троне, а царедворец стоял, и ему приходилось смотреть на Царя снизу вверх, задирая голову. Очень удобно, если хочешь полоснуть подданного ножом по горлу. За спиной Исава уже ожидали мечники из царской охранной когорты. У них были безразличные лица. Они не знали, что такое жалость, но отлично знали, что такое беспрекословное повиновение. У дверей застыл тысяченачальник царской когорты. Если бы Аннон хоть на мгновение заподозрил в поступках Исава злой умысел, ему было бы достаточно согнуть палец — и голова Первого царедворца покатилась бы по полу, орошая кровью драгоценный кедр.

— Мой Царь, — пробормотал Исав. — Ты сам приказал мне увести посланников Дэефета, чтобы они не смогли увидеть странника. Единственное место, где они были под присмотром — Темничный двор.

— Ты приказал обрезать левитам бороды, — прежним тоном продолжал Аннон. Он старался уловить малейшие перемены в лице Исава. Движение глаз, непроизвольное подрагивание мышц, румянец, проступающий на щеках. — Ты приказал также срезать им до половины одежды. Тебе известно, что это означает, мой первый советник?

— Я знаю, что это означает, мой Царь. Оскорбление.

— Нет, ты не знаешь, Исав. Это означает не оскорбление. Это означает войну. — Аннон резко ударил ладонью по подлокотнику кресла и подался вперед. — Царь Дэефет пришлет к Раббату войско иегудейское! Тебе ведь известно, что мы не можем сейчас драться с иегудеями! Нас слишком мало!

— Да, мой Царь. Мне это известно, — подтвердил Исав. — Но прошу тебя, позволь мне объяснить мой поступок! Аннон откинулся на спинку трона.

— Постарайся сделать это быстро и убедительно, Исав. Если тебе дорога жизнь.

— Мой Царь, я мог бы увести левитов во внутренние покои, но… — Исав поднял палец. — Они заподозрили бы подвох! Почему их не провели в притвор? Почему Царь Аммонитянский сам не принял послов Дэефетовых? Почему их торопятся увести со двора? Это уже было бы не оскорбление. Это было бы начало войны! Причем немедленное! Через день у стен Раббата стояли бы войска иегудейские, и мы ничего не успели бы предпринять. Да, я приказал проявить неуважение к послам, обрезав им бороды и одежды и выбросив за ворота. Да, теперь Царь Дэефет начнет войну против Царя Аммонитянского. Против тебя, мой Царь. Все это так, и я не снимаю с себя вины за содеянное, но, Господь свидетель, в поступках своих я прежде всего руководствовался заботой о царствовании твоем и о твоем народе.

— Не призывай Господа в свидетели! — вдруг зло рявкнул Аннон. — Господь не помощник тебе! Не ожидавший подобного Исав на секунду остолбенел, но быстро взял себя в руки и продолжил:

— Прости, мой Царь. Я хотел сказать лишь, что левиты иегудейские не могут пойти в Иевус-Селим без бород и одежд. Им придется пережидать в дороге. Мы же успеем отправить за подмогой к арамеям! Прежде чем иегудеи поймут, в чем причина столь долгого отсутствия их посланников, у нас будет достаточно наемников, чтобы сокрушить войско Дэефетово. Но даже после того, как Царь Иегудейский узнает о страшном оскорблении, ему понадобится несколько дней, чтобы собрать воинов и привести их к Раббату. За это время мы хорошо подготовимся к битве, мой Царь. Исав замолчал и склонил голову, показывая, что покорно ожидает решения Аннона и примет его, каким бы оно ни было. Тот молчал, то ли обдумывая сказанное, то ли прислушиваясь к чему-то. Наконец Царь кивнул, сказал с фальшивой ровностью, обращаясь к Исаву:

— Иди. Ты мне больше не нужен, Первый царедворец. Иди.

— Но, мой Царь… — бледнея, прошептал тот.

— Иди, Исав, — повысил голос Аннон. — Твоя мудрость оказалась слишком тяжела для меня. Можешь спать спокойно. Я не стану отнимать твою жизнь.

— Благодарю тебя за великодушие, мой Царь, — прошептал Исав, поднимаясь. — Но, Господь свидетель, я ничем не провинился перед тобой…

— Не смей клясться именем Господа! — вдруг закричал Аннон, вскакивая. Исав испуганно попятился. На секунду ему показалось, что Царь стал втрое выше ростом. Хотя, наверное, виной тому был страх и высота трона. Понизив голос до угрожающего шепота, Аннон продолжил: — Если ты еще раз произнесешь „Господь свидетель“, я прикажу отсечь тебе голову! Под внимательными взглядами мечников Исав спиной заскользил к двери. Он торопился убраться подобру-поздорову. За ним еще не успела закрыться дверь, а тысяченачальник уже положил ладонь на рукоять длинного боевого ножа, висящего на правом бедре, и вопросительно посмотрел на Аннона, ожидая приказа.

— Нет, — сказал тот. — Пусть уходит. Отправь немедленно письмоносцев к брату моему, в Раббат-Моав, к арамеям в Мааху, в Беф-Рехов, в Суву, в Истов. Деньги возьми у казначея. И не скупись. Нам понадобится много сильных воинов. А теперь оставьте меня. Я устал и хочу побыть один. Стражники быстро вышли за дверь. Аннон же тяжело поднялся на ноги. Вот и сбылось первое предсказание Ангела. Теперь-то он знает, что война неизбежна. Но значит ли это, что верно и все остальное? Нет, Аннон не сомневался в верности предсказания о рождении сына Предвестника. Он мог бы и сам предсказать приближение Зла по серым облакам страха, с каждым днем все более сгущающимся над Палестиной. Его волновало предсказание о собственной гибели. Он не хотел умирать и, как большинство людей, боялся смерти. Ему было страшно. Аннона не радовало даже, что это не навсегда и что, умерев, он через секунду возродится снова. Он страшился самого факта смерти, боялся, что, как и в прошлый раз, боль не умрет окончательно. Она станет копиться как напоминание о содеянном и будет расти в нем до тех пор, пока он не начнет сходить с ума еще при рождении.

— Господи, — прошептал Аннон серыми губами, чувствуя, как капли пота текут по его вискам. — Великий мой Боже, если позвал меня за собой, скажи, нельзя ли как-нибудь избежать ТАКОЙ смерти… — Он закрыл глаза и стоял, покачиваясь, посреди огромной залы, несчастный и одинокий. — Я ведь делаю все, что ты говоришь, помоги же мне… Почему ты судишь и правого и виноватого одинаково? За что посылаешь самому верному рабу своему такие страдания, ответь, Господи? — Он заплакал и медленно опустился на колени. Слезы, смешиваясь с каплями пота, быстро сползали по впалым щекам и падали на ковер. — Мне страшно, Господи. У меня нет больше сил терпеть это. Я так боюсь. Я боюсь боли, Господи. Сделай хотя бы смерть мою не столь ужасной. Пожалуйста, Господи. Сделай так… Словно дуновение ветра коснулось его лица. Аннон открыл глаза и увидел стоящую рядом полупрозрачную фигуру мужчины. Через его тело был виден колышущийся балконный занавес и звезды. Аннон сел, обхватил руками колени, положил на них подбородок. Огонь в его глазах погас. Они стали тусклыми и безжизненными.

— Это ты, Ангел… — протянул Аннон пустым ломким голосом. — Значит, Он опять прислал тебя. — Ангел висел в воздухе и молча смотрел на него. — Снова слова. Много ничего не значащих слов. Когда это закончится, Ангел?

— Когда ты повергнешь в бездну своего врага, — просто ответил тот.

— Да, ты уже говорил мне это. — Последняя слезинка скатилась со щеки Аннона и упала ему на руку. — Не в этот раз? — Ангел молча покачал головой: „Нет“. — Но… Я мог бы собрать большое войско, очень большое, и сокрушить Дэефета, и… — „Нет“. — Неужели ничего нельзя изменить? — „Нет“. — Совсем ничего? — „Нет“. — Ты обманул меня, Ангел.

— Я никогда не обманывал тебя.

— Не договорить — все равно, что обмануть, — прошептал Аннон. — Ты не сказал мне, что боль не исчезает после перерождения.

— Ты мог бы избавиться от боли, если бы захотел, — ответил тот. — Но ты не хочешь. Сам не хочешь.

— Как? — Аннон вскинул голову, с надеждой взглянул на Ангела. — Скажи мне, как это сделать?

— Надо просто свыкнуться с ней. — Ангел опустился на ковер рядом и посмотрел ему в глаза. Заговорил тихо, увещевающе. — Сначала она станет слабее. — Словно теплая морская волна накрыла напряженное тело Царя, принеся с собой облегчение. Боль действительно пошла на убыль, и Аннон наконец получил возможность вздохнуть полной грудью. — Потом еще слабее. — В теле осталось лишь невнятное напоминание о только что пережитом страдании. Досадливое, но легкое, словно укус москита. — А со временем она исчезнет вовсе. — Аннон вдохнул, медленно, наслаждаясь блаженством спокойствия. — Видишь? Я не уменьшал твою боль, просто на минуту сделал ее привычной. Сейчас твое тело не испытывает страданий. Но боль осталась. Посмотри, вот она. — Ангел коснулся бесцветным пальцем груди Аннона, и тот вдруг заметил, что его тело тоже становится мутновато-прозрачным. Там, где должно было биться сердце, пульсировал черный сгусток, похожий на медузу. — Это твоя душа, — объяснил Ангел.

— Почему же она черна, Ангел? — изумленно прошептал Аннон.

— Потому что ей больно, — просто ответил тот.

— А… у Царя Иегудейского, Дэефета, она тоже черная?

— Да, — кивнул Ангел.

— Тогда в чем же между нами разница?

— В причине. Твоя душа черна болью, душа Дэефета — страхом. Но Царь Иегудейский привык к страху и не чувствует его. Привыкни и ты к боли. Освободи свою душу, Гончий, и боль исчезнет. Она станет частью тебя. Как мысли. Как рука или нога. И тотчас все нахлынуло вновь. В грудь Аннона словно вонзился ржавый меч, провернулся с хрустом, сокрушая ребра и внутренности. Но теперь, после короткого отдыха, боль показалась стократ сильнее. Лицо Царя стало пепельно-серым. Аннон опять задохнулся, рухнул на бок, заворачиваясь в плащ, стискивая до скрипа зубы и все равно не находя сил задержать в горле хриплый, захлебывающийся вой.

— Свыкнись с ней, — напомнил Ангел. — Это просто. Забудь о боли, и она исчезнет сама собой.

— Я не могу… — простонал Аннон.

— Ты научишься. — Ангел поднялся. — Со временем.

— Когда это все закончится? Скажи мне! Ты ведь знаешь… — прошептал Аннон онемевшими губами.

— Нет, — Ангел улыбнулся грустно. — Я знаю лишь немногим больше, чем ты. Каждый раз тебе дается возможность выбора. И ты делаешь его. Он приближает тебя к победе или удаляет от нее.

— Но ты же можешь подсказать мне… — закричал Аннон. — Ты можешь! — Страдание, прозвучавшее в его крике, могло бы расколоть небо. — Ты ведь мой Ангел! МОЙ!

— Да, я твой Ангел, — согласился тот. — Но выбор дается тебе не мной, а Господом. Ты сам должен сделать его. Сам, без чьей-либо помощи. Возможность выбирать путь — это единственное, что вы, люди, получили от Творца в безраздельное пользование. Последние слова прозвучали уже сами по себе. Ангел исчез. Аннон опрокинулся на спину, сжался в позу эмбриона, подтянул ноги к груди и закричал от боли и отчаяния…

* * *

В эту секунду на пустынной горной дороге Нафан остановил своего ослика и оглянулся на виднеющийся у самого горизонта, в разломах Галаадских гор, аммонитянский город Раббат».

* * *

Противно тренькнул звонок таймера. Саша оторвался от чтения, отложил книгу, взял большую тарелку, выложил на нее яичницу, нарезал хлеба и налил молока. Критически осмотрел свой скромный холостяцкий ужин и подумал о том, что с большим удовольствием съел бы котлету. Но котлет не было, котлеты будут завтра, а кушать, однако, хотелось именно сейчас. Саша подсел к столу и принялся есть. Он как раз поднес ко рту первый кусок, когда раздался нетерпеливый звонок в дверь. «Это называется „закон подлости“», — подумал Саша и посмотрел на часы. Со времени их разговора с Андреем прошло всего-то одиннадцать минут. Странно, не успел бы Андрей добраться за такое время. Ну, конечно, если в его распоряжении не имелось личного вертолета. Саша отложил вилку и пошел открывать. Это все-таки был Андрей. Он выглядел запыхавшимся и всклокоченным.

— Где? — спросил с порога, даже не поздоровавшись. — Книгу… Покажи! Приятель задыхался и от этого говорил предложениями длиной в одно слово.

— Пойдем, — кивнул Саша. — Как тебе удалось так быстро доехать?

— Частника. Взял, — отмахнулся тот, стаскивая туфли и одновременно лихорадочно срывая с тощей шеи шарф. — Заплатил. За скорость. Они прошли в кухню. Саша указал на стул:

— Присаживайся, — и сел сам. — Чаю хочешь?

— Книгу, — умоляющим тоном протянул Андрей. Саша, пробормотав: «Одно другому не мешает», подвинул Андрею книгу, а сам занялся ужином. Андрей несколько секунд восторженно рассматривал фолиант, затем осторожно, затаив дыхание, взял его в руки. И только спросил сдавленным шепотом:

— Ты рядом с ним ешь?

— А что мне делать? — удивился Саша. — Читал, пока готовил.

— Ты же мог жиром на нее попасть, — почти простонал Андрей. — Жи-иром! — Он открыл книгу, полистал, рассматривая титул, достал из кармана мощную лупу. Затем открыл какую-то известную только ему страницу, отыскал нужную строчку, провел по ней пальцем, выдохнул с отчаянием человека, убитого рухнувшей надеждой: — Подлинник, — и тут же горячо воскликнул: — Продай!

— Нет, — Саша, не прерывая ужина, покачал головой. — Не продам, извини. Она мне еще нужна.

— Хорошие деньги заплачу. Десять тысяч!

— Нет, Андрюш, извини. Она мне по работе нужна. Закончу — пожалуйста, забирай хоть за десять рублей. Но сейчас не могу. А Андрей уже не мог выпустить книгу из рук.

— Десять тысяч долларов, дубина! Не рублей, а долларов.

— Нет.

— Двадцать! Больше у меня сейчас нет. Саша доел, поставил тарелку в раковину, вытер салфеткой губы.

— Она что, настолько редкая?

— Ты представить себе не можешь насколько, — отчего-то шепотом ответил Андрей. — Их было напечатано всего четыре экземпляра. В октябре 1887 года. Говорят, заказал какой-то иностранец. То ли англичанин, то ли американец. Первый экземпляр он увез с собой. Второй хранился у… ну, ты все равно не знаешь, у одного коллекционера. Потом у него дома случился пожар и вся библиотека погибла. «Благовествование» в том числе. Ходят слухи, что третий экземпляр находится в спецхране «Ленинки» и выдается только по спецзаказу очень высоких лиц. О четвертом же никто ничего толком не знает. Скорее всего, именно его ты и купил сегодня. — И добавил с невероятной тоской: — За десять рублей.

— Интересно, — пробормотал Саша. — И что, если я сейчас напечатаю четыре экземпляра какой-нибудь книги, она тоже будет цениться, как это «Благовествование»?

— Да что ты, — Андрей нервно усмехнулся. — С тобой никто не станет связываться. Самиздат — и то больше шлепает. А четыре экземпляра, скажут, дешевле на ксероксе переснять или отсканировать, а потом сбросить на лазерный принтер и переплести. Эту же книгу отпечатали типографским способом, понимаешь? Ради всего-то четырех экземпляров верстали, набирали гранки, печатали, резали, брошюровали. Даже сейчас такая работа стоила бы бешеных денег, а уж тогда-то… Зато «Благовествование» — одна из немногих книг, которые, будучи изданными ничтожным тиражом, все-таки попали в общий книжный каталог.

— Понятно. Саша оценил мизерность тиража и состоятельность заказчика, но испытывать больше почтения к самой книге не стал. Мало ли кому какая вожжа под хвост попадет. Захотелось какому-нибудь миллионеру заграничному напечатать книгу — взял да и заказал.

— Но это еще не все, — поглаживая «мраморный» переплет фолианта, добавил Андрей. — Даже тираж и каталог, возможно, не сделали бы ее столь ценной, если бы не одно «но». Точно такие же книги были отпечатаны в Лондоне, Мюнхене, Париже, Мадриде, Риме, в Афинах и в Пекине. В Китае ее, правда, переписывали вручную, но и там она зарегистрирована официально.

— Что, точно такие же книги? — поинтересовался Саша, кивая на фолиант.

— Ну, не точно такие же, конечно, — ответил Андрей. — На разных языках, наверное.

— Почему «наверное»?

— Да потому, что почти все экземпляры утеряны. Якобы по одной книге лондонского и мюнхенского изданий было вывезено в Штаты еще во время Второй мировой войны, и теперь они хранятся в Библиотеке Конгресса. Я пытался выяснить через Интернет, но так ничего и не узнал. То ли они не предназначены для открытого доступа, то ли это просто байки. Не знаю, врать не стану. Какие-то тома погибли. Другие ушли в частные руки. — Андрей продолжал поглаживать переплет «Благовествования». — Слушай, — он пожевал губами. — Может быть, все-таки продашь, а? Хорошие же деньги плачу.

— Нет, — в третий раз отверг заманчивое предложение Саша. — Недельки через две, максимум через месяц, заберешь и так. У тебя даже сохраннее будет. А то и верно жиром еще заляпаю. Такое-то сокровище. — Он улыбнулся, однако приятель шутки не понял, помрачнел от одной только мысли, что Саша может заляпать подобную ценность жиром. — Но пока она мне нужна.

— Ладно, — вдруг легко согласился Андрей и поднялся. — Нужна так нужна. Как говорится, хозяин — барин. А где купил-то, говоришь?

— На Сухаревке, в метро.

— А что ты делал на Сухаревке? — удивился Андрей.

— Да в Склиф ездил, — отмахнулся Саша. — К одному деятелю.

— А, — понимающе мотнул головой Андрей. — Ясно. На Сухаревке, значит? А как выглядел этот тип? Ну, тот, что книгу продавал?

— Тебе-то зачем?

— Так. Съезжу на всякий случай. Вдруг он еще что-нибудь из раритетов принесет? По червонцу, — Андрей нервно улыбнулся.

— Низенький, примерно вот такой, — Саша рукой обозначил рост давешнего продавца. — Серый плащ, кепка. Рыжая щетина. Пожалуй, все.

— Не густо, — оценил Андрей. — Ладно. Найдем как-нибудь. Он поднялся из-за стола. Помялся, поглядывая на книгу, затем решительно махнул рукой:

— Нет так нет. Андрей прошел в коридор, натянул еще сырые туфли, намотал на шею шарф, сам открыл замок и потерянно вышел на площадку. Он пошел вниз по лестнице, и вид у него при этом был такой, словно случилось большое-большое несчастье. Саша закрыл за ним дверь и на всякий случай заперся на все замки. Отчего-то он вспомнил давешнего вагонного собеседника. Интересно, знал ли высокий красавец об истинной стоимости «Благовествования»? Если да, то велик, наверное, был соблазн. А вообще… Крайне любопытная история получается с этим «Благовествованием». И ведь, как нарочно, срастается все один к одному. Сначала Потрошитель рассказывает ему историю Лота, затем забулдыга в метро продает за смехотворную, как выяснилось, сумму редчайшую книгу. То есть не просто редкую, а абсолютно редкую. И страницу он раскрыл именно ту… Нет, насчет страницы оно, может, и совпадение, но вот насчет всего остального… Саша в случайности не верил. У каждого случая имеется своя предыстория, и, когда начинаешь ее изучать, как правило, выясняется, что случайность и не случайность вовсе, а неизбежность. Но неизбежная встреча с алкоголиком в метро… Саша вернулся в кухню, посмотрел на «Благовествование». Стало быть, иностранец напечатал в каждой сколь-нибудь значительной европейской стране по четыре экземпляра. Зачем? Ну, тут более-менее ясно. Скорее всего дело в языках. Европейские языки. Английский, немецкий, французский и так далее. А вот зачем он это сделал? Причуда? Дороговато для простой-то причуды. И уж больно эксцентрично как-то. Кстати, и содержание «Благовествования» необычное. Не каноническое. Саша не очень хорошо разбирался в Священном писании, но историю-то Содома и Гоморры знал. В общих чертах. Ничего даже отдаленно похожего. Кстати, надо бы посмотреть в Библии, как там излагается история царя Аннона и Дэефета. Помнится, была у него Библия. Подарил один из благодарных пациентов. Но прежде… Он снял трубку, набрал номер. Косте можно было звонить в любое время. Тот привык к поздним звонкам и жену приучил. Аглаю, Костину жену, Саша недолюбливал за шумность и вздорный характер. На Косте она только что верхом не ездила, но тот терпел. Говорил: «Любовь». Любовь так любовь. Ему виднее. Саша слушал длинные гудки и представлял себе, как на другом краю Москвы Аглая, досматривая очередную серию какого-нибудь «долгоиграющего» мексиканского шедевра, лениво поворачивает голову и кричит: «Это тебя!» Костя, моющий после ужина посуду, матерится беззвучно, вытирает руки полотенцем и рысью мчится к телефону. Наверное, так все и обстояло, потому что, когда приятель снял трубку, голос у него был как у загнанного аутсайдера.

— Кто? — переспросил Костя сипло. — А-а-а, это ты. Я думал, со службы.

— Слушай-ка, — деловито сказал Саша. — Завтра нам с тобой надо будет съездить в «Ленинку».

— На кой? — недоумевающе поинтересовался тот.

— Понимаешь, сегодня… — Саша подумал, что рассказывать приятелю о книге, об алкоголике, о визите Андрея, об экскурсе в книгоиздание конца прошлого века слишком долго и незачем, наверное. Поэтому он просто сказал: — Это очень важно и, возможно, касается твоего Потрошителя.

— Да? — сразу встрепенулся оперативник. — Давай съездим. Нет вопросов. А когда? Давай с утреца с самого. В девять нормально?

— Нет, Костя. В девять рано. У меня завтра выходной. Я хотел отоспаться.

— А, нет, ну отсыпайся, конечно. На здоровье. Тогда в половину десятого? Подойдет?

— Ты прямо как торговка на рынке, — улыбнулся Саша, механически листая «Благовествование».

— Договорились, — быстро «застолбил отвоеванную территорию» Костя. — Значит, в половину десятого у нас на проходной.

— Идет. Спокойной ночи. И Аглае привет передавай.

— Передам, обязательно, — вздохнул Костя. Саша повесил трубку, прошел в комнату, остановился у книжных полок, задрав голову и приоткрыв рот. Где она? Ага, вон, рядом с исторической энциклопедией. Подставив табурет, дотянулся до Библии, а заодно и энциклопедию прихватил и вернулся в кухню. Сдвинул в сторону пепельницу, сигареты, зажигалку, разложил перед собой книги, раскрыл. Где же это в Библии-то? Даже и не представлял Саша, в каком именно месте следует искать историю Царя Дэефета… А, вот… «Но князья Аммонитские сказали Аннону, господину своему: неужели ты думаешь, что Дэефет из уважения к отцу твоему прислал к тебе утешителей? Не для того ли, чтобы осмотреть город и высмотреть в нем, и после разрушить его, прислал Дэефет слуг своих к тебе?».[3] Интересно, интересно. Здесь князья, там пророк Нафан и предательство царедворца Исава. Кстати, надо бы посмотреть… Нет, о царедворце Исаве в Библии вообще ничего нет. Зато о Нафане есть. Действительно, был такой пророк при Царе Иегудейском Дэефете. Хм, любопытно. Но дело-то даже не в этом. Вот ведь в самой Библии князья открыто говорят Аннону о том, что Дэефет способен на вероломство. И Аннон не удивляется, не возражает: мол, нет, благородный и кроткий Дэефет никогда не совершит ничего подобного! Он не способен на такое! Аннон безоговорочно верит им. Значит, были основания для подобных выводов? Пойдем дальше. «И взял Аннон слуг Дэефетовых, и обрил каждому из них половину бороды, и обрезал одежды их наполовину, до чресел, и отпустил их».[4] Правда, здесь принятие решения приписывают самому Аннону, а не царедворцу Исаву, но суть дела от этого не меняется. Даже по Библии, Аннон не убил послов! Не зарезал, не распял, не отсек головы, не повесил! Хоть и оскорбил, но отпустил живыми! Разве это не говорит о милосердии? Дальше. «Когда донесли об этом Дэефету, то он послал к ним навстречу, так как они были очень обесчещены. И велел царь сказать им: оставайтесь в Иерихоне, пока отрастут бороды ваши, и тогда возвратитесь».[5] Саша закурил новую сигарету. Все интереснее и интереснее. Кто донес Дэефету об оскорблении послов? Посланники не пошли в Иевус-Селим, оба текста — Библия и «Благовествование» — утверждают это недвусмысленно. Их отсутствие не могло породить волнений, поскольку именно в это время они должны были утешать Царя Аммонитянского Аннона. Так кто же сообщил об унижении послов? И откуда, интересно, Дэефет узнал, что посланники ждут его именно в Иерихоне? Саша открыл карту Палестины на последней странице Библии. Вот. Десяток городов. Галгал куда удобнее, да и по дороге. Беф-Арава, Беф-Нимра, Аве-Сеттим, еще пять или шесть названий. Нет, Царь Иегудейский точно знает, что его послы в Иерихоне, лежащем, кстати, в стороне от пути, ведущего в Иевус-Селим. Значит, был некто — странный, никем не замеченный некто, — сообщивший Дэефету об унижении его левитов и о городе, в котором они ждут дальнейших указаний своего царя. В Библии не нашлось места этому таинственному лицу. В «Благовествовании» его имя называется. Доик — бывший наемник, посланный первым царедворцем Аннона, Исавом. А стих дальше так и вовсе начинается интересно: «И увидели Аммонитяне, что сделались они ненавистными для Дэефета…».[6] Как это они «увидели»? Что означает это «увидели»? «Увидели» в смысле «предвидения»? Или в смысле «узрели своими глазами»? Опять же, ненависть — одно из самых любимых библейских чувств. Как там говорил Ангел Нахор? «Его ведет ненависть»! Саша принялся перелистывать страницы, скользя взглядом по строкам. «И поразил Моавитян, и смерил их веревкою, положив их на землю; и отмерил две веревки на умерщвление, а одну на оставление в живых…».[7] Вот это да. Это называется милосердие? Значит, народ, которым правил родственник Аннона, был вырезан Дэефетом. Из троих пленных убивали двоих. Не это ли имел в виду Ангел, говоря: «Его деяния скажут сами за себя»? Судя же по дальнейшему тексту Библии, Дэефет и вовсе прошел с огнем и мечом по всей Иегудее, Сирии и Египту. И аммонитяне уже были покорены им. И сирийцы, и другие соседние народы. Да, должно быть, сильно «любил» Царь Аммонитянский Аннон Царя Израильского Дэефета. И, если по совести, был у него для этого повод. И был у него повод умертвить посланников Дэефетовых, но он этого не сделал! Саша пролистал Библию, внимательно проглядывая столбцы стихов. С другой стороны, аммонитяне и моавитяне тоже были не ангелы. Вот, в Первой книге Царств, царь Наас напал на иегудейский Иавис и грозился принять капитуляцию при условии, что выколет каждому из пленных правый глаз. Короче, тоже те еще добряки. Хотя и не сравнятся с иегудеями. Те, какую главу ни открой, все воюют да убивают. То кого-то, то между собой. В общем, дикий народ был. Саша захлопнул Библию, закурил. Может быть, он рассуждает как атеист, только прочтенное как-то плохо согласовывалось с его пониманием милосердия и кротости. Ему редко приходилось заглядывать в Библию, Ветхий же Завет он и вовсе никогда не читал, но теперь, когда Саша держал в руках Священное писание, у него возникла неприязнь к этой книге. Неприязнь, которую он всегда испытывал по отношению к жестокости. И тем более к жестокости бессмысленной. И вот еще, в Библии нет ни слова об «арамеях». Что это еще за народ? В «Благовествовании» повсюду встречается. Странно. Вроде в «Мастере» насчет арамейского языка что-то было, но не объяснялось, что это за язык, чей. Или объяснялось? Ладно, посмотрим в исторической энциклопедии. Саша принялся листать толстый том и наконец нашел. «Арам — древнее название Сирии». Вот оно что. Сирийцы, значит. Ну, ясно. А он-то голову ломал, что за арамеи такие. Интересно, а насчет Астарты и Ваала есть что-нибудь? На «В». Есть. «Ваал (господин) — название древнего языческого божества шумеро-аккадского происхождения. Первоначально — название божества Солнца. Для культа Ваала характерны человеческие жертвоприношения». И даже портрет прилагается: некто рогатый, глядящий, прищурясь, пустыми глазами в даль. На губах хоть и не улыбка, но намек на нее. Саша хмыкнул. Он не чувствовал угрозы или зла, исходящих от этого изображения. Совсем. А ведь обычно языческих богов изображали злыми, рычащими, извергающими пламя. Про Астарту еще меньше. Супруга Ваала. Царица небес. Богиня Луны. Покровительница любви, счастья, войны и прочее. О, а вот это уже интересно: «Идолослужение Астарте было очень распространено. Даже библейский Царь Соломон ввел поклонение Ваалу и Астарте в Иерусалиме». Любопытно, любопытно. Значит, аммонитяне строили храмы Астарты и Ваала. С другой стороны, Соломон, избранник Божий, вводит в Иерусалиме поклонение Астарте. И как же, интересно, это все соотносится с каноном? В частности, с верой в Иегову? С монотеизмом, наконец? Подхватив со стола «Благовествование», сигареты и зажигалку, Саша направился в комнату, рухнул на диван. Подсунув подушку под голову, открыл нужную страницу.

* * *

«Двое всадников остановились на расстоянии четырех стадий‹Стадия — расстояние, равное примерно 125 шагам.› от городских стен, но третий подъехал к самым воротам. Его фигура была отчетливо видна на фоне серебристой полуденной травы. На нем красовались начищенные до блеска медные доспехи, медный шлем и багряный плащ офицера легиона. Конь его — невероятно красивый келекийский жеребец вороной масти — нетерпеливо гарцевал на месте, а всадник смотрел вверх, на гребень стены, ожидая, пока на нем появится тот, ради кого он приехал. Аннон быстро поднялся на защитную площадку, спросив на ходу шагавшего по пятам тысяченачальника царской охранной когорты‹$F Обычная когорта состояла из пятисот воинов.›:

— Ты отправил письмоносцев в Арамею?

— Да, мой Царь, — тот почтительно склонил голову. — Если ничто не задержит твоих посланников в дороге, арамеи прибудут не позднее завтрашнего вечера. Войска твоего брата, Царя Моавитянского, появятся завтра к полудню. Иегудеям же понадобится не менее трех суток, прежде чем они сумеют привести свое войско к Раббату. Не останавливаясь, он обернулся и взмахнул рукой. Пятерка стрелков-еламитян, державших в руках высокие медные луки, мгновенно взбежала на стену. Воины остановились, рассматривая ближнего всадника, извлекая стрелы из коротких кожаных колчанов и вкладывая их в тетивы. По улице, от военнохранилища к воротам, проскакал десяток всадников. Горожане опасливо вжимались в стены. У ворот старший манипулы, возглавлявший группу, резко, подняв облако пыли, осадил коня и, задрав голову, посмотрел на тысяченачальника, ожидая приказаний. Остальные встали у него за спиной. Кони фыркали и рыли копытами землю. В отличие от обычной царская охранная когорта была смешанной и вдвое превосходила обычную количеством воинов. В ней насчитывалось две с половиной сотни легких и пять сотен тяжелых пехотинцев, разбитых на манипулы, две сотни всадников и полсотни боевых колесниц. Аннон прошел по гребню стены ближе к воротам, спросил громко, обращаясь к пришлецу:

— Ты звал меня, всадник‹$FНа Древнем Востоке, как и позже, среди римлян и греков, лошади были редки и очень дороги. О ценности лошадей говорит и тот факт, что во время голода египтяне расплачивались ими с Иосифом за хлеб. В отличие от колесничных лошадей, содержавшихся в общих стойбищах, персональная лошадь покупалась и содержалась только за счет хозяина. Потому обращение „всадник“ было синонимом понятия „богатый человек“, „знать“ или „аристократ“.›?

— Я звал тебя, Аннон, сын Нааса, Царь Аммонитянский. — Смуглое лицо всадника смялось морщинами, сверкнули в жесткой улыбке белые зубы. — Мой господин, Царь Иегудейский Дэефет, приказал передать тебе его слова в точности: „Ты сделал, что сделал. Но теперь я знаю, кто ты и где ты. Клянусь именем Господа нашего, Га-Шема, что не оставлю тебя в покое до тех пор, пока ты не умрешь! Я также клянусь именем Господа нашего, Га-Шема, что, если ты сбежишь, мои воины превратят Раббат в дорожную пыль. А после я все равно отыщу тебя, куда бы ты ни скрылся. Теперь это будет нетрудно. Ты знаешь“. Так сказал мой господин. Конь горячо закрутился на месте, поднимая копытами облачка пыли.

— Мой Царь, — звенящим от ярости голосом сказал за спиной Аннона тысяченачальник охранной когорты. — Дай только знак — и этот дерзкий сын пустынной собаки никогда больше не сможет произнести ни слова. Твои стрелки готовы. Они ждут приказа. Аннон посмотрел на стрелков, несколько секунд подумал, затем качнул головой:

— Нет. Этого нельзя делать. — Он помешкал мгновение, а потом крикнул: — А ты не боишься поплатиться головой за своего Царя, всадник? Тот развернул нетерпеливо топчущегося на месте коня и крикнул в ответ:

— Не боюсь. Всем в Палестине известно слово твоего отца, Царя Нааса: аммонитяне не убивают письмоносцев, а также и любого, кто не держит в руке меч или копье. Аннон недобро усмехнулся.

— Я имел в виду не это. Скажи мне, всадник, верно ли, ты — один из тридцати, по имени Урия, сын колена хеттеева? Тот прищурился удивленно:

— Да. Я — Урия Хеттеянин, оруженосец Иоава, военачальника Царя Дэефета. Ты знаешь обо мне?

— Я знаю о тебе слишком много. Узнай же и ты кое-что о себе, Урия Хеттеянин. — Аннон тускло улыбнулся. — Остаток жизни твоей озарен славой и царскими милостями, но смерть ближе и несправедливее, чем тебе кажется. Когда ты вернешься в Иевус-Селим, твоя жена Вирсавия уже будет носить в чреве своем сына Дэефетова. Царь Иегудейский постарается сокрыть собственный грех, и ты умрешь ради благости его. А теперь поезжай, Урия Хеттеянин, и передай Царю своему, Дэефету, что я выслушал его слова и позволил тебе уйти живым. И поторопись, пока я не передумал и не нарушил слово отца своего. Урия удерживал коня не меньше минуты. Он смотрел на Аннона, а Аннон смотрел на него. Казалось, между ними протянулась невидимая нить, не позволявшая оторвать взгляд друг от друга. Наконец Урия тряхнул головой, усмехнулся недобро и крикнул:

— Может быть, ты — прорицатель‹$FПрорицатель — гадатель. Здесь — презрительное обращение. На Древнем Востоке прорицатели в отличие от пророков не пользовались уважением. В Священном писании слово „прорицание“ употребляется в смысле ложного пророчества.›, Царь Аммонитянский, но мне никогда прежде не приходилось слышать о прорицателе Анноне из Раббат-Аммона. Знай также, что меня не пугают слова твои, полные яда. Я не боюсь смерти, и, если Господу понадобится жизнь моя, значит, так тому и быть.

— Жизнь твоя, возможно, понадобилась бы Господу, но смерть твоя Ему не нужна, — усмехнулся Аннон. — Поверь мне. Я знаю, о чем говорю. Ты спокойно дожил бы до старости и умер бы счастливым в окружении жены, многих детей и детей от детей своих, если бы набрался смелости хоть раз открыть глаза и оглядеться вокруг. А теперь уезжай, один из тридцати, всадник Урия Хеттей, пока я не приказал воинам догнать и убить тебя. Всадник резко развернул коня и ударил пятками в бока. Черные фигурки Дэефетовых вестников еще некоторое время были различимы в облаках серой неподвижной пыли, висящей над дорогой, но вскоре они исчезли».

* * *

Он проиграл, подумал Саша, засыпая. Аннон проиграл. А жаль, неплохой вроде мужик. Честно, жаль. И, уже проваливаясь в серебристые клубы сна, успел додумать за долю мгновения: надо бы посмотреть завтра в Библии, что там случилось с этим оруженосцем и его женой… А на грани сна и бодрствования Саша вдруг увидел человека — мужчину лет сорока, с худым, изможденным лицом, на котором запеклись черные дорожки крови, с синюшными кругами вокруг глаз и острым подбородком, покрытым редкой седой щетиной. Тело его скрывала серая, залитая кровью милоть. Мужчина стоял посреди комнаты, в пригашенном свете торшера, и печально покачивал головой, монотонно приговаривая:

— Мне жаль тебя. Мне тебя жаль.

14 АПРЕЛЯ, ‹R›

НОЧЬ С ЧЕТВЕРГА НА ПЯТНИЦУ.‹R›

ПРЕДВЕСТНИК ЗЛА

02 часа 31 минута Из-за прикрытой двери кухни доносилось яростное шипение раскаленной сковороды, а по квартире растекался аппетитный и вкусный запах жарящихся котлет. «Значит, — подумал Саша сквозь сон, — Татьяна все-таки решила остаться». Вот после этой фразы он и проснулся окончательно. Резко сел и заполошно посмотрел на часы. Половина третьего ночи. Какие, к черту, котлеты? Сердце икнуло испуганно и провалилось куда-то вниз, уцепившись тонкими нитками артерий за кадык. И сглотнул Саша судорожно, глухо, как будто в барабан ударил. И облился холодным потом. Сам собой всплыл в голове образ Андрея, ушедшего вчера около одиннадцати. А он сам уснул, стало быть, за двенадцать. Не поехала бы Татьяна к нему в такую позднотень. А хотя бы и поехала, не стала бы она ничего жарить в такой-то час. Разбудить, чтобы заняться любовью, — в это он мог поверить. Но жарить котлеты… Саша огляделся и усмехнулся криво. Драгоценной книги не было. «Вот, стало быть, зачем пришел ночной визитер», — подумалось ему. Впрочем, через мгновение на ум пришла другая мысль. Назовите хоть один случай, когда вор, вместо того чтобы взять краденое и сматывать удочки, принялся бы кашеварить. Переволновался? Или оголодал? Стараясь двигаться как можно тише, Саша сунул ноги в тапки и огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было использовать в качестве оружия. Например, хрустальная пепельница. Тяжелая. Такой если по голове со всего размаха врезать — мало не покажется. Он вытряхнул окурки на ковер, зажал пепельницу в ладони и тихо-тихо, крадучись, пошел к кухне. Последние шаги и вовсе проделал, как заправский разведчик, совершенно бесшумно. В сущности, это было смешно. Человек, жарящий котлеты, не мог слышать его шагов, но страх — именно страх, а вовсе не осторожность! — заставлял двигаться именно так, бесшумно, скрытно. Саша чувствовал себя диверсантом, заброшенным в расположение вражеских войск, причем абсолютно голым. Перед дверью он выждал секунду, решая, что же лучше — ворваться в кухню с диким боевым кличем или же, напротив, постараться подкрасться к тому, кто жарит эти чертовы котлеты, как можно ближе, а потом уж шарахнуть пепельницей по затылку. Перевесило второе. Хотя основным решающим фактором был опять-таки банальный страх. Саша плохо представлял себе, как он будет бить этого… таинственного кулинара, если тот повернется к нему лицом. Ему никогда еще не доводилось бить человека. Даже в подростковом возрасте он дрался всего один раз. Здесь же ситуация была критической. Саша медленно приоткрыл дверь. Заскрипели противно петли.

— Черт! — пробормотал он, приник к щели и тут же наткнулся на заинтересованный взгляд. Человек сидел возле стола, курил и держал в руках «Благовествование». Наверное, читал, пока жарились котлеты. Таиться дальше не имело смысла, поэтому Саша просто толкнул дверь и вошел в кухню, держа пепельницу на изготовку.

— Доброй ночи, Александр Евгеньевич, — поздоровался гость и кивнул на плиту. — Простите, что я так, по-хозяйски. Но подумал: все равно ведь дожидаться, пока проснетесь, так поджарю котлет, чтобы фарш не засох. Это был тот самый красавец. Попутчик из метро, почитатель беккеровских «Мифов».

— Видите ли, любезнейший Александр Евгеньевич, — мужчина поднялся, приоткрыл крышку сковороды и ловко поддел лопаткой здоровенную котлетину, — я имел рассеянность забыть сегодня вечером в вагоне книгу, а она дорога мне как память.

— Как вы попали в квартиру? — Изумление Саши достигло наивысшей точки.

— Через дверь, разумеется, — ответил гость. — Как же еще?

— Но…

— Вы совершенно напрасно оставляете дверь открытой, — продолжал гость, переворачивая котлеты. — Тем более если храните в доме такую книгу, — он небрежно мотнул головой за плечо, указывая на «мраморный» фолиант. — Дверь, Александр Евгеньевич, следует запирать.

— А я и запер, — Саша растерялся. В движениях незнакомца, во всем его поведении не было заметно и тени страха. Нет, он не боялся. Хотя, возможно, незнакомец заранее рассматривал подобную ситуацию. Впрочем… Какую подобную? Он ведь начал жарить котлеты ДО того, как Саша проснулся. Если красавец хотел только лишь украсть книгу, то никто не помешал бы ему спокойно уйти.

— Если бы вы заперли, то как бы я вошел? — рассудительно поинтересовался гость.

— Вот это мне и хотелось бы знать.

— Я позвонил, даже несколько раз, но мне никто не открыл. Я попробовал постучать. Оказалось, что дверь не заперта. И тогда я вошел. Вы спали, а мне необходимо с вами поговорить. Вот я и решил подождать, пока вы проснетесь. Заодно нажарить котлет и ознакомиться с этой забавной книгой, — он снова кивнул на «Благовествование», затем накрыл сковороду крышкой и присел. Взяв сигарету, спокойно затянулся. — Но что же вы стоите в дверях, Александр Евгеньевич? Присядьте. И вам, и мне спокойнее будет. И не волнуйтесь так. Ничего плохого я вам не сделаю. Честное слово.

— Откуда вам известен мой адрес?

— Есть такая программа для компьютера, — незнакомец улыбнулся. — Указываешь номер телефона или фамилию, имя и отчество, а она называет адрес. Очень забавно, должен признать. Если бы такая программа существовала раньше, у меня, да и у вас тоже, решительно убавилось бы проблем.

— А мой номер телефона у вас откуда?

— Номера телефона у меня нет, — сознался гость. — Но вашу фамилию, имя, отчество я узнал из журнала.

— Из какого журнала?

— Из «Психологии и психиатрии». Второй номер за этот год. Тот самый, где помещена ваша статья. «Он сумасшедший, — подумал Саша. — Точно. Никакой научной статьи не было и быть не могло. Хотя… Правда, готовил он одну работу, думал даже опубликовать, но не опубликовал ведь. А о лежащих в столе черновиках незнакомец знать не мог».

— А ну-ка руки вверх, — скомандовал он, поднимая пепельницу.

— Пожалуйста, пожалуйста, — гость улыбнулся тонко, хотя руки все-таки поднял. — Если вам так спокойнее…

— Спокойнее.

— Тогда конечно. Опять-таки вы здесь хозяин.

— Никакой научной статьи у меня не выходило, — заявил Саша резко. — И дверь, кстати, я запер. Как раз потому, что у меня в доме находится очень ценная книга. Это-то я точно помню.

— Ну, — уклончиво качнул головой красавец, — не такая уж она и ценная на самом деле. А насчет статьи… Разве Товкай Александр Евгеньевич, психиатр, 34 года, сотрудник психоневрологического диспансера номер двести сорок четыре, — не вы?

— Я, — согласился Саша.

— В таком случае статья ваша. Можете посмотреть. Журнал у меня в чемоданчике. Кстати, в нем имеется ваша фотография.

— Так. Где этот ваш чемодан?

— Вон, у стола, — указал подбородком гость. — Руки можно опустить? Или подержать, пока вы…

— Держите, — рявкнул Саша, хватая с пола кожаный «атташе» и отщелкивая замки. Странно, полоснулось по краю сознания, когда он вошел в кухню, чемоданчика вроде не было. Хотя… Черт его знает…

— Ох, Александр Евгеньевич, Александр Евгеньевич, — укоризненно покачал головой гость. — Вы, атеисты, странный народ. В загробный мир не верите, а чуть что, сразу «Слава Богу» да «Черт его знает». Нельзя же так, в самом деле. Накличете ведь, не ровен час.

— Что накличу? — рассеянно спросил Саша, роясь в «кейсе».

— Да уж что накличете, то накличете. Саша наконец нашел журнал. В самом центре — красивая, несерьезная, с золотыми аляповатыми бабочками целлулоидная закладка. Раскрыл. Так и есть. Его, Саши, фотография над статьей и биографические данные — не спутаешь. Улыбается с черно-белого квадратика сам себе, тонко, мудро, аж тошно. И тема его. Та самая, черновики которой до сих пор лежат мертвым грузом в верхнем ящике стола: «Стабильные симптомы психических отклонений в процессе творческого роста гениальной личности». И дальше — пофамильно. Всех гениев, по косточкам, до Адама. Идиотство какое-то, честное слово. Нет, в черновиках вроде бы и ничего, а в журнале — как есть идиотство. Бред собачий.

— Ну что, убедились? — поинтересовался гость. Саша покачал журнал в руке. Никакой статьи у него не выходило. Что-что, а это-то он знал точно, но ведь вот же она, статья, никуда не денешься. Против правды, как говорится, не попрешь. Будь ты хоть семи пядей во лбу, а статейка-то пропечатана.

— Кстати, — добавил гость, — если я сейчас же не опущу руки и не выключу газ, котлеты сгорят.

— Черт с ними.

— Ну зачем же так сразу-то, — укоризненно заметил гость. — Вполне, между прочим, приличные котлеты получились. Удались. Так что, я руки опущу?

— Опускайте, — разрешил Саша, все еще косясь в статью. Незнакомец выключил газ, после чего удовлетворенно кивнул, пробормотав:

— Так-то лучше.

— Вы, значит…

— Леонид Юрьевич Далуия, — представился гость и по-офицерски склонил голову.

— Далуия? — переспросил Саша, тяжело опускаясь на стул. — Странная фамилия.

— Да? А по-моему, фамилия как фамилия.

— Так, Леонид Юрьевич Далуия, — Саша посмотрел на гостя. — Теперь объясните мне, при чем здесь ваша книга?

— Как? — изумленно двинул бровями тот. — Если меня правильно информировали, вы ее нашли.

— Никакой книги я не находил, — категорично заявил Саша. Хотя после статьи он уже ни в чем не был уверен.

— Один из пассажиров видел, как вы подняли «Мифы» со скамейки и положили в портфель. Он вспомнил, что книгу читал другой человек, и сообщил о находке дежурной по станции, — заметил гость. — Товарищ оказался крайне наблюдательным. Дал подробнейшее ваше описание.

— Это какая-то ошибка, — возмутился Саша. — Я не брал книги.

— Возможно, ошибка. Но вы все-таки посмотрите. На всякий случай. Вдруг забыли.

— По-вашему, я больной?

— Да нет же, — сказал Леонид Юрьевич. — Просто людям вообще свойственно многое забывать. Очень многое. Иногда даже больше, чем им самим хотелось бы. Саша метнулся в комнату, подхватил «кейс», трусцой вернулся в кухню и шабаркнул портфель на стол. В искреннем возмущении, в трусах и в майке выглядел он очень забавно. Гость улыбнулся.

— Что? — подозрительно спросил Саша.

— Ничего, — ответил тот.

— Смотрите сами. Саша не стал открывать портфель. Во-первых, он был уверен, что никакой книги не брал, а во-вторых… во-вторых, боялся, вдруг гость снова окажется прав, и беккеровские «Мифы» все-таки отыщутся в «кейсе»? Тогда он, пожалуй, может и с ума сойти. Леонид Юрьевич тщательно вытер руки, отщелкнул замки «кейса», открыл крышку. Улыбнулся:

— Ну конечно. Вот она. Я же сказал, забыли. Саша, приоткрыв от изумления рот, смотрел, как Леонид Юрьевич достает из его «кейса» темный томик беккеровских «Мифов».

— Но я не…

— Просто забыли, — мудро улыбнулся гость. Он убрал книгу в чемоданчик. — Очень вам признателен.

— Да не за что, — растерянно ответил Саша. — Я, право, не знаю, откуда… хм… Леонид Юрьевич не стал слушать.

— Ну что? По котлетке? Пока горяченькие? — спросил он и звонко хлопнул в ладоши.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Напрасно, голубчик. Есть надо. Еда не только вкусна, но и полезна. Вы думаете, почему древние так долго жили? Потому что питались хорошо. Леонид Юрьевич свалил котлеты горкой в большую эмалированную миску, начал резать хлеб, а Саша сидел и смотрел на него, раздумывая. Честно говоря, все происходящее здорово напоминало ему тихое помешательство. А что? Очень даже похоже. Может быть, у него «крыша поехала» от долгой и плодотворной работы? Сплошь и рядом случается. Ему бы вызвать милицию, пусть разбираются, что это за «Леонид Юрьевич», кто он такой, откуда взялся, каким образом попали в Сашин «дипломат» беккеровские «Мифы» и откуда у гостя статья, — не фальшивая ведь статья, типографская, — но навалилась дурой апатия. Поверил вдруг Саша, что звонок в милицию ничего не даст. Вместо червонцев в результате окажутся этикетки от «Нарзана». Чертовщина какая-то, ей-Богу.

— Александр Евгеньевич, ну вот это вы уж совсем напрасно, — донесся до него размытый голос гостя.

— Что? — Саша незаметно, под столом, сжал кулак так, что ногти впились в ладонь до боли, до красных полос на коже. — Что напрасно?

— Вот это, — кивнул неопределенно гость, забрасывая в рот здоровенный кусок котлеты. — Ни Черт, ни Бог тут совершенно ни при чем. Отучайтесь вы от этой дурацкой привычки. До добра она вас не доведет, уж поверьте мне на слово. Саша встряхнулся и взглянул на гостя. Быстро взглянул и вдруг… на одно лишь мгновение увидел глаза. Совсем другие глаза. Не те, что видел раньше, а иные — пронзительные, черные, внимательные. И внезапно он понял: человек, сидящий перед ним и с аппетитом поглощающий одну за другой сочные котлеты, совсем не тот дружелюбный простак, за которого себя выдает. Маска простака скрывала настоящего гостя. Настоящего! А настоящего-то Саша еще и не видел. Он внутри этой человекообразной скорлупы. Прячется там до времени, отпуская укоризненные замечания насчет… одним словом, насчет потусторонних сил.

— Правильно, — похвалил Леонид Юрьевич. — И не надо упоминать их.

— Вы умеете читать мысли? — спросил Саша и помрачнел.

— Да ну, будет вам глупости-то говорить, Александр Евгеньевич, — махнул рукой гость. — Я мог бы, конечно, вам соврать для пущего эффекта, но не стану. Вы же все время губами шевелите. При соответствующем навыке прочесть несложно. — Он усмехнулся. — Где вы видели, чтобы кто-то читал чужие мысли? Психологи хорошие были, да, но все они работали с рефлекторными движениями, вроде вашего движения губ. Не с мыслями. Вольф Мессинг, например. А мысли… нет. Да и скучно это.

— Что?

— Мысли читать.

— Почему же?

— Так ведь люди в основном думают об одном и том же.

— А вам откуда это известно? — грубовато буркнул Саша. — Если вы мысли не читаете?

— Зато я хорошо разбираюсь в людях, любезнейший Александр Евгеньевич, — усмехнулся гость. — Я столько людей разных за свою жизнь перевидал — не сосчитать! — Он снова обреченно махнул рукой. — И почти все они, если копнуть поглубже да шелуху сдуть, хотели одного и того же. Почитайте Карнеги. Весьма неплохие исследования по психологии побудительных мотивов. Что движет человеком? Самолюбие. Власть, слава, богатство.

— Любовь забыли упомянуть, — напомнил Саша.

— Не-ет, — покачал головой Леонид Юрьевич. — Почему же забыл? Ничего я не забыл. Ради любви человек способен умереть. И только.

— Не так уж и мало.

— Ерунда, — поморщился гость. — Умереть — что может быть проще? Р-раз — и нет тебя. От всех убежал, всех перехитрил, всех обманул. В один миг избавился от земных проблем. Что же в этом плохого, хотел бы я знать? Жить гораздо, гораздо сложнее. Уж кому, как не вам, знать об этом.

— А я-то тут при чем?

— Как знать, как знать, Александр Евгеньевич, — тонко и загадочно улыбнулся гость. Неприятно как-то он это сказал. Слишком многозначительно.

— Боюсь, что я не совсем понимаю, — растерялся Саша.

— Поймете немного попозже, — пообещал Леонид Юрьевич. — Что же касается предмета нашего разговора… Назовите мне хоть что-нибудь, созданное во имя любви и прошедшее через века. Ничего вы не сможете назвать.

— Ну почему? — начал было Саша.

— Да потому, что ничего и нет, — быстро перебил Леонид Юрьевич. — И не говорите глупостей, я же просил. У нас ведь как: один скажет, а все повторяют. Думаете, им кажется, будто этот «один» прав? Ничего подобного. Просто слова понравились. Красиво. Что такое любовь с точки зрения психологии? Тривиальная психологическая зависимость, возникающая на почве тяги к геометрически правильному строению черепа. — Леонид Юрьевич препарировал любовь с ловкостью заправского прозектора. — «Завтрак в постель», «на руках носить»… Ужас. Крепостничество какое-то.

— Одни любят полненьких, другие худых, третьи еще каких-то, — мрачно сказал Саша. — При чем здесь геометрия?

— Александр Евгеньевич, голубчик, люди-то разные, — всплеснул руками Леонид Юрьевич. — Одним нравится круг, другим — овал, третьим — треугольник. Отсюда и тяга к различным формам, лишь подтверждающая геометрию. С природой, знаете ли, не поспоришь. А в остальном… Спросите влюбленного: «Что ты чувствуешь?» Думаете, скажет что-нибудь путное? Ничуть не бывало! Станет талдычить с упорством идиота: «Я ее люблю». Это понятно. Но чувствуешь-то что? — Леонид Юрьевич поднял обе руки. — Не скажет. Не потому, что не хочет, а потому, что не может. Нечего ему сказать. — Он усмехнулся, и Саше показалось, что промелькнуло в усмешке лукавство, смешанное с любопытством. — Нет, как разрушительная сила любовь вовсе не плоха, кто спорит. Но как созидательная — никуда не годится.

— Сонеты, — ответил Саша запоздало. — Они прошли через века. Стихи. Картины. Музыка.

— Музыка, сонеты… Да, действительно, прошли. Но прочтите мне на память какой-нибудь из сонетов Петрарки? Или того же Шекспира? Продекламируйте любовную поэзию Вийона? Не можете. Но даже если бы смогли и вас услышал бы автор, то он бы сказал, что вы — бесчувственный чурбан. А знаете почему?

— И почему же? — хмуро поинтересовался Саша.

— Да потому, что вам чужая любовь без надобности, — охотно объяснил Леонид Юрьевич. — С вас достаточно и своей. Той же Танечки. Или, допустим, красивой девушки, встреченной на улице или в метро. Они для вас куда важнее шекспировских рифм. А сонеты… Одни издают, другие покупают. В основном для блезира. Но практической пользы — никакой. Картины? Красиво, не стану возражать. Еще забавно. Король Франциск Первый заплатил за «Мону Лизу» четыре тысячи золотых флоринов. Ни много ни мало — пятнадцать с половиной килограммов золота. А мы прикрываем ею сальные пятна на обоях. Вот вам и вся практическая польза. Однако не думаю, что великий Леонардо мечтал именно об этом, когда писал портрет Констанции «Джоконды» де Авалос.

— Картины, музыка и стихи — это духовная пища, — возразил Саша. — Красота в любой форме делает человека лучше, добрее.

— Или злее. Вы ведь не станете отрицать, что другой человек, плеснувший на «Данаю» кислотой, действовал отнюдь не во имя добра или красоты?

— В газетах писали: это сделал параноик.

— А вы верите всему, что пишут газеты?

— Э-э-э…

— Он не параноик. Причем далеко не параноик, — усмехнулся Леонид Юрьевич. — Красота, суть любовь, питает души, порождая в одних тягу к добру, но в других — раздражение, стремление к злу и уничтожению этой самой красоты. Вы согласны?

— Наверное.

— Отлично, — Леонид Юрьевич улыбнулся таинственно. — Вот мы и подобрались к самому главному. К Душе. Превосходно. Значит, человек любит не разумом, а Душой. Я правильно вас понимаю?

— Правильно. Честно говоря, Саша не был полностью уверен в правильности данного утверждения, но за неимением лучшего аргумента в споре…

— Во всяком случае, вы признали то, что Душа существует. Это уже неплохо. Душа — как основа мироздания. Как скрытый движитель всех человеческих поступков и помыслов. Душа и все, что с ней связано. В глобальном аспекте. Ведь именно этот аспект вас сегодня особенно тревожит? Выражаясь вашим собственным языком: роль Души в формировании Добра и Зла и ее влияние на будущее человечества. Правильно? Саша внимательно посмотрел на гостя, а тот деловито собрал посуду и отнес в мойку. Затем присел и не без любопытства уставился на Сашу.

— Кто вы такой и что вам нужно? — спросил наконец Саша. — Только не надо морочить мне голову.

— Так я и не пытаюсь вам ее морочить, Александр Евгеньевич, — снова всплеснул руками гость.

— Вы не ответили на мой вопрос. Кто вы и что вам от меня нужно? Книга?

Леонид Юрьевич вздохнул, качнул головой, сказал грустно:

— При чем здесь книга… — Он взял сигарету, покрутил в пальцах, понюхал, затем произнес абсолютно серьезно: — Какой мне смысл забирать ее у вас после того, как я же вам ее отдал?

— Вы?

— Конечно. Человек, который продал вам «Благовествование»… одним словом, это мой помощник.

— Да? — упрямо, но с ехидцей спросил Саша. — Ну теперь я, наверное, должен вам ее вернуть?

— Нет. Наоборот. Вы никому не должны отдавать эту книгу. Никому! В том числе и самым близким друзьям.

— Почему?

— Прочтите — и сразу все поймете.

— Я не о книге, я о друзьях.

— Друзья часто превращаются во врагов. И только вы сами никогда не сможете себя предать.

— Я не люблю, когда говорят загадками.

— А это не загадка, — шевельнул бровью Леонид Юрьевич, стряхивая пепел. — Это совет.

— Может быть, вы все-таки объясните мне, что такого необычного в этой книге?

— Она сама, — ответил Леонид Юрьевич.

— Обычная Библия.

— Необычная, — гость снова стряхнул пепел. — В том-то и дело.

— Разве что в полярности оценок…

— Так ведь в оценках весь смысл, — усмехнулся Леонид Юрьевич. — Читайте. Когда прочтете, вам будет легче понять и предугадать следующие шаги вашего врага.

— Моего врага? — Саша усмехнулся саркастически. — У меня нет врагов.

— Ошибаетесь. У вас есть враги.

— Я пока что-то не заметил ни одного.

— Вот именно, — кивнул Леонид Юрьевич, давя сигарету в пепельнице. — Пока! Скоро заметите. Кстати, что он вам рассказал?

— Кто?

— Мой оппонент. — Гость наклонился вперед, чернота его глаз внезапно обожгла Сашу вселенским холодом. В них больше не было ничего. Ни веселости, ни печали. Только пустота, лишенная какого бы то ни было выражения. — Вы ведь навещали его сегодня? Что он вам рассказал?

— Вы имеете в виду…

— Человека, которого вы называете Потрошителем.

— Он рассказал мне свою историю, — помедлив, ответил Саша. — Точнее, историю из «Благовествования», выдавая ее за свою.

— Угу, я так и думал. — Леонид Юрьевич кивнул без тени иронии. — И наверное, этот человек сказал вам, что он — уничтожитель Зла? Не правда ли?

— Нет. Он сказал, что помогает этому… уничтожителю. Гончему. Или Гилгулу. Так он называл это.

— Ну да, конечно. Гончему. И вы ему поверили?

— Слушайте, я не собираюсь отвечать на ваши вопросы… Эта информация не подлежит…

— Вам придется ответить, — твердо перебил его гость. — От этого слишком многое зависит. Вы ему поверили? Саша хотел было возмутиться, решительно вскочить, может быть, даже выкинуть незваного гостя вон, но вместо этого лишь отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — с облегчением откинулся на спинку стула Леонид Юрьевич. — Очень хорошо. Потому что он вам соврал. — Саша тускло улыбнулся. Он тоже почувствовал облегчение. Нашелся человек, ответивший на вопрос, мучивший не только его, Сашу, но и Костю, и остальную следственную бригаду тоже. — Он соврал, — повторил гость и придвинулся ближе. Его черные пустые глаза заслонили свет. Голос Леонида Юрьевича стал громким, перекрывающим все звуки мира. Саша ощутил, что не может пошевелиться. И что отвести взгляд не может тоже. — И не только вам! — вплыл в его мозг голос гостя. — Он многим врал. Этот человек — не Гончий. Гончий — вы. А тот, с кем вы сегодня говорили, — Предвестник Зла!

14 апреля, утро. Свидетельство «Бой был страшен. Звон мечей, глухие удары боевых молотов, топот и ржание лошадей, крики ярости и стоны умирающих. В этой дикой сече никто не разбирал, где свои, где чужие. Здесь и не осталось своих и чужих. Осталась только задача — выжить. Мечи выписывали кроваво-серебристые круги, рубя человеческую плоть и кожаные доспехи. Красная медь лат покрывалась бурой кровью и серой пылью. Передние ряды воинов падали под ударами чужих мечей, под камнями пращников или пронзенные пиками и дротиками. Их место тут же занимали новые. Темные тучи тростниковых стрел с жутким шелестом взмывали в воздух, чтобы через несколько секунд обрушиться вниз смертоносным дождем. Медные жала сверкали в лучах солнца, словно кровавые градины. Хрипели и ржали умирающие лошади, мычали быки, с треском переворачивались колесницы. Звучно кричали верблюды, валясь на землю под ударами копий. Мертвые падали под ноги живым, и те поднялись уже на высоту пяти локтей. Сандалии пехотинцев скользили по телам, и приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы только удержаться на ногах, потому что падение означало неминуемую и страшную смерть. Земля пропиталась кровью на два локтя, а трава приобрела оттенок песка на закате. Оступались и опрокидывались кони, давя пеших воинов. Аннон подал знак. И аммонитянский вестник проскакал до стен Раббата. И сигнальщик Адраазара‹Адраазар — арамей, царь Сувы, сын царя Рехова.›, установленный на охранной башне, поджег костер, подавая сигнал к наступлению двум свежим легионам Това, скрывающимся до времени в предгорье, за финиковыми рощами. Они должны были ударить с флангов, взяв в котел измотанные остатки корпусов Иоава и Авессы‹$FИегудейское войско формировалось аналогично древнеримскому. Оно состояло из пяти военных корпусов, численностью около 60 тысяч воинов в каждом. Каждый корпус делился на легионы (по 6 тысяч человек), легионы на кентурии, или когорты (по 500–600 человек), кентурии на манипулы (по 50–60 человек). Ополчение делилось на отряды, численностью 24 тысячи человек в каждом. При Царе Давиде общая численность израильской армии, включая ополченцев, достигала 288 тысяч воинов. Элиту составляла когорта избранных наемников (хрети м плеви), включавшая в себя 600 соратников Давида со времен его скитаний.›. Густой темно-серый дым от свежесрезанных пальмовых ветвей поднимался в истекающее кровью заката небо, но товских воинов все не было. Тогда-то Аннон и понял, что проиграл.

— Предательство! — закричал тысяченачальник. Он поднял меч, на клинке которого повисли бурые капли, и тяжелые пехотинцы охранной когорты, дерущиеся бок о бок со своим Царем, сомкнулись вокруг Аннона плотным кольцом, поднимая обитые кожей и медью щиты, отсекая своего Господина от иегудейских легионеров. — К городу!

— Нет! — хриплый крик Аннона раскатился над равниной, перекрывая звон мечей. Он знал, в чем их спасение. Не в отступлении. Во всяком случае, не сейчас. И аммонитяне, те, кто еще оставался в живых, потные, окровавленные и грязные, рванулись вперед, прорывая строй авесской пехоты. И заполыхал второй сигнальный костер. И ударили со стен Раббата стрелки, накрыв конницу Иоава облаком стрел. Уцелевшие легионеры Адраазара получили возможность отойти и соединиться с пехотой аммонитян. И пробилась к ним сильно поредевшая моавитянская конница. Под прикрытием стрелков арамеям даже удалось перегруппироваться, приняв подобие боевого построения. Теперь иегудеи оказались в невыгодном положении. Из восьми отборных легионов у них уцелели от силы четыре. При этом воины Иоава были вынуждены биться с теснившими их легионерами Рехова и когортами Разона, а жалкие остатки корпуса Авессы‹Иоав — главный военачальник израильской армии при царе Давиде. Авесса — брат Иоава и его первый помощник. По Библии,[8] перед боем с аммонитянами и арамеями Иоав разделил свое войско, поручив командование одной из частей Авессе. Разон — один из старших военачальников Адраазара.› стояли против пехоты и конницы Адраазара, соединившихся с аммонитянами и моавитянами. В это мгновение Аннон поверил: еще немного отваги и храбрости — и израильтяне дрогнут. У него появилась надежда, что в этот раз Ангел ошибся в страшном пророчестве. Они разобьют иегудеев. А после Адраазар призовет два свежих корпуса Совака, и они вместе придут под стены Иевус-Селима. И все наконец закончится. Через секунду до него донесся боевой клич. Парируя удар за ударом, стараясь защитить себя и коня, Аннон обернулся, чтобы увидеть на западе дым сигнального костра израильтян. И это было странно, потому что его разведчики, тайно сопровождавшие иегудейские корпусы на всем пути от Иордана до Раббата, донесли, что Иоав не оставил в резерве даже когорты легких пехотинцев. Откуда же он ждал подкрепления? Но уже покатилась с предгорья Галаада человеческая река. Темные фигуры останавливались у подножья, принимая боевой порядок. И отступили уцелевшие иегудейские легионеры. И остановился бой. Адраазар опустил дымящийся меч, отбросил за спину пропитавшийся кровью плащ, и тот влажно шлепнул о медную чешую лат. Он поднял черное от крови и пыли лицо, вгляделся и сказал сипло, задыхаясь, скаля белые зубы в гримасе бессильной ярости и отчаяния:

— Легионеры Това. — И, обернувшись, страшно выкрикнул сорванной глоткой: — К атаке! А свежие пехотинцы Това уже бежали по равнине, ударяя мечами и копьями о щиты и крича: „Цваот Га-Шем! Веийрду!“ И впереди широкой полосой, отблескивая алой закатной медью, шла конница. Шатающиеся от усталости пикейщики и копьеносцы Адраазара и Аннона выстроились в линию, подняв оружие, но было их слишком мало и были они уже слишком слабы, чтобы погасить атаку двух полных легионов. Даже поддержка стрелков и моавитянской пехоты, отважно вставшей в линию наравне с копьеносцами, не могла исправить положения. Через несколько секунд все они были сметены конницей Това. За считанные минуты арамеи, аммонитяне и моавитяне потеряли воинов больше, чем за всю битву.

— К городу! Пробивайтесь к городу!!! — кричал Аннон, ожесточенно рубя мечом направо и налево. В этот момент он понял, что проиграл окончательно. Дэефет купил не предательство легионов Това. Царь Иегудейский купил жизнь своего врага».

08 часов 17 минут Это было как взрыв. Словно что-то толкнуло его изнутри. Он сел, еще окончательно не проснувшись. Перед глазами плыл жемчужный свет, свитый в тугой жгут безвременья. Саша в нем задыхался. Он еще чувствовал тяжесть меча в скользкой от крови руке, ощущал обод шлема на голове, плотный охват латных ремней на плечах и наколенников на голенях и жуткий огонь в ступнях, с которых вымокший кровью, подобный наждаку песок содрал кожу. И жила еще тупая ноющая боль в усталых мышцах. Одним словом, чувствовал себя Саша совершенно разбитым. Он посмотрел в потолок. Постепенно пришли воспоминания ночи. «Сон, — подумалось ему. — Все сон. Но какой правдоподобный-то. Леонид Юрьевич словно все еще сидел здесь, в кухне. Или…» Саша оторвал голову от подушки. Нет, тихо. Значит, все-таки сон. Бывает. Иногда начитаешься на ночь всякого, и снится потом… Он кряхтя скинул ноги с кровати, выдохнул через оттопыренную нижнюю губу. Это не принесло облегчения. Саша выключил торшер, повернул голову и мутно вгляделся в циферблат электронных часов. Начало девятого. Слава Богу, ему не нужно сегодня на работу. И сразу вспомнил о том, что договорился с Костей поехать в «Ленинку». Надо проверить, не был ли записан в ней Потрошитель и не имел ли он доступа к библиотечному экземпляру «Благовествования». Правда, Андрей сказал, что книга в спецхране, но сейчас такое время, что ни в чем нельзя быть уверенным. Может быть, микрофильм сделали ему на заказ. Или копию на лазерный диск. Или еще что-нибудь. Саша огляделся. Книги не было. Чтоб тебя… Где? Он ощутил приближающуюся панику. Где?!! Ну где же? Он ведь заснул с ней в руках! Сразу и резкость в глазах навелась, и легкость в теле появилась необыкновенная. Саша отшвырнул подушку, сдернул пустой пододеяльник. Вот. Вот она, родимая, здесь. Схватил книгу, с силой сжал в пальцах, словно кто-то хотел отобрать ее. Даже умываться Саша пошел, положив «мраморный» фолиант на журнальный столик и прижав ладонью, будто для памяти. Умылся, почистил зубы, направился в кухню и там, уже без всякого внутреннего волнения, открыл холодильник. Миска с котлетами стояла на верхней полке. Саша застыл, как стоял, полусогнувшись. Значит, это был не сон. Приходил все-таки Леонид Юрьевич, Ангел. Саша зажмурился, затем открыл глаза. Миска не исчезала. А может быть, он все еще спит? Спит и видит во сне, что проснулся? Саша ущипнул себя за предплечье и скривился от боли. Нет, не сон. Та-ак. Попробуем сообразить, зачем приходил Леонид Юрьевич? Поджарить котлет, поболтать за жизнь? Ерунда. То, что ночной визитер — не вор, тоже ясно. «Благовествование», во всяком случае, он оставил. Но не воспринимать же всерьез весь этот треп об Ангеле и Предвестнике Зла. Ангел, ночами подрабатывающий на Земле жаркой котлет? Смешно. Тогда что? Надо будет у Кости спросить. Может быть, подскажет какой-нибудь вид преступления, когда приходят среди ночи, готовят, а потом уходят, так ничего и не взяв. Саша ткнул в котлету пальцем. Нормальная котлета. Холодная. Он решительно отрезал два толстых ломтя хлеба, обстоятельно намазал их маслом и не без ехидства шлепнул сверху пару широких котлетин. Смешно, но именно поедание котлет стало для него актом окончательного признания, что Леонид Юрьевич действительно сидел в этой кухне вчера ночью. Налив в большую чашку горячего кофе, Саша откусил от бутерброда. Смачно откусил, широко, с душой. Ничего, вкусно. Принялся жевать, разглядывая в окно голые тополя, березы, машины, продрогшего кота у подъезда и соседей, бодрой армейской рысью бегущих к автобусной остановке. Вышел во двор сине-рыжий, дородный, вечно поддавший дворник. Фигура колоритная и по-своему даже обаятельная. Постоял, слегка покачиваясь, приноравливаясь к пьяной гибкости метлы, и взялся за работу. С ожесточением взялся, словно каждый клок сырого рыхлого снега был его личным «кровником». Он мел и время от времени срывал приветливо плоскую, как тарелка, серую кепчонку, здороваясь с жильцами «своего» дома. Наблюдая за битвой дворника с зимой, Саша размышлял о первоочередных делах на сегодня. Во-первых, раз уж все равно встречаются у заветного домика на Петровке, надо зайти к Косте, просмотреть материалы, собранные на Потрошителя, и заодно уж попросить выяснить насчет Леонида Юрьевича Далуия. Фамилия редкая. Косте не составит труда получить соответствующую справку. Втравил, пусть теперь отрабатывает. Затем в «Ленинку». Хорошо бы еще пообщаться со специалистом-книговедом. Узнать, есть ли в мифологии что-то о Гончем. «И вот еще, — думал Саша, отправляя в рот последки второго бутерброда и вытирая жирные пальцы бумажным полотенцем. — Надо навестить врача. Того самого, который первым беседовал с Потрошителем. Узнать, чего же он так испугался. Может, убийца показал ему „взгляд василиска“? Кстати, интересная штука, надо будет попробовать как-нибудь. Но перед зеркалом и непременно в одиночестве. А то еще решат, что у него на почве долгого общения с клиентурой случился в головушке маленький сдвиг». Быстрый взгляд на часы. Пятнадцать минут девятого. Пора. Лучше подъехать пораньше. Формально появится причина зайти, посмотреть материалы на Потрошителя. А то ведь Костя еще заставит сперва ехать в библиотеку, а потом возвращаться на Петровку. С него станется. Саша прошел в комнату, оделся, взял со столика книгу и бережно положил в пакет. Сверху кинул запечатанную пачку сигарет, а открытую сунул в карман вместе с зажигалкой. В прихожей натянул пальто, туфли и охнул от боли. Ну да, стер же песком кожу, стер, до кровавых рубцов. Снова стащил туфли, носки и внимательно, покряхтывая от усердия и выворачивая ступни, осмотрел ноги. Никаких рубцов. Даже потертостей нет. Странно. Снова обулся. Но больно ведь. Нет, серьезно, больно. Ладно. Не сидеть же теперь целый день дома. А если завтра ему приснится, как Дэефет отрубает Аннону голову, помереть прикажете? Смешно же! Да, смешно. Но больно. Он не без труда выполз из квартиры, запер дверь на все замки. Старательно подергал ручку. Заперто. Точно, заперто. Пошел вниз по лестнице, морщась на каждом шагу от неприятной, хотя и негромкой боли в ступнях. На улице постоял с минуту, поеживаясь под порывами прохладного ветра. Дворник, отхвативший у погоды уже половину двора, торопливо сорвал кепку и поклонился почтительно. Знает, что скоро придет. Тот, кто каждый день выпивает от пятисот эмгэ до литра, рано или поздно приходит к Саше. Или к кому-нибудь из его коллег. Или отправляется в куда менее приятное, хотя и более спокойное местечко. Саша тоже наклонил уважительно голову, улыбнулся. Пошел через двор, прихрамывая. В автобусе ему уступил место юноша раннего пионерского возраста. Правда, сперва наступил на ногу и увидел перекошенное страданием лицо. Все-таки иногда сесть бывает очень приятно. Сидящий человек — символ исключительности. Из общества. Все стоят, он сидит, кулацкая морда. Значит, есть в нем что-то эдакое. Что-то такое, чего нет в других, стоящих. Например, инвалидность. Или наглость безграничная. В любом случае, стоящие сидящего ненавидят искренне, всей душой. Через турникет проходил, как наркокурьер через таможенный контроль, медленно и осторожно. Под подозрительным взглядом эскалаторной хранительницы доплюхал до чудо-лестницы и спустился на платформу. Путь от дома до Костиной работы плавно превращался из просто пути в дорогу страданий. И ничего бы еще переполненная подземка — все-таки жил на конечной, удалось «застолбить» место в самом уголке, где пассажиров поменьше, — но вот отрезок от метро до Петровки, — это уж будьте любезны. Сперва туфли напоминали вериги, потом волчьи капканы, в конце — знаменитые «испанские сапожки». У проходной Петровки Саша уже готов был разрыдаться от боли и рухнуть пластом прямо на асфальт, вопия: «Ни шагу больше!» И, если уж честно, что-то стало ему страшновато. Правда, страшно. А не сошел ли он с ума? Ноги-то, натертые в приснившемся бою, болят. Постучав по стеклу проходной, привалился к стене взмокшей спиной, перевел дыхание. Суровый лейтенант выглянул из будки, увидел бледного Сашу, поинтересовался:

— Вам плохо, товарищ?

— Мне прекрасно, — стискивая зубы, сообщил Саша. — Лейтенант, вызови Балабанова из оперативного. Скажи, тут его психиатр дожидается. Несмотря на двусмысленность фразы, лейтенант серьезно кивнул и скрылся в будке. Через минуту высунулся:

— Товарищ, как ваша фамилия?

— Товкай, — простонал Саша. — Александр Евгеньевич Товкай.

— Правильно, — согласился лейтенант. — Балабанов сейчас спустится, — и снова скрылся в будке. «Он похож на кукушку из ходиков, — подумал Саша. — Высунется — спрячется — снова высунется». И словно в воду глядел — не прошло десяти секунд, как растерявший суровость лейтенант появился в третий раз, чтобы спросить участливо:

— Может, вам «Скорую» вызвать?

— Спасибо. — Саша тряхнул головой. — Полегчало уже. Обойдусь. — И сполз по стеночке прямо на асфальт, потому что ноги болели невыносимо, даже колени подгибались.

— Давайте я все-таки вызову «Скорую», — сказал лейтенант, строго изогнув бровь. Саша хотел было так же решительно отказаться, да не вышло решительно. Вообще никак не вышло. Сидел он на асфальте безвольно, словно деревянная марионетка, забытая склеротичным кукольником. Перед глазами плыло от боли, и дергался судорожно в горле кусок яблока, когда-то торопливо проглоченный Адамом, а из желудка поднималась горячая волна. «Это вам не натертые ноги, — думал тупо Саша, глядя в черную бездну сырого асфальта. — Это похоже на отравление или на болячку какую-нибудь». Он вытянул ноги, откинулся на стенку будки, свесив к плечу голову, а затем и вовсе прилег. Лежа было удобнее. Спокойнее, легче и вообще лучше.

— Ну-ка, ну-ка, — услышал сквозь комариный звон в ушах озабоченный голос Кости. — Сашук, ты что это, брат, развалился-то посреди улицы? Голос надвинулся, завис над самой головой. Сашу тронули за плечо, аккуратно перевернули на спину, и он зажмурился, когда лучи закатного солнца жадно лизнули его веки. А потом увидел над собой розовые осколки гор, отразившиеся в остывающем фиолетовом небе, и последний отсвет дня на окровавленных медных латах сомкнувшихся вкруг него пехотинцев охранной когорты. Вдруг нахлынули звуки боя и призывный стон тревожных труб. И знал Саша, что сейчас в военнохранилище горожане разбирают оставшееся невостребованным оружие и бегут к караульным башням, карабкаются на стены, чтобы защитить свой город, и своего уже почти мертвого Царя, и тех, кто защищал их. Его несли на плаще. Трясло немилосердно, и боль растекалась по всему телу. Боль настолько жгучая и страшная, что он даже не мог понять, куда же и чем его ранили. Голова моталась из стороны в сторону, глаза были открыты, хотя их и заливала кровь, и он видел перевернутый мир. Вонзившиеся кронами в голубую землю финиковые пальмы, поросшее окровавленной травой небо, заваленное трупами, быстро редеющие ряды аммонитянской пехоты, оттесняемой легионерами Това и остатками корпуса Иоава, и разворачивающуюся цепь арамейской кавалерии, прикрывавшей их отход. А затем, сквозь звон мечей, лошадиное ржание и крики воинов, он услышал спокойный мужской голос:

— Ну, учитывая, что ваш товарищ не мог в это время года ходить в сандалиях… Вы говорите, он в последнее время не ездил за границу? В какую-нибудь восточную страну? В Грецию, на Кипр, нет?

— Нет, доктор, не ездил, — ответили голосом Кости.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, доктор. Да вы сами посмотрите, он же бледный, как смерть. Какая Греция, какой Кипр, к едрене фене? Прошу прощения.

— Да ничего, — безразлично отреагировал первый и добавил со вздохом: — Ну, раз он не был на Кипре или в Греции, тогда…

— Что «тогда»? — быстро пульнул в него вопросиком Костя.

— Тогда я бы сказал, что это похоже на стигматизм, — пробормотал доктор.

— На что похоже? — переспросил Костя.

— Стигматы. Пятна и язвы, появляющиеся на теле человека без каких-либо внешних раздражителей. «Без внешних раздражителей, — вяло повторил про себя Саша. — Все правильно. Никаких внешних раздражителей не было, если не считать того страшного боя при Раббат-Аммоне. Впрочем, для НИХ это, конечно, не раздражитель. Интересно было бы посмотреть на этого доктора, если бы его поставили в цепь аммонитянской пехотной когорты против иегудейской конницы. Что бы тогда запел этот умник насчет отсутствия раздражителей?»

— Чаще всего, — продолжал тем временем доктор, — стигматы являются признаком истерии.

— У кого истерия? — недоверчиво хмыкнул Костя. — У Сашки истерия? Да вы что, доктор? Он же спокойный, как слон. Психиатр.

— Молодой человек, — устало ответил тот. — Во-первых, именно у психиатра, ввиду специфики трудовой деятельности, вполне может развиться психологическая предрасположенность к истерии. Во-вторых, раз уж вы лучше меня знаете, что с вашим другом, то, может быть, вы и возьмете на себя труд его лечить?

— Извините, доктор, — пробормотал примирительно Костя. — Я просто подумал, что это важно. Он всегда выглядел таким спокойным.

— Стигматы не появляются на теле без всякой причины, — отрезал доктор. — И дело не во внешнем спокойствии. Отнюдь.

— А… Это надолго? — спросил Костя.

— Что?

— Ну, полосы эти у него на ногах.

— Боюсь, не смогу дать вам точного ответа. Видите ли, стигматы исчезают, как и появляются, совершенно внезапно, сами по себе. И мы не можем лечить их, не установив причин, — ответил доктор. — В первую очередь я имею в виду причины психологические. «Да, — вяло подумал Саша сквозь туманное спокойствие анальгетиков, — попробуй я рассказать ему причину, и меня сразу же отвезут в Алексеевскую, бывшую Кащенко». Дальше он ничего не помнил. Провалился в темноту беспамятства.

* * *

Ночная прохлада пролилась от Иегудейских гор на Иевус-Селим, и Дэефет вышел на обнесенную высокими перилами кровлю дворца. Он не ждал вестников Иоава, хотя те сейчас мчались на самых быстрых колесничных лошадях от Раббата к Иевус-Селиму. Ему обо всем уже рассказал ветер. Ночь нашептала о том, что теперь Аннон не в состоянии помешать приходу истинного Господа на Землю. А светлая луна, серебряным нимбом повисшая над срезом Елеонской горы, соткала для него картины близкого прошлого. Дэефет стоял совершенно неподвижно, повернувшись лицом к востоку, и улыбался. Его ноздри чуть подрагивали, впитывая далекие запахи пряных трав, раскаленной дороги, дозревающей смоквы, цветников и крови. Крови, пролившейся совсем недавно там, далеко, за Иорданом, над равниной, что залегла в разломе Галаадских гор. Он уже знал, что воины Иоава, подкрепленные легионами предателей из Това, быстро присягнувшие ему на верность за горсть жалких динариев, разбили аммонитян. Об арамеях и моавитянах Дэефет не беспокоился. Конечно, было бы лучше, если бы когорте Избранных удалось захватить Царя Аммонитянского, но пробиться сквозь легион пехоты и конницы, да еще через тысячу отборных воинов царской охранной когорты, очень и очень не просто. Зато им удалось надежно запереть Аннона в Раббате, исполнив при этом строжайший приказ Дэефета: «Царей Арамеи и Моава убить, но Царь Аммонитянский должен остаться живым». Теперь, когда Аннон был повержен, два арамейских корпуса Совака не представляли угрозы. Ни арамеи, ни моавитяне, ни прочие не подозревали, что именно Царь Аммонитянский сдерживал всевластие Дэефета и его Господина. Ранее, но не теперь. Царь Аммонитянский Аннон, Гилгул, Гончий, повержен, войска его разбиты и заперты в Раббате.

— Теперь ты видишь, сколько стоит твоя жизнь? — прошептал он, адресуя свои слова тому, чье окровавленное тело лежало сейчас на плетеной, застеленной циновками скамье посреди внутреннего двора царского дворца в Раббате. — Я заплатил царю Това десять талантов серебра, и он был счастлив. Не так много, если учесть, что я получаю за эту цену. Дэефет медленно пошел по краю кровли, придерживаясь рукою за перила. Улыбка все еще не сходила с его уст. Он осматривал лежащий за стенами крепости город. Свой город. Город Веры своего Господина.

— Потерпи, — шептал он. — Осталось совсем недолго. Теперь Гилгул не помеха нам. Пусть сидит в своем дворце, пока я не приду и не сровняю Раббат-Аммон с лицом земли. Дэефет вытянул руку и коснулся пальцами листьев кипариса, растущего у дворцовых стен. Он ненавидел кипарисы, но именно ненависть помогала ему в течение долгих лет оставаться сильным. Теперь Гончий не мог предпринять сколь-нибудь серьезных шагов, а значит, пришло время позаботиться о будущем. Он практически до конца исполнил свое предназначение. Еще совсем немного, и ему удастся занять место у трона Га-Шема, Отца его. Дело за малым. Нужно привести в мир того, в ком воплотится Га-Шем. Сделать это просто, достаточно лишь зачать ребенка. Единственное условие рождения — зачатие вне брака. Но для Царя это не могло быть проблемой. Стражники приведут ему любую женщину, на какую он укажет пальцем, и никто не посмеет поднять голос против царской воли, потому что он — истинный посланник Господа на земле, и все, что делается им, делается именем Господа. Его подданным хорошо известно, как поступает Дэефет с теми, кто осмеливается противиться воле Господней. Пожалуй, пришла пора прогуляться по улицам Иевус-Селима и подыскать Невесту Господа. «Любопытно, — подумал он, забрасывая на плечо расшитый золотой нитью плащ, — женщина, которая завтра, а то и сегодня ночью станет Невестой Господа, смела хотя бы надеяться стать матерью самого Господина?» «Конечно, нет, — ответил сам себе Дэефет. — Ни одна из смертных не могла представить подобного даже в самых сокровенных мечтаниях. Выйти замуж за знатного — вот заветное желание большинства из них». Дэефет обернулся к лестнице и замер, потому что увидел Его. Он появился у кромки кровли, между перилами и стволом кипариса. Последние рубиновые лучи солнца проходили сквозь Него, не отбрасывая тени.

— Это ты? — Внезапно побледневший Дэефет решительно сжал губы. Бесплотный гость молчал. Лицо его оставалось безучастным, словно каменная египетская маска. В нем читалось безграничное спокойствие забвения.

— Скажи Господину, что я все приготовил к Его приходу, — несмотря на душивший его страх, Дэефет улыбнулся. — Гилгул заперт в капкан. Через девять месяцев Господин сможет появиться на свет. И тогда же я сотру Раббат с лица земли. Клянусь.

— Ты хвастлив и беспечен, как большинство земных, — прозвучал в его голове грозный раскатистый голос, а на белой маске спокойствия блеснули кроваво-красными углями нечеловеческие глаза. — И глуп, как все люди. Ты еще не сделал того, что хочет Га-Шем. Гилгул заперт, но не стал менее опасным. Ты недооцениваешь его. Он умен и может помешать приходу Господина. Тебе придется быть настороже, если ты действительно хочешь, чтобы Господин пришел в мир.

— Клянусь, я хочу этого всей душой, — ответил Дэефет и оскалился в страшной улыбке.

— Тогда тебе следовало сначала покончить с Гилгулом, — произнес гость, и пламя в его глазах стало жарче.

— Да, но я хотел всего лишь ускорить рождение. Раббат же взять непросто. Цитадель очень хорошо укреплена. На то, чтобы осадить ее, может уйти и год, и два, и даже больше…

— Ты — глупец, — раскатистый голос, подобный скрежету каменных жерновов, впился в мозг Дэефета острыми крючьями. — Господин ждал вечность. Что для него два жалких года! Огненный взгляд гостя опалил лицо Царя Израильского. Тот почувствовал, как пламя сжирает кожу, превращая ее в пепел, хрустящий на обугливающихся костях черепа, выжигает глаза, высушивает язык, и застонал, стиснув зубы. Он попробовал вдохнуть, и пламя мгновенно ворвалось в легкие, причинив невыносимую боль.

— Вот что ты должен был сделать с Гилгулом и всеми, кто встал за ним!

— Гилгулу никуда не деться из Раббата, — выдохнул Дэефет поспешно, чувствуя, что сходит с ума от боли. — Я… Оставь это, прошу тебя!!! Жар отступил, и Дэефет получил возможность открыть глаза и вдохнуть. Он поспешно поднял руку и провел кончиками пальцев по щеке. Никаких следов ожога.

— Сегодня же я пошлю два… нет, три отборных пехотных корпуса к стенам Раббата. Никто не сможет пройти через осадные ряды. Даже если Гончий… Гилгул попытается бежать, его схватят. И на этот раз я лично позабочусь о том, чтобы кровь пролилась на жертвенный алтарь. Клянусь, теперь ему не ускользнуть от меня! Огонь в глазах гостя медленно остывал, становясь все более тусклым. Призрачная фигура таяла в кровавых лучах солнца.

— Ты не должен совершать ошибок, — услышал Дэефет едва различимый шепот. — Покончи с Гилгулом. Господин ждет! Гость растворился в вечернем воздухе. Дэефет же остался на кровле. Он чувствовал дрожь в коленях и страшный холод, разлившийся в сердце. В этом его Господин. Страх — главное чувство, внушаемое им своим слугам. И оно нужно людям. Из страха и только из страха рождается истинная любовь и истинная праведность. Любовь из благости забывается так же быстро, как и возникает. Только страх укрепляет Веру и делает ее вечной. Страх не дает людям забыть о Господе, возвеличивает пастыря и привязывает к нему паству. Он направляет, указывая верный путь. Но страх должен прорасти, подобно виноградной лозе, опутать сознание и стать привычным. Только истинные служители Господа понимают это! Дэефет звонко хлопнул в ладоши. На призыв его откликнулись мгновенно. Не прошло и минуты, а на кровле уже стояли трое. Первый был в льняном хитоне, меире голубой шерсти, ефоде с наперстником на груди и складчатом виссоновом кидаре‹Хитон — общепринятая верхняя одежда. ‹M›Меир — риза первосвященников. Изготавливалась из шерсти и окрашивалась в голубой цвет. ‹M›Кидарь (кидар) — вид головных уборов священников. Представлял собой подобие тюрбана. У первосвященников дополнялся золотым венцом.› первосвященника, с надписью на передней части: «Святыня Господня». Второй — в легких кожаных латах и алом плаще военачальника. Третий… третий носил простой хитон без каких-либо украшений, перетянутый полотняным поясом, и увясло‹Увясло — обычная головная повязка. У женщин служила для убранства волос.›, покрывающее голову. Все трое остановились на значительном расстоянии, склонившись в знак почтения.

— Сегодня же три корпуса отправятся к Раббату, — негромко сказал Дэефет, не сомневаясь, что будет услышан и понят. — Они должны встать против стен города, взяв его в кольцо. И вести осаду. Это касается тебя, Рагуил. — Человек в латах военачальника поднял голову. — Ты поведешь корпуса, а прибыв к Раббату, передашь командование войском Иоаву, моему племяннику. И запомни, ни один аммонитянин не должен уйти из Раббата. За любого ушедшего, будь то женщина, ребенок, муж или седоголовый старец, я казню каждого десятого воина каждого пятого легиона, включая сотников и тысяченачальников. Теперь ты, Авиафар. — Настала очередь первосвященника поднять взгляд на Царя. — Проведи праздничное богослужение в честь победы над войском аммонитянским и Царем Анноном. Потом же вели левитам подготовить Скинью‹Скинья Союза — шатер, аналог храма, в святая святых которой хранился золотой Ковчен со скрижалями Закона, врученными Богом Моисею на горе Сион.›, священные сосуды и музыкальные инструменты, а для себя — золотую одежду.

— Выбрать агнцов для жертвенника, мой Царь? — спросил Авиафар.

— Не надо. Агнец уже выбран Господом, — улыбнулся Дэефет. — Пусть левиты будут готовы тронуться в путь. Это может случиться в любой момент.

— Хорошо, мой Царь, — первосвященник снова почтительно склонил голову.

— Идите! — Дэефет остановился рядом с третьим мужчиной. — Ты не уходи, Нафан. Я хочу посоветоваться с тобой.

— Да, мой Царь, — дрогнувшим голосом ответил старик. Когда Авиафар и Рагуил удалились, Дэефет спросил спокойно:

— Давно ли ты перестал снимать увясло, Нафан?

— С тех пор, как глаза мои стали бояться солнечного света, мой Царь, — ответил тот после короткой паузы.

— Ты слепнешь, Нафан?

— Так, мой Царь, — кивнул тот.

— Значит ли это, что ты стал хуже видеть то, что не дано видеть другим?

— Я вижу все, что позволяет мне увидеть Господь, мой Царь, — ответил пророк.

— Тогда почему ты не приходишь больше во дворец, Нафан? Или тебе, пророку, стало скучно с твоим Царем?

— Я уже немолод, мой Царь, — спокойно ответил Нафан. — Ноги плохо слушают меня, а ступени твоего дворца слишком круты. И, кажется, ты сейчас не нуждаешься в моих советах. Твои деяния достойны всемерной радости и восхваления. Когда же человеку благоволит Господь, он сам становится пророком и перестает слушать чужие пророчества.

— Любые дела, Нафан, достойные радости, легко могут обернуться слезами. Ты об этом знаешь лучше других. И к пророчествам твоим я готов прислушаться в любое время. Дэефет дошел до угла, теперь он находился у Нафана за спиной. Старик чувствовал, как по коже его бежит неприятный холодок. Он физически ощущал исходящую от Дэефета мощную силу. Знать бы еще, что это за сила и кто наделил ею Царя Израильского.

— Открой мне, пророк, падет ли царствие аммонитянское? И что станет с Царем Аммонитянским, Анноном, сыном Наасовым? Нафану показалось, что раскаленный взгляд ожег его сутулую спину. Он распрямил плечи, хотя это и стоило ему большого труда и мужества.

— Царствие аммонитянское падет, мой Царь. Стены Раббата превратятся в пыль. Царь Аннон будет убит, а ты украсишь голову свою его венцом. Дэефет засмеялся. Смех его звучал все громче. В нем слышались торжествующие ноты.

— Я всегда знал, что ты говоришь мне правду, старик! — воскликнул он. — Верно, тебя послал сам Га-Шем, чтобы помогать мне и направлять меня! — Дэефет подошел к Нафану и, ухватив пророка за тонкие плечи, заглянул тому в лицо: — Подтверди правоту слов моих, Нафан, чтобы я уверовал в истинность своего выбора. Голубовато-туманные глаза старика смотрели точно в черные провалы зрачков Дэефета и видели внутри них разгорающееся мертвое пламя.

— Ну же! — требовательно воскликнул Царь. — Верно ли, ты ведешь меня путем, который указывает Господь? Сухие, пепельного цвета губы старика шевельнулись, произнося:

— Разве я не доказал это своими пророчествами, мой Царь?

— Я верю тебе, Нафан! — Дэефет снова расхохотался, запрокинув голову. — Нет такого твоего пророчества, которое бы не исполнилось! Так ты сказал, царство аммонитянское падет?

— Да, мой Царь.

— И я надену венец убитого Аннона?

— Так, мой Царь.

— Как скоро это произойдет, Нафан?

— Через два года, мой Царь. Дэефет внезапно нахмурился. На лицо его словно набежала тень. Хотя, может быть, это и была тень. Тень сгущающейся ночи.

— Ответь, Нафан, удастся ли кому-нибудь покинуть Раббат прежде, чем стены его превратятся в пыль?

— Твои воины не увидят лица аммонитянина за стенами Раббата, мой Царь, — спокойно ответил Нафан. Дэефет улыбнулся. На лице его отразилось торжество.

— А скажи мне еще вот что, Нафан. Родится ли у меня шестой сын?

— Если ты захочешь родить сына теперь же, мой Царь, — кивнул пророк, — то первого заберет из чрева Господин наш, Га-Шем, за ослушание Закона его. Но потом будет второй. И он станет велик. И о нем заговорят по всему миру, во всех землях Господних. Люди будут восхвалять его и мудрость его, дарованную ему Господом. И станет он вечен. Имя ему будет Иедидиа. Возлюбленный Господом. Когда он родится, Раббат-Аммон падет.

— Иедидиа, — повторил шепотом Дэефет. Он задумчиво посмотрел на пророка. — Ты и верно послан Господом. Я прикажу перестроить лестницу так, чтобы ступеньки не казались тебе слишком высокими, Нафан.

— Благодарю тебя, мой Царь, — чуть наклонил голову старик, и непонятно было, то ли пророк выражает почтение, то ли прячет глаза. Дэефет с прежней улыбкой отошел к перилам и остановился, глядя на город. Внезапно он подался вперед. От городских стен, со стороны Овчих ворот, донесся звук сигнальной трубы. Это означало появление путника. Страже понадобилось некоторое время, чтобы выяснить, с какой целью прибыл путник в Иевус-Селим, и открыть уже запертые на ночь ворота. Еще через несколько минут у крепостных стен послышался топот лошадиных копыт. С кровли были хорошо видны мелькающие между гранатовыми деревьями и кипарисами фигурки факельщиков и стражей, спешащих к воротам крепости. Тяжелая створка приоткрылась с мрачным гулом, пропуская всадника. Дробный топот копыт звучал уже под самым дворцом. Всадник осадил лошадь, а уже через мгновение стоял на ногах. Бросив повод слуге, он побежал вверх по ступеням к открытому двору.

— Вестник военачальника Иоава к Царю! — выкрикнул внизу хриплый голос. Затопотали шаги на лестнице, ведущей с пиаццо на кровлю, замелькали во дворе факелы. Тускло-желтые отсветы их ложились на стены, и Нафан видел черные уродливые тени, мечущиеся по белому камню. Он ждал, затаив дыхание. Его пророчества были пророчествами Аннона. И раввуни действительно никогда не ошибался. Однако Нафану очень хотелось услышать, что на этот раз Аннон ошибся. Стук сандалий по дереву становился все ближе, но Дэефет даже не обернулся. Он смотрел куда-то вниз, мимо кипарисов и пальм, мимо цветников и гранатовых садов. А Нафан ждал, чувствуя, что сердце его готово выскочить из груди.

— Мой Царь, — вестник вошел на кровлю, усталый, с ног до головы покрытый кровью и дорожной пылью. Плащ его превратился в бесцветную тряпку. Медные латы потускнели. Шлем он держал в левой руке, ладонь правой положил на рукоять меча. За ним следовал эскорт иегудейской знати. Тут были и трое старейшин, членов Иегудейского Совета, и один из двоих царских казначеев, и писарь. За ними шли трое судей, и пятеро царской стражи, и Верховный священник Авиафар, не успевший покинуть дворец. Все они держались за спиной вестника, и на лицах у всех, кроме стражи, горел интерес. Дэефет обернулся, и вестник преклонил колено.

— Встань! Ты не аммонитянин, чтобы стоять на коленях, — резко скомандовал Дэефет. Он выглядел недовольным. — Говори.

— Победа, мой Царь, — тяжело поднимаясь, ответил воин. — Мы разбили аммонитян. Царь Аммонитянский Аннон бежал.

— Где он?

— В Раббате, мой Царь. Мой господин, Иоав, велел передать тебе, что ему требуется подкрепление. — И добавил уже более мрачно: — Из двух корпусов твоих воинов, мой Царь, теперь едва ли наберется три полных легиона.

— Что с остальными?

— Как ты и приказал, мой Царь. Цари Рехова и Моава мертвы. Но Царю Сувы, Адраазару, удалось избежать смерти.

— Он тоже в Раббате?

— Да, мой Царь. Те же, кто не вошел в город, остались лежать на равнине.

— Аммонитяне дрались храбро? — задумчиво спросил Дэефет.

— Да, мой Царь, но никто не может сравниться в храбрости с твоими воинами. Хвала Господу! Он был на нашей стороне в этой битве.

— Уверен ли ты, что город надежно заперт и никто не сможет выскользнуть из него?

— Ни один человек, мой Царь, — устало улыбнулся воин. — Если только у него нет крыльев.

— Прекрасно. — Дэефет кивнул и громко приказал: — Накормить и напоить его! Вестник победы ни в чем не должен знать отказа! Завтра ты поскачешь к Иоаву, своему Господину, и скажешь, что я выслал ему в помощь три корпуса воинов.

— Да, мой Царь, — поклонился тот.

— За хорошую новость получи у казначея тысячу сиклей. — Казначей опустил голову в покорном поклоне. — Теперь ступай, отдыхай и веселись.

— Благодарю тебя, мой Царь. — Воин снова преклонил колено, но тут же поднялся и направился к лестнице. Остальные вышли следом за ним, тихо переговариваясь между собой. Новость была хорошей, но Дэефет еще до появления вестника отдал приказ о праздничном Богослужении. Значит, он заранее знал о победе. И Нафан остался на кровле вместе с Царем. Значит ли это, что пророк предсказал победу израильтян в битве при Раббате? И каковы были остальные предсказания? Первосвященник Авиафар выглядел недовольным. Он не любил Нафана, и вовсе не потому, что видел в нем что-то плохое, но потому, что Дэефет придавал слишком большое значение его пророчествам. Если бы Царь молился с таким же усердием… Судьи поддерживали Авиафара. Нафан вообще мало кому нравился из иевус-селимской знати. Но он нравился Дэефету, и это решало все. Тем временем Дэефет, стоя у самого края кровли, вдруг подался вперед и спросил у одного из стражей:

— Кто это?

— Мой Царь? — Тот подошел ближе.

— Вон в том доме, — Дэефет протянул руку и указал в вечерний полумрак. — Окно второго этажа…

— Э-э-э-э… — Стражник прищурился. — Это дом одного из тридцати, мой Царь, Урии.

— А-а, — Дэефет кивнул. — Я помню его. Он — хеттеянин.

— Да, — с готовностью подтвердил стражник. — Урия действительно из хеттеев. Но он смелый и сильный воин. В битве с филистим…

— Я не спрашиваю, какой он воин, — жестко оборвал Дэефет. — Мне это известно. Я спрашиваю, кто та женщина, что видна в окнах покоев? Охранник снова вгляделся в сумерки.

— Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии.

— Вирсавия, — пробормотал задумчиво Дэефет. — Не та ли, о которой говорят — «первая красавица Иевус-Селима»?

— Да, мой Царь, — подтвердил стражник. — И так ее называют тоже.

— Как же еще? Говоря, Дэефет продолжал смотреть на окна дома Урии и потому не видел, как побледнело лицо Нафана, все еще стоящего у лестницы.

— Еще, мой Царь, ее называют Верной Вирсавией. Дэефет кивнул удовлетворенно.

— Завтра же она должна быть в моих покоях, — сказал он. На кровле возникла напряженная пауза. В этот момент каждый стражник невольно представлял себя на месте Урии Хеттеянина. И только Нафан не думал об этом. Он шептал мысленно: «Ты не ошибся, раввуни. Вот и сбылось твое второе предсказание. Значит, верны и остальные».

— Ты слышал, что я сказал? — жестко спросил Дэефет.

— Я хорошо слышал тебя, мой Царь. Завтра к вечеру Вирсавия будет в твоих покоях, — без тени эмоций ответил стражник. А Нафан, прикрыв глаза, продолжал шептать одними губами: «Благодарю тебя, Господи, за то, что подал знак. Я помню сказанное посланцем твоим и исполню волю твою с решимостью и кротостью. Но… лучше бы этого знака не было. Жесток твой выбор, Господи, и страшен путь рабов твоих».

11 часов 53 минуты Когда Саша открыл глаза, в палате никого не было. Собственно, палату можно было назвать палатой с большой натяжкой. Сашу поместили в бокс — поражающую скромностью размеров комнатку, выходящую окнами на теневую сторону и потому довольно темную. Обстановка была под стать. Не домашняя, прямо скажем, обстановочка. Кроме кровати — тумбочка в изголовье да стул в ногах. Бокс был прямо-таки создан для того, чтобы будить в пролетариях тоску по буржуазной роскоши. Ананасы, рябчики… У Саши вдруг проснулось чувство «дежа вю». Словно бы видел он этот бокс, да не просто видел, а совсем недавно. Только вот когда и при каких обстоятельствах, этого он почему-то вспомнить не мог. Саша прислушался к собственным ощущениям. Ничего. Боль ушла, а вместе с ней исчезло и чувство разбитости. Он отбросил одеяло и обнаружил, что одет в синюю пижаму, короткую и безразмерно широкую. Единственным плюсом этой «фрачной пары» было то, что штанины заканчивались на уровне щиколоток, а рукава, соответственно, где-то на локтях. Одним словом, стигматы Саша мог бы созерцать во всей красе, не отрывая голову от плоской, как блин, комковатой подушки. Но штука-то заключалась в том, что никаких стигматов у себя на ступнях он не увидел. Саша сел и осмотрел ноги еще раз. Внимательно осмотрел, не торопясь. Ничего. Ни полос, ни потертостей. Ноги как ноги, нормальные, без явно выраженных изъянов, не считая плоскостопия.

— Ага, — сказал Саша непонятно к чему и, наклонившись, заглянул под кровать, надеясь отыскать там свои туфли. Туфель под кроватью не оказалось, зато оказались там странные тапочки типа вьетнамок, из незнакомого Саше материала. По коричневым полосам, крест-накрест крепящимся к подошве, белой краской было выведено коряво: «Бокс 3/10». От надписи веяло узаконенным мордобоем и почти космической таинственностью. И если с боксом было более-менее ясно, то «3/10» вызывала едва ли не мистический трепет. Саше сразу представлялся угрюмый Верховный священник Авиафар, выкрикивающий от Скиньи собравшимся во дворе израильтянам: «Три дробь десять! Трепещите, несчастные! Три дробь десять!» И те поспешно грохаются на колени. Было что-то эдакое в надписи. Однако Саша вытащил тапочки, сунул в них ноги и поежился. Тапочки оказались на редкость холодными. Как оконное стекло зимой. Пошевелил пальцами, проверяя, действительно ли прошла боль в ступнях. Действительно. Прошла. Он осторожно встал. Нормально. Сделал шаг. И теперь ничего. Не без некоторого удивления Саша выяснил, что в тапочках этих — шедевре отечественной обувной промышленности — можно даже нормально передвигаться. Некоторое время. Он прошел к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул в коридор. Слонялись редкие больные, в холле жизнерадостно бухтел телевизор, докладывая об очередной победе «над», снижении и выплатах, сокращении и подъеме, словом, старательно рассказывая сказки, а у медицинского поста молодой бородатый парень, облаченный в привиденческий «саван» хрустяще-белого цвета, болтал с симпатичной девочкой-медсестрой. Саше отчего-то показалось, что если его сейчас заметят, то непременно вернут в бокс и запрут на ключ. Ему очень не хотелось в бокс и даже, наоборот, хотелось домой, в собственную удобную постель. Раз уж так упорно не удается заняться делом. Визуально определив наличие туалета — наиболее часто распахивающаяся дверь, из-за которой нагло лезли клубы сигаретного дыма, — Саша двинулся именно в том направлении, прикрывая лицо ладонью в деланном смущении. Ступал он мелко и часто, словно танцовщица фольклорного ансамбля «Березка». Прошмыгнув мимо медсестры, Саша, однако, направился не к туалету, а свернул налево, к лифтам. Нажал кнопку вызова. И стоял себе в ожидании, забавно помахивая руками, пританцовывая на месте. Странно, но никто не обращал на него внимания. Стоит человек, лифта ждет. Подошли две медсестры, остановились рядом, продолжая начатый разговор:

— Ну? А он-то что?

— Он, знач, входит так в ординаторскую, с понтом нормально все, а мы там уже сидим, разложились, бутылки на столе, закуска. Жорочка пришел.

— Ну? А он?

— Представляешь, берет со стола бутылку водки, открывает, глан дело, спокойненько так, наливает полный стакан, вот так, до верха, — ну, мы пришизели, конечно, все, — он спокойненько так выпивает, подходит к окну, открывает, становится на подоконник — р-р-раз! — и нет его.

— Ну-у-у? А вы что?

— Ну что, у всех челюсти-то, ясное дело, того, поотвисали. Тут подошла кабина. С игривым звоночком открылись створки, и Саша шагнул в лифт. Медсестры следом. Он нажал на первый, они на третий.

— Ну, и что дальше-то? — продолжала допытываться любопытная подруга.

— Ну, пока мы доперли, чего к чему, побежали вниз, а он уже готовый. Лежит на площадке, прямо у входа. Там даже собирать нечего было. Такая ужасная смерть. И ведь, глан, никто даже сообразить ничего не успел. Так бы, может, за халат схватили или за брюки там, а так… Нет, я-то сразу сообразила: что-то не то с ним. С чего бы он пришел не в свою смену? И глаза у него такие, знаешь, полоумные.

— Надо было «Скорую» вызвать, — сказала первая, и обе почему-то рассмеялись.

— И ведь, говорят, без всяких причин. И в семье все нормально, и здесь. Такой веселый ходил до вчерашнего дня, а тут — р-раз! — и… На третьем этаже девушки вышли, а Саша поехал дальше. Он не особенно вдумывался в рассказ медсестры. Строго говоря, он вообще ни о чем не думал, кроме одного: как бы ему выбраться из этого богоугодного заведения и доползти до дома. Он ведь даже не знал, в какую именно больницу его привезли. И только на первом этаже, выйдя в холл, вдруг сообразил: это же Склиф. Конечно. Немудрено, что бокс показался ему знакомым. Точно в таком же лежал Потрошитель. Только в противоположном крыле. Он пошел к двери, время от времени ловя на себе подозрительные взгляды охраны. Но плевать ему было на охрану. Здесь никто не знал, с чем Сашу привезли, а значит, никто не побоялся бы выпустить на улицу «сумасшедшего». Плечистый молодчик с округло-остриженным затылком заступил ему дорогу:

— Вы куда?

— Так… — Саша указал на дверь. — С приятелем договорился, чтобы тот подъехал, из шмоток кое-что подвез, ну и из продуктов. Встретить надо. Договорились у входа…

— Больным покидать здание не разрешается…

— Да я понимаю, командир, — ненавидел он это тупое обращение «командир», — но я всего-то на минутку выскочу. Ты глазом моргнуть не успеешь, честное слово. Вот так надо, — добавил Саша убежденно и чиркнул себя ногтем большого пальца по горлу.

— Таксу-то знаешь? — прищурился охранник.

— А то, — гордо ответил Саша, хотя, ясное дело, ни о какой таксе понятия не имел.

— С трех фуфырей один сюда, — напомнил на всякий случай бугай.

— Об чем разговор, командир.

— Ну давай, беги, — охранник качнул головой. — Только пулей, а то сегодня все начальство здесь. Увидят — меня же того. — Он продемонстрировал многозначительный жест, символизирующий не очень естественную форму полового акта. — Так что мчись, но чтобы одна нога здесь, другая тут.

— Не волнуйся, командир, я мигом. Краем глаза Саша увидел, как в фойе появились двое санитаров, несущих большой лист свернутого в трубочку ватмана. Ничего странного в этом, конечно, не было, — мало ли в фойе врачей и санитаров спускается, но только при виде этой парочки все сразу замолкали и расступались. Санитары прошли к стене, что прямо напротив входных дверей, развернули ватман и принялись крепить его скотчем на уровне поднятых рук. У Саши челюсть отвисла от неожиданности. С большой, не очень качественной фотографии на него смотрел тот самый доктор, которого он видел на записи. Тот, что беседовал с Потрошителем. Саша почувствовал, как противный холодок пробежал у него по спине. Ему даже стало нехорошо. В смысле тяжести в желудке.

— Ну так что, отец, идешь — нет? — поинтересовался охранник. И тут вдруг вспомнилось про книгу. Куда же это он, бросив «фолиант»? Нет, так нельзя. Можно оставить здесь все. Шмотки, деньги, все, кроме книги. Книга — поплавок, не позволяющий ему утонуть в бурном море сумасшествия. Она — как путеводная звезда, как нить Ариадны — помогала не заблудиться в происходящем. Книга. Он должен ее забрать.

— Идешь? — повторил охранник.

— Нет, — качнул головой Саша. — Попозже.

— Смотри, как знаешь, — дернул могучими плечами бугай и безразлично отвернулся. Саша же побежал обратно, к лифтам, но там уже толпился народ. Очевидно, никому не хотелось торчать в фойе под пристальным взглядом покойника. Пришлось сворачивать к лестнице и бежать наверх на своих двоих, то и дело теряя на ходу неудобные тапочки. Задыхаясь, он вскарабкался до нужного этажа и тут постоял несколько минут, упершись ладонями в колени и перегнувшись пополам. Перевел дыхание. Придя в себя, вломился на этаж, открыв дверь мощным ударом ладони, и сразу же направился к медицинскому посту. Призрака в хрустящем халате уже не было, но медсестра сидела за конторкой, что-то записывая в журнал. Саша подошел и звонко хлопнул ладонью по конторке.

— Где моя одежда? — резко спросил он.

— Что? — Медсестра посмотрела на него с удивлением.

— Я спросил, где моя одежда? — еще резче гаркнул Саша. — Что вы на меня так смотрите? Чем смотреть, лучше бы одежду мою принесли!

— Вы из какой палаты, больной? — неприязненно спросила медсестра.

— Из той, — Саша протянул руку, указывая на нужную дверь. — И во-вторых, никакой я вам не больной! Я здоров!

— Значит, из третьего бокса, — констатировала девушка.

— Слушайте, вы кончайте мне голову морочить. Верните одежду и книгу! Я хочу уйти!

— А-а-а, вы тот самый тип, которого привезли сегодня днем, — шелестя страницами журнала, пробормотала медсестра.

— Да! — возопил Саша. — Я тот самый тип! Тот самый! Это все? Теперь отдайте мою одежду!

— Одну минуточку, — холодно ответила сестра. — Подождите здесь. Я сейчас приведу врача.

— Какого врача? — не без злобы прошипел Саша. — При чем тут врач? Вы что, боитесь надорваться под весом моего костюма? Я совершенно здоров и хочу уйти домой.

— Я приведу врача, — отстраненно ответила сестра и упорхнула куда-то по коридору. Саша же остался стоять у поста. В голове у него царил полный кавардак. Он перестал что-либо понимать. С одной стороны, будучи психиатром, Саша отдавал себе отчет в том, что происходящее с ним здорово напоминает самый обычный психоз. С другой стороны, разговор с Потрошителем, визит Леонида Юрьевича, книга, стигматы и, наконец, самоубийство врача не могли быть простой цепью совпадений. Да и можно ли отнести к совпадениям проникновение в его квартиру постороннего человека, прекрасно осведомленного о том, что происходило с Сашей в течение дня? С третьей стороны, в сверхъестественные силы Саша не верил. Совсем не верил, независимо от их природы. С четвертой, приходилось все-таки признать, что события последних суток управляются именно такой силой. Силой, имеющей ярко выраженный мистический характер. Однако с пятой… На «пятой стороне» нестройный ход Сашиных мыслей был прерван появлением врача.

— А-а, так это вы тут у нас буяните, — спокойно и даже вполне доброжелательно сказал врач.

— Я не буяню, — хмуро заявил Саша. — Я только прошу вернуть мне мою одежду и книгу.

— Успокойтесь, успокойтесь, — улыбнулся врач. — Не надо нервничать. Вы же нам всех больных перебудоражите. Будет лучше, если вы приляжете.

— Кому лучше-то? — Саша почувствовал, как в груди зарождается сокрушительная волна гнева.

— Вам лучше и нам лучше, — прежним утешительным тоном сообщил врач. — Давайте-ка пройдем в палату.

— Знаете что, идите к бесу, — буркнул Саша. — Отдайте мне мою одежду, и я поеду домой.

— Голубчик, да я бы с удовольствием, — всплеснул руками врач. — Но не могу. А вдруг вы снова упадете где-нибудь на улице, а? Что тогда? Нас ведь и станете обвинять. Скажете, мол, выкинули из больницы не долечив. А? Скажете ведь? Скажете, голубчик, скажете.

— Ладно. — Саша вдруг совершенно успокоился. Стал, по выражению Кости, спокойным, как слон. — И от чего же вы собрались меня лечить?

— Видите ли…

— Нет, вы не увиливайте, не увиливайте, — потребовал Саша. — Вы лучше прямо скажите, от чего намерены меня лечить и каким образом. Как врач я хотел бы это знать.

— Ладно, — решительно кивнул собеседник. — Примем во внимание, что вы врач, тем более психиатр… Вам должно быть известно, что такое стигматизм?

— Разумеется, — кивнул Саша. — Но при чем здесь стигматы?

— Ну как же, дорогой мой, — снова улыбнулся врач. Скупо улыбнулся, крайне скупо, словно одарил, но копейкой, да и той нехотя. — Ведь у нас с вами именно такой случай.

— Какой это «такой»? — прищурился Саша совсем по-ленински. — Что вы имеете в виду, потрудитесь объяснить?

— Я имею в виду стигматы, — уже не скрывая раздражения, ответил доктор. — Стигматы.

— А почему «у нас с вами»? У вас стигматы? Так бы сразу и говорили. А то устраиваете спектакль… Я понял. Вам надо пройти соответствующее обследование. Хорошо, коллега. Значит, заезжайте в наш райдиспансер во вторник, после четырех. Минуя регистратуру, сразу ко мне в кабинет. Я выпишу вам направление. Кстати, у меня есть знакомый — отличнейший специалист и как раз в области психозов и пограничных состояний, сопровождающихся истерией. Полгодика попьете таблеточки, и все как рукой снимет.

— У меня? — изумился врач.

— А у кого же? — в свою очередь «изумился» Саша.

— Это у вас стигматы, а не у меня! — воскликнул врач.

— У меня? У меня нет никаких стигматов. — Саша скинул изуверские тапки и поднял ногу, демонстрируя чистую, без малейших потертостей ступню.

— А… — Врач посмотрел на Сашины ноги, хмыкнул, затем сказал: — У меня тоже нет.

— Чего же вы мне тогда голову морочите? — «возмутился» Саша.

— Я морочу? — переспросил врач.

— Ну не я же. Слушайте, давайте покончим с этим дурацким спектаклем. Несите одежду. И книгу не забудьте. Она мне дорога как память. Врач тоскливо оглянулся на медсестру, а та со странной улыбкой смотрела то на него, то на Сашу, видимо, абсолютно не понимая смысла разговора. И тогда врач хмуро попросил:

— Покажите-ка еще раз ноги… — Саша с готовностью продемонстрировал ступни. — М-да… — потерянно произнес врач и, вздохнув, обратился сестре: — Принесите товарищу одежду и скажите сестре-хозяйке, чтобы поменяла постельное белье в третьем боксе.

— Хорошо, — глупенько кивнула та и снова упорхнула.

— Нет, но если… — начал было врач, однако неожиданно осекся и, пробормотав: — М-да, тяжело, — пошел по коридору к ординаторской. Через десять минут Саша поднимался в лифте на двенадцатый этаж, бережно прижимая к себе пакет с сигаретами и драгоценной книгой. В левом крыле двенадцатого этажа царило затишье. Двое вооруженных охранников, как и вчера, несли вахту у дверей бокса. Только больные стали немного поспокойнее. Меньше суетились. Привыкли. Саша поздоровался с дежурной медсестрой и беспечно пошел к боксу номер четыре, пытаясь вспомнить, носит ли Потрошитель на ногах эти ублюдочные казенные тапки, изувеченные каббалистической надписью: «Бокс 4/12». При виде Саши охранники сделали «стойку». А он небрежно поинтересовался:

— Балабанов еще не поднимался? — И на сосредоточенное покачивание головой заметил: — Нет? Значит, сейчас поднимется. В лифте, должно быть, застрял. — Охранники переглянулись. — Да я же был тут вчера, — напомнил Саша. — Костя Балабанов поручил мне поработать с задержанным. — Он указал на дверь бокса и неопределенно покрутил рукой с растопыренными пальцами, уточнив хитро: — На предмет, так сказать… Казалось, что сейчас, из одного только озорства, Саша сложит внушительный кукиш и сунет охранникам под нос. Плечистый сержант на всякий случай переместил автомат на грудь и, недобро косясь на замысловато крутящиеся перед его лицом Сашины пальцы, пробурчал:

— Да мы помним, помним, — и подозрительно принюхался: не пьян ли. Но поскольку алкоголем от визитера не пахло, двинул могучим подбородком в сторону бокса и добавил не без сомнения: — Заходите.

— Спасибо. Саша оскалился в доброжелательной улыбке, завидев которую больничные мухи предпочли убраться подальше, поскольку недолюбливали вурдалаков. В боксе же как будто ничего и не изменилось со вчерашнего вечера. Потрошитель стоял у окна. Аккуратно была заправлена больничная постель. Горел сигнальный индикатор на передней панели видеокамеры. И за окном висела все та же серая, сырая смурь. Войдя в комнату, Саша испытал непередаваемое облегчение. Словно наконец вернулся из долгого странствия домой. Плюхнулся в кресло, шумно выдохнул, громко возвестил:

— А вот и я.

— Да уж вижу, — насмешливо отозвался Потрошитель. — Что же это вы, Александр Евгеньевич, в таком состоянии по улицам ходите? Некрасиво. Еще подумают черт знает что.

— Вот, — Саша назидательно поднял палец.

— Что «вот»? — Потрошитель обернулся.

— Вот именно.

— Что «вот именно»?

— Это оно и есть!

— Да о чем вы?

— О черте!

— О чем, о чем? — прищурился Потрошитель.

— О черте, о черте, — с неожиданной даже для себя развязностью пояснил Саша. — О нечистой силе. О Дьяволе!

— И что же он? — с легкой улыбкой поинтересовался убийца.

— Дьявол? Это я у вас хотел спросить. Что же он? То есть вы? Что вам от меня нужно? Душу?

— Душу? — Потрошитель засмеялся. — Да что вы такое говорите, Александр Евгеньевич? Зачем мне ваша душа?

— Откуда я знаю? Это уж вам виднее. Дьявол всегда охотится за душами праведных.

— Это вы-то праведный? — Потрошитель расхохотался в голос. — Александр Евгеньевич, дорогой, да если бы мне понадобилась ваша душа, забрать ее не составило бы ровным счетом ни малейшего труда. Посмотрите на себя. Вы у нас кто? Святой? Или, может быть, Папа Римский? Или пророк какой-нибудь безгрешный? На что мне ваша душа? За вами же грехов — воз и телега. На троих хватит, не то что на одного.

— Тогда зачем же вы лгали мне вчера?

— Помилуйте, — убийца прищурился. — Когда это я вам солгал?

— Да вы только и делаете, что лжете.

— И в чем же, позвольте полюбопытствовать?

— Вчера ночью ко мне пришел какой-то человек, назвавшийся Леонидом Юрьевичем. — Потрошитель посерьезнел. — Он нажарил котлет, а заодно сообщил, что Гончий — я. И еще он сказал, что вы — Предвестник Зла. Вот так-то! Саша победно уставился на убийцу, чувствуя, как сердце его сладко ухает куда-то в пятки, а грудь прямо-таки распирает. От гордости за собственную храбрость, должно быть. Наконец Потрошитель вздохнул:

— Странно было бы, если бы этот человек признался, что Предвестник — он сам! Другого я от него и не ожидал.

— Насчет Предвестника — ладно… — начал было Саша, но Потрошитель перебил его:

— Да нет, не «ладно», Александр Евгеньевич. Какое уж тут «ладно», — сказал он и вздохнул еще раз.

— Но вы и насчет этого… как его… Гилгула, Гончего, тоже ничего не сказали.

— Однако я не утверждал и обратного, — заметил Потрошитель. — Если вы внимательно припомните наш разговор или пересмотрите запись, то легко обнаружите, что ничего подобного я не говорил. Я, конечно, не сказал вам прямо, кто Гончий, тут вы правы, но лишь потому, что пожалел вашу психику. И не хотел, чтобы вы воспринимали меня как сумасшедшего.

— А я вас и не воспринимаю как сумасшедшего, — громко сказал Саша, еще развязнее расплываясь в кресле. — И, к вашему сведению, даже ни секундочки не думал, что вы сумасшедший.

— Ну и отлично. — Потрошитель скрестил руки на груди.

— Наоборот, мне кажется, что вы — самый обычный симулянт!

— Вон что. — Убийца продолжал улыбаться. — Разумно. Это из-за книги?

— Конечно, — расплылся торжествующе Саша. — Тем более что вы о ней знаете!

— Разумеется, знаю, — согласился Потрошитель. — Я же вам ее передал.

— А тот, второй, утверждает, что это он отдал мне книгу!

— Лично?

— Что?

— Я спрашиваю: он сделал это лично? Бах! — В его голове вспыхнула молния. — Какая глупость! Если книга действительно принадлежала Леониду Юрьевичу, то почему он не отдал ее сам? Зачем доверять фолиант стоимостью в несколько десятков тысяч долларов алкоголику? А вдруг тот сбежит? Подобный способ передачи имеет смысл только в одном случае: когда хозяин книги не может сделать этого собственноручно. Физически не может. Например, если он заперт в охраняемом боксе больницы… Саша смутился собственной несообразительности.

— Эта книга… — сказал он, чтобы хоть что-то сказать и не выглядеть дураком. — Леонид Юрьевич говорил, что она обо мне?..

— Разумеется. Эта книга — не Библия и не Евангелие. «Благовествование» — всего лишь название, данное затем, чтобы человек, который будет читать, понял: писавший был на стороне добра!

— Но тексты «Благовествования» и Библии, — заметил Саша, — совпадают почти дословно. За исключением полярности трактовки!

— Ну, это уж вам лучше знать, — пожал плечами Потрошитель. — Вы же автор этой книги, не я.

— Я? — Саша почувствовал, как у него отвисает челюсть.

— Конечно. Вы пишете «Благовествование» для себя. Чтобы в следующей жизни можно было вспомнить о том, что происходило с вами раньше. Потому и многие его куски в прозе. — Потрошитель усмехнулся. — Вы боялись, что у вас — НЕПОМНЯЩЕГО — не хватит терпения прочесть ее до конца, если она будет написана библейским стихом. И официальной регистрации книги добились по той же причине. Чтобы не возникла у вас ненароком мысль, будто книга — обычная фальсификация, «новодел». — Саша подавленно молчал. — Вы сами заказывали ее в типографиях. По четыре экземпляра, — из предосторожности, — и на всех европейских языках, поскольку не были уверены, где переродитесь в следующий раз.

— Бред, — Саша зажмурился и тряхнул головой. — И кем же я был, по-вашему, в прошлой жизни?

— Доктором. Англичанином.

— Имя?

— Рослин Д'Онстон.

— Так звали моего прадеда, — пробормотал Саша. — По отцовской линии.

— Совершенно верно. Так звали вашего прадеда семейные и клиенты. А вот все прочие лондонцы благодаря «Таймс» знали его совсем под другим именем.

— Каким же?

— Джек-Потрошитель.

— Джек-Потрошитель — мой дед?

— Джек-Потрошитель, равно как и доктор Рослин Д'Онстон, один и тот же человек — вы сами. Просто пока вам еще не удалось этого вспомнить. Как, впрочем, и многого другого. Что же касается Предвестника… Не советую вам недооценивать его, — пробормотал убийца. — Если вы помните мой рассказ, а именно — беседу Лота с Нахором, то поймете: дальнейшие встречи с этим человеком не сулят вам ничего хорошего.

— Вы хотите сказать, что он может меня убить?

— Да, — Потрошитель кивнул, серьезно глядя на Сашу. — И не только может, но и попытается.

— Час от часу, — Саша наморщил лоб. — Но я ведь даже не помню…

— Не имеет значения. Вы — Гончий, и этого достаточно.

— Подожди, — сказал Саша, переходя на «ты». Причем далось ему это легко и свободно. — Если Леонид Юрьевич — Предвестник Зла, значит, ты — добрый Ангел!

— Я — твой Ангел, — поправил серьезно Потрошитель.

— Мой? — Саша засмеялся и хлопнул в ладоши. — Но все-таки ты — Ангел?

— Да.

— Не очень-то ты похож на Ангела. Потрошитель понимающе улыбнулся.

— Крылья, да? Белые одежды. Нимб над головой. Ты это имеешь в виду? — Саша неопределенно кивнул. — Всеобщая ошибка. Вы путаете духовное и телесное. Зачем ангелу крылья? Он же ангел, а не ворона. И, кстати, представь себе, что бы началось, если бы по улицам бродила толпа крылатых ребят с нимбами над головами?

— Толпа? Так ты, стало быть, не один?.. Потрошитель снова усмехнулся:

— Ты идешь по своим делам, спокойно, не торопясь. И вдруг… Наступаешь на банановую кожуру и падаешь. В это время из-за поворота выезжает грузовик и спокойно катит прочь. Если бы ты не упал — оказался бы под колесами, но… — Он хлопнул в ладоши. — Ты лежишь на тротуаре, а грузовик скрывается за углом. Итог: ушиб вместо гибели. Кто, по-твоему, бросил эту самую кожуру? Кто заставил тебя наступить на нее? Саша поджал губы:

— Ангел?

— Ангел. Но ангел не слишком благочестивого человека. Более… праведного остановят, чтобы проверить документы, или спросить сигарету, или поинтересоваться, который час. А настоящий праведник и вовсе пойдет другой дорогой. Каждому воздастся по его поступкам. — Потрошитель выдержал паузу, позволяя собеседнику осмыслить услышанное: — Нас много. Больше, чем ты думаешь. Мы рядом. Ходим по улицам, живем, общаемся с вами, растем и падаем вместе с душой, которую оберегаем. Мы везде… Он указал на окно, за которым раскинулся сырой, серый от дождя город.

— Я понял… — Саша на секунду задумался, а затем произнес решительно: — Но тогда получается, что ты не мог убивать женщин! Раз ты — Ангел, то не мог убивать женщин! А? Это не твоя работа, это работа Гончего! — И расплылся, безумно довольный ловким логическим вывертом. Однако тут же подумал, что на самом-то деле очень плохо представляет себе, что могут ЭТИ Ангелы, а чего они не могут. В Адме, во всяком случае, Ангел Нахор весело кромсал хасидеев направо и налево.

— Теоретически мог, — уклончиво ответил Потрошитель. — Но в целом ты прав.

— В смысле?

— В смысле, это действительно работа Гончего.

— И… что? — Саша почувствовал недоброе.

— Ничего, — Потрошитель пожал плечами и улыбнулся.

— Но убил-то их ты, — возразил Саша, сбиваясь с нахально-развязного тона.

— С чего ты взял?

— Как… Ты же сам вчера сказал.

— Ничего подобного я не говорил. Посмотри внимательно запись.

— А… Тогда кто же их убил?

— Ты.

— Я?

— Конечно, — Потрошитель убежденно кивнул.

— Подожди, но… Что-то я не припомню, чтобы убивал кого-нибудь, кроме комаров, тараканов и мух.

— Ты и о прошлых жизнях не помнишь, — возразил рассудительно Потрошитель. Это утверждение не противоречило ни словам убийцы, ни словам Леонида Юрьевича, ни элементарному здравому смыслу. О прошлых жизнях Саша действительно не помнил.

— Нет, это ерунда какая-то, — нахмурился он. Ему стало дурно. В горле застрял дряблый комок, а по спине побежал неприятный холодок. К тому же он вспомнил, что их разговор записывается на пленку и… Впрочем, Потрошителю все равно никто не поверит. — Нет. Я, может быть, не все понимаю в ваших раскладах, но женщин-то этих я не убивал. Это уж мне известно абсолютно точно.

— Ты поступил так, как должен был поступить, — спокойно возразил Потрошитель и улыбнулся.

— Нет. Я их не убивал.

— Конечно, убил.

— А-а-а-а, — вдруг злобно протянул Саша. — Я понял. Так вот зачем вам все это понадобилось! Вот, значит, какую игру вы затеяли! Вон оно, значит, что. Не выйдет, — он вскочил и потряс длинным пальцем перед самым лицом убийцы. — Ясно? Заруби себе это на носу, Ан-гел, твою мать! Не выйдет! Ничего у вас не получится! У меня железное алиби. В дни убийств я был в других местах и с другими людьми. Так что… — Он ернически развел руками. — Ваш хитроумный замысел провалился!!!

— По-моему, ты сегодня не в себе, — сказал Потрошитель, не переставая тонко, всепонимающе улыбаться.

— А вот ты убил! — выкрикнул Саша. — Врача!

— Нет, — тот покачал головой. — Он сам предпочел бегство из жизни.

— Но ты брал его за руку. Это все видели! Что ты с ним сделал? Загипнотизировал, а? Воздействовал на него этим своим «взглядом василиска»?

— Нет. Я просто показал ему все плохое, что он совершил в жизни. И то, что ждет его впереди.

— А ты показал ему, как он вылетает из больничного окна и разбивается об асфальт у главного входа больницы, а? Саша наклонился вперед и оскалился совсем по-звериному, приподняв верхнюю губу.

— Его смерть еще не была предопределена, — ответил тот серьезно. — Я показал ему будущее — и только! А уж он сам решил, что для него лучше.

— Мне ты тоже предоставляешь решать, что лучше? — На губах Саши возникла сардоническая усмешка. — Или как?

— У тебя свой путь, у него — свой. Как говорится, кесарю — кесарево.

— Так… — Саша снова тяжело бухнулся в кресло, подумал, глядя на Потрошителя исподлобья. — Значит, по-твоему, я убил этих женщин, так? Всех… шестерых? Или семерых? Сколько их там было?

— Всего пять. И не «по-моему», — покачал головой тот. — Просто убил.

— Но почему пятерых? Что, у всех пятерых должны были родиться тираны и деспоты? Потрошитель кивнул:

— Потенциально.

— Смотри-ка, даже глазом не моргнул, — буркнул Саша со злобным удивлением. — А ты здорово подготовился к разговору, верно?

— Пойми, — мирно сказал Потрошитель. — Мне не нужно готовиться. Подобные беседы мы с тобой ведем уже лет шестьсот. Или даже семьсот, не помню точно. Ты просто-напросто оказался слишком прилежным учеником. В свое время я учил тебя забывать боль. Душевную боль. Но ты не остановился на этом, а пошел дальше. Ты стал забывать все. Абсолютно. И теперь каждый раз мне приходится объяснять тебе все заново. Каждый раз! — Он вздохнул и горестно покачал головой. — Семьсот лет! С ума можно сойти. Хорошо еще, ты навыки сохраняешь. А то бы я вовсе не знал, что с тобой делать, долгожитель… Кстати, если тебя так уж угнетает мысль о смерти женщин, считай это необходимой самообороной. В масштабах человечества. Саша нахмурился. Он пытался осмыслить слова Потрошителя. Ангел и Предвестник Зла. Две противоположные чаши весов. Как их соотнести в этом мире? И как соотнести с этим миром его самого?

— Стоп, — сказал он вдруг и поднял руку открытой ладонью к убийце. — По твоим словам, Гончий охотится за Предвестником, а Предвестник — за Гончим, правильно?

— Правильно. И что же?

— А ты — Добрый Ангел! Так?

— Я — твой Ангел, — снова поправил Потрошитель.

— Но раз ты — Ангел, тогда какого беса сидишь здесь, в этой конуре? Почему не выйдешь отсюда? Почему не растаешь, не растворишься, не исчезнешь? И если не ты убивал женщин, то почему тебя вообще упекли сюда, а? Как можно посадить Ангела под замок, а?

— Ах, вон ты о чем, — вздохнул тот. — Ну, во-первых, я здесь из-за тебя.

— Из-за меня?

— Конечно. Ты можешь убить Предвестника. Я — нет. Значит, ты должен иметь свободу действий, что в первую очередь подразумевает свободу передвижения. Поэтому, когда твой арест стал неминуем, я сделал так, что меня арестовали вместо тебя. Если бы ты оказался в этом боксе, то Предвестнику не составило бы труда прийти и покончить с тобой. Второе: при аресте тебя могли убить. Просто пристрелить из ненависти, и все пришлось бы начинать заново. Но сейчас воплощение Предвестника очень удачно. Он не Царь, не президент, не депутат и не сенатор какой-нибудь. У него нет мощной официальной охраны, а значит, существует вполне реальный шанс покончить с ним. Третье: не имеет абсолютно никакого значения, где я нахожусь. За сто километров, за тысячу, хоть на другой планете. Важно, чтобы я мог помогать тебе, защищать тебя. — Саша плотнее сжал пальцами ободранные подлокотники кресла. — Но исходя из предыдущего опыта, я предпочитаю на начальном этапе общаться с тобой лично. Так проще заставить тебя вспомнить и поверить. Ведь, согласись, если бы я просто пришел к тебе домой и сказал: «Ты — Гилгул, Гончий пес Господа», что бы ты сделал, а? Плюнул бы мне в лицо, вызвал милицию и упрятал бы меня в сумасшедший дом.

— Постой, — Саша снова поднял руку. — Если ему так нужно меня убить, чего же он не убил-то? Вчера? Запросто ведь мог пырнуть ножичком. А он вместо этого котлет нажарил…

— Не мог. — Потрошитель улыбнулся. — Я все-таки тоже имею кое-какую силу. Это первое. Второе: не забывай, чтобы покончить с тобой раз и навсегда, Предвестник должен пролить твою кровь на Святую землю. На этот раз физически ты сильнее его. Колдовство ему использовать не удастся. Я об этом позабочусь. Обратиться к священнику, привести его в твой дом, освятить квартиру, а затем убить тебя в ней Предвестник не может тоже. Потому что он — Зло. Значит, у него остается один выход: заманить тебя на Святую землю. В церковь, на квартиру, уже освященную служителем Господа, еще куда-то и там спокойно с тобой разделаться.

— Ладно, предположим, ты прав! Но! — Саша поднял руку с оттопыренным пальцем. — Я не сказал «ты прав». Я сказал: «Предположим, ты прав».

— Ну и что дальше?

— Ты можешь доказать свою правоту?

— Доказать? — переспросил Потрошитель озадаченно. Словно подобная просьба ему даже не приходила в голову. — О чем ты говоришь?

— Если ты действительно Ангел — сотвори чудо. Или пусть Бог сотворит, мне без разницы. Для вас ведь это не составит труда, правда?

— Чудо? — прищурился Потрошитель. На лице его появилось странное выражение.

— Что? — язвительно поинтересовался Саша. — Возникли проблемы?

— Почему же, — бесцветным голосом ответил тот. — Какое же чудо тебе нужно?

— Да любое, Господи. Любое.

— Если я на твоих глазах пройду через стену, туда и обратно, это тебя устроит?

— Вполне, — кивнул Саша. Потрошитель подался вперед, в глазах у него загорелся недобрый блеск.

— Это делает Копперфильд! — тихо и веско сказал он. — Господь же не иллюзионист, не кудесник и не шут! Господь — Творец! И Вера не требует доказательств. Поэтому она и называется не теоремой, а Верой. Никогда еще никакие доказательства не смогли заставить человека поверить в Господа! Никогда! Никого! К Вере каждый приходит сам и только сам! Это личный духовный выбор!!!

— Послушай… — начал Саша, однако Потрошитель перебил его.

— В свое время, — сказал он жестко, — в одной очень бедной латиноамериканской стране один очень богатый человек влюбился в девушку из бедной семьи. Он дарил ей бриллианты стоимостью в сотни тысяч долларов и каждый вечер возил ее на своем самолете на Багамские острова, чтобы она могла перед сном вымыть ноги не в ржавом тазу, а в Тихом океане. Чтобы потрясти воображение возлюбленной, он купил ей роскошный тропический остров с дворцом на две сотни комнат и, делая предложение, застелил ее улицу самыми лучшими розами, выписанными изо всех уголков света! Она отвергла его! А знаешь почему?

— Почему? — послушно спросил Саша.

— Да потому, что эта девушка была из нищей семьи! В своих мечтах она никогда не поднималась выше собственной маленькой квартирки и подержанного автомобиля! — сказал Потрошитель. Глаза его блеснули, словно те самые бриллианты. — Если бы миллионер предложил ей крохотную квартирку и зачуханный рыдван, она бы пошла за ним, даже не задумавшись, но для бриллиантов, островов и дворцов в ее воображении не нашлось места! Она не могла оценить его подарков, поскольку в той жизни, которой жила она, подобной роскоши просто не существовало!

— Ты это к чему? — растерялся Саша.

— У тебя заболел живот так, что ты согласился прийти сюда, в душе совершенно не желая этого. Ты, еще вчера не верящий в Господа, сегодня заявился ко мне сам, без приглашения, сидишь и совершенно серьезно беседуешь об Ангелах! У тебя стигматы проступают на ногах, как у какого-нибудь святого, хотя о святости ты знаешь не больше, чем пятилетний ребенок об астронавигации!

— Постой, погоди, — Саша растерялся окончательно. — Ты хочешь сказать, что…

— Но тебе трудно поднять голову и посмотреть в небо! Куда легче увидеть то, что под ногами. — С каждым словом голос Потрошителя становился все громче, а в глазах разгорался страшный холодный огонь. — Тебе не нужно чудо! Ты хочешь фокусов! Однако я — твой Ангел и обязан о тебе заботиться. Хорошо же. Я покажу тебе фокус! Самый грандиозный фокус в твоей жизни! Не ради Веры, — верить из-за этого ты не станешь, — но ради того, чтобы разбить твой тупой скептицизм и дичайшую в своей глупости ограниченность!!! — рявкнул он жутко. — И фокус этот будет таков: я оставлю тебя без своей защиты! Ненадолго и не совсем, но, уверяю, тебе хватит и этого, за глаза хватит. А теперь уходи!

— Слушай, если ты обиделся, так это зря, — примирительно пробормотал Саша. Ему вдруг стало неуютно. Из него словно вытащили позвоночник. От давешней бесшабашности и сумасшедше-веселого куража не осталось и следа. — Я вовсе не хотел тебя разозлить…

— Уходи, — повторил Потрошитель, отворачиваясь к окну. — У тебя больше нет Ангела. Саша вылез из кресла, взял книгу и направился к двери. Постучал. Открыл ему здоровяк-сержант. На угловатой физиономии недобро поблескивали пуговичные глаза.

— Нормально все? — без особой приязни спросил охранник.

— Да, в общем. Вроде. Спасибо, — ответил Саша потерянно. Он прошаркал по коридору и начал спускаться по лестнице. Предчувствие фатальной непрухи горбом повисло на спине. Каждую секунду с ним могло случиться что-то очень и очень неприятное. Опасность быстро сгущалась вокруг него. На мгновение Саше показалось, что он чувствует ее запах. Пряный — каких-то неведомых трав, тяжелый и душный — раскаленной дорожной пыли, кислый — знакомых, но не узнаваемых восточных плодов и сладковатый — цветов. Даже воздух перестал быть прозрачным, помутнел, образовав нечто вроде туманного, грязного и колючего кокона. Саша видел его, ощущал кожей. Он прошел через фойе, провожаемый печальным взглядом покойного врача, и, только оказавшись на улице, вздохнул с некоторым облегчением. Здесь свободнее дышалось. Саша зашагал к Садовому кольцу, стараясь высоко и гордо держать голову. «Правильно, — размышлял Саша на ходу. — Так и надо. Лгал ему Ан… этот, Потрошитель. Какой он Ангел, к чертям собачьим? Никакой он не Ангел. Саша ведь действительно атеист. По жизни. Только вот… откуда он узнал насчет больного Сашиного живота? И насчет стигматов тоже? Чудо? Чепуха! Всему можно найти простое и убедительное объяснение! Например… Что? Откуда ему известно про живот и стигматы? Тут, сколько ни думай, а ничего не придумаешь. Не мог Потрошитель знать этого. Не мог, и все». В следующее мгновение в мозгу его словно сверкнула молния. Яркая, разом высветившая мистическую подоплеку разговора и рассеявшая ее. Гипноз! А ну как этот парень — гипнотизер? Ну конечно, так и есть! Гипнотизер! «Взгляд василиска» Потрошитель ему показывал? Показывал! Что это, если не гипноз? Гипноз, конечно, самый настоящий, хотя и необычный! Отсюда и все его знание! Логично? Вполне. Загипнотизировал незаметно, выспросил обо всем, а после стал делать вид, будто известны ему самые сокровенные тайны мироздания. Нормальное, здравое объяснение. Ха! Саша даже несколько приободрился. Так что, батенька, ерунду-с вы нам говорили! На мякине провести собирались! Не вышло! Современного врача-психиатра голыми руками не возьмешь! Мгновение спустя совсем рядом раздался отвратительный визг и тут же последовал мощный удар. Саша почувствовал, как его с дикой силой подкидывает в воздух. Небо проплыло прямо перед лицом, где-то сбоку промелькнули стены сталинских тяжеловесных громадин, а внизу — темная, блестящая крыша «Волги». Он и грохнулся прямо на эту крышу, сверху, всем телом, и только потом, перекатившись через спину, упал на асфальт, ударившись головой, да так, что аж искры брызнули из глаз. И еще успел увидеть, как отлетает в сторону заветный пакет, смачно шлепаясь в лужу.

— Ты что, баран, ослеп, что ли? — услышал Саша полный ярости, сиплый от волнения голос. — Красный же горит! Он приподнялся на локте и увидел, что лежит прямо посреди Садового кольца, что действительно горит красный. И что машины аккуратно объезжают и его, и «Волгу», а пассажиры прилипают к окнам. Ну да. Давно, наверное, не видели человека, которого оставил Ангел. Как же это его занесло на проезжую часть-то на красный? Замечтался. Задумался.

— Вечно, блин, как откроют хавло, так и прут! — продолжал разоряться водитель и добавил в сердцах: — Чайник, мать твою еть! С соловьино-разбойничьим присвистом поспешал к месту аварии молодцеватый Ильюша Муромец в форме сотрудника ГАИ. Козырял уже издали, словно генералу честь отдавал. А Саша, лежа на асфальте под серым траурным небом, подумал: «Может, все-таки не врал Потрошитель? А ну как он и впрямь — Ангел?»

13 часов 08 минут «В темноте пророк не боялся. Ночь была тем временем суток, в котором Нафан чувствовал себя относительно спокойно. Он вышел за ворота крепости Дэефета и неторопливо зашагал вниз по улице, поглядывая по сторонам. По всей Палестине, а здесь, в Иевус-Селиме, особенно, каждый встречный мог оказаться царским шпионом. Дэефет приветствовал доносчиков. Нафан понимал: основа всеобщего повиновения и, как следствие, царского могущества — хорошо отлаженная машина устрашения. Даже те, кто еще не привык к такой жизни и не считал ее нормой, боялись лишний раз открыть рот и предпочитали помалкивать даже в разговоре с хорошими знакомыми. Сегодняшние хорошие знакомые завтра вполне могут оказаться хорошими доносчиками. Одно другому не мешает. Что решает все? Деньги или продажная совесть? Не получив ответа на этот простой, в сущности, вопрос, Нафан постарался избавиться от знакомых и друзей. От всех. Абсолютно. Теперь он остался один. Но даже одиночество не дало ему полного успокоения. Страх властвовал в этом городе. И не только в нем. Все вокруг: стены домов, свет факелов, цветы, деревья, благовония, небо и солнце, горы, и — самое главное — Скинья, Его Скинья, было пропитано приторным ароматом страха. В низине, от крепости к Овчьим воротам, он свернул налево. Здесь, в тени кипарисов, стоял нужный ему дом. Дом богатый и щедрый, славящийся на весь Иевус-Селим. Дом Верной Вирсавии, жены офицера Урии. Тот самый дом, о котором говорил раввуни. Нафан еще раз оглянулся. Если бы кто-нибудь увидел его у ворот этого дома и донес Дэефету, он, Нафан, лишился бы поутру головы. Старик осторожно, с оглядкой, приблизился к воротам и постучал. Его била дрожь. Он боялся, как, впрочем, большинство в этом городе. Шурша одеждами, у дверей появилась служанка. Она вопросительно посмотрела на старика. Тот пробормотал негромко, едва различимо:

— Скажи хозяйке, что пришел Нафан, пророк Царя Дэефета. Мне нужно поговорить с твоей госпожой о ее муже и… о будущем. Ступай. Упоминание имени Дэефета, услышанное прохожим, привлекло бы к нему внимание, и тогда о визите Нафана к Вирсавии Царь узнал бы через десять минут. Но улица была пуста. Служанка молча повернулась и скрылась в доме. Нафан же остался ждать у дверей, набросив покрывало на голову, скрыв лицо от посторонних взглядов. В Иевус-Селиме даже стены имели глаза и уши. И все эти глаза и уши были глазами и ушами Царя Израильского Дэефета. Служанка вернулась, молча открыла дверь и взмахом руки позвала Нафана за собой. Они прошли через внутренний двор, поднялись по лестнице в покои. Вирсавия уже ждала гостя. Женщина не выглядела встревоженной или напуганной. Напротив, она казалась спокойной. Нафан отметил, что Вирсавия действительно невероятно красива. „Странно, — подумал он, — что Дэефет не обратил внимания на эту женщину раньше. Впрочем, на все воля Господа“. Наряд Вирсавии — богатое платье, золотые и серебряные серьги, кольца и ожерелья, наручные и ножные повязки из золота и слоновой кости, украшенные позвонками, флакончики с духами и медные зеркальца на руках говорили о том, что Вирсавии чуждо волнение. Она не беспокоилась за свое будущее. Ее муж — известный человек, один из тридцати, верный слуга и оруженосец племянника Дэефетова. Урия не раз спасал Иоаву жизнь. Чего же бояться ей, Вирсавии? Спокойствие хозяйки дома раздражающе подействовало на старика. Он-то слышал о Вирсавии как о женщине умной.

— Доброй ночи, — кивнула хозяйка. Она пошла через комнату, с интересом рассматривая гостя. Каждый ее шаг сопровождал мелодичный перезвон. Нафан поморщился.

— Хотел бы я этого, — проворчал старик и оглянулся на служанку.

— Не волнуйся, — улыбнулась Вирсавия. — Ноэма не может разговаривать. Она нема от рождения.

— Я почувствую себя спокойнее, когда она уйдет, — негромко сказал Нафан, поворачиваясь к служанке полубоком. Он не хотел, чтобы Ноэма смогла прочесть по его губам. — В этом городе я не доверяю никому, и твоя служанка не исключение.

— Зачем же ты пришел, если всего боишься? — В голосе женщины отчетливо прозвучала насмешка. Тем не менее Вирсавия подала служанке знак удалиться, и та вышла из покоев. — Если ты не доверяешь никому, стоило ли приходить сюда? Ты ведь не знаешь меня. Лицо Нафана стало темнее тучи.

— Человек, пославший меня, предупреждал, чтобы я был осторожен. Но он говорил также, что тебе можно доверять.

— Что же это за человек? — иронично спросила Вирсавия.

— Я скажу, и ты перестанешь улыбаться, — хмуро пообещал старик, глядя на женщину исподлобья. Его всегда раздражала чужая беспечность. Но теперь — особенно.

— Значит, ты и есть царский провидец Нафан? Я слышала о тебе от мужа.

— Я — пророк, а не провидец, — угрюмо поправил старик.

— И по чему же ты прорицаешь? По снам? По чаше? По стрелам? По внутренностям животных, по полету птиц, по движению звезд? Или, может, как и большинство иегудеев, пользуешься бат-колем‹$FНа Древнем Востоке существовало много различных способов гадания. ‹M›Бат-колем (Дочь Голоса) — особое гадание иудеев. Заключалось в толковании случайных звуков и эха.›?

— Ты хорошо разбираешься в прорицательстве, Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина.

— Я любопытна, и мне нравится узнавать новое, — ответила женщина, не переставая улыбаться.

— Тогда, может быть, ты заглядывала и в свое будущее? — раздраженно спросил старик, придвигаясь ближе. — Или твоему любопытству все-таки есть предел?

— Я не заглядываю во владения Господа, — она мягко пожала красивыми плечами.

— А вот я заглядываю. — Старик сдернул увясло и его белые волосы рассыпались по плечам. На их фоне подслеповатые глаза смотрелись особенно ярко. Их голубизна могла сравниться разве что с лазуритом. — И для этого мне не требуется ничего из того, о чем ты говорила. Вирсавия перестала улыбаться. Вид старика, его голос, выражение его глаз встревожили женщину. Заставили насторожиться. Чтобы совладать с растерянностью, она прошла к окну. И звон колокольцев отмечал каждый ее шаг.

— Что так напугало тебя, Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина? — громко, чуть дрожащим голосом спросил Нафан. — Или тебе не интересно твое будущее? Женщина обернулась. Теперь и ее лицо стало серьезно.

— Разве мое будущее настолько страшно и тайно, что о нем нельзя говорить при служанке? — спросила она. — Видишь ли ты что-то, чего мне следует бояться?

— В твоем будущем много страшных и темных дней. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить! — воскликнул старик.

— В таком случае, я не хочу знать о нем. — На лицо женщины набежала тень. — Все мы в руках Господа, и не нам толковать правильность путей его.

— Доверься Га-Шему, и твоей душе придется вечно скитаться во тьме! — каркнул старик, вытянув перед собой смуглую, сухую, как ветка мертвой смоквы, руку и указывая пальцем в центр груди женщины. Вирсавия задумалась. На лице ее уже не было той уверенности, которая присутствовала в начале разговора. Она сомневалась, и Нафан в мыслях поздравил себя с небольшой победой.

— Так что же странного и страшного увидел ты в моем будущем, пророк Нафан? — Женщина снова попыталась улыбнуться, но ничего не получилось. Тревога оказалась сильнее и проявлялась помимо ее воли. — Может быть, расскажешь мне?

— Да, — кивнул старик. — Я расскажу тебе. Но лишь то, о чем ты должна знать. Твоя жизнь закончилась. И случилось это час назад…»

* * *

Саша открыл глаза. Вопреки ожиданиям, ему не было плохо. У него ничего не болело, что в подобных случаях вполне закономерно. Когда катишься через сбившую тебя машину и приземляешься на асфальт головой вниз, на ум как-то сами собой приходят мысли о куче закрытых и открытых переломов различной степени тяжести, о смещении позвонков, о сотрясении мозга, ну и, наконец, о возможности безвременной и скорой кончины. Но когда вы открываете глаза и не без изумления выясняете, что у вас ничего не болит, становится еще хуже. Возникает подозрение, что вы если и не сошли с ума, то очень близки к этому состоянию. Так вот, Саша открыл глаза и с удивлением обнаружил, что у него-то как раз ничего и не болит. Мало того, он чувствовал себя вполне даже комфортно. «Стало быть, сошел с ума», — подумал он и счастливо, как и положено сумасшедшему, улыбнулся.

— Гляди-ка, — раздался над его головой возмущенный голос. — Он еще лыбится. Саша посмотрел вверх. На фоне грязно-голубого неба он увидел головы. Много. Десятка три. Люди стояли и смотрели на него. А он лежал и смотрел на них.

— Ну, че лупаешь-то? — спросила одна из голов, увенчанная промасленной кепкой. — Живой хоть, пенек?

— Живой, — ответил Саша. Под головой у него лежала чья-то сумка. Или пакет? Или, может быть, свернутое пальто? А книга? Где книга? Он вспомнил лужу и повернул голову. Вон он, пакет, лежит в полуметре, у заднего бампера «Волги». Саша протянул руку, схватил грязный пакет и прижал к груди, обтирая коричнево-серые капли о пальто и рубашку. А потом положил ногу на ногу, поскольку лежать так было удобнее. Промасленная кепка крякнула досадливо и мечтательно заявила:

— Эх, дать бы тебе как следует по шее. Чтобы в следующий раз смотрел, куда прешь.

— Не, не, не, — испуганно зажмурился Саша. — Не надо следующего раза. Одного достаточно.

— Где болит-то, товарищ? — сочным баском пророкотала фуражка из ГАИ. Обратиться к пострадавшему «господин» у нее, видимо, язык не поворачивался.

— Нигде, — честно ответил Саша.

— Это шок, — авторитетно заметила голова молодого паренька, наполовину скрытая копной длинных волос. — Он просто не чувствует. Я помню, однажды меня «УАЗом»…

— Сам ты, — беззлобно ответил Саша. — Говорю же, нигде не болит. Слева возник еще один голос, мелодичный, очень даже приятный:

— Явных переломов нет, но на всякий случай надо отправить на рентген. Саша повернул голову и увидел девушку. Ту самую, вчерашнюю, из метро. Вообще-то, сначала он увидел коленки. Самые потрясающие коленки из всех, которые ему приходилось видеть в жизни. Но это потому, что девушка стояла слишком близко и к тому же наклонившись. Потом он увидел волосы. Потом — глаза. Потом ощутил аромат ее духов. Тонкий, пряный с кислинкой, и аж зажмурился от удовольствия…

— Во дает, — буркнула промасленная кепка. — Слышь, ты, камикадзе хренов, кто за ремонт платить будет?

— А? — Саша никак не мог оторвать глаз от девушки.

— Хрен на, — мгновенно отреагировала кепка. — Платить, спрашиваю, кто будет? Смотри, решетку помял, так? Зеркало сбил ногой — это два. На стекле трещина — три. И на крыше вмятина. Ты сколько весишь, смертник? Как будто танцевали на ней! Жестяные работы плюс покраска. Тут ремонта на «штуку» наберется, если не больше. Я за тебя платить не собираюсь. Ты сам под машину прыгнул. Все видели.

— Я заплачу, — пробормотал Саша.

— Когда? — продолжала допытываться кепка. — Нет, ты скажи когда? Я ведь год ждать не буду. Мы сейчас с капитаном протокольчик сообразим и — «па-а ту-у-ндре-е, па-а жылезна-ай дарооу-ге-е». Верно говорю, капитан? — Гаишная фуражка как-то неуверенно колыхнулась в воздухе. — Во, видел? И родная милиция подтвердила.

— Да заплачу я, — примирительно сказал Саша, с трудом отводя взгляд от девушки. — Ну чего ты сейчас-то от меня хочешь? Чтобы я эту «штуку» из кармана достал и тебе отдал? Так нет у меня с собой таких денег.

— А дома есть? — тут же вскинулась кепка.

— И дома нет, — ответил Саша. Он повернулся на бок, уперся саднящими, разбитыми ладонями в асфальт и поднялся. — Ладони ободрал, — заметил словно бы между делом.

— Во дает, — снова выдохнула кепка. — Да ты живой остался, пень! Молись теперь всю жизнь! Другого бы ваще в отбивную раздолбило и по асфальту размазало. А дуракам везет!

— Товарищ, вы как себя чувствуете? — снова подала голос фуражка из ГАИ.

— Отлично, — отмахнулся Саша, поспешно отряхиваясь и косясь на таинственную красавицу.

— Это шок у него, — вновь выступил молодой волосатик. — Я вот помню, меня грузовиком как-то…

— Да погоди ты, — оборвала его кепка. — С «бабками»-то как будем, командир?

— Слушай, мне собрать их надо, — отбивался Саша, наблюдая за тем, как незнакомка повернулась и стала пробираться через толпу. — Я же такие деньги в толстом кошельке не ношу…

— Когда соберешь-то? — липла к нему кепка. — Мне ремонт делать надо!

— Девушка! — заорал Саша. — Девушка, не уходите!!! — Она обернулась и коснулась пальцем груди: «Это вы мне»? — Вам, вам!

— Товарищ, — тянула печальным баском фуражка. — Вы как…

— Шок у него, — вторила молодцеватая копна волос. — Я вот помню, меня однажды в армии танком…

— Слышь? — тянула промасленная кепка, настойчиво дергая Сашу за рукав. — Слышь? Нет, ты слышь? Мне ремонт, говорю, делать надо.

— Что вы пристали к человеку? — вплелось в общий гомон визгливое сопрано. — Не видите, он же сознание теряет! Саша и не думал терять сознания.

— Товарищ, — лицо у милиционера отчего-то было печальным и напоминало маску Арлекина. — Протокол будем составлять?

— Сами разберемся, — быстро гаркнула кепка. — Слышь, командир… Саша, стараясь не выпускать из вида девушку, дернул из кармана пальто паспорт.

— На, переписывай данные, — сказал, лишь бы что-нибудь сказать. Лишь бы отстал от него нахрапистый обладатель кепки. — Номер телефона я тебе продиктую. Позвони денька через три. К тому времени я с деньгами что-нибудь придумаю.

— Капитан! — заорала кепка. — Ты проверь, документик-то не поддельный? А то знаем мы. Сами паспорт суют, а у самих еще три штуки в кармане.

— Оставь ты меня, ради Бога, в покое хоть на секунду, — рыкнул Саша и полез через толпу. — Девушка! Гаишник забрал Сашин паспорт и направился к стоящей неподалеку милицейской машине.

— Ни фига себе! — орала кепка. — Сам ко мне чуть не на капот прыгает, а потом оставь его в покое! Не, надо было все-таки тебе по шее дать! Э! Э, э! — заорал он вслед Саше, когда тот начал пробиваться к девушке. — Ты куда это собрался, друг?

— Да не бойся, не убегу. Я на секунду, — ответил Саша, оборачиваясь и… чувствуя, как сердце его заколотилось о ребра. Потому что в этот момент за спинами зевак увидел он вдруг знакомое лицо. На тротуаре, метрах в пяти от места аварии, стоял Леонид Юрьевич собственной персоной. Стоял и очень серьезно смотрел на Сашу.

— Черт! Саша закрутил головой. Надо было бы кинуться к Леониду Юрьевичу, схватить, позвать милицию, но… Как психиатр, Саша не мог не понимать, чем все закончится. Схватит он таинственного визитера, и что дальше? Сказать: «Товарищи, помогите, этот гражданин — посланник Дьявола»? Пять минут — и подъедет веселенькая «каретка» с двумя шкафистыми медбратьями. А там — смирительная рубашечка, укольчик аминазина, чтобы не очень дергался — и… здравствуй, родная Алексеевская. Я твой верный сын. Просто же так хватать — бессмысленно. Он повернулся к нетерпеливо поглядывающей на часы девушке, затем снова взглянул в ту сторону, где стоял его таинственный знакомец и… опешил еще больше. Леонид Юрьевич исчез, как и не было его. «Вот оно что, — подумал Саша с отстраненной злостью. — Если Потрошитель не врал и Леонид Юрьевич — Предвестник Зла, то его появление на месте аварии вполне объяснимо. Пришел полюбоваться своей работой. Не может это все быть простой случайностью. Наверняка именно Леонид Юрьевич затащил его на проезжую часть! И машину подогнал именно в тот момент, когда раззявивший от усердных мечтаний рот Саша шагнул с тротуара. А с другой стороны, действительно, не „слетела“ ли у него „крыша“? Ей-бо… В смысле, смешно же. Ну там, верить в Господа еще туда-сюда, как-то можно понять, но вот так запросто трепаться с Ангелами… Возможно ли такое? Да еще и Ангелы какие-то странные. Лично он, Саша, ничуть не удивился бы, если бы выяснилось, что Потрошитель, то есть Ангел, с удовольствием слушает „AC/DC“ или тот же „Def Leppard“. И сколько тут ни ломай голову, а ничего не придумаешь, потому что в одном-то Ангел был прав несомненно: вера, как и неверие, обусловлена личным выбором. Так что лучше уж помолчим». Саша протиснулся к девушке.

— Извините, что заставил ждать, — неловко пробормотал он. Незнакомка была из той породы женщин, рядом с которыми мужики инстинктивно подтягивают отвислые животы, выпячивают грудь и говорят многозначительные глупости, изо всех сил стараясь казаться умнее, чем они есть. Со стороны смотрится очень умильно.

— Ничего, — ответила девушка и улыбнулась. Улыбка у нее была приятная. Теплая.

— Послушайте, э-э-э… — Саша почувствовал, что стремительно катится по наклонной плоскости собственного смущения. Ему тоже захотелось выпятить грудь и сказать какую-нибудь элегантную, многозначительную глупость. — Видите ли…

— Я слушаю вас, — девушка чуть наклонила голову. Саша вдруг нащупал зыбкую почву под ногами:

— Вы доктор?

— Нет. — Она снова улыбнулась и качнула головой, при этом ее длинные волосы завораживающе колыхнулись. — Вообще-то, я учусь на историческом. Просто до этого отсидела два курса в Первом меде.

— Историк? — Саша едва не подпрыгнул от радости. — Грандиозно. Мне как раз нужен историк!

— Вы не так меня поняли, — смутилась девушка. — Я пока только учусь. На втором курсе.

— Да нет, это без разницы, — горячо отмахнулся Саша. — Какая разница? Вы же историю знаете.

— В определенных временных границах, — ответила девушка.

— И отлично! А простите, как ваше имя?

— Юля.

— Превосходно, Юля. А меня зовут Саша. В смысле, Александр.

— Я поняла.

— Александр Товкай.

— Необычная фамилия.

— Но вы можете называть просто «Саша».

— Хорошо, просто Саша, — улыбалась девушка. Похоже, ее забавляла Сашина горячность и некоторая неловкость.

— Я, кстати, психиатр.

— В самом деле?

— Да.

— Интересно, — кивнула она. В это время вернулся богатырь из ГАИ. Он сиял так, словно удостоверил подлинную личность резидента иностранной разведки. К тому же собственноручно пойманного.

— Документик, граждане, в порядке, — возвестил богатырь на всю площадь.

— Нормально, — эхом проорала кепка. — Ну-ка, ну-ка, где мы живем?

— Скажите, Юля, вы в библейской истории разбираетесь? — тем временем допытывался Саша.

— Смотря в какой. Видите ли, текст Священного писания охватывает довольно длительный период времени. Около шести тысяч лет. К Ветхому Завету относятся первобытные времена и история Древнего Востока, Египта и Средиземноморья, — уточнила Юля. — Новый Завет — это уже античный период. Им я немного интересовалась. Хотя специализируюсь на средневековой Германии.

— А Ветхий Завет, значит, совсем не знаете? — искренне огорчился Саша.

— Ну, если вас какие-то конкретные вопросы интересуют, то у нас в институте есть один профессор, который как раз изучает Древний Восток и, в частности, события, описанные в Ветхом Завете. Наверное, он сумел бы вам помочь.

— А этот профессор… Он хороший историк? — спросил Саша. То, что наконец отыскался повод для поддержания отношений с Юлей, его обрадовало, но сводить их только лишь к знакомству с профессором не хотелось.

— Да, очень хороший. Правда, не слишком известный, — смущенно, словно извиняясь за неизвестность профессора, улыбнулась девушка.

— Да это не важно. Известный — не известный, какая разница. Главное, чтобы специалист был хороший.

— Он — один из лучших на кафедре.

— А… Сколько ему лет?

— Эй, друг! — заорала за спиной Саши кепка. — Забирай паспорт, я уже зафиксировал все. Телефончик теперь давай запишу. И расписочку составим. Так, мол, и так…

— Извините. Одну минуточку, — сказал Саша Юле, повернулся к водителю и не без удивления обнаружил, что толпа уже почти рассосалась. Проходящие мимо лишь слегка сбавляли шаг, чтобы оглянуться на стоящую поперек движения «Волгу» с лопнувшим стеклом и вмятиной на крыше. Водитель «Волги» записал номер телефона, составил расписку, согласно которой Саша обязался заплатить за ремонт разбитой машины, условился о времени звонка и умчался на своем покалеченном рыдване. А Саша вернулся к дожидающейся в стороне Юле.

— Так о чем мы говорили?

— О профессоре и Ветхом Завете, — напомнила девушка.

— Да, верно. О Ветхом Завете, — пробормотал Саша. — Конечно. Так как же мне связаться с этим профессором?

— Запишите мой телефон, — предложила девушка. — И позвоните вечером, часов в девять. А я поговорю с ним сегодня в институте.

— Отлично. — Саша поискал в кармане ручку, нашел, но подходящего листка не оказалось и он выудил из кармана полупустую пачку сигарет. — Диктуйте. — Юля продиктовала номер. — Отлично. Значит, в девять вечера я вам позвоню.

— Хорошо, — девушка снова улыбнулась.

— Договорились.

— До свидания. — Юля повернулась и пошла к метро. А Саша произнес ей вслед запоздало:

— До свидания. — И остался стоять, глядя, как она уходит. «Нет, — подумалось ему, — что бы там ни говорил Потрошитель, а неудачным этот день никак не назовешь. Вот с Юлей познакомился. Да одно это тысячу несчастий перевесит. И главное, если бы не авария — никогда бы к ней не подошел. Подумал бы — из этих „крутых“ новомодных да заносчивых, с запросами. А тут — студентка Исторического. Просто подарок какой-то. А что на машину налетел — плевать. Обошлось же все. Царапины — пустяк. Стоит ли обращать на них внимание? Могло быть и хуже. Собственно говоря, должно было быть хуже, но пронесло». Саша вдруг поймал себя на мысли, что дурная тяжесть исчезла из груди и воздух вокруг него снова стал прозрачен и чист. Значит, вернулся к нему Ангел? Снова взял под свою опеку? Саша покрутил головой. Куда это он собирался? Ах да, к Костику. Да. Хотя… Ездил уже разок сегодня. Не хватит ли? Да нет, не хватит. Теперь-то? Когда ему сказали, что пятерых женщин убил не кто-нибудь там, а он, Саша, собственной персоной… Нет, конечно, он-то доподлинно знает, что никаких женщин не убивал. Да что там «не убивал». Он, Саша, женщине даже пощечину не сможет дать, рука не поднимется, какое уж тут убийство, право слово. Да и к Костику он поедет вовсе не за тем, чтобы убедиться в собственной правоте. «А что, — спросил себя Саша мысленно, — сейчас ты не убежден в этой самой правоте?» И сам себе ответил: «Да кто его знает, в чем я сейчас убежден. Надо отдать должное Потрошителю и Леониду Юрьевичу — довели до ручки. Он уже ни в чем не уверен. Кажется, если бы ему сейчас сказали, что теперь и год не тот, и век, и что сейчас не весна вовсе, а жаркое лето, и что ночь вместо дня, а у него просто обман зрения — и то засомневался бы, ложь или, может быть…» «Да, — кинул клич опять же самому себе. — К Костику!» И он поехал к Костику.

14 часов 54 минуты Дежурный на вахте страшно удивился, увидев Сашу снова. На лице его было написано столь искреннее и глубокое изумление, что Саша невольно улыбнулся. Впрочем, изумление быстро сменилось неприкрытой враждебностью.

— Что нужно? — хмуро и мрачно, тоном подземельного заточенца спросил дежурный.

— Балабанова, — неприятно удивленный хамским обращением милиционера, ответил Саша. — Балабанов-то здесь?

— Опять, да? — оскалился дежурный. — Носит вас, а мне потом по шапке получать. Понажираются с утра пораньше и раскладываются, а я после из-за вас по шее…

— Слушай, — в тон ему, то есть с чрезвычайной мрачностью, сказал Саша. — Ты заканчивай бухтеть, ладно? Балабанова лучше вызови.

— Я бы вызвал тебе, — дежурный многообещающе поиграл резиновой дубинкой и для пущей убедительности хлопнул ею по ладони. — Я бы тебе так вызвал…

— Да что случилось-то? Ты толком объяснить можешь?

— Да ничего, — тоскливо прорычал тот. — Без тринадцатой остался, вот чего. Благодаря тебе.

— Мне? — изумился Саша.

— А то кому же? Начальство тебя из окна увидело, подумало — пьяный валяется у вахты, а я не гоню.

— И что?

— И все, — зло развел руками дежурный. — Я ведь не в ГАИ работаю. У меня мильены под половицей не лежат!

— Старик, ну я-то чем тебе виноват? — примирительно сказал Саша. — Плохо стало, со всяким случиться может.

— А, — дежурный обреченно махнул рукой и вурдалачьи цыкнул зубом. — Вас только и слушать.

— Балабанова-то позови, — попросил Саша.

— Я-то позову, — снова вздохнул дежурный. — Я позову, а ты опять тут хлябнешься.

— Не хлябнусь, — пообещал Саша.

— Точно?

— Клянусь.

— Ладно, — дежурный снова покосился на него. — Позвоню, чтобы спустился. Только ты того… Смотри.

— Я же сказал. Милиционер скрылся в будке. Балабанов выскочил через двадцать секунд. Пиджак висел на нем криво, галстук сбит на сторону. Глаза у Кости лезли на лоб от изумления.

— Это ты? — спросил он, подходя ближе и щурясь, словно не доверяя собственному зрению. — Саня?

— Нет, тень отца Гамлета, — усмехнулся тот. — Что ты дурацкие вопросы задаешь?

— А… ты разве не в больнице?

— Выписался уже, — отмахнулся Саша. — Слушай, я тебе еще нужен или нет? Мы вроде в «Ленинку» собирались? Если ты передумал, так я домой поеду, посплю.

— Нет, ну почему передумал? — Костя не без сомнения посмотрел на приятеля. — Не передумал. А ты точно в порядке?

— В порядке, в порядке.

— А как же твои… эти… как их, ну… ну, эти…

— Стигматы, что ли?

— Точно.

— Прошли уже.

— Да? — ненатурально обрадовался Костя.

— Да. Ты мне покажешь документы на Потрошителя?

— Покажу. Только, раз уж все равно вышел, может, сначала в «Ленинку»?

— Нет. Сначала давай документы посмотрим.

— Ну, ладно. Как скажешь. Пойдем, — мотнул головой Костя. Они миновали проходную, где для Саши был выписан разовый пропуск, причем дежурный кивнул ему, как хорошему знакомому. Поднялись на нужный этаж и после прогулки по длинным коридорам вошли в кабинет.

— Садись, — кивнул Костя. — Устраивайся поудобнее. — Казалось, он все еще не верит, что перед ним сидит Саша собственной персоной. Сам Костя устроился за столом, полез в небольшой сейф, достал пухлую папку и звонко шлепнул ею по столу: — Вот, здесь он весь. Баженов Олег Юрьевич, тысяча девятьсот шестьдесят второго гэ-ры. Уроженец гор. Москвы. Смотри, если нужно. Саша огляделся, — куда бы пристроить пакет с «Благовествованием», — положил его на колени и раскрыл «дело». Полистал страницы, всмотрелся в фотографии, виденные им уже однажды. Потрошитель, прозванный так за то, что повторял почерк лондонского Джека-Потрошителя. Тот же порядок нанесения ударов. То же время совершения преступлений. Те же временные промежутки между убийствами — двадцать четыре, девять и двадцать два дня соответственно. И взяли его на сороковой день после убийства очередной жертвы. Убийца-психопат, тут не могло быть двух мнений. Никаких других мотивов Саша не видел. Домашний адрес. Фотография. Неужели Ангелы могут фотографироваться? Интересно. Протоколы осмотров мест происшествий, допросов подозреваемых и немногих свидетелей. Заключения патологоанатомов, криминалистов, дактилоскопистов. Ни пригодных для идентификации отпечатков пальцев, ни следов обуви, ничего. На каком же основании тогда арестовали? А, нож. Понятно. Найденный в кармане Потрошителя нож. Тот самый нож, которым были убиты пять женщин. Фирмы «Гербер», модель «6969».

— Как вы его вычислили? — спросил у Кости словно между прочим.

— Так по твоему же совету, — удивился такой недогадливости оперативник. — Ты ведь сам сказал, что надо во всех жертвах искать что-то общее. Мы и стали искать. Так вот, оказалось, что все его жертвы — беременны и все на ранних сроках. От недели до месяца. Он, понимаешь, в женских консультациях отирался.

— Где? — теперь уже Саша не смог скрыть удивления.

— В женских консультациях. Ну, там, где беременных смотрят, знаешь? В платной клинике на шоссе Энтузиастов, там, сям. Короче, сидел неподалеку от регистрационных окошек и слушал. Высматривал подходящую девушку. Адрес-то в регистратуре называют. Имя, фамилию, отчество. Иногда и номер телефона. Потом присматривался, подыскивал одиночек. В смысле, незамужних и без постоянных кавалеров.

— Проституток, что ли? — конкретизировал Саша.

— Ну, почему сразу проституток? Не только. Всякое в жизни случается. Ну вот, значит. Так он их и подбирал.

— А вы-то как на него вышли?

— О, брат, знаешь, сколько народу пришлось задействовать? Без малого три сотни человек.

— Вышли-то вы на него как? — терпеливо повторил Саша.

— Ну как, как. Известили охрану и сотрудников регистратур районных женских консультаций и наиболее известных платных клиник Москвы, подсадили туда своих сотрудников. Как объявился подходящий типус, мы стали его «пасти». Ну и взяли, когда он на очередное дело шел. — Костя вздохнул. — Вообще-то, честно говоря, нам повезло. Если бы у него при себе ножа не оказалось — все насмарку бы пошло. Но ждать тоже было нельзя. А вдруг бы он девчонку того… завалил бы? Пришлось брать на свой страх и риск. Но, слава Богу, нож у него при себе был. Тот самый ножичек. Эксперты-химики подтвердили.

— Понятно. Саша перевернул несколько страниц, просмотрел показания свидетелей. Ничего. Даже описания размытые, неясные какие-то. «Рост примерно метр семьдесят восемь». — Примерно. Понятно. Или чуть выше, или чуть ниже. Свидетельница толком не разглядела. — «Лицо? Обычное. Без особых примет». — У него, Саши, тоже, в общем, нос над подбородком не нависает. И рост, кстати, весьма и весьма средний. «Одет… Вроде в пальто. Или, может быть, в плащ. Во что-то темное и длинное. И, похоже, в костюм. Ну да, наверное, в костюм». Одни «наверное» да «может быть». Это портрет художника-абстракциониста. По такому ориентироваться — пол-Москвы пересажать можно. Короче, толкового описания у органов не было. А что с ножом? Саша торопливо перелистал страницы дела. Вот, фотография того самого ножа. Широкая темная рукоять с углублениями под пальцы, но без гарды. Широкое лезвие. Очень острое, сантиметров пятнадцать длиной. Без всяких излишеств типа штопора, отверточек и прочего. Очень дорогой нож. Саша зажмурился. На мгновение у него возникло ощущение «дежа вю». Вроде сидел он уже в этом самом кабинете когда-то и вот точно так же рассматривал эту фотографию. Нож фирмы «Гербер», модель «6969». Знакомый до боли. Но, слава Господу, — это от всей души, без боязни, — не его. Не было у Саши такого ножа. Никогда не было. Он захлопнул «дело» и не без облегчения отодвинул его в сторону.

— Спасибо, Костя.

— Да не за что, Сашук. Не за что, дорогой, — тот прямо зацвел. С чего бы? — Ты мне помогаешь, я — тебе помогаю…

— …себе помогать, — тихо закончил Саша.

— Ну что, поедем в «Ленинку»? — Костя спросил это опасливо, словно боясь, что сейчас у Саши отыщется еще какое-нибудь спешное дело.

— Поехали, — кивнул тот.

— Ты мне хоть расскажи, в чем дело-то, — с облегчением попросил Костя, запирая папку в сейф.

— Понимаешь, — медленно начал Саша, тщательно обдумывая то, что собирался сказать дальше: — Тут, в общем, такое дело. У меня в пакете лежит книга. Это… не просто книга. Это «Благовествование». Ты знаешь, что такое «Благовествование»?

— Ну, как тебе сказать, — замялся Костя. — Вроде сборника молитв, нет?

— Это «Молитвослов», — вскользь заметил Саша, — а «Благовествование»… — и вдруг осекся, испугавшись собственных слов. Не знал он, как называются книги молитв, и знать не мог. И в семье у них никто религиозной литературой не увлекался. А тут вспомнилось без мучений, легко, словно сидело это название в голове да только и ждало, пока кто-нибудь возьмет его «за ушко» и вытянет из темноты забытья.

— Что?.. — спросил Костя.

— Ничего, — осторожно ответил Саша. — Так, приблазнилось… Значит… О чем я?

— О «Благовествовании», — напомнил оперативник.

— А, да, точно. Так вот, «Благовествование» еще называют «Евангелие». Но это, — он показал книгу, — Евангелие не каноническое. То есть, по каким-то причинам не вошедшее в Библию.

— Ага. Ну, я понял. Что же с ним, с этим «Благовествованием»? — поинтересовался осторожно Костя, ожидая подвоха.

— В нем, практически слово в слово, изложена та самая история, которую рассказывал Потрошитель. Тут он вспомнил погибшего врача и опять помрачнел. Смерть врача, конечно, могла быть случайностью. Но, как сказала медсестра: «Без всяких причин, веселый ходил, и в семье все нормально, и на службе». Конечно, если уж быть логичным и объективным до конца, то придется признать, что теоретически — теоретически! — Потрошитель мог говорить правду. И если в будущем врача ожидало какое-то огромное несчастье, тот вполне был способен решиться на самое худшее. Саша вздрогнул, поняв, что Костя спрашивает у него что-то, а он пропускает вопрос мимо ушей.

— Извини, что-то отвлекся.

— Я говорю, ты думаешь, он нам по книге «лапшу грузит»?

— Подозреваю, — ответил Саша. — Нам надо узнать, насколько редкая эта книга. Есть ли она в фондах, а если есть, то кто и когда ее получал. И если уж выяснится, что Потрошитель был записан в «Ленинку» и имел доступ к этой книге, я подпишу заключение с легкой душой. «Соврал, — подумалось. — Соврал, да как позорно. Ничего он не подпишет. И душа у него легкой не будет. Теперь, пожалуй, никогда уже не будет легкой душа. Экая, в самом деле, напасть на его несчастную голову. Жил себе спокойно, никого не трогал». «Кроме пяти женщин…» — произнес в его голове ехидный писклявый голос.

— Сашук, о чем ты думаешь? — Он поднял голову. Костя стоял посреди кабинета, в плаще и пижонской кожаной кепке. — Ты едешь или не едешь? Если плохо себя чувствуешь, то давай книгу, я сам съезжу.

— Нет, что ты. — Саша торопливо поднялся. — Я еду. Конечно, еду. А как же?

— Нет, но ты точно нормально себя чувствуешь? — продолжал допытываться оперативник.

— Точно. Нормально.

— Смотри. Я ведь могу и один прокатиться.

— Нет, — твердо отклонил предложение Саша. — Вместе прокатимся.

— Как знаешь. Саша сунул «Благовествование» под разодранное грязное пальто и прижал к боку локтем. Книга была единственной вещью, так или иначе соотносящей прошлое и будущее. В его, Сашином, настоящем. Оперативник запер кабинет, и они вышли из здания. На проходной Саша попрощался с мрачным дежурным. Тот демонстративно отвернулся. Они спустились к площади Петровских ворот, сели в троллейбус и через пятнадцать минут вышли на Арбатской площади. Там уж до «Ленинки» было рукой подать. На входе в Музей книги Костя протянул руку.

— Давай свой фолиант.

— Лучше я сам. — Саша непроизвольно прижал пакет к телу.

— Да ты что, отец, обалдел, что ли? — прищурился Костя. — Сашук, что с тобой? Ты не болен, часом, а?

— Не болен я, просто… Саша подумал, что со стороны, должно быть, его опасливость выглядит, мягко говоря, странно. Мало того, она не имела под собой почвы. Что, Костя украдет у него фолиант? Смешно. Чего же он боится? Почему не хочет выпускать его из рук? Чего вцепился-то? Отговорки вроде: «Она может послужить доказательством» и «Она поможет изобличить» не проходят. Ясно уже стало: никого она изобличить не поможет и никаким доказательством не послужит. Что же он тогда держится за нее, словно за спасательный круг?

— Понимаешь… — сказал он и замялся, а потом, помолчав, закончил: — Ты только не обижайся, но… Тут такое дело. Один мой знакомый сказал, что книга стоит бешеных денег. И… Нет, не то чтобы я тебе не доверял, но…

— Ладно, — серьезно кивнул Костик, хотя, похоже, все равно обиделся. — Если прямо бешеных денег стоит, тогда понятно. Но ее все равно придется отдать эксперту. В музее.

— В музее отдам, — пообещал Саша. — Обязательно. За тем и пришел. Но не сейчас.

— Ну, тогда пошли, чего стоять-то. — Костя окинул приятеля критическим взглядом, вздохнул. — М-да. Видон у тебя, прямо скажем. Ладно. Если возникнут вопросы, говори, мол, под машину попал.

— Так я под нее и попал.

— Правильно. Молодец. Вот и продолжай в том же духе.

— Пойдем, — мрачно предложил Саша. — Да. А то уйдут на обед все или еще куда-нибудь.

— Вызовем, — пообещал Костя. — И потом, — добавил он, толкая тяжелую дверь, — если эта книжка и правда настолько ценная, как утверждает твой приятель, — сами сбегутся, даже звать не придется. И они поднялись в музей. Собственно, музей представлял собой самый обычный зал, заставленный со всех сторон витринами с особо редкими экземплярами книг. Основной же фонд размещался где-то глубоко в недрах библиотеки, но мог быть востребован интересующимся читателем. В зале никого не было. Ни одного человека. Что, наверное, не удивительно. По нашим-то временам. Войдя в музей, Саша испытал некоторую неловкость, сродни пришибленности. То ли сказывалось привитое с детства почтение к общественным «умным» местам, то ли уважение к чему-то, лежащему вне времени. Древние фолианты, чертовски красивые, но совершенно непонятные, вряд ли были способны вызвать у него трепет. Саша никогда не чувствовал в себе тягу к букинистике. Но одна только мысль, что каждой из этих книг по нескольку сотен лет, вызывала едва ли не братское чувство. Оперативник подошел к сидящей за столом пожилой даме и что-то негромко сказал ей, продемонстрировав при этом «корочки». Саша же остался разглядывать древний Атлас мира. Он подался вперед, почти коснувшись носом толстого стекла. И, надо же, совпадение, не иначе, атлас оказался открыт как раз на странице с изображением стран Восточного Средиземноморья. Саша отыскал Израиль, Сирию, Египет. Нашел Иевус-Селим, всмотрелся в точку на карте. Вот и Галаадские горы, протянувшиеся от реки Арнон до горы Ермон. Ничего себе, почти вдоль всего Иордана! Жаль, здесь не обозначены области проживания палестинских народов. Интересно было бы посмотреть, где именно жили аммонитяне. Саша осторожно, незаметно, коснулся стекла кончиком пальца. Ничего. Никакая сигнализация не сработала, охрана не прибежала, никто не поднял крик. «Вот так у нас история и охраняется», подумалось ему. Он медленно наклонился вперед и прижался к стеклу горячим лбом, словно намеревался рассмотреть как следует Иевус-Селим. И вдруг… Наплыло. Саша увидел маленькие домики с горящими прямоугольничками окошек, булавочные точки факелов на узких улочках, темные массивы виноградников, плавно вытекающие за городские стены и теряющиеся в ночной мгле, ярко освещенную, угрожающе-приземистую, обнесенную игрушечными кипарисами и пальмами крепость Царя Иегудейского Дэефета. Саша прищурился. Он смотрел на город от холодных звезд Аса, Кесиля и Хима‹Ас, Кесиль и Хим — созвездия, соответствующие нынешним названиям Медведицы, Ориона и Плеяд.› и потому не мог разобрать многого. Но видел пугающую пустоту улиц, на которых не было никого, кроме едва-едва различимых крохотных фигурок солдат иевус-селимской стражи. А еще… Еще Саша увидел отраженное в стекле лицо. Лицо Леонида Юрьевича. Тот тоже стоял, наклонившись к витрине, и смотрел на город. «Ты видишь его? — прозвучал в голове Саши странный равнодушный голос ночного визитера. — Смотри внимательно. Ты знаешь этот город. Ты видел его раньше». Саша резко обернулся. Никакого Леонида Юрьевича в зале, конечно, не было. В нем вообще никого не было, если не считать друга Кости, тихо беседующего со смотрительницей. Да и откуда здесь взяться Леониду Юрьевичу? Саша повернулся к стеклу, чтобы снова увидеть своего таинственного гостя. Леонид Юрьевич осуждающе покачивал головой. «Ну и ладно, — подумал Саша. — Пусть стоит. Жалко, что ли? Здесь-то ему ничего со мной не сделать». Он усмехнулся криво и, отведя взгляд, всмотрелся в иевус-селимскую ночь. Светлые дорожки городских стен, окруженные горами, внезапно придвинулись, и Саша смог увидеть караульных, вглядывающихся во вселенскую тьму, раскинувшуюся за воротами Иевус-Селима. Он услышал легкий плеск Кедрона и крик ночной птицы где-то неподалеку, во мгле Гефсимании. И испуганный треск факелов, и глухой топот сандалий по твердой, высохшей до состояния камня почве. И жаркое перешептывание узких и острых пальмовых листьев. И шелест кипарисов, трепещущих то ли от жары, то ли от страха. Саша почувствовал, как затаился город, вслушиваясь в поступь Первой иевус-селимской стражи. Здесь все знают: они приходят по ночам. Засыпая, каждый растворяется в ровном звуке шагов и тусклом перезвоне ноженных колец. Это их гадание бат-колем. За кем придут сегодня? Стучат? Но это, хвала Господу, в ворота соседа. А завтра? За кем придут завтра? В сумеречном, неровном свете масляного светильника четверо солдат дворцовой охранной когорты Дэефета или левиты храмовой стражи, затянутые в черные кожаные латы, войдут в дом и молча, безразлично встанут у стен. А старший караульной смены равнодушно подцепит лезвием короткого боевого ножа хитон и отработанным движением кисти швырнет его приподнявшемуся на ложе, белому от ужаса горожанину: «Ты идешь с нами». Они приходят глубокой ночью, в безвременье, далеко за четвертым тречасьем‹$FНа Древнем Востоке время с девяти утра до девяти вечера делилось на четыре тречасья, в соответствии с положением тени солнечных часов. Ночное время делилось на четыре трехчасовые стражи.›, когда город уже давно спит. Шаги затихают, а затем раздаются резкие глухие удары — они всегда бьют древками дротиков в ворота, чтобы слышала вся улица. Жители соседних домов просыпаются, но не вскакивают, а остаются лежать, сжимаясь внутри себя от страха и испуганно перешептываясь в ночи. Им не дано уснуть еще раз. Страх будет грызть их до самого утра, пока не отзвучат шаги последней ночной стражи и солнце, рассеяв ночные кошмары, не объявит первое тречасье дня. Они даже не могут бежать, потому что боятся. Их страх сильнее жажды свободы. Смерть и ужас уже явились к ним в образе грозного Царя, победителя Голиафа, разбойника и убийцы, меряющего веревкой спасителей своей семьи и отмеряющего две веревки на смерть, одну — на рабство. Им остается только одно — верить. Исправно посещать Скинью и впитывать эту веру, надеясь, что со временем она подменит собою страх долгой жизни. Надо верить искренне и страстно. И усердно молиться, чтобы ни у кого не возникло повода прошептать на ухо левиту храмовой стражи: «Этот! Он недостаточно любит Господа!» Верить. Или делать вид, что веришь, чтобы со временем забыть, что делаешь вид, и поверить по-настоящему. И, может быть, тогда с ними ничего не случится. Может быть, тогда они смогут засыпать спокойно. «Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?»[9] Они лгут себе. Они лгут остальным. День за днем, всю жизнь. Посчастливится — короткую. Хуже, если длинную. Город придвинулся еще. И теперь Саша разглядел их. Звено воинов царской когорты. В отличие от храмовой стражи эти были одеты в медь. На левой руке стражники несли плетеные щиты, в правой — длинные, в пять локтей‹Пять локтей — около двух с половиной метров.›, дротики.

* * *

«Впереди, на два шага от караула, шел старший звена. На левой руке он тоже нес щит, отделанный медью. Ладонь правой небрежно лежала на рукояти меча. Небрежность эта не обманывала никого. Звено шагало спокойно, не торопясь. И волна ужаса катилась следом за ним по улице. Воины остановились у дома Вирсавии. Старший отступил в сторону, и один из воинов сильно ударил в ворота тупой стороной дротика. Несколько секунд в доме было тихо, затем в окнах первого этажа появился тусклый огонь масляного светильника. Он быстро проплыл через комнаты. Служанка вышла в открытый двор и быстро подошла к воротам. Она была странно спокойна. На лице ее не отражалось испуга или волнения.

— Где твоя госпожа? — негромко спросил старший звена. Девушка повернулась и указала в сторону дома. Старший кивнул удовлетворенно и приказал: — Скажи ей, чтобы надела самые лучшие одежды и украшения и вышла на улицу. И пусть поторопится. Ее хочет видеть наш господин, Царь Дэефет. Служанка кивнула еще раз, но никуда не побежала, а осталась стоять, изучающе глядя на стражников.

— Ты слышала, что я сказал? — спросил ее старший. Девушка кивнула: „Слышала“. — Почему же ты не идешь за своей хозяйкой? Служанка обернулась и указала на дом. В эту секунду из дверей вышла Вирсавия. Она была одета в простую верхнюю одежду, но украшенную золотыми запонками и нагрудной пряжкой. В руках Вирсавия держала красиво вышитый платок. Волосы женщины были спрятаны под покрывалом‹$FПокрывало на голове женщины служило знаком покорности.›. Старший звена улыбнулся. Он отлично разглядел запястья на кистях рук женщины: на правой — золотое, украшенное крупным бриллиантом и несколькими камнями поменьше, на левой — из слоновой кости. Старший увидел и медные цепочки на ногах, с позвонками и звездами. И золотые серьги, и жемчужное ожерелье, и перстни с камнями, и золотое кольцо в левой ноздре, и даже золотой сосудец с духами и маленькое бронзовое зеркальце, висящее на шейном шнурке. Было ясно, что женщина тщательно собиралась. Вирсавия спокойно прошла через двор, невозмутимо приказала служанке:

— Ноэма, иди в дом. Стражник проводил служанку долгим взглядом, спросил:

— Она глухонемая?

— Немая, — ответила Вирсавия. — Но не глухая. — И тут же добавила: — Я готова.

— Царь Дэефет хочет видеть тебя, — пояснил старший звена. Он испытывал некоторое сочувствие к пленнице. И еще большее сочувствие и уважение к Урии. Храброму и отважному воину, одному из тридцати оруженосцев военачальника Иоава. Ведь и он, старший манипулы царской когорты, лелеял мечту дослужиться когда-нибудь до тысяченачальника, а то и до офицера легиона. И кто скажет, как случится с его женой.

— Я знаю, — Вирсавия едва заметно улыбнулась ему. — Пойдем, воин. Не трать понапрасну слов. Процессия двинулась вверх по улице, к сияющей белым светом крепости Царя Дэефета — единственному светлому пятну в дрожащей факельной ночи.

— Ты собралась заранее, — поравнявшись с ней, негромко спросил старший звена. — Верно ли, что тебе открыты помыслы Господа нашего?

— Я прорицала по звездам, — ответила Вирсавия спокойно. Вопрос не встревожил ее. Прорицание считалось грехом и в некоторых случаях каралось смертью, но Вирсавия не боялась смерти. Она бы с радостью умерла теперь же, в эту самую секунду. Однако вчера царский пророк открыл ей будущее. И в ее будущем скорой смерти не было. Теперь же, когда первое пророчество Нафана исполнилось, Вирсавия твердо намеревалась следовать пути, указанному пророком. Пути истинного Господа.

— Ты прорицала по звездам, — эхом повторил Старший. — Я тоже однажды просил царского пророка открыть мне мое будущее, но он прогнал меня.

— Разве Закон не запрещает допытываться о будущем? — Вирсавия улыбнулась, хотя глаза ее остались серьезными. Старший только вздохнул. Процессия подошла к запертым воротам крепости. Караульный, стоящий на вершине крепостной стены, склонился вниз:

— Кто?

— Призванец к Царю Дэефету! — выкрикнул Старший. Лязгнул засов, и тяжелая створка с гулом отошла в сторону. Вирсавия усмехнулась. Нафан рассказал ей вчера о Царе Дэефете все. О его жестокости, растущей в страхе, как чужом, так и своем собственном. О том, кто он и какова его цель. И о том, кто его противник. Теперь она увидела нечто, чего никогда не видела раньше, поскольку, как и прочие, никогда не выходила из дома по ночам. Например, чрезмерное количество стражи на стенах царской крепости. Не хватит ли караулов на городских стенах? От кого запираются на ночь ворота крепости Царя Дэефета? И почему створку открывают ровно настолько, чтобы прошел только один человек? Или отсутствие малонов‹Малон, или‹M› ночлег — место, где путники могли остановиться на ночь. Древний аналог современной гостиницы.› в городе. Почему торговцы останавливаются на ночь не просто за пределами городских стен, а за Кедроном, у Елеонской горы, в Гефсимании? Старший прошел в ворота, и стража полукольцом окружила Вирсавию, отрезая ей путь к бегству. Женщина покорно шагнула за стену крепости и огляделась. Здесь было красиво. Повсюду, сколько хватало глаз, она видела виноградники, цветники с розами и выложенные отшлифованным камнем дорожки между ними. Поодаль, между стеной и дворцом, стояли гранатовые яблони, за ними — финиковые пальмы, затем, уже у самого дворца, ряд высоких тонких кипарисов. Во дворе, под крепостными стенами, Вирсавия заметила черные фигуры дворцовой стражи. Солдаты стояли, расставив ноги, держа плетеные щиты и длинные копья. Дорожки, как и сам дворец, были освещены множеством факелов и масляных светильников. От горящего масла и роз истекал густой, кружащий голову аромат.

— Вперед, — жестко скомандовал старший звена. Оказавшись в крепости, он сразу утратил ту долю сочувствия, что жила в нем раньше. Вирсавия послушно пошла по каменной дорожке ко дворцу, а старший звена следовал за ней. Прочие солдаты остались у ворот. Они поднялись по узким кедровым ступеням и вошли на помост открытого двора, застеленного коврами и отделанного драгоценным Библским деревом‹Библское дерево — кедр, привозимый из финикийского (современный Ливан) города Библа.›. Отсюда они прошли на пиаццо и уже с пиаццо — во внутренние покои.

— Мой Господин… — начал было старший звена, но тут же замолчал, услышав властный голос:

— Оставь нас. Стражник поклонился и вышел из покоев. Вирсавия огляделась. Сначала ей показалось, что в покоях никого нет. Но затем она увидела Дэефета. Царь стоял на балконе, и тонкий занавес едва заметно колыхался под ленивыми порывами ночного ветра. Это показалось Вирсавии странным, потому что никакого ветра не было. На улице стояла такая жара, что казалось, даже камни не выдерживают и становятся мягкими, словно воск. Вирсавия не могла видеть его лица, только фигуру. Царь был отлично сложен. Он источал силу и властность.

— Тебя зовут Вирсавия, — сказал Дэефет. — Ты — дочь Елиама, жена оруженосца моего племянника.

— Это так, — подтвердила женщина. Она старалась держаться с достоинством, хотя ей и было очень страшно. Вирсавии вдруг показалось, что за балконным занавесом тончайшего шанского шелка‹Шанский шелк — китайский шелк. Во времена Давида еще не существовало торговых путей в Китай, и шелк, попадающий в Палестину случайно, через Индию, ценился очень дорого.›, как раз на уровне лица Дэефета, она различает бело-желтые огоньки глаз. Они то вспыхивали, то угасали, хотя и не исчезали совсем. „Наверное, именно так смотрят из темноты дикие пустынные звери, подстерегающие добычу“, — подумала женщина.

— Подойди ближе, — приказал Дэефет. Женщина ступила в покои и пошла через зал. Мимо большого, отделанного золотом и слоновой костью ложа, устеленного коврами и прекрасно выделанными овечьими шкурами. Мимо столика, на котором курились благовония. Издалека, из ночной темноты, невнятные крики караульных возвестили вторую стражу».

* * *

Саша отпрянул от витрины, почувствовав, как испуганно-заполошно заколотилось сердце. Ужас тугим узлом скрутил его внутренности и потянул к горлу. Все потому, что он увидел черные фигуры левитов, растекающихся по улицам Иевус-Селима. Храмовая стража вышла на еженощную охоту. Видимо, в этот день было много доносов.

* * *

«Издалека, из ночной темноты, невнятные крики караульных возвестили вторую стражу. Тотчас этот отдаленный крик был подхвачен часовыми на стенах. И поплыло над городом как предвестие скорой и страшной смерти. Идет Вторая стража! Стража вышла на улицы Иевус-Селима!! Спите спокойно, благочестивые, но остальные… Вторая стража на улицах!!! Вирсавия нерешительно остановилась.

— Ближе, — потребовал стоящий за занавесом. Бело-желтый огонь в его глазах разгорался все ярче. — Подойди ближе! Он гипнотизировал, лишал воли к сопротивлению. Хотелось отдаться ему и поплыть по волнам этого страшного шепота, купаясь в неведомых ранее ощущениях. В нем звучала странная, подчиняющая сила, и… в какой-то момент Вирсавии показалось, что ничего страшного в нем нет. Он не звал в темноту. Напротив, впереди был только свет. Яркий белый свет. Голос обещал все блага жизни и того, что будет после нее. Вирсавия улыбнулась, покоряясь блаженству этой силы, бесчувственно-мертво растягивая губы, и сделала еще несколько шагов. Луна проглянула из-за туч. Ее серебристые лучи коснулись человека, стоящего на балконе, и в молочном свете женщина разглядела его сквозь тонкую ткань. На мгновение ей показалось, что это вовсе не человек, а животное. Низкое, с угловатой головой, вросшей прямо в могучие, покатые, сгорбленные плечи. Над головой острыми треугольниками торчали уши, и даже отсюда Вирсавия разглядела, что уши покрыты шерстью. Длинные узловатые руки существа свисали почти до колен, и оно шевелило пальцами, оканчивающимися кривыми, как кинжалы, когтями. В центре головы, где-то на уровне носа, горели глаза, и от этого лицо напоминало звериную морду. Лунный свет сплел вокруг головы существа туманный серебристый ореол. Странно, но Вирсавия не чувствовала страха. Он не исчез, но стал привычным и перерос в невероятную по своей силе эйфорию подчинения. Ей страстно захотелось покориться и быть покоренной. Глаза ее расширились, хотя никто не смог бы отыскать в них сейчас и тени жизни. Они были слепо-мертвы. Ноздри женщины жадно подрагивали. Губы беззвучно двигались, произнося неведомые слова. Через мгновение видение рассеялось. Дэефет отдернул занавес и вошел в покои. Он был высок, мускулист, белокур и… что бы ни говорил о нем пророк Нафан, очень красив.

— Ты боишься, Вирсавия, дочь Елиама? — спросил Дэефет и улыбнулся широко и белозубо. — Не бойся. Здесь никто не причинит тебе вреда. В его глазах в последний раз промелькнул странный серебристый отблеск и тут же погас.

— Я… никогда еще не разговаривала с Царем, — прошептала она, ощущая приятную слабость во всем теле. — Я не разговаривала даже с твоим племянником, Иоавом, господином моего мужа.

— Рано или поздно сбываются самые сокровенные желания, — продолжал улыбаться Дэефет, подходя ближе. — Иногда это требует жизни, иногда — сущего пустяка.

— Верно ли? — спросила Вирсавия. Дэефет пошел вкруг нее, оглядывая со всех сторон.

— Ты приготовилась к встрече. Эти украшения…

— Старший твоей стражи сказал, кто хочет видеть меня.

— Он слишком болтлив и любопытен, — небрежно отозвался Дэефет, продолжая идти по кругу. — Ему хотелось узнать свое будущее. Это и есть его сокровенное желание. Закон запрещает прорицательство, но… Для верного слуги я могу сделать исключение. Его желание исполнится. Он узнает свое будущее этим же днем. Его пальцы нашли кончик платка, который женщина держала в руках, и потянули. Дэефет шел по кругу, утягивая платок за собой, до тех пор, пока тот не упал на ковер. Вирсавия замерла. Она чувствовала, как поползло покрывало, наброшенное на голову.

— Ты… предскажешь этому воину будущее? — спросила она, чтобы хоть что-то спросить. — Разве ты пророк, мой Господин?

— Я не вижу многого, — усмехнулся Дэефет. — На это есть Нафан. Но кое-что открыто и мне. Покрывало упало на ковер следом за платком».

* * *

Саша перевел дух. Он тоже видел тень на занавесе и слышал разговор Вирсавии и Дэефета. В горле у него пересохло. Горький першащий комок мешал дышать. Саше пришлось сглотнуть. А затем он крепко зажмурился. То, что он видел, было похоже на бред. Или на сумасшествие. С другой стороны, именно сейчас, в это самое мгновение, он вдруг отчетливо осознал, что помимо воли уже втянут в эту страшную историю. И нет из нее выхода. Осталось только что-то дурное и ужасное, поджидающее его впереди. Где-то там, в темноте, в самом конце пути, отрыта для него ловчая яма. Саше показалось, что он непременно попадет в нее, и отточенные колья грядущего несчастья пронзят его насквозь. Он повернул голову. Лицо Леонида Юрьевича, мутное и расплывчатое, все еще отражалось в витринном стекле.

— Смотри, — прошептал вкрадчивый голос. — Смотри, Гончий. Смотри и вспоминай. И Саша послушно вперил взгляд в игрушечный набор белых, подернутых ночной темнотой домиков. И снова залила его сердце невероятная, почти животная тоска. Так тоскует самка, когда охотник убивает ее детеныша. Все потому, что он увидел, как…

* * *

«Старший звена легко сбежал по ступеням дворца. Плащ развевался у него за спиной. Он с удовольствием слушал стук кожаных подошв своих сандалий и улыбался. Сегодня ему довелось оказать услугу самому Царю Иегудейскому Дэефету, а всем известно, что благодарность Царя, как и его гнев, не знает границ. У последних ступеней лестницы дожидалось вверенное ему звено из четырех воинов. Чуть в стороне, безразлично отвернувшись к воротам, стоял левит храмовой стражи — зловещая фигура, затянутая в черные кожаные латы. От одного его вида у Старшего испортилось настроение. Он недолюбливал левитов, считал их палачами, выполняющими работу, за которую никогда не взялся бы настоящий солдат. И от того, что один из этих палачей стоял рядом с воинами его звена, Старшему стало неприятно. „Даже если не коснешься грязи, — подумалось ему, — можешь возгнушаться ее“. Он ступил на землю и открыл было рот, чтобы отдать приказ к построению, когда сильный удар по голове заставил его упасть на колени. В ушах загудело. Воин размахнулся снова и с резким выдохом опустил древко дротика на плечи своего бывшего командира. И тотчас последовало еще несколько весьма болезненных ударов, попадавших по лицу, шее и спине Старшего. Тот опрокинулся в пыль. Это измена, пронеслось в его голове. Заговор против Господина моего, Царя Дэефета. Он кинул руку к ножнам, намереваясь извлечь оружие, но шагнувший ближе левит мгновенно наступил ему на запястье, прижав руку к земле. Секунду спустя Старший смотрел в черные, ничего не выражающие глаза палача. Острие меча упиралось ему чуть ниже шеи, в ямку над стыком ключиц. Левит наклонился вперед и негромко, но отчетливо и страшно произнес:

— Есть Бог. Бог есть Закон. Закон гласит: „Тот, кто смертен, не должен допытываться о будущем“. За ослушание — казнь. Ты нарушил Закон. Тебя ждет левитский суд. Старший знал, что означают эти слова. Смертный приговор. Других приговоров суд левитов не выносил. Те, кого забирала храмовая стража, никогда не возвращались назад. В назидание и на страх остальным.

— Это заговор! — прохрипел он своему звену. — К оружию! Те даже не пошевелились. Глаза его воинов стали такими же пустыми, как и глаза левита. Они слышали разговор Старшего с пленницей. Они слышали, как он признавался в просьбе к царскому пророку. Они, как благочестивые граждане Иевус-Селима, донесли об этом весьма кстати оказавшемуся поблизости левитскому патрулю. Они знали Закон и доверяли Закону. Справедлив суд, и все равны перед Законом.

— Взять его, — скомандовал палач безразличным голосом. И тотчас из тени гранатовых яблонь выступило звено храмовой стражи. У Старшего отобрали нож, продели под локти древко копья и, стянув запястья кожаным шнурком, повели в тусклый свет уличных факелов. От крепости Дэефета к Скинье. Через час перед судом левитов Старший скажет о том, что Дэефет сам пользуется услугами пророка Нафана, и увидит в ответ жесткую усмешку судии. И услышит: „Что позволительно Царю, не позволительно его слугам“. А затем любопытство Старшего будет полностью удовлетворено. Он узнает собственное будущее, когда судия объявит приговор, — смертная казнь через отсечение головы к первому часу следующего дня‹$FПервый час дня — согласно библейскому „и был вечер и было утро“, день у иудеев считался от одного вечера до другого либо от заката до заката. Различалось два вечера: первый (три часа) и второй (пять часов пополудни). Первый час дня — здесь, время между пятью и шестью часами вечера.›».

* * *

Саша перевел взгляд на дворец. Точнее, в ту его точку, где размещались палаты.

* * *

«Покрывало упало на ковер поверх платка, открыв волосы Вирсавии — тяжелые, густые, темные, перетянутые увяслом.

— Ты даже не спрашиваешь, почему оказалась здесь? — продолжал Дэефет вкрадчиво. Он подцепил согнутым пальцем увясло и стянул его, бросив на покрывало. Волосы рассыпались по плечам женщины темной блестящей волной.

— Я знаю почему, — ответила Вирсавия, стараясь сдержать дрожь. Она и сама не понимала, что чувствовала. То ли приступ безотчетного ужаса, такого, какого ей еще никогда не приходилось переживать, то ли самое обычное вожделение. Второго она боялась куда больше, чем первого. Вожделение означало, что силы, о которых говорил пророк, не властны рядом с Дэефетом. Вирсавии стало страшно от того, что ей может понравиться познавать этого сильного, красивого мужчину. Она испугалась, что у нее не хватит решимости сделать то, о чем говорил Нафан. Что этот ребенок, шестой сын Дэефета, будет для нее желанней Господа. Что сам Дэефет станет ей дороже мужа. Он остановился против нее и улыбнулся.

— Мой господин не карает тех, кто верен ему. Напротив, благость его не знает границ. Для этого не нужно многого. Важно только быть преданной, — сказал он, осторожно и мягко раздвигая ее одежды. Вирсавия только закрыла глаза, сглотнула и помимо желания запрокинула голову, открывая точеную шею. Ей никак не удавалось справиться с собственными чувствами. Все ее естество желало познать этого мужчину. Принять его. Дэефет положил ладонь на плоский, покрытый мягким золотистым пушком живот женщины. Прикосновение это было огненно приятным. Оно заставило Вирсавию конвульсивно вздрогнуть и застонать. Внутри нее, где-то в самой глубине живота, начало рождаться пламя. С каждым мгновением оно бушевало все сильнее, захватывая тело и разум женщины, сводя с ума, заставляя забыть обо всем, кроме желания плоти. Вопреки ее надеждам, Дэефет не был груб и яростен, как полагалось зверю. Напротив, он оказался невероятно нежен, почти воздушен. Если бы касания его были грубым натиском варвара, Вирсавия знала бы, что она жертва насилия. Тогда ей ничего не стоило бы отринуть Дэефета. Не физически, но в душе. Однако его ласки были ласками возлюбленного, и это смущало женщину и сводило ее с ума. Руки его — теплое дуновение ассийского ветра‹$FАссийский ветер — ветер, дующий с востока. Равно как и названия частей света „Азия“ и „Европа“, восходит к ассирийским словам „ас“ — „восход“ и „эреб“ — „закат“›. Губы — солнце Дневного зноя‹$FДневной зной — самое жаркое время суток. Около девяти утра.›. Касание — легкость шелка. Глаза — лунный свет. И потому она не сопротивлялась, когда Дэефет мягко повалил ее на свое ложе, и даже, напротив, раскрылась навстречу ему.

* * *

И в тот миг, когда Дэефет познал Вирсавию, далеко за Иерихоном, в осажденном израильтянским войском аммонитском городе Раббате, Царь Аннон вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его блуждал в пространстве, а губы, потрескавшиеся, запекшиеся от горячки, дрогнули и прошептали всего одно слово: „Свершилось“. И Царь Сувский Адраазар, сидящий подле, наклонился вперед и спросил лекаря:

— Что он сказал, лекарь? Тот лишь пожал плечами, пробормотав:

— Это бред, господин. У Царя жар…»

16 часов 27 минут

— Саша, — Костя тряс его за плечо. — Ау, старик, очнись. Саша вздрогнул и резко повернулся. Оперативник невольно отступил на шаг. На мгновение он увидел в глазах приятеля незнакомое бессмысленное выражение. Казалось, в них плещется бездна. Но уже в следующую секунду они стали прежними. Рядом с ним, кроме оперативника, стояла служительница — та самая дама, с которой беседовал Костя, и невысокий, плотный, лысоватый мужчина лет сорока пяти, в сером, слегка засаленном костюме-тройке и наброшенном поверх костюма синем халате с биркой на груди. Лысоватый сыто цыкал зубом и постоянно обтирал пальцы платком. Обедал, что ли? Убедившись в стерильности пальцев, он тщательнейшим образом вытер и уголки губ, затем оглядел Сашу с сомнением и брезгливостью и поинтересовался у Кости:

— Ну-с? И что же у вас за вопрос? У Саши появилось дикое желание ласково взять лысоватого за воротник москвошвеевского пиджачишки, а потом тряхнуть от души, чтобы повылетали из зубов остатки только что съеденной супной говядины. От толстяка веяло леностью, нарциссизмом и чванливой сладостью.

— Ну-с? — добавил он и с нетерпением посмотрел сначала на Костю, а затем и на Сашу. — Так что у вас, молодые люди?

— Книгу дай, — попросил Костя, глядя на приятеля исподлобья.

— Что? — тот вздрогнул.

— Книгу, говорю, дай.

— Ах, да, — достал из пакета книгу и протянул эксперту, добавив: — Но вы зря потратите время. Она подлинная.

— Да? — Эксперт криво усмехнулся и с явным сомнением покачал головой. — Абсолютно все владельцы говорят то же самое о своих книгах. Уверяю вас, молодой человек. Абсолютно все. — Он взял в руки «Благовествование», покрутил, приглядываясь, раскрыл, перелистал, бросил вскользь: — Конечно, похожа на подлинную. Полукожаный переплет, — что обычно скорее для начала девятнадцатого века, — бумага соответствует, но… бумага, знаете… бумага еще ничего не доказывает. Титул выполнен гротесковым шрифтом, что… гм, характерно, но фронтиспис‹Фронтиспис — страница с изображением, образующая разворот титульного листа. Как правило, на нем изображается портрет автора или главная сцена книги.› отсутствует, хотя для конца девятнадцатого века наличие фронтисписа — совершенно обычное дело. Отсутствуют и гравюры, что опять же не характерно для религиозно-художественной литературы середины — конца прошлого века.

— А что, любезный, — вдруг насмешливо поинтересовался Саша, и не без некоторого испуга понял, что говорит, практически в точности копируя интонации Потрошителя, — в Библии вы хоть раз видели фронтиспис? И кто же на нем изображен? Моисей? Иисус Навин? Кто-нибудь из Судей? Или там групповой портрет? Вместе с Христовыми учениками? Ммм? Толстяк стрельнул в Сашу колючим, однако уважительным взглядом.

— Вы, я вижу, разбираетесь в книгоиздании? — спросил он.

— Немного.

— В таком случае вы не могли не заметить, что отсутствуют также норма и сигнатура‹Норма — текст в левом углу нижнего поля каждой книжной тетради, обозначающий принадлежность к данному изданию. Как правило, в ней указывается фамилия автора, первое слово заглавия, номер типографского заказа. Сигнатура — порядковый номер печатного листа, проставляемый перед нормой.›. А это говорит о…

— Это говорит лишь о том, — неожиданно резко перебил его Саша, — что книга, которую вы держите в руках, печаталась на заказ, крохотным тиражом и под строжайшим контролем со стороны заказчика. Чтобы правильно сброшюровать ее, норма не требовалась. И гравюр в ней нет именно потому, что она не предназначалась для широкого чтения. Ее должны были прочесть один-два человека. И для этих людей определяющим фактором являлось отнюдь не количество иллюстраций.

— М-да? — В голосе эксперта звучало уже не сомнение, а неприкрытый сарказм. — Ну, может быть, может быть. — Теперь он разговаривал с Костей, совершенно исключив Сашу из поля своего внимания. — В любом случае, подождите. Думаю, минут через тридцать смогу сказать вам что-нибудь определенное. Если понадобится дополнительное время, сообщу, когда можно будет забрать книгу и заключение.

— Хорошо, — примирительно ответил Костя. Они вместе прошли до двери, ведущей в святая святых — недра библиотеки. Саша, прищурясь, наблюдал за ними. Он представлял себе тихий разговор: — Вы не обижайтесь на него. Вообще-то он парень нормальный, но сегодня немного не в себе. Его машина сбила по дороге сюда. Вот он и…

— Да-да, — кивал эксперт. — Я заметил. Конечно. Видно, что человек не совсем здоров… Да и грязноват костюм у товарища вашего.

— Вот именно, — улыбнулся Костя. — Это он упал в лужу, когда его машина…

— М-да. Конечно. Эксперт скрылся за дверью, а Костя вернулся обратно.

— Что с тобой сегодня происходит, Сашук? — сиплым шепотом спросил он. — Как с цепи сорвался, ей-Богу.

— А я и сорвался, — ответил тот. — Я, Костя, с такой цепи сорвался, что ты и представить себе не можешь.

— Да ладно, будет тебе. — Костя недоверчиво отстранился, чтобы заглянуть приятелю в глаза. — Говорил же, езжай домой. Нет, не послушал, а теперь вон, — кивнул в сторону витрины с атласом, — переклинивает тебя.

— Поеду, — сказал Саша. — Прямо сейчас.

— Постой, — окончательно растерялся Костя. — А как же книга?

— Она мне больше не нужна. Я и без нее все вспомню. — Он решительно повернулся и пошел к двери.

— А я тебе ее завезу, — сказал ему в спину Костя. — Ближе к вечеру! Заодно и проведаю. Саша спустился по узкой лестнице на улицу, толкнул могучую дверь и вдохнул полной грудью. Как и прежде, небо затягивала здоровенная туча. На улице было сумеречно, но оно и к лучшему. Только тут, под открытым небом, дышалось спокойно. А тем временем Костя стоял посреди музейного зала, задумчиво шевеля губами и глядя на захлопнувшуюся дверь, словно все еще мог видеть Сашу. Кто-то коснулся его локтя. Костя вздрогнул и, словно очнувшись ото сна, повернул голову. Это был эксперт. Он стоял в тени колонны, поддерживающей высокий потолок, и улыбался.

— Это вы… — не без облегчения выдохнул Костя. — Испугали.

— Простите, — улыбнулся толстяк. В нем не осталось и следа сытой развязности. — Мы можем поговорить, так сказать, тет-а-тет?

— Да пожалуйста, — пожал плечами оперативник. — Ради Бога. — При этих словах пыльный музейный работник снова улыбнулся. — А что? Обнаружилось что-нибудь важное?

— Очень важное, очень, — покивал эксперт. — Позвольте вот сюда, в уголок. Здесь нас никто не побеспокоит. Я сейчас все объясню. Они прошли между витринами и устроились за одним из столов для посетителей. Костя автоматически отметил, что стол этот — самый дальний от того, за которым сидит смотрительница. Эксперт оглянулся. В его движениях появилась странная вороватость.

— В общем, насчет книги… Ваш товарищ был прав. Она подлинная, но не представляет ни малейшей ценности с точки зрения букинистики. Обычная беллетристика на библейскую тему. В конце прошлого века подобных книг выходило множество. В принципе ерунда, глупость, говорить не о чем. Я справился в центральной картотеке. В каталоге издательства «Благовествование» значится и даже тираж указан: три тысячи экземпляров.

— А почему же в книге тираж не проставлен? — спросил Костя.

— Наверное, такова была прихоть издателя. Если бы вы знали, к каким трюкам прибегали в то время, чтобы возбудить интерес к своей продукции, вас бы это не удивило. — Эксперт пожал плечами, при этом возникло ощущение, что он подтянул тело к неподвижной голове, на мгновение повиснув в воздухе вместе со стулом. — Так что цена вашему раритету — три копейки, и то исключительно по случаю базарного дня. Не верите мне — сходите в букинистический, там подтвердят.

— Почему не верю? — вздохнул Костя. — Верю. Вы же эксперт.

— Справка нужна?

— Насчет книги? Да нет, не надо. Подлинность установили, и ладно. А вот как бы узнать, кто ее брал в последние… скажем, полгода. А еще лучше, год.

— Узнаем, — пообещал эксперт. — Непременно. Сейчас и сходим. Только сначала мне нужно задать вам пару вопросов. Вы позволите?

— Пожалуйста, — недоумевающе ответил Костя. — Спрашивайте, если нужно.

— Вот и прекрасно. Итак, вопрос первый. Скажите, — вкрадчиво промурлыкал эксперт, — у вас есть мечта?

— Какая мечта?

— Ну, какие они бывают. Квартиру, например, получить, машину, или начальником милиции стать, или жениться на первой красавице, не знаю. Много денег, в конце концов.

— Не понял? — изумленно протянул Костя. — Это вы к чему? Эксперт улыбнулся многозначительно:

— Скоро поймете. Есть у вас такая мечта?

— Ну есть, конечно.

— Назовите.

— Зачем?

— Назовите, не бойтесь. Я ведь ее не украду. Костя открыл было рот, чтобы послать прилипчивого толстяка по матушке, но вместо этого, неожиданно для самого себя, пробормотал:

— Хотелось бы, конечно, стать…

— Хотелось бы, конечно, стать… кем? — эхом повторил эксперт.

— Ну… — Костя вдруг смутился и покраснел. — Начальником. Не всего уголовного розыска, конечно. Но хотя бы управления, — рваной скороговоркой добавил он.

— Ну что ж, — удовлетворенно кивнул эксперт. — Вполне приличная мечта. Власть — очень полезная и приятная штука. Власти добивались все мужчины с сильным характером. — Он вздохнул. — Только, боюсь, без посторонней помощи ваша мечта так и останется мечтой.

— Что-то я не пойму, к чему вы это все ведете? — Костя помрачнел. — У вас что, в нашем управлении помощник имеется? Толстая волосатая «лапа»?

— Да нет, конечно, — засмеялся тихим дребезжащим смехом эксперт. — Никакой волосатой «лапы» в вашем управлении у меня, разумеется, нет.

— Тогда к чему это все?

— Терпение, Константин Владиславович. Терпение. Вам ведь известно, что в вашем управлении полно чьих-то протеже.

— Ну? И что дальше? — совсем уж скисая, спросил Костя. Честно говоря, в самом потаенном уголке души он надеялся, что этот странный толстяк скажет: «Да есть один знакомый. Может помочь». Нет, это не значит, что он, Костя, принял бы помощь, но сам шанс… Знать, что мог иметь, но отказался, все же легче, чем тонуть, прекрасно осознавая, в чем именно тонешь.

— Вот эти протеже и ползут по ступенькам иерархической лестницы, — спокойно и рассудительно продолжал вколачивать гвозди в крышку Костиного гроба эксперт. — Вас же, если и замечают, все равно не оценивают по достоинству. А в качестве кандидатуры на пост начальника управления не рассматривают вовсе. Каждое кресло, стоящее чуть выше остальных, расписано на годы вперед. К каждому уже стоит очередь из молодых, наглых, нахрапистых бездарей.

— М-да, — Костя нахмурился. Эксперт словно читал его собственные мысли. — Так оно и есть.

— Вот видите. На руководящие посты всегда пробивались карьеристы, а не таланты. Ставленники уйдут наверх, на их место придут другие. А вы… Вы до самой пенсии так и останетесь простым оперативником. Хотя… нет. Ближе к пятидесяти вам, наверное, все-таки кинут подачку, чтобы соблюсти видимость справедливости. Пожалуют, например, должность начальника целого отдела. — Эксперт усмехнулся печально и развел руками. — Что же, такова судьба большинства талантов. От рождения до смерти — один миг, полный несбывающихся надежд. Ровный, без взлетов и падений. Таланты, в отличие от бездарей, умирают в тоске, потому что их жизнь оказалась никому не нужна, их талант не востребован. Вот вы, например, поймали одного из самых опасных преступников последних лет — Потрошителя. Кто-нибудь оценил это? Нет. Очередные звания, продвижения и даже пара орденов — все это достанется начальству. Вам же предстоит довольствоваться благодарностью и скромной премией. Да и премию-то зажмут. Костя кивнул утвердительно, но, спохватившись, спросил:

— Откуда вы знаете?

— Что именно?

— Что я поймал Потрошителя.

— Видел вашу фотографию в позавчерашней «Вечерке». У Склифосовского. Вы стояли рядом с носилками.

— Да, верно. Было такое. Оперативник помрачнел еще больше. Он вдруг вспомнил последние слова Саши и подумал: а ведь действительно, не мог этот парень носить нож в кармане больше двух-трех минут. Распоролся бы кармашек. А карманы-то у него целые. Да и дома при обыске ничего не нашли. Ни одной заляпанной кровью вещи. Ни одной куртки, плаща или пальто, в которых были бы прорезаны карманы. И ножен не нашли тоже. А ну как и правда взяли не того? Костя вздохнул. Ему стало совсем уж тоскливо. Он чувствовал: странный толстяк прав на сто процентов. Именно так все и будет. До самой смерти в рядовых оперативниках, а под конец, как обглоданную кость, — начальника отдела. Ему захотелось завыть. Никакого просвета впереди. Ни единого. Ни самого крошечного. Так все и будет тянуться. Бесконечные, унылые, серые годы.

— И что?.. — спросил Костя. — Ничего нельзя сделать? Отчего-то у него возникла уверенность, что эксперт знает ответ на любой, даже самый сокровенный, вопрос. Тот подался к самому уху Кости и спросил жарким шепотом:

— Ну, зачем так пессимистично? Вы хотели бы, чтобы ваша мечта исполнилась? Причем не когда-то там, в необозримом будущем, а в самое ближайшее время. Хотели бы? Костя молча и очень серьезно мотнул головой. Разговор получался довольно дикий. Но что-то в тоне странного толстяка убеждало его: тот спрашивает не без причины.

— Знать бы еще как…

— Терпение, терпение. Сейчас поймете, — поднял пухлые ладошки эксперт и, наклонившись ближе, почти улегшись грудью на стол, спросил: — Прежде, чем сделать предложение, я бы хотел услышать ответ на второй вопрос: во сколько вы оцениваете свою мечту?

— Понятно. — Костя мрачно откинулся на стуле. — Значит, прав был Сашка. Книга дорогая. Знаешь что, мужик, неси-ка ты ее сюда, пока я на тебя не надел наручники, не взял за шкирку и не доставил на Петровку.

— Это за какой же такой грех? — вполне натурально изумился эксперт.

— А за такой такой, — зло ответил Костя. — Я тебе кто? Кидала какой-нибудь недоделанный? Думаешь, я… — Он судорожно проглотил вставший вдруг в горле горький комок. — Что ты мне тут голову морочишь, сука? Что ты мне тут… Сволочь. Тварь позорная. Ощущение обманутых ожиданий затопило его ледяной талой водой. Было оно протухшим, обидным и очень-очень болезненным. До слез. Костя едва не заплакал. «Сейчас пойду домой и удавлюсь на брючном ремне, — подумал он. — На хрен нужна такая жизнь?»

— Да что вы, что вы? — Эксперт всплеснул руками и даже отвернулся, будто ему было тошно от одних только слов. — Подумайте сами, неглупый вроде бы человек, разве я рискнул бы предлагать сотруднику органов, тем более совершенно мне незнакомому, что-нибудь противозаконное? Зачем? — Он с ловкостью заправского фокусника извлек из широкого кармана халата книгу, положил ее на стол и подвинул оперативнику. — Заберите ее на здоровье. Не хотите разговаривать — не надо. — Он поднялся со стула, одернул полы халата. — Только не забудьте распрощаться со своей мечтой. Боюсь, она так и останется несбывшейся. Начальников управления у нас за красивые глаза не дают. Желаю здравствовать.

— Постойте-ка, — остановил эксперта Костя. Он, стараясь держаться уверенно и твердо, даже насмешливо, невольно сбивался на вопросительно-просящий тон. — Если эта книга ничего не стоит, за что же вы предлагали мне кучу денег?

— Позвольте, разве я сказал «деньги»? — спросил эксперт, снова присаживаясь. Артистический талант его не имел границ. — Не-ет. Речь шла не о деньгах. Я предлагал вам мечту! — Он поднял палец. — Слышите? Мечту! Самую главную. Самую желанную. Самую чудесную. Меч-ту! — повторил он, и слово прозвучало перезвоном серебряных колокольчиков.

— Мечту, — повторил Костя. — За книгу?

— Отнесите ее своему приятелю, пусть поставит на полку и сдувает пыль по пятницам. Она не заинтересует никого, кроме фанатиков-букинистов. Да и то не всех, а только самых неопытных.

— Ну, допустим, я бы согласился. И… что? Что я должен был бы сделать, чтобы… — Костя даже побледнел от волнения. Слова давались ему с трудом. — Ну… Чтобы…

— Чтобы сбылась ваша мечта? — помог эксперт.

— Да.

— В сущности, ничего. — Толстяк победно откинулся на стуле. — Один крохотный пустячок. Не волнуйтесь. Вам это не будет стоить ровным счетом никаких усилий. Но вы же взрослый, рассудительный человек и должны понимать: ничто в этом мире не дается даром. За все приходится платить. Только одним очень дорого, а другим, — вот как вам, например, — сущие пустяки. И никакого криминала.

— Даже не знаю. Так странно все…

— Ничего странного. Просто практичный подход. Так что? Согласны?

— Ну, если это серьезно… И если действительно не будет никакого криминала… Согласен. Конечно. Разумеется.

— Но учтите, — предупредил его эксперт. — Если вы согласитесь, обратного пути не будет. Благодарность может не знать границ, — многозначительно добавил он и тут же оговорился, — но и наказание за отступничество будет суровым. Преданность и искренность всегда открывали перед умными людьми блестящие, просто сказочные перспективы. Кто знает, может быть, и до самых «небес» дорастете. Станете начальником всей московской милиции, а то и министром МВД. — Костя улыбнулся смущенно. На лице его застыло то самое выражение радостного детского ожидания, с которым ребенок входит в магазин игрушек. — Все зависит от преданности и только от нее. Впрочем, что я вам рассказываю. Сами все увидите. Итак, — эксперт стал серьезным, — вы согласны?

— И… начальником управления? — спросил Костя. — Даже не верится, что все так просто.

— Не сразу, конечно, а, скажем, в течение года, чтобы не возбуждать ненужных кривотолков. А через день, как аванс, начальником отдела. В качестве подтверждения серьезности намерений.

— Ну да, — согласился Костя и смутился еще больше. — Конечно. Чтобы не возбуждать… Но все равно не верится.

— А вы проверьте. В конце концов, чем вы рискуете? — ухмыльнулся тот.

— Ладно. Я согласен, — торопливо пробормотал Костя. — Что я должен буду сделать?

— Для начала, — эксперт снова запустил руку в карман халата и достал крохотного божка из слоновой кости. — Помолитесь сегодня вечером.

— В каком смысле? — не понял Костя.

— В прямом. Помолитесь.

— У вас что, секта, что ли, какая-то?

— Зачем? Не секта, а самая обычная церковь. И, кстати, — эксперт наклонился вперед и вдруг спросил жестко и требовательно, глядя Косте в глаза: — Вам-то лично не все равно? Секта — не секта. Вы хотите стать начальником управления или нет?

— Хочу, — твердо ответил Костя, подумав: а действительно, не все ли ему равно? И добавил: — Только я… ни одной молитвы не помню.

— Ничего страшного. Не помните и не надо. Просто обратитесь к Господу. Только искренне обратитесь, — и потряс пухлым пальчиком. — Смотрите, искренне. Мы все равно узнаем.

— Хорошо, — согласился оперативник. — Помолюсь. Искренне.

— Тогда возьмите. — Эксперт сунул ему в ладонь божка. Костя торопливо сжал пальцы и почувствовал тепло, идущее то ли от божка, то ли от слоновой кости. — А завтра к десяти утра приходите вот по этому адресу. — Толстяк в третий раз запустил руку в карман и достал крохотную визитку с выдавленным на ней адресом. — Только не говорите об этом никому. Вы поняли?

— Почему?

— Людей много. И у каждого есть заветная мечта, а Бог — он не Фигаро. На всех, знаете ли, не наработаешь. Кстати, вдруг кто-нибудь из ваших же коллег тоже захочет стать начальником управления? Как тогда? Кого из вас предпочесть? А таких немало, уверяю вас.

— Я никому не скажу, — решительно пообещал Костя и спрятал карточку в нагрудный карман пиджака.

— Вот и все. — Эксперт улыбнулся и развел руками. — Добро пожаловать в наше маленькое сообщество. Приходите завтра, не пожалеете. С такими людьми познакомитесь… — Не переставая улыбаться, он закатил глаза и прищелкнул языком, а затем поднялся со стула. — Ну, а теперь пойдемте, посмотрим учетную карточку, которой вы интересовались, а заодно и насчет книги поговорим…

* * *

От библиотеки Саша повернул не направо, к метро, а пошел по Арбату в сторону Смоленской площади. Раньше он любил гулять. Прогулки позволяли ему спокойно сосредоточиться, собраться, подумать. Но то было раньше. Раньше он много чего любил делать. Теперь же все, что происходило с ним до вчерашнего дня, казалось пустым и никчемным. Работа? Кому нужна его работа? Действительно ли стоило лечить тех, кого он лечил? Слышали голоса? Гилгул, Гончий, тоже слышит их время от времени. Давайте запрем его в больницу и накачаем аминазином до такой степени, чтобы отупел, превратился в клинического идиота. Пусть занимается бухгалтерией на каком-нибудь госпредприятии. Саша кувыркался во времени, рывками перемещаясь в пространстве. Он словно прыгал через ступеньку. Кувырок — «Пентагон». Следующий — ресторан «Прага». Третий — гастроном «Новоарбатский». Без промежутков, смазанно. И на очередном кувырке налетел на кого-то, ударился всем телом. Пробормотал торопливо:

— Извините.

— Спишь, что ли, на ходу, братан? Так ты глаза-то разуй, — не без раздражения ответил ему чей-то голос.

— А то на неприятности налетишь и сам не заметишь, — поддержал второй. И оба засмеялись.

— Извините. Саша раскрыл пошире глаза и тряхнул головой, отгоняя клубящуюся в голове туманную хмурь. Действительно, словно уснул на ходу. Поднял взгляд и невольно затаил дыхание. Их было двое. Молодые, — лет по двадцать пять, не больше, — в хороших дорогих костюмах. Из-под расстегнутых воротников рубашек ядовито выползали золотые цепи. На руках золотые же браслеты, на пальцах — тяжеленькие, сытые перстни. Тот, что пониже, держал сотовый телефон. Оба смотрели на него. Низенький неприятно улыбался. Тот, что повыше, был исполнен серьеза, глядел внимательно, изучающе. Саша узнал их. Золотые кресты были наперстными знаками левитов, — Саша различал это даже сквозь ткань дорогих рубашек, — на лицах застыла печать Дэефета — благословленной, осознанной исключительности и права отлучения от жизни. Саша видел пульсирующую в их телах черноту, но это была не боль, как у Аннона. Нет, здесь было другое. Их чернота вбирала чужую боль, чужую смерть, питалась ею. Во все времена эти люди назывались по-разному. Но по сути оставались теми же, кем были. Всегда. Из года в год. Из века в век. Их задача — внушать страх и страхом приводить к вере. К Га-Шему. Они видоизменялись, но никогда, никогда не исчезали совсем. Каста левитов. Исключительных. Черные фигуры на улицах ночного Иевус-Селима. Левиты выполняли свое предназначение. Они выполняют его и теперь. Можно было позвать на помощь, но стоящий шагах в тридцати милиционер понятливо отвернулся. Он пользовался незыблемым правилом, прошедшим через века: городская стража не имеет права вмешиваться в дела левитов. Саша невольно оглянулся. Церковь. Не действующая, но когда-то она освящалась. Наверное. Не вполне осознавая, что делает, он опустил руку в карман грязного пальто. В нем имелась специальная прорезь, благодаря которой можно было, не задирая полы, достать что-либо из пиджака или кармана брюк. Оба широкоплечих заметили его движение и дружно сунули руки за отвороты пальто и пиджаков. Глаза их сузились. Первый смотрел Саше в лицо. Второй быстро оглядывал Арбат. Саша вдруг понял, что через секунду его убьют. Застрелят. Он упадет прямо в грязную лужу, что безбрежно раскинулась за спиной, и кровь его смешается с дождевой водой. Честно говоря, Саша даже обрадовался тому, что умрет. Совершенно искренне. Все закончится. Во всяком случае, теперь. А в следующую секунду Саша совершенно точно понял, почему Гончий стремился выполнить свое предназначение каждый раз, когда приходил в мир. Он просто очень устал. Очень. И он не хотел рождаться снова, чтобы потом снова умереть. Он хотел успокоиться раз и навсегда. Это не вечная жизнь. Это вообще нельзя назвать жизнью. Умирая, он хотел знать, что уже не родится вновь и что никогда больше в его дверь не постучит Ангел и не скажет: «Пора, Гилгул. Время». И что настоящее никогда больше не будет распято на кресте прошлого. И ему не придется корчиться от боли, вспоминая все, что он сделал когда-то. Ангел сказал, что Гончий обманул боль? Он ошибся. Боль нельзя обмануть. Гилгул наивно надеялся сделать это, но в результате обманул лишь самого себя. Саша сгреб в кармане мелочь, вытащил руку и принялся со вселенской сосредоточенностью дегенерата пересчитывать монетки. Оба широкоплечих изумленно уставились сначала на его руки, а затем на лицо, точнее, на шевелящиеся беззвучно губы. Затем низкий хмыкнул, гыкнул громко и заржал от души, весело, заодно вынимая руку из-под пальто. Второй же цыкнул зубом, покачал головой и пробормотал:

— М…к, б… — Он протянул руку и несильно, но очень обидно хлестнул Сашу по щеке раскрытой ладонью. — Живи, баран. Саша со старательно-фальшивым недоумением посмотрел на высокого, но тот уже повернулся к приятелю. А низкий, оценив Сашино изумление, хмыкнул:

— Не спи на ходу, придурошный. Они обошли его с двух сторон, как столб или афишную тумбу, и небрежно зашагали к «Новоарбатскому». Эти двое вообще выглядели небрежно. Они были левитами, за их небрежностью скрывалась смерть. Саша опустил в карман монеты и пошел дальше. Навстречу ему спешили люди. Птахами порхнули две девушки. Одна что-то рассказывала другой, а та весело скалилась ровненькими белыми зубками. Мужчина в сиреневой болоньевой куртке восторженно смотрел по сторонам. Женщина с сумками и печальным лицом античной рабыни. Двое парней, жующих на ходу булки с сосиской, старательно стирали с подбородков кетчуп. Лица. Глаза. Безразличные, отсутствующие. У каждого из них была своя вселенная, и в этих вселенных не находилось места другим. Саша остановился и повернулся к спешащим мимо людям лицом. Их поток был нескончаем. А ему вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль: если Ангел говорил правду, — а он уже был почти уверен в этом, — тогда Саша мог рассказать им нечто такое, о чем они даже не догадывались. Он мог бы проповедовать этим жующим, пьющим, довольным, беспечным людям. Он мог бы рассказать им о том, что такое страдание и исступление. Он мог бы объяснить им, что такое душа. Он мог бы поведать о страхе неизбежной предопределенной смерти ради других, не единоразовой, как у известного всем Иисуса Христа, а постоянной, повторяющейся из жизни в жизнь. И если бы ему удалось сделать это понятно и доходчиво, так, чтобы остальные прочувствовали кошмар жертвенной жизни до глубины тех самых душ, за которые раз за разом умирает несчастный библейский Лот, то они содрогнулись бы от глубины страданий, пережитых Гилгулом. Избранником Господа. Вечным Странником. Жертвенным Агнцем. И, конечно, они бы поняли… Он должен был это сделать. Саша остановился и протянул к ним руки. И открыл уже рот, чтобы сказать первые — самые важные! — слова: «Братья и сестры»… Но вдруг заметил брошенный в его сторону настороженный взгляд. Затем еще один и еще. Потом кто-то из проходящих мимо осуждающе покачал головой и… кинул монетку. Она упала к его ногам и покатилась крохотной серебристой луной, пока не упала в лужицу и не утонула в ней. Саша поднял взгляд. Еще одна монетка. Еще одна. Какая-то сердобольная бабулька остановилась и сунула ему новенький блестящий двухрублевик.

— Господи, дожили, — прошамкала она тяжко. — Ужо молодые на папереть идуть. Саша оглядел толпу и увидел Леонида Юрьевича. Тот стоял у витрины магазина и смотрел на него. Поймав встречный взгляд, он достал сигарету, зажигалку и закурил. Раздвигая толпу руками, словно пловец волну, слыша летящее вслед брезгливое бормотание, Саша пересек тротуар и остановился в трех шагах от ночного гостя. На сей раз Леонид Юрьевич не исчез, не пропал, не растворился.

— Что вы здесь делаете? — громко спросил Саша.

— То же, что и вы, — ответил Леонид Юрьевич. — Я вижу, Александр Евгеньевич, вам удалось кое-что вспомнить.

— Удалось, — подтвердил Саша.

— Это очень хорошо. Леонид Юрьевич огляделся в поисках урны, но урн рядом не было, поэтому он бросил окурок на асфальт и затоптал ногой. Затем отлепился от стены и шагнул к Саше. Тот моментально отступил на шаг и поднял руку, словно она могла удержать Леонида Юрьевича на расстоянии.

— Не приближайтесь ко мне, — громко сказал Саша.

— Ну-ну, — примирительно пробормотал ночной гость, однако остановился. — Не дурите, Александр Евгеньевич. Люди же смотрят.

— Плевать! — рявкнул Саша, отступая, сохраняя дистанцию. — Пускай смотрят. Александр Евгеньевич пожал плечами:

— Как хотите, конечно, но я не понимаю…

— Ах, не понимаете, — враждебно ответил Саша, одной рукой доставая из кармана сигареты, вторую же по-прежнему держа вытянутой перед собой. — А по-моему, очень даже хорошо понимаете! — Он закурил, не спуская с ночного гостя глаз. — Это ведь вы толкнули меня под машину?

— Да что вы, Александр Евгеньевич, — ответил тот. — Зачем бы я стал это делать?

— Вам виднее.

— Нет. Это не я.

— А кто же, если не вы?

— Полагаю, ваш знакомец из четвертого бокса Института Склифосовского.

— Нет уж, — категорично воскликнул Саша. — Наоборот. Он предупреждал меня!

— Это и произвело на вас впечатление, — кивнул Леонид Юрьевич. — Понятно. Александр Евгеньевич, вы должны уяснить для себя раз и навсегда: тот, с кем вы разговаривали, чрезвычайно хитер. Недаром же в народе его называют «лукавый». Никогда, слышите, никогда не воспринимайте его слова буквально. Он вас обманет. Вы его — нет. И не пытайтесь. Учишь вас, учишь…

— Вы меня учите? — изумился Саша.

— Вы сами себя учите, — Леонид Юрьевич вздохнул, покачал головой. — Каждый раз приходится начинать все заново.

— Что приходится начинать? — не понял Саша.

— Все.

— Что-то я не понял. Чему это я сам себя учу?

— Тысяча пятьсот девяносто седьмой год. Вы рассказываете свою историю одному англичанину. Конечно, сглаживая и затушевывая слишком уж настораживающие подробности. Помните? На мгновение Саша ощутил запах кабака. Кислятины, пота, резкого табачного дыма. В ушах поплыли громкие голоса, говорящие на странном английском. Звон кружек, шипение жира на жаровнях, крики хозяина корчмы. Гогот и шумная потасовка в углу. Чад, плывущий по залу. Увидел внимательные глаза бледного остроносого человека с длинными черными волосами и тонкими усиками.

— Помните, — констатировал удовлетворенно Леонид Юрьевич. — Ну и набрались вы тогда, Александр Евгеньевич. Однако результат все-таки оказался впечатляющим. Девять лет спустя на сцене лондонского театра «Глобус» впервые была показана одна из лучших трагедий Шекспира о кавдорском тане, который сперва заключил союз с дьяволом, а затем решил обмануть его.

— «Макбет».

— Именно. Ваш рассказ претерпел существенные изменения в угоду драматургии, но смысл-то сохранился. Король Макбет вам никого не напоминает?

— Иегудейского Царя, — пробормотал Саша, подумав всего секунду.

— Верно, — улыбнулся Леонид Юрьевич. — Как говорится, попали в самое «яблочко».

— Значит, я беседовал с Шекспиром?

— И не только с ним. Тысяча семьсот девяносто девятый год. Германия, Веймар. Внушительных габаритов жизнерадостный мужчина. Помните? Кстати, вы так и не научились правильно произносить его фамилию по-немецки и выговаривали ее на английский манер — Геси.

— Гете?

— Верно. Иоганн Вольфганг Гете. Старик был настолько потрясен вашим рассказом, что не мог закончить своего «Фауста» двадцать четыре года. Каждый раз ему казалось, что пьеса недостаточно эмоциональна и выразительна или неточно передает суть замысла. Впрочем, и после окончания Гете не был полностью удовлетворен результатом. Он подошел к истине ближе других, однако и над ним властвовали стереотипы. — Леонид Юрьевич снова закурил, затянулся глубоко, выпустил дым к серому небу. — Что вы видите? — вдруг спросил он.

— Где? — не понял Саша.

— Над головой.

— Небо. Небо, затянутое тучей.

— Это не туча. Это страх. Страх, повисший над твоим городом, — спокойно ответил Леонид Юрьевич. — Тебе приходилось видеть его и раньше. Вспоминай, вспоминай, Гилгул. Это важно. — Он снова затянулся. — Конец прошлого века. Англия. Доктор Рослин Д'Онстон. Вспоминайте. Это гораздо проще, чем кажется. Вы были очень дружны с лондонской богемой. Кое-кого лечили. Среди пациентов, в частности, был чудаковатый молодой человек, писатель и философ. Звали его Роберт Льюис Балфур. Помните? Саша кивнул. Воспоминания рождались в его голове сами по себе. Его память была подобна рыбаку, выдергивающему рыбу из темной воды. Он действительно вспомнил мрачноватого молодого человека, вечно озабоченного собственным здоровьем. Помнится, тот особенно страдал желудком и вызывал к себе доктора Д'Онстона минимум дважды в неделю.

— Роберт Льюис Балфур Стивенсон, — прошептал Саша.

— Верно. Вы рассказали ему о своей жизни, и он написал роман о докторе Джекиле и мистере Хайде. Потрясающая история о Добре, которое, превращаясь в злодея Хайда, убивает людей. Там-то были прямые намеки на вашу персону. Например, Роберт Льюис назвал истинную профессию Гончего в той жизни. Джекил был доктором. Очнувшись, он, как и вы, не помнил поступков Хайда. И, кстати, в первом варианте рукописи доктора звали не Джекил, и даже не Джек Килл, — как во втором варианте, — а Джек Кэтч‹$FИмеется в виду роман Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Игра слов: «Kill» — убивать. «Jack Ketch» — палач. «Hide» — прятаться. Здесь — «прячущийся».›. Название, как и сам роман, полны метафор. Прочтите его внимательно, Александр Евгеньевич. Он о вас. Позже Стивенсон рассказал вашу историю своему знакомому, тоже писателю, Оскару Фингалу О'Флаэрти Уилсу Уайлду, и в тысяча восемьсот девяносто первом году Уайлд закончил свой «Портрет Дориана Грея». Этот роман тоже о вас. — Леонид Юрьевич затянулся последний раз, затоптал окурок и продолжил: — Точнее, о человеке, захотевшем жить вечно. Так и случилось. Грей перестал стареть, вместо него старел портрет. Так вот, под портретом Уайлд подразумевал вашу, Александр Евгеньевич, душу. А теперь вспомните, чем заканчивается каждая из четырех вышеназванных книг?

— Смертью главного персонажа, — пробормотал Саша.

— Именно. И Шекспир, и Гете, и Стивенсон, и Уайлд знали, что ничем не могут помочь Гончему. Их книги были скорее напоминанием вам и предупреждением всем остальным — Зло хитрее любого из смертных. Кстати, — Леонид Юрьевич посмотрел по сторонам. — Раз уж мы все равно разговариваем, не могли бы вы все-таки опустить руку? Люди ведь смотрят, неудобно. Могут не так понять. И потом, если бы я решил кинуться на вас с ножом, поднятая рука меня не остановила бы.

— Пожалуй. Саша опустил руку. Но продолжал внимательно следить за собеседником.

— Так вот, — удовлетворенно продолжал Леонид Юрьевич. — Мой оппонент поступил очень разумно. Он предупредил вас о предстоящем несчастье, а затем толкнул под машину. Вы должны были поверить в то, что это сделал я. Отсюда вывод: именно я — ваш противник. Я, а не он.

— Я в это поверил, — сказал Саша.

— Значит, его трюк удался, — пожал плечами собеседник.

— Не знаю, — пробормотал Саша. — Я уже ничего не понимаю. Кому из вас верить, кому не верить.

— А вы прислушайтесь к своей душе. Предвестник может обмануть разум, но не душу. Душа никогда не лжет. И еще… — Он сунул руку за пазуху и достал небольшую склянку. — Смотрите. — В склянке плескалась прозрачная жидкость. — Знаете, что это?

— Откуда же мне знать? Кислота. Или водка.

— Прошу прощения. — Леонид Юрьевич откупорил склянку, сделал два шага вперед и оказался в полуметре от Саши. — Понюхайте.

— Зачем?

— Понюхайте, понюхайте. Саша взял склянку из рук собеседника, понюхал.

— Не пахнет.

— Она и не должна пахнуть. — Леонид Юрьевич забрал бутылочку и вдруг резко выплеснул жидкость под ноги Саше. — Это святая вода, — объяснил он, пряча склянку в карман. — Я набрал ее сегодня утром в церкви. Если бы мне была нужна ваша смерть, я бы сейчас полоснул вас по горлу. Вы что-то слишком неосмотрительны для Гончего. — Саша быстро отступил назад. — Это вам не помогло бы. Совсем необязательно убивать Гончего на Святой земле. Достаточно пролить там его кровь. — Леонид Юрьевич отошел в сторону. — Не стану вас смущать. А то вы, чего доброго, решите, будто я хочу вас убить. Саша молчал, глядя на собеседника исподлобья.

— Ладно. Допустим, я вам поверю. И что же дальше?

— Дальше, — ответил Леонид Юрьевич. — Дальше вы должны освятить четвертый бокс двенадцатого этажа института и убить Предвестника. Способ я показал. Его кровь прольется на Святую землю и все закончится. Или же сделать так, чтобы его освободили, потом заманить на освященное место и убить там. Но прежде вам придется убить женщину, носящую в себе его последнего, шестого, сына. Иначе он возродится в собственном семени.

— Стоп, — поднял обе руки Саша. — Подождите. О чем вы говорите? По словам Потрошит… Анг… то есть вашего оппонента, я убил уже всех, кого было нужно.

— Нет, — покачал головой Леонид Юрьевич. — Вспомните настоящего Потрошителя. Он убил шестерых женщин. Каждый раз их шестеро! Поймите, шесть — число Зла. Шесть женщин. Шесть детей от шести женщин. И Шестой ребенок — предвестник. Шестой из шести и от шести! 666! Вы же знали это! И даже написали самому себе в «Откровениях»! Три «всадника» — три представителя знати. Черный, белый и желтый — по цвету рас. Негроид, европоид и азиат. Четвертый — всадник бледный. Аристократ. Он будет повелевать первыми тремя. Пятый — сам Предвестник. Шестой — ОН!

— «Откровения Иоанна Богослова»? — спросил Саша.

— Да, — с жаром воскликнул Леонид Юрьевич. — Вы написали их для себя.

— Но вы говорили, что я написал «Благовествование»?

— Вы написали обе эти книги на случай, если в какой-то жизни родитесь служителем церкви. Служитель церкви побрезговал бы даже в руки взять ваше «Благовествование»! Вот тогда-то вам и пришлось бы воспользоваться «Откровениями».

— Ну, может быть, — с сомнением отозвался Саша.

— Это точно! — поправил его Леонид Юрьевич. — Иоанн — имя, практически одинаковое для всех народов. Иван, Жан, Иоганн, Джон и так далее. Иметь такое имя — все равно что не иметь никакого. Богослова вы выбрали как знак, что написанное — от Него!

— И значит, есть еще шестая женщина?..

— А как иначе ваш друг Костя поймал бы Потрошителя? И что вы делали в том месте, где они схватили Предвестника?

— Я там не был, — воскликнул Саша, делая еще шаг назад.

— Ты там был, — жестко ответил Леонид Юрьевич, подступая к нему. — Был. Стоял в стороне и смотрел. Только ты забыл про убийства так же, как и про все остальное! Хватит прятаться, Гилгул. Пора открыть глаза! Время пришло!

— Ты знаешь, кто эта шестая женщина? — спросил странным картонным голосом Саша.

— Нет. Ребенок еще не родился, он пока никто. Пути не обретшего плоти человеческой неведомы Ему, поскольку душа нерожденного чиста. Но мы узнаем, кто он.

— Как?

— По его матери. Ее-то душа черна, как ни у кого больше.

— Когда? Леонид Юрьевич чуть наклонил голову.

— Надеюсь, что прежде, чем Предвестник доберется до тебя.

— Что мне делать сейчас?

— Пока поезжай домой. И никуда не выходи до моего возвращения, — сказал Леонид Юрьевич. — Самое главное, не встречайся больше с Предвестником. Он мастер смущать умы. Помни, что я говорил тебе. Не все, что ты видишь, на самом деле таково, каким кажется.

— Ты это к чему?

— Посмотри на небо. Тебе кажется, что там туча. На самом деле — страх. Саша послушно задрал голову. Туча выглядела обычной тучей, клубящейся серыми ватными комьями. Правда, висела она очень низко, над самыми крышами арбатских высоток, но от этого не переставала быть всего лишь тучей. С другой стороны, не ее ли видел Аннон над Палестиной? Точнее, над Дэефетовским городом Иевус-Селимом?

— Скажи… Саша опустил взгляд и осекся. Леонида Юрьевича не было. Он исчез. Саша вздохнул. Снова он один. Снова ему ничего не оставалось, кроме как рыться в собственной памяти, вылавливая подробности предыдущих жизней…

* * *

«Адраазар поспешно спустился с городской стены и направился ко дворцу Аннона. Стражи царской охранной когорты, стоявшие у ворот, расступились, пропуская его. Во дворе Адраазар застал царского лекаря и десяток слуг. Одни омывали тело Царя, другие смазывали раны бальзамом. Посреди двора на циновке были аккуратно разложены латы, шлемы, щиты и оружие павших Царей Рехова и Моава. Чуть в стороне от них — латы Аннона. Сам Аннон лежал на плетеном, застеленном циновкой лежаке совершенно голый, покрытый темно-бурой, засохшей коростой крови. Адраазар приблизился, остановился в двух шагах за спиной лекаря. Спросил негромко:

— Раны серьезны? Тот обернулся, неопределенно качнул головой:

— Стрела попала господину в спину. На правом боку глубокая рана от удара мечом. Сломано несколько костей. Истекло много крови. Адраазар прошел к циновке, наклонился и внимательно осмотрел окровавленные латы. На всех трех повреждения оказались практически одинаковыми — справа на боку, чуть ниже груди, медные пластины смяты страшным ударом, а некоторые и вовсе перерублены пополам. Стрела же, очевидно, вонзилась в спину Аннона над срезом лат, не оставив на меди следа.

— Охрана! — крикнул Адраазар, поворачиваясь к двери. Мгновение спустя во дворе появился один из воинов охранной когорты. — Забери это, отнеси меднику. Он указал на латы. Воин с готовностью подхватил латы и скрылся за воротами. Адраазар же подошел к Аннону и опустился на корточки, осматривая рану. По его невозмутимому лицу трудно было понять, что он думает. Когда же он выпрямился, то увидел, что глаза Аннона открыты.

— Ты пришел в себя, Царь Аммонитянский, — улыбнулся Адраазар. — Это хороший знак.

— Мне нужно поговорить с тобой, Царь Сувский, — прошептал Аннон. Адраазар кивнул и, не оборачиваясь, приказал:

— Оставьте нас. — Слуги прикрыли наготу Аннона и вышли следом за лекарем. Только тогда Адраазар заговорил вновь: — Что ты хотел сказать мне, Аннон? Я слушаю тебя.

— Клянись помогать моему народу до тех пор, пока я не наберусь сил подняться на ноги, — прошептал бледными губами Аннон.

— Я поклялся на верность тебе в этой войне, — шевельнул бровью Адраазар. — Никто и никогда еще не мог упрекнуть арамея в том, что он нечестив. — И, вспомнив легионеров Това, помрачнел: — До сегодняшнего дня. Царь Товский покрыл арамеев позором. Но, — тут же добавил Адраазар, — никто и никогда не сможет сказать этого об Адраазаре и его воинах.

— Кто-нибудь еще остался?

— Мой отец, Царь Рехова, погиб, — ответил Адраазар. — Когда все закончится, я объявлю траур. Но не теперь. Твой брат погиб тоже. Мне кажется, это дело рук Избранных. Наемников-убийц. Я слышал, у царя Дэефета целая когорта таких. Он набрал их из тех разбойников и головорезов, с которыми сам когда-то грабил и убивал. — Адраазар выдержал паузу. — Странно подумать, если бы в свое время твой отец не уговорил твоего старшего брата, убитого сегодня, помочь Дэефету, Царя Иегудейского уже не было бы в живых.[10] Когда царь Саул искал Давида, чтобы расправиться с ним, тот пробрался в моавитянский город Массифу и попросил царя моавитян спрятать его и его родителей от гнева Саула. Несмотря на то, что войско израильское уже тогда представляло достаточно серьезную угрозу для соседних царств, моавитяне согласились спрятать Давида.›. — Он вздохнул. — Судя по отметинам на латах, удары были очень сильными и точными. Воины, нанесшие их, специально пробивались к заранее назначенным жертвам. Тебе повезло. То ли твоя охрана оказалась умнее, то ли Избранный получил задание только ранить, но не убить тебя. В любом случае, ты остался жив. И это совсем неплохо.

— Велики ли потери?

— Мы оставили на поле боя больше двух третей от всех воинов. Но пусть это не пугает тебя. Я уже распорядился начать подготовку к обороне. Иегудеям придется хорошо потрудиться, чтобы взять Раббат. У нас достаточно стрел и снарядов для пращей. Провианта пока тоже в достатке. Я приказал выставить для охраны акведука когорту лучших стрелков. Иегудеям не удастся приблизиться к нему даже на двести шагов. Можешь быть спокоен. Смерть от голода и жажды нам не грозит.

— Мы можем тайно выйти из города? — еще тише спросил Аннон.

— Нет, — покачал головой Адраазар. Вопрос удивил его. — Израильтяне взяли Раббат в кольцо.

— Скоро Дэефет пошлет новое войско, — Аннон отвернулся.

— Ничего, — на губах Адраазара появилась жесткая улыбка. — Я предвидел подобную возможность. Корпуса Совака‹Совак — главный военачальник в армии Адраазара.› встретят иегудеев у Иерихона. А потом Совак придет к Раббату, и тогда мы выйдем из города и сразимся с сынами Иегудиными. При поддержке двух свежих корпусов перебить воинов Иоава не составит труда. Клянусь Господом, ни один из этих пустынных псов не уйдет живым.

— Не клянись Господом, Царь Сувский, — тихо сказал Аннон. — Господь не помощник нам. Адраазар нахмурился:

— Я не понимаю тебя, Аннон, сын Нааса.

— Боюсь, все пойдет не так, как ты задумываешь, Адраазар. — Аннон повернул голову и посмотрел на собеседника. — Корпуса Совака будут разгромлены у Иерихона.

— Нет, — Адраазар улыбнулся и качнул головой. — Ты ошибаешься, Царь Аммонитянский. Я знаю Совака. Он никогда еще не терпел поражений. Никогда!

— Это окажется первым. И последним. Совак будет убит в бою. Но ты уже ничего не можешь изменить, поверь мне. То, что должно произойти, так или иначе произойдет. Аннон закашлялся и сморщился от резкой боли в боку.

— Может быть, тебе, Царь Аммонитянский, известно будущее? Тот кивнул. Отвернулся и вперил взгляд в потолок. Адраазар опустился на колено, чтобы лучше слышать. Голос Аннона стал уже почти неразличим.

— Ты отречешься от меня.

— Нет! — вскричал Адраазар и поднялся. На щеках его выступил румянец гнева. — Этого не будет! Если Тов стал предателем, то не жди того же от Сувы!

— Неисповедимы пути Господа нашего. На губах Адраазара появилась кривая усмешка:

— Верно, ты потерял слишком много крови, Царь Аммонитянский, и теперь ум твой мутится! Как я могу отречься от тебя, в твоем городе, со всех сторон окруженном иегудеями? Какой мне в том прок? Даже если бы я отрекся от тебя, ни мне, ни моим воинам не удалось бы уйти. Тебе хорошо известна безжалостность Дэефетова. Царь Иегудейский никого не оставляет в живых! Он жесток и кровожаден, словно нимр‹Нимр — сирийский барс. На Древнем Востоке известен своей кровожадностью, жестокостью и хитростью. В Откровении святого Иоанна Богослова Антихрист и его последователи сравниваются с барсами.›.

— Он позволит тебе уйти, чтобы дрогнули души тех, кто остается, — прошептал Аннон. — А я… Я буду в Иевус-Селиме к исходу Зифа, десятого месяца, начиная с нынешнего.

— Ты нездоров, — Адраазар покачал головой. — И сам не понимаешь, что говоришь. Осада не может длиться так долго. Два месяца, три, еще куда ни шло, но девять…

— Эта осада будет длиться гораздо дольше, — ответил Аннон.

— Слабость застит твой разум!

— Никогда еще мой разум не был так ясен, как сейчас.

— Но даже если и так! — яростно сказал Адраазар, наклоняясь и хватая Аннона за плечо. — Я мог бы еще поверить, что Дэефет отпустит меня и воинов, чтобы устрашить твоих людей. Но тебя-то он не выпустит из Раббата. Как же ты хочешь оказаться в Иевус-Селиме к исходу Зифа?

— Господь укажет мне путь».

* * *

Он повернул ключ в замке, вошел в квартиру и… вздрогнул от неожиданности. Кто-то стоял в дверном проеме, загораживая свет, падающий в прихожую из комнаты. Саша замер. Он не знал, как реагировать. А что, если это один из слуг Предвестника? Сейчас заграбастают его, свяжут, стукнут чем-нибудь по голове и… Саша не успел додумать, что именно «и», потому что услышал знакомый голос.

— Кто у тебя был? — спросил человек, стоящий в дверном проеме. Саша с облегчением перевел дух. Татьяна. Он совершенно забыл о ней. Закрутился. Она же оставила фарш…

— Никто. — Он принялся стягивать туфли, устало держась за стену. Татьяна щелкнула выключателем, и прихожую залил яркий электрический свет.

— Только не надо мне врать. Я прекрасно тебя знаю и вижу, когда ты врешь. Кто у тебя был? Он выпрямился и посмотрел на нее, сказал угрюмо:

— Я не вру. Я вообще ненавижу ложь. Ложь и предательство.

— Значит, никого не было?

— Нет, — ответил он, прямо глядя ей в глаза.

— Ладно, — Татьяна кивнула. Лицо ее стало напряженным и некрасивым. Она, когда злилась, вообще становилась некрасивой. — Пойдем-ка. Саша послушно пошел за ней. В кухню. Тут было накурено. Горой громоздились в пепельнице окурки. «Это сколько же она тут сидит, что успела столько выкурить? — подумал Саша. — Здесь же пачки две, наверное». Татьяна полезла в холодильник, достала миску с оставшимися котлетами и шмякнула ее на стол. Аж стекла дзенькнули в окнах.

— Раз у тебя никого не было… Что это? Двенадцать часов назад ты не умел готовить ничего, шикарнее яичницы. Вот оно в чем дело. Значит, она обнаружила в холодильнике котлеты и решила, что у него была другая женщина. Понятно. Саша несколько секунд рассматривал миску, словно видел ее впервые. Затем он взял котлету, откусил и принялся жевать.

— Котлеты, — прошамкал набитым ртом. — Вкусные.

— Я сама вижу, что это котлеты. — Татьяна прищурилась и поджала губы. — Я спрашиваю, кто их жарил?

— А, — Саша проглотил, откусил снова. — Один знакомый.

— Какой это знакомый? Я ушла вчера вечером, а вернулась сегодня в одиннадцать утра. Что это за знакомый такой? Приходит и среди ночи готовит? Кто он? Назови его имя!

— Тань, — Саша продолжал жевать. — Это действительно был знакомый. Только…

— Только женского пола, да? — спросила она зло.

— Нет, мужского.

— Не ври мне! Слышишь? Не смей мне врать!

— Я не вру, — повторил он терпеливо.

— Саша, у тебя появилась другая женщина? Кто она? Я имею право это знать! Где ты с ней познакомился? Откуда она взялась? «Ну да, — подумал Саша. — Конечно. Иной беды для них не существует. Почему бы ей не спросить: „К тебе что, приходил Ангел?“ Нет. Выше соперницы они не поднимаются. Почему? Разве мы что-то обещали друг другу? Нет. Разве клялись в вечной любви? Тоже нет. Так какие же претензии к нему, Саше? Даже если и появилась бы другая женщина. Разве такое не случается сплошь и рядом? Разве они не люди?»

— Нет, — ответил он, вздохнув. — У меня нет другой женщины.

— Я тебе не верю, — упавшим голосом сказала она и шмыгнула носом. — Я тебе не верю. Ты врешь. У тебя появилась другая.

— Я никогда не вру! — вдруг рявкнул он и стукнул кулаком по столу. Да так, что подскочила миска с оставшейся парой котлетин. — Я не вру! Уясни это! Когда вам говоришь правду — вы не верите! Когда лжешь — верите и очень охотно. Татьяна, в чем дело? Что случилось? Это из-за котлет? Но я сказал тебе правду! Ко мне пришел приятель! Мы выпили кофе, поболтали! Он любит готовить! Взял и пожарил котлеты, чтобы фарш не заветривался! Что здесь страшного-то, я не понимаю? Она несколько секунд смотрела на него. В глазах ее стояли слезы.

— Дурак, — сказала Татьяна. — Я же люблю тебя! Теперь, очевидно, он тоже должен был сказать что-нибудь подобное, потом бы они бросились друг другу на шею, разрыдались, она бы еще раз пять-шесть спросила насчет приятеля-кулинара, а он, соответственно, ответил насчет женщины, а потом они бы отправились в постель и… Но дело-то в том, что не хотел Саша говорить о любви, потому что и сам не знал, любит Татьяну или нет. Скорее нет, чем да. Да и не любил, наверное, никогда. Потому-то и промолчал.

— Все, — упавшим голосом сказала Татьяна. — Я все поняла. Не надо ничего говорить. И не надо меня провожать, — остановила она его. Подхватила со стола сумочку и выбежала в прихожую. Пушечно хлопнула входная дверь. Саша поcмотрел на остатки недоеденной котлеты и швырнул ее в миску. М-да. Нельзя сказать, что его жизнь спокойна и безоблачна. Впрочем, может быть, оно и к лучшему, а? Расставание это с хлопаньем дверью… Погано, конечно, кто спорит, но зато отпала необходимость врать. Иначе бы рано или поздно вопрос встал ребром. И наверное, они бы поженились и маялись потом всю жизнь… Саша вспомнил о Юле, улыбнулся тускло. Заречемся: никаких далеко идущих планов. Хоть и хочется, но предоставим обстоятельствам самим решать, что и когда должно произойти. Саша еще раз вздохнул и поплелся в комнату раздеваться.

* * *

«По улочкам Иевус-Селима торопливо кралась завернутая в покрывало фигура. Человек оглядывался, беспокоясь о том, чтобы никто не увидел его. Несколько раз ему приходилось останавливаться и прятаться в тени проулков, избегая встреч с солдатами стражи. Оказавшись у стены Скиньи, человек подошел к воротам и, оглянувшись в последний раз, нетерпеливо шлепнул открытой ладонью по занавеси. В тишине ночи ему были отчетливо слышны приближающиеся шаги. Кто-то шел через двор. Человек сдернул покрывало. Отодвинулся занавес, и из Скиньи вырвалась густая волна курения фимиама. В это же время на площади перед Скиньей появилось звено храмовой стражи. Левиты вели пленника. Руки его были завернуты за спину и связаны, под локти просунуто древко копья. Пленник шел, согнувшись в три погибели, едва переступая ногами. Правильнее было бы сказать, что его волокли. В отдернутый занавес Скиньи выглянул левит, посмотрел на пришлеца и кивнул. Они узнали друг друга.

— Тебе нужен Верховный священник Авиафар? — спросил левит. — Подожди. Я позову его. Пленного как раз подвели к Скинье. Когда группа поравнялась с ночным странником, пленник невольно повернул голову. Даже сейчас, сквозь ужас, он почувствовал хоть и слабое, но удивление. Кто отважился, несмотря на все запреты, выйти ночью на улицу? Кто настолько смел, что сам пришел сюда, к Скинье? Да еще в одиночестве. Человек даже не отступил в тень. Похоже, по простоте или по здравому соображению, — попавшие в лапы левитов уже никому ничего никогда не рассказывают, — он не испытывал и тени волнения. Старший узнал его и удивленно прохрипел разбитыми губами:

— Ноэма? Больше он ничего не успел сказать. Через мгновение его втащили в Скинью. Перед взглядом служанки, отразив неяркий свет семиглавого светильника, мелькнули медные бока жертвенника. Служанка успела заметить роги с поблескивающими на них темными каплями крови, несколько горшков для угля, стоящих рядом, а также густо залитое кровью подножье жертвенника. Затем в просвете сформировалась, словно соткалась из воздуха, фигура Авиафара. Теперь он сменил ежедневный ефод на нарядную, голубую, расшитую золотыми гранатовыми яблоками и золотыми же позвонками подирь‹Подирь — вид верхней одежды первосвященника.› и потому выглядел грозно и величаво. Широкой спиной он загораживал проход в Скинью, не позволяя служанке увидеть, что происходит внутри.

— Ноэма? — не менее удивленно, чем Старший, спросил он. — Что тебе нужно? Первосвященник знал служанку. Ему также было хорошо известно, что она никогда не станет докучать по мелочам. Но для того, чтобы выйти ночью на улицу, нужен особый повод. Авиафар насторожился.

— Что-то случилось?

— Нафан, — тихим, едва слышным шепотом произнесла служанка.

— Царский пророк? — переспросил Авиафар, чувствуя, как сердце его замирает в восторженном предчувствии. „Да“, — кивнула служанка. Ноэма не была полностью немой. Она могла говорить, хотя и с трудом.

— Что? Что он сделал? — нетерпеливо воскликнул Авиафар. У него появилась уникальная возможность потеснить царского любимца и самому занять его место подле трона Царя Иегудейского. А это дорогого стоило.

— Вчера ночью, — старательно раскрывая рот, произнесла Ноэма. — Нафан приходил к госпоже. Часть звуков она не выговаривала, но первосвященник понял ее.

— Ты уверена, что это был Нафан? — спросил Авиафар, и в глазах его засверкало злобное торжество. — Ты хорошо разглядела его? Служанка жестами объяснила, что сама впускала гостя в дом.

— Отлично, — прошептал первосвященник. — Благодарю тебя, Господин наш, Га-Шем, за бесценный подарок. — Затем Авиафар вновь опустил взгляд на девушку. — Ты поступила благочестно. Господь все видит и запомнит это. — Сняв с пояса кошелек, он высыпал на ладонь полтора десятка серебряных монеток, замер на секунду, протянул вторую руку, чтобы снять монету-другую, но передумал и ссыпал сикли в подставленную с готовностью ладонь девушки. Потом, зажав пальцы Ноэмы своей широкой ладонью, сказал строго: — Довольно. Теперь иди домой и никому не говори о том, что тебе известно. Иначе Господь может рассердиться на тебя. Служанка часто, как жеребенок, замотала головой, изобразила печаль и, указав в сторону дворца, приложила ладони к груди.

— Ты любишь свою госпожу? — „перевел“ священник. — Волнуешься за нее? — Ноэма торопливо закивала. — Она теперь будет жить во дворце Царя нашего, Дэефета. Я бы, наверное, мог помочь тебе, но… — Он многозначительно взглянул на служанку, и та покорно протянула обратно спрятанные было деньги. Первосвященник ссыпал их в кошель, а кошель убрал за пояс. — Так и быть. Я постараюсь испросить разрешение Царя на то, чтобы ты, как и прежде, могла прислуживать своей Госпоже. — Он оглянулся через плечо и прибавил совсему уж тихо: — За ответом приходи завтра, после праздника. Когда левиты уйдут из Скиньи. Ты поняла меня? — Девушка серьезно кивнула и благодарно наклонила голову. — А теперь уходи! — громко и строго приказал Авиафар. — Отправляйся домой и ни с кем не разговаривай. И не попадись иевус-селимской страже».

14 АПРЕЛЯ, ПЯТНИЦА. ПОДТАСОВКА

21 час 22 минуты Саша проснулся от длинного звонка. В комнате висели вечерние сумерки. Сияющий за окном неоновый фонарь плел на занавесках причудливые светло-голубые узоры. Саша сел в кровати и огляделся. В комнате никого не было. А он-то ожидал, что Леонид Юрьевич вернется еще сегодня. Звонок залился снова.

— Иду я, иду, — крикнул Саша. Он вздохнул, сунул ноги в тапки и побрел в прихожую. Отяжелевший после сна, ватный, шаркающий. Звонок затрезвонил в третий раз.

— Иду-у! «А вдруг это Леонид Юрьевич? — подумалось ему. — А он тут… Гончий. Как будто только что из духовки вытащили». Саша по привычке потянулся к замку, но остановился. А если это не Леонид Юрьевич, а один из слуг Зла? Сейчас треснет ему по голове и отвезет в Склиф. А там побрызгают святой водой, пырнут ножом и — привет тебе, Гилгул, из вечной жизни. Саша посмотрел в глазок. Костя. Оперативник как раз тянулся к кнопке звонка. В следующую секунду трель ударила по ушам. Саша отпер дверь.

— Заходи, — кивнул он.

— Здорово. Костя был в приподнятом настроении. В него словно напихали пружин. Он принес с собой приятную прохладу весеннего вечера, и Саше вдруг очень захотелось выйти на улицу. Вместо этого он спросил:

— Ты чего такой радостный?

— Да так, знаешь, — Костя подмигнул. — Кофейком угостишь?

— Проходи, — кивнул Саша и первым пошел в кухню. Костя топотал следом, тараторя на ходу:

— Принес я тебе твою книгу. Эксперт сказал — подлинная она.

— Я же говорил. — Саша достал из шкафа две кружки, налил кофе себе и приятелю, присел к столу, закурил. — Значит, подлинная. А еще он сказал что-нибудь?

— Он, Сашук, много чего сказал, — улыбаясь, разглагольствовал Костя. — И в частности, что книга имеется в свободном доступе. Бери, как говорится, не хочу. Так вот, знаешь, какая фамилия стоит на последнем требовании? Ни за что не догадаешься!

— Потрошителя, — уверенно сказал Саша. — Этого… как его фамилия… память отшибло… ну, как его, ну…

— Баженов его фамилия, — напомнил весело Костя и отхлебнул из кружки. — Баженов Олег Юрьевич.

— Верно, — согласился Саша, тоже отпивая кофе. — Именно. Баженов.

— Не угадал, — Костя загоготал, безумно довольный тем, как ловко ему удалось «купить» приятеля. — Последним ее брал не Баженов, а некий Далуия. Баженов брал ее предпоследним! Саша почувствовал, как у него вытягивается лицо.

— Как его имя-отчество?

— Олег Юрьевич.

— Нет, не Баженова. А этого… Далуия.

— Леонид Юрьевич, — ответил Костя. — А что?

— Так, ничего, — враз помертвевшими губами прошептал Саша. — Показалось, фамилия знакомая.

— Редкая, кстати, фамилия, — заметил оперативник.

— Я заметил.

— А ты заметил, что они оба Юрьевичи?

— Заметил, — рассеянно тряхнул головой Саша и едва не расплескал кофе на колени. — А ты? Костя фыркнул в кружку:

— Конечно. Я же сам тебя спросил.

— Не родственники?

— Не знаю, — ответил оперативник. — Пока не знаю. Завтра выясню. Я так подумал над тем, что ты мне сказал, ну, насчет ножа. Прав ты, Сашук, стервец, на сто процентов прав. Не мог он нож в кармане таскать. Удивляюсь только, как нам раньше такая элементарная штука в голову не пришла. Я и подумал, пока к тебе ехал: а ну как, и правда, Далуия этот — родственник нашему Олегу? Взял девичью фамилию жены. Или матери. Или так сменил. Сейчас это легко. По-моему, четвертной всего стоит. Представляешь, почуял настоящий убийца, что мы ему на пятки наступаем, и подсунул вместо себя родственничка. Мы его до суда дотащим, а на суде он нам — оба-на! — алиби стопроцентное. Да еще и адвокат заявит насчет ножа. Тут-то нашему делу кранты и придут. Олега Юрьевича освободят из-под стражи в зале суда, а Далуия этот, который и есть настоящий Потрошитель, станет ладошки потирать да нажрется на радостях совместно с братцем. Саша слушал приятеля, тупо пялясь в кружку. Он бы многое мог сказать сейчас Косте. Например, о том, что тот самый Далуия совместно с братцем придумал ход куда хитрее. Дождались прихода дурачка-психиатра и стали «прессовать» его по всем правилам. Зачем? Так это же яснее ясного. Случайно ли Леонид Юрьевич завел разговор о шестой жертве? Ведь если бы им удалось свести его, Сашу, с ума, — а им, надо признать, это почти удалось, — то очередное убийство послужило бы отличным доказательством, что взяли «не того». А уж Леонид Юрьевич наверняка позаботился бы о том, чтобы о «произволе властей» узнала широкая общественность. А то и еще лучше — звякнули бы в милицию и сдали бы «истинного Потрошителя», когда он пойдет на «очередное дело». Кстати, возможно, что его дневные догадки насчет гипноза были не так уж глупы. А что под машину попал — замечтался и шагнул на проезжую часть. А на Садовом же движение — дай Бог. Странно не то, что сбили, странно то, что цел остался. Опять же, если Юрьевичи обучались правилам гипноза, то это все объясняет. И странные «воспоминания», и смерть врача. Сейчас ведь уже невозможно проверить, под гипнозом тот был или нет. Хотя самоубийство вполне могло оказаться совпадением, сыгравшим на руку Баженову. И даже стигматы могут быть вызваны гипнозом. Подсознание ведь такая странная штука — никто толком не знает, как оно «работает». Гипноз же вторгается именно в область подсознательного. Саша отхлебнул кофе и отметил, что тот начал остывать. А Костя болтал и болтал. Его треп был уютным, умиротворяющим.

— Так вот, — вещал Костя, — книгу эту напечатали тиражом три тысячи. Эксперт сказал, для конца прошлого века тиражик ничего себе. Во-от. А потом издатель начал распускать разные слухи, мол, трали-вали, какой-то там таинственный незнакомец. Чуть ли, блин, не сам граф Монте-Кристо заказал. Для личных нужд. Туда-сюда. Короче, всем мозги запарил. Книга пошла у него «влет». — Костя смеялся, запрокидывая голову. — Нет, ты представь себе! Каков шельма, а? Сейчас бы мы его привлекли за мошенничество, а в то время запросто с рук сошло. Говорят, будто один экземпляр заказали аж для царского двора. Тут-то наш издатель и обделался. Сам понимаешь, какой бы век ни был, а за шутки с царем никогда по головке не гладят. За такое можно и в острог загреметь. Говорят, издатель спешно все распродал — и в Баден-Баден, на воды. Нервишки пошатнувшиеся в порядок приводить. Костя снова засмеялся.

— Постой, о чем ты? — Саша нахмурился.

— Да про книгу же, которую ты купил. Эксперт сказал, ей цена — в базарный день три копейки. Брежневскими. Он достал из пакета «Благовествование» и шлепнул его на стол.

— Забирай. Сдай ее в макулатуру. Больше проку будет. Саша смотрел на книгу, понимая, что никогда больше не сможет не то что открыть ее, даже взять в руки. Тошно. «Благовествование» служило ярким напоминанием того, как легко и ловко можно обмануть.

— А хочешь, — вдруг сказал Костя, — я могу ее завтра Потрошителю предъявить. Вот, мол, книга, по которой ты нам «лапшу вешал». И посмотрим, как он отреагирует. А? Саша покачал головой:

— Не пройдет. Во-первых, ему известно о книге.

— Откуда?

— Я сам сегодня сказал.

— Когда? — насторожился Костя.

— Днем, перед тем, как из больницы уйти.

— Эх, — оперативник досадливо цыкнул зубом. — Зря. Черт. Такую «фишку» обломил. Можно было на него хорошенько нажать.

— А во-вторых, — продолжил спокойно Саша, — он и не отрицает, что книга попала ко мне благодаря его стараниям.

— А с какой целью Баженов тебе ее подсунул? — еще больше удивился Костя. — Она ведь всю их аферу раскрывает — только в путь. Увидев эту книгу, даже мальчишка-стажер вцепился бы ему в глотку мертвой хваткой. И не отпускал бы, пока этот умник копыта бы не отбросил. Или пока не сознался бы во всех смертных грехах.

— Откуда мне знать, Костя, зачем? — соврал Саша. — Спроси у него. Может быть, он тебе расскажет.

— Обязательно, — серьезно кивнул тот. — Обязательно спрошу. Всенепременнейше. Если выяснится, что он состоит с Далуия хотя бы в отдаленном родстве, я с него просто так не слезу. Он у меня «петь» будет — курский соловей обзавидуется. Я ему «козью морду» устрою по полной программе. И алиби мы из него вытрясем. И все прочее. И сядет он у меня за компанию с братцем на полную катушку. Это уж я ему обеспечу. Саша смотрел на книгу. «Надо бы позвонить Андрею, — подумал он. — Пусть забирает, раз уж она ему настолько интересна. А завтра… Что же делать завтра?» Саша, старательно изображая внимание, глотнул кофе, затем закурил. Он был целиком захвачен собственными мыслями. Завтра. Надо будет позвонить Юле, — при воспоминании о девушке Саша невольно улыбнулся, — договориться о встрече с профессором и прокрутить ему запись их беседы с Потрошителем. Насчет истории, это ведь Саша темный как валенок, ему можно что угодно рассказывать, не боясь быть пойманным на неточности. А вот пусть Баженов попробует обмануть профессионала.

— Что? — быстро спросил оперативник. — Чего ты улыбаешься? Вспомнил что-нибудь?

— Слушай, Костя, ты можешь предоставить мне записи нашего вчерашнего разговора с Баженовым? Того, где он мне про библейские города рассказывал. Можешь? Костя помрачнел. Вздохнул.

— Понимаешь, старик, нет больше этой записи. Только ты об этом не болтай, ладно?

— Как нет? — Саша невольно напрягся. — Куда же она делась?

— Да, понимаешь, сегодня вечером один из моих охламонов бутылку с «Фантой» на пленки опрокинул. Такой вот получился сюрприз. — Костя развел руками и сказал, словно оправдываясь: — Но их тоже можно понять. Комнатушку дали — не то что кассеты хранить, а даже присесть толком некуда. Складывали все это барахло в коробку. А мои обалдуи ее под стол приспособили. Ну вот и доприспосабливались. Отчитал я их, понятное дело, тем все и закончилось. По инстанции докладывать — получат по выговору, без тринадцатой останутся. А у них, сам понимаешь, зарплата не ротшильдовская. Так что, такие дела, старик. Нету больше этой записи.

— Понятно. — Сказать, что Саша расстроился, значит не сказать ничего. Он подумал секунду, затем поинтересовался: — Слушай, а нельзя организовать к Баженову еще один визит?

— Почему же нельзя? Легко. Хоть завтра. Приезжай и работай себе на здоровье.

— Только мне нужно провести к нему еще одного человека.

— Это которого? Тон у Кости сразу стал ленивым и отстраненным. Так случалось всегда, если ему предлагали сделать что-то, чего он делать не хотел.

— Есть один профессор. Историк. Специализируется на Древнем Востоке. Думаю, для него не составило бы труда отыскать просчеты в рассказах Потрошителя.

— А-а-а, — Костя улыбнулся. Словно луч солнца пробился сквозь тучу. — Ну… Историк — это же совсем другое дело. Конечно, старик. Вперед и с песней. О чем разговор? Завтра с утра закажу вам пропуска. Ты ведь завтра думал его привести?

— Если он не будет занят.

— Ну так давай, старик. Действуй. Саша порылся в кармане, достал пачку, тщательно сверяясь с записью, набрал номер. Ему не пришлось ждать. Трубку сняли после первого же гудка.

— Слушаю вас? — услышал Саша знакомый голос. Сердце его сладко подпрыгнуло и глухо ударилось о кадык.

— А… Здравствуйте, Юля, — сказал он.

— Это вы, Просто Саша? — По голосу Саша понял, что девушка улыбается.

— Да. Это я.

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо. Сейчас уже почти нормально.

— Хорошо.

— Юля, я хотел узнать, не прояснилось ли что-нибудь с профессором, о котором вы говорили, — промямлил Саша, чувствуя себя полным кретином. Он бы с гораздо большим удовольствием поговорил с этой девушкой о чем-нибудь постороннем. Может быть даже, прочел бы ей стихи, а вместо этого вынужден спрашивать о каком-то профессоре. Да еще Костя придвинулся ближе и стал зачем-то тыкать Сашу в локоть. Причем оперативник игриво двигал бровями и пошло улыбался.

— Я разговаривала с ним сегодня, — ответила девушка. — Он сказал, что может встретиться с вами завтра, если у вас сохранится интерес к предмету разговора. Завтра выходной, у него как раз есть свободное время. Я не знала, позвоните ли вы, и поэтому не стала договариваться относительно времени.

— У меня… — Саша закашлялся от волнения. — Сохранился. К предмету.

— Хорошо, — Юля рассмеялась. — В таком случае, давайте встретимся в десять на «Тверской», в центре зала. Профессор живет в Гнездниковском переулке, это совсем рядом с метро.

— Отлично, — абсолютно искренне воскликнул он. — Просто прекрасно. Значит, в десять на «Тверской», в центре зала. Вы меня очень выручили, Юля. Огромное вам спасибо.

— Не за что, Просто Саша, — ответила девушка и снова рассмеялась. — До завтра.

— До завтра, — пробормотал Саша и повесил трубку. Костя откинулся на стуле, посмотрел на приятеля и философски заметил:

— Выглядишь ты сейчас, как полный кретин. Или как влюбленный по уши. Хотя это вроде синонимы, нет?

— Только не надо, ладно? — отмахнулся Саша. — Если не хочешь, чтобы мы поссорились.

— Молчу, молчу. — Костя поднял руки. И тут же спросил быстро: — Она хоть красивая?

— Костя! — рыкнул Саша.

— Все. Уже заткнулся. А ты оказывается у нас ревнивый, мавр. — Оперативник хмыкнул. — А как же Татьяна?

— Костя, я тебя умоляю, — простонал Саша.

— Смотри, дело твое, конечно. Но должен тебя предупредить как старший товарищ. — Костя назидательно поднял палец. — Нет убойнее оружия, чем баба в приступе ревности. И страшнее тоже нет. Понял?

— Я тебя вышвырну, — предупредил Саша.

— Да я, собственно, так. Просто к слову пришлось. Так что с профессором-то? Поедет он к Потрошителю?

— Надеюсь, мне удастся его уговорить. Возможно, ему самому это будет интересно.

— Угу, — хмыкнул Костя, — ладно. Я на всякий случай закажу вам два пропуска и ребят предупрежу, чтобы пропустили. Только пусть твой профессор паспорт захватит. Без паспорта с ним и разговаривать не станут. Усек?

— Усек, — ответил Саша. Костя кивнул на «Благовествование».

— Не возражаешь, если возьму почитать?

— Не обижайся, но…

— А что так? — прищурился оперативник. — Боишься? Не бойся, не потеряю.

— Да нет, дело не в этом. — Саше был неприятен собственный отказ. Все-таки Костя его друг, а тут из-за грошовой, в сущности, книги… — Понимаешь, мне просто нужно с одним товарищем переговорить. Он — букинист, как увидел книгу, аж затрясся. Мы с ним работаем вместе, не хочется отношения портить. Я ему все объясню, книгу покажу, пусть убедится, что я ее не продал, не подарил, а потом бери, читай на здоровье.

— Лады. — Костя поднялся. — Побегу я. Время позднее. До дома еще час добираться. Глашка меня поедом сожрет.

— Скажи, что на работе задержался, — предложил Саша, провожая приятеля в коридор.

— Да, скажи, — усмехнулся невесело Костя. — А то ты Глашку мою не знаешь? Она же каждый вечер звонит мне на службу, проверяет, где я, да когда ушел, да трали-вали разные, ваще. Кошмар, а не жизнь.

— Разведись, — предложил Саша. — Все легче, чем так маяться-то.

— Думаешь, так просто? — вздохнул Костя. — Без малого десять лет вместе прожили, не хухры-мухры. Привык уже.

— Тогда терпи.

— А я что делаю? — Костя помялся на пороге, протянул руку. — Ладно, бывай.

— Пока. Со словами: «Ох, и крику сейчас будет», Костя вышел на площадку, и Саша запер за ним дверь. Тщательно, на все замки. Постоял, прислушиваясь к шагам на лестнице, затем вернулся в комнату. Сон прошел. Теперь, как ни старайся, а быстро уснуть не получится. Досадно. Он прямо в рубашке и брюках плюхнулся на кровать. Взял «Благовествование», открыл, полистал, отыскивая нужное место.

* * *

Нафан не боялся смерти. Чтобы бояться смерти, надо получать хоть какое-то удовольствие от жизни, ценить ее. Пророк не понимал, чем медленная ужасная смерть, называемая жизнью в Иевус-Селиме, лучше быстрой, от руки левита. Противно умирать под ножом палача, но и львов иногда загрызают пустынные псы. Чем же он лучше другой Божьей твари? Нет, Нафан определенно не боялся смерти. Поэтому, когда оконечник дротика ударил в дверь его дома, он вышел на улицу без тени страха или волнения на лице. Мрачный командир звена храмовой стражи, не глядя на него, пробурчал:

— Царь Дэефет желает видеть тебя, пророк.

— Я готов, — кивнул старик.

— Разве ты ничего не хочешь взять с собой?

— Все, что я хотел бы взять, со мной, — спокойно ответил Нафан. — Пойдем, левит, не будем терять понапрасну времени. Жизнь в Иевус-Селиме и без того слишком коротка. Бесстрастный караул сомкнулся вкруг него. Они пошли вверх по улице, а из окон домов им в спины вперились сотни переполненных страхом глаз и пополз по комнаткам придавленный шепот:

— Взгляните! Взгляните скорее. Они схватили царского пророка.

— Нафана? Мне он никогда не нравился.

— Кто схватил? Левиты или дворцовая стража?

— Левиты.

— Бедняга. Не повезло старику. Лучше бы это были обычные стражники…

— Глупая женщина. Думаешь, ему не все равно, кто его убьет?

— Дворцовая стража убивает быстро… Старик не мог знать, что его ведут тем же путем, которым вчера вели Вирсавию. Однако, когда звено остановилось у ворот царской крепости, Нафан поднял голову и, прищурившись, посмотрел на окна дворца Дэефета.

— Она уже здесь, — пробормотал он. — Я чувствую. Она здесь.

— О ком ты говоришь, старик? — снова покосился на него старший звена.

— О жене Урии Хеттеянина. Одного из тридцати. Старший звена не стал отвечать, но молчание его сказало Нафану больше любых слов.

— Иди, — буркнул воин и слегка толкнул Нафана дротиком в спину. Сильнее толкнуть не хватило смелости. Он боялся пророка. А ну как тот сейчас предскажет ему скорую смерть? Нафан невольно сделал два шага, затем обернулся и несколько секунд смотрел на воина голубыми слезящимися глазами.

— Прости меня, старик, — пробормотал тот и невольно отступил на шаг. — Прости. Я… просто поскользнулся на камне. Нафан отвернулся и пошел ко дворцу, гордо выпрямив спину, хотя это и давалось ему с большим трудом. Двое левитов шагали за ним. Молча, сосредоточенно глядя только перед собой. С пророком говорить запрещалось. Кто-нибудь мог расценить это как попытку выведать будущее. И тогда… Закон суров. И суд всегда заканчивается казнью. Они поднялись на пиаццо, оттуда в тронный зал. Здесь Нафан увидел Дэефета. Тот восседал на троне и был мрачнее зимней тучи. Он смотрел в пространство перед собой, поглаживая густую бороду, тревожа тонкие губы. Брови его сдвинулись к переносице, что говорило о дурном расположении духа. Слева от трона стоял Авиафар. По торжествующему взгляду, брошенному первосвященником на пророка, тот понял: сегодняшние неприятности связаны именно с Авиафаром. Нафан прошел к трону, остановился, приложив руку к груди, но не склоня головы.

— Ты звал меня, мой Царь? — спросил пророк. Дэефет мрачно посмотрел на него:

— И снова ты прав, пророк. Я звал тебя. Я тебя звал. — На губах Авиафара появилась недобрая усмешка. — Скажи, Нафан, — негромко продолжал Дэефет, отворачиваясь и глядя в сторону балкона, — тебе нравятся люди?

— Люди ничем не отличаются от других тварей Божьих, — ответил спокойно Нафан.

— Я спросил тебя не о том! — воскликнул Дэефет, поворачиваясь к нему. — Я спросил: нравятся ли люди тебе? Только не лги мне, пророк! Отвечай искренне! Помни, кто перед тобой!

— Я всегда помню об этом, мой Царь, — пробормотал Нафан. — Я люблю людей. Но их губит Зло.

— Губит Зло? — повторил Дэефет. — Что ты подразумеваешь под этим словом?

— Слишком многое, чтобы ответить быстро, мой Царь, — усмехнулся бесцветно старик. — А на долгий ответ не хватит ни твоей, ни моей жизни.

— И снова ты прав, — мрачно пробормотал Дэефет. — Тем более что твоей жизни осталось много меньше, чем тебе думается.

— Ты ли отмеряешь жизни созданиям Господним, пастух‹$FПо Библии, в юности Давид занимался пастушеством. В книгах мари слово «Дэфетум» означает не имя собственное, а звание, переводящееся как «вождь» или «опекун». Таким образом, до сих пор точно неизвестно, как именно звали преемника Царя Саула.›? — Пророк посмотрел Дэефету в глаза. Тот вздрогнул и тоже уставился на Нафана.

— Поостерегись, старик, — с угрозой в голосе сказал он. — Поостерегись. Иначе я прикажу казнить тебя немедленно.

— Моя жизнь принадлежит не тебе, — спокойно ответил пророк. — Господь заберет ее, когда посчитает нужным.

— Я повелеваю именем Га-Шема, — заметил Дэефет.

— Ты сказал. Га-Шем повелевает через тебя, но не наоборот. Дэефет замолчал, глядя на пророка. Тот улыбался, и в улыбке этой не было ни капли страха.

— Значит, ты любишь людей?

— Как и все, что создал Отец наш. Дэефет хлопнул в ладоши. Еще не стих отзвук хлопка, а дверь залы приоткрылась и двое левитов ввели Ноэму. Девушка с любопытством озиралась по сторонам. Она пока не догадывалась, зачем ее призвали во дворец. Ноэму вывели на середину залы. Увидев Дэефета, она упала на колени. Левиты остановились на шаг позади нее.

— Ты знаешь эту девушку, пророк? — спросил негромко и вроде бы даже равнодушно Дэефет.

— Знаю. Это — Ноэма, служанка Вирсавии, жены Урии Хеттея. Она немая.

— Да? — Дэефет усмехнулся. — Вчера ночью она разговаривала с Авиафаром в Скинье. И, насколько я могу судить, очень неплохо разговаривала. Во всяком случае, первосвященник ее понял. Верно, Авиафар? Тот кивнул, и улыбка на его губах стала и вовсе уж ядовитой. Теперь наконец Нафан понял, зачем его пригласили во дворец. Значит, Ноэма донесла на него? Что же, он ожидал чего-нибудь подобного. Когда все проходит гладко — остается страх. Страх неизвестности. Неизвестно, откуда ждать ответного удара. Теперь же все ясно. Ноэма подняла голову. Она слышала, что разговор шел о ней, но по-прежнему полагала, что ее призвали служить госпоже.

— Знаешь, сколько эта девушка получила за то, что донесла на тебя, пророк? — ровно, без всяких эмоций спросил Дэефет.

— Откуда мне знать? За донос платят смертные, но не Господь.

— Сколько ты заплатил ей, Авиафар? — не поворачивая головы, поинтересовался Дэефет.

— Я заплатил… мнээээ… двести сиклей, — ответил первосвященник. Ноэма подняла голову и не без удивления взглянула на первосвященника. Дэефет посмотрел на пророка, усмехнулся, приказал ожидающим за спиной Ноэмы левитам:

— Казните ее. Теперь у Вирсавии будет довольно слуг. Левиты мгновенно подступили к Ноэме и схватили девушку за плечи, подняли. Служанка оглянулась на них. На лице ее застыла растерянность. Первосвященник же обещал, что ее допустят к госпоже. Она же пришла вчера к Скинье ради этого. Она донесла на царского пророка именно потому, что хотела заслужить расположение Царя! Девушка замычала что-то, протянула руки к первосвященнику.

— Уведите ее, — не глядя на служанку, взмахнул рукой Авиафар. Ноэма забилась в сильных руках левитов, рванулась, но ее удержали. С треском разорвалась и поползла с плеча одежда, открывая округлую грудь. Авиафар мельком посмотрел на нее, облизнул украдкой губы. Если бы он сейчас не стоял рядом с Царем, то подал бы знак приберечь девушку до вечера. Ему — вознаграждение за усердное служение Господу, ей — пара лишних часов жизни. Теперь же к его появлению Ноэма будет мертва. Жаль, но такова воля Га-Шема. Ноэма закричала. Это был страшный полукрик-полувой. Дэефет даже не повернулся в ее сторону. Авиафар тоже. И только Нафан проводил девушку долгим взглядом. Сейчас он лишний раз убедился в том, что раввуни был прав.

— Что скажешь теперь, пророк? Эту служанку ты любишь тоже? — спросил Дэефет, улыбаясь.

— Ноэма не лучше и не хуже других, — ответил Нафан мрачно. — Нет вины ее в том, что она не знает других путей добиваться любви.

— Ты не ответил, — громко воскликнул Дэефет. Он спустился с трона и подошел к пророку. Остановился в полушаге, заглянул тому в лицо.

— Я люблю ее, как и всякое другое Божье создание.

— Но не как Ноэму!

— Я не юноша, чтобы любить молодых девушек, — без тени улыбки ответил Нафан.

— Я имел в виду не это.

— Тогда поясни, мой Царь. Твои мысли слишком глубоки для меня.

— Любишь ли ты ее как человека?

— Человек — такое же Божье создание, как и блоха.

— Ты издеваешься надо мной? — Лицо Дэефета потемнело от гнева.

— Я отвечаю на твои вопросы, Царь Иегудейский, — ровно произнес Нафан. — Не более.

— Тебя оценили в двести сиклей, пророк, — рявкнул Дэефет, снимая с пояса кошель и швыряя Авиафару. Первосвященник поймал его и быстро спрятал за пояс. — Дешевле, чем жертвенного агнца.

— Старики и не стоят дороже, — ответил Нафан. — На них слишком много грехов.

— Значит, ты не страшишься смерти?

— Разве смерть — чудовище, чтобы страшиться ее?

— Не лги мне, старик! Все боятся смерти. — Дэефет схватил Нафана за подбородок, вздернул голову, стараясь разглядеть, что же таится в старческих голубых глазах. Какие мысли витают сейчас в них.

— Я слишком стар, чтобы бояться смерти, — возразил пророк. — И разве пастух Эльханан[11] боялся смерти, когда вышел драться с Голиафом?

— Со мной был Га-Шем, — воскликнул Дэефет.

— Господь бережет и меня, — ответил Нафан. Дэефет отвернулся, прошел к трону, сел, подумал секунду, затем сказал:

— Зачем ты приходил вчера ночью к Вирсавии, старик? Скажи мне правду, и, может быть, я сохраню тебе жизнь.

— Не ты дал мне жизнь, не тебе и хранить ее, пастух, — заметил равнодушно Нафан.

— Зачем ты приходил к Вирсавии? — повторил тот. — Отвечай, я приказываю! Нафан подумал, что вместо ответа с гораздо большим удовольствием плюнул бы Дэефету в лицо, но… он не мог этого сделать. Не потому, что боялся. Но потому, что обязательно должен был дождаться прихода раввуни.

— Я слышал, как ты вчера приказал привести Вирсавию в свои покои, и хотел убедиться в том, что твой выбор — выбор Га-Шема. Дэефет несколько секунд смотрел на него, затем резко хлопнул в ладоши.

— Приведи Вирсавию, — приказал он явившемуся на зов стражнику. — И побыстрее.

— Да, мой Царь.

— Если ты соврал мне, пророк, — тяжело предупредил Нафана Дэефет, — я прикажу убить тебя. Сейчас же. Медленно и страшно. Тогда и увидим, боишься ли ты смерти. Через минуту в залу вошла Вирсавия. На лице ее Нафан заметил выражение легкой встревоженности. Он улыбнулся, стараясь подбодрить женщину. Старик не мог защитить ее. Роль Вирсавии уже была предопределена, и не им, но он мог поддержать, дать хотя бы каплю уверенности и смелости.

— Приблизься, — повелительно воскликнул Дэефет. — Зачем этот человек приходил к тебе вчера? — Он указал на Нафана. — Отвечай быстро и правдиво, если хочешь сохранить свою жизнь. Вирсавия мельком взглянула на пророка, затем пожала плечом.

— Я не могу ответить, мой Царь, — произнесла она.

— Почему? — прищурился Дэефет. — Не потому ли, что боишься солгать своему господину?

— Нет. Просто я и сама не знаю, зачем он приходил. Твой пророк говорил со мной половину стражи, а затем ушел, так и не объяснив причин своего позднего визита. — Женщина остановилась у трона.

— Он пророчил тебе?

— Нет, мой Царь. — Вирсавия вспыхнула. Она выглядела искренне возмущенной, и Нафан невольно восхитился выдержкой и самообладанием женщины. — Это запрещено Законом! Твой пророк всего лишь расспрашивал меня о муже, о том, верю ли я в твое предназначение, о том, сколько раз в день я молюсь Га-Шему и как часто посещаю Скинью завета. Ничего более. Я не усмотрела в его словах ничего предосудительного, о чем стоило бы сообщить левитам.

— Они лгут тебе, мой Царь, — запальчиво воскликнул молчавший до сих пор первосвященник. — Эти двое, несомненно, состоят в заговоре с твоими врагами! Прикажи казнить их и оросить их кровью жертвенник! Не позволь Га-Шему отвернуться от тебя!

— Я разговариваю не с тобой, первосвященник! — негромко, но грозно произнес Дэефет. — И не тебе судить о помыслах Га-Шема. Приблизься еще, — приказал он женщине. — Так, чтобы я хорошо видел твои глаза. — Вирсавия сделала несколько шагов. — Еще ближе! Еще! — Не сходя с трона, он наклонился вперед и несколько секунд не мигая смотрел в глаза женщины. Нафан отметил, как безвольно опустились руки Вирсавии. Как легкая дрожь пробежала по ее телу. — Скажи мне, — мягко и вкрадчиво спросил Вирсавию Дэефет. — О чем говорил с тобой пророк?

— Об Урии… — прошептала она. — О тебе… О Га-Шеме… О Господе… Дэефет довольно выпрямился. В следующую секунду Вирсавия словно очнулась ото сна. Она вздрогнула, затем посмотрела на Дэефета и на Авиафара. Потом обернулась к Нафану. Поскольку тот казался спокойным и даже улыбался самыми краешками губ, женщина поняла: все хорошо. Пророк предупреждал ее о том, что Дэефет наделен странной силой, перед которой воля простого смертного становится мягкой и податливой, словно глина в руках гончара. Но, похоже, на этот раз им повезло.

— Ты старателен, старик, — усмехнулся Дэефет Нафану и кивнул: — Я знал, что не ошибся в тебе, верный слуга. Пойди к казначею, он выдаст тебе три тысячи священных сиклей.

— Благодарю тебя, мой Царь, — на сей раз Нафан склонил голову. Не гневи Зло, пока оно дремет.

— Твое предсказание все еще в силе? То, о котором ты говорил мне вчера. О Раббате и венце Царя Аммонитянского Аннона?

— Оно не изменилось и не изменится, мой Царь, — спокойно ответил тот. — Ты сделал свой выбор. Господь сделал свой.

— Хорошо. Иди. — Он посмотрел на Вирсавию. — Ты тоже отправляйся домой. Не стоит возбуждать кривотолков. Я пришлю тебе новых слуг завтра утром. Нафан побрел к двери. Теперь, когда опасность миновала, он снова выглядел сутулым и слабым. Вирсавия шла за ним.

— Ты отпускаешь пророка, мой Царь? — вскричал возмущенно Авиафар. — Но он приходил ночью тайно к твоей избраннице! — Ни Нафан, ни Вирсавия даже не обернулись. — Это нарушение Закона! «Не возжелай жены ближнего!» — так написано в скрижалях, данных Га-Шемом народу Иегудейскому. Придя к твоей избраннице, пророк…

— Разве здесь левитский суд, что ты толкуешь мне Закон? — ледяным тоном перебил страстную речь первосвященника Дэефет, как только за Нафаном и Вирсавией закрылась дверь. — Или я просил тебя об этом?

— Нет, — разом побледнел Авиафар. — Но…

— Я сам — Закон! — вдруг страшно закричал Царь. — Запомни это, первосвященник, если тебе дорога твоя никчемная жизнь! Я есть Закон! И только я решаю в царстве Иегудейском, кому пришла пора отправляться к Га-Шему, а кто еще может пожить! — Он схватил Авиафара за бороду и притянул к себе, заглядывая в глаза. Тот не посмел даже поморщиться. — Или ты сомневаешься в правдивости царского пророка, в благочестности царской избранницы и в справедливости Царя?

— Нет, мой Царь, — пробормотал тот, в ужасе закрывая глаза.

— Ты вспоминаешь о Законе, когда отдыхаешь от служения Господину нашему? Они оба поняли, что имел в виду Дэефет.

— Я… Нет, мой Царь.

— Тогда не смей напоминать о Законе мне, Царю Иегудейскому! Дэефет брезгливо толкнул Авиафара в грудь, тот отступил, нога его соскользнула со ступени трона. Первосвященник взмахнул руками, но не сумел сохранить равновесия и растянулся на полу. Дэефет усмехнулся, но улыбка быстро сползла с его лица.

— Берегись, Авиафар, — с угрозой произнес он. — Хотя ты и мой соратник, но это не значит, что у тебя две жизни или что ты угоднее Га-Шему, чем пророк Нафан. В отличие от тебя старик не лжет.

— Я… — прошептал первосвященник.

— Мне надоело твое блеяние. Ты похож на жертвенного агнца. — Дэефет улыбнулся. — Иди, ублажай своих мальчиков и девочек. Только не перестарайся. Иначе через десять лет в Иегудее не будет ни одного воина и ни одной молодой матери. Пошел прочь. Авиафар торопливо поднялся и поспешил к двери. Оставшись один, Дэефет поднял глаза и прошептал:

— Благодарю тебя, Господин, что не позволил мне сбиться с пути истинного.

16 АПРЕЛЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, УТРО. ОБМАН

09 часов 46 минут Саша приехал на четверть часа раньше. Вскочил он в шесть, без каких-то копеек, отутюжил стрелки на брюках, достал из шкафа белую рубашку, подаренную, кстати, Таней, — укол совести, — и пошел в ванную. Принял душ, соскреб «жиллеттовским» станком вчерашнюю щетину со щек, тщательно уложил волосы. Оделся и попил кофе, каждую минуту поглядывая на часы. Словом, вел себя, по выражению друга Кости, как полный кретин. Или как обычный влюбленный. По дороге у метро купил букет роз, а без четырнадцати десять уже стоял на платформе станции «Тверская», точнехонько в центре зала. Саша нервно прохаживался между подковообразными переходами и каждые двадцать секунд посматривал на часы. Без семи он почему-то решил, что Юля не придет. Без трех впал в отчаяние. Без двух Саша поверил окончательно — не придет. Не может быть все хорошо. И познакомился, и свидание назначил, да еще чтобы и пришла она. Нет, это было бы слишком уж большим везением. Что-нибудь обязательно случится. Заболеет кто-то из родственников. Или она сама заболеет. Или автобус сломается, или пожар, или наводнение, или землетрясение. Без одной минуты десять Сашино отчаяние плавно эволюционировало в черную жуткую меланхолию. Он был готов швырнуть букет в урну и уйти, опустив голову и несчастно ссутулив плечи. Без сорока двух секунд появилась она. И это было похоже на чудо. Головы всех мужчин повернулись дружно, как стрелки компасов. Единственная присутствующая женщина бросила в сторону Юли злобно-завистливый взгляд. А Саша застыл, словно вкопанный. Он отчего-то ощутил себя сельским дурачком, вломившимся в не чищенных после коровника сапогах на банкет.

— Здравствуйте, Просто Саша, — сказала девушка и протянула для пожатия узкую красивую ладошку.

— Здравствуйте, Юля. — Он ухватился за ее пальцы, тряхнул их и смутился. Протянул букет: — Это вам. Она поднесла цветы к лицу.

— Спасибо. Очень красивый букет.

— Мужик, тебе повезло, — заметил какой-то молодой плечистый парень, проходя мимо.

— А? — Саша повернул голову. — Да, спасибо. Юля засмеялась.

— Пойдемте, — предложила она. — Профессор не любит, когда опаздывают. Он очень импульсивный и вспыльчивый человек. Но прекрасный историк.

— Да-да, — торопливо замотал головой Саша. Правильно говорил Костя: более глупым он не чувствовал себя еще ни разу в жизни. — Пойдемте, конечно. Юля легко и очень естественно взяла его под руку, — Саша судорожно сглотнул, — и они пошли к эскалатору.

— Я вчера просматривала Ветхий Завет, — сказала девушка, пока чудо-лесенка несла их к дневному свету. — Очень интересная с точки зрения истории книга. Конечно, если оставить в стороне религиозный аспект.

— Пожалуй, — пробормотал Саша. — Царь Дэефет… Особенно любопытный персонаж.

— Любопытен сам путь становления иегудейского народа. Посмотрите, всего за несколько веков горстка кочевников сумела утвердиться в Палестине, подчинив себе большую ее часть.

— Пожалуй, — снова выдавил Саша. Ничего умнее он придумать не смог. Так они и разговаривали: Юля произносила фразу, а Саша глупо кивал и мямлил очередное «пожалуй». Хотя менял интонации и тембр голоса. Эскалатор вынес их в подземный переход. Они прошли вдоль яркого ряда палаток и поднялись на улицу у «Армении». Через минуту Юля звонила в профессорскую дверь. Профессор оказался круглолицым, румяным, больше напоминавшим кота Матроскина, нежели ученого мужа. Был он действительно импульсивен, двигался быстро и резко, отчего аккуратно зачесанные назад седые волосы то и дело падали на лоб. Распахнув дверь, он отстранился и окинул Сашу подозрительным взглядом. С ног до головы. Пробормотав: «Слава Богу, он не производит впечатления невежды», сделал приглашающий жест рукой, поинтересовался:

— Так вы, стало быть, и есть Юлечкин психиатр? Польщен. — И под неуверенное Сашино: «Видите ли…», добавил: — Что же вы стоите, молодые люди? Входите, входите. Обувь можно не снимать. — И тут же канул куда-то в лабиринт комнат. Юля, а следом и Саша, шагнули в квартиру. Стоило им закрыть входную дверь, узкая и чрезвычайно высокая прихожая погрузилась в таинственный полумрак, полный загадочных шорохов. В квартире стояла неожиданная для центра города тишина. Саша огляделся. Громадный платяной шкаф, переживший, должно быть, нашествие Наполеона, уходил вверх и терялся в пятиметровой темноте. На кургузой вешалке болтался одинокий плащ. Обувь аккуратно расставлена в старенькой калошнице.

— В комнату, молодые люди, проходите, — крикнул откуда-то из недр квартиры профессор. — В комнату. Я вернусь через минуту.

— Проходите, — сказала Юля шепотом. — Я предупреждала вас, профессор очень странный человек. Он может вспылить, если увидит нас на пороге.

— Почему?

— Не любит повторять дважды. Институтская привычка.

— Хорошо. Саша прошел в комнату, остановился у висевшей над диваном полки, сплошь заставленной божками самых разных размеров — от крохотного, в половину мизинца, до вполне внушительного, в полметра высотой. Где-то в недрах квартиры что-то зазвенело, с глухим бормотанием зашумела вода в трубах, а следом прозвучал полный гордости голос:

— Я вижу, юноша, вас заинтересовала моя коллекция? — Саша обернулся. Профессор стоял в дверях, держа на руках поднос с чашками и сахарницей. Он быстро поставил поднос на стол и подошел ближе. — Вот этот, — указал на десятисантиметрового божка, вырезанного из слоновой кости. — Видите? Это Ваал. Шумерский бог. Духовный противник Иеговы или, как его еще называют, Яхве.

— Га-Шема, — произнес Саша. Профессор уважительно хмыкнул:

— Да. Древние иегудеи называли своего Бога и так. Культ Ваала был очень распространен на Древнем Востоке. А вот это, посмотрите, — Астарта. Богиня плодородия и материнства. Жена Ваала. Когда иегудейский герой Гедеон разрушил жертвенник Ваала и поставил на том же месте жертвенник Га-Шема, иегудеи возмутились и даже потребовали его смерти.

— Эти боги были настолько почитаемы? — спросил Саша.

— Очень почитаемы, очень.

— Почему?

— Разумная религия. Двуединство и одновременно полярность мира. Смотрите сами: Адам и Ева, Добро и Зло, свет и тьма, ночь и день, Солнце и Луна, мужчина и женщина, плюс и минус, Ваал и Астарта. Древние считали, что мир строго уравновешен.

— Но, насколько я понял, Ваала считают злым богом?

— Кто считает? — Голос профессора стал выше и зазвенел. — Тупицы и невежды, не способные видеть дальше кончика собственного носа. Да еще религиозные чинуши! Ваал вовсе не был злым богом. Но, по какому-то странному совпадению, а может быть, и по умыслу, его стало принято ассоциировать с Молохом. В то время как Молох и Ваал — совершенно разные боги. Абсолютно разные. Ничего общего!

— Но в книгах пишут, что Ваалу приносили человеческие жертвы.

— Чушь! Вранье! — тут же вскинулся профессор и даже задохнулся от возмущения. — Псевдонаучная чепуха! Прорелигиозная бредятина, написанная одними тупицами для других тупиц! Ни одни — слышите? — ни одни раскопки не подтвердили данного факта! Молоху приносили в жертву детей! Мо-ло-ху! Это доказано археологами, но культ Молоха был одним из самых малочисленных и даже преследовался законом! Потому-то служители Молоха выбирали для своих обрядов уединенные места, где их не могли увидеть и застать врасплох! Что-то вроде современных сатанистов. Никому же не приходит в голову аналогизировать Яхве и Сатану. А между тем они куда ближе, чем Ваал и Молох. — Профессор выдержал эффектную паузу. — А в ваших книгах, наверное, написано, что уединенные места — следствие чрезмерной любви к природе? — с насмешкой осведомился он. — А? Сознайтесь. Так написано в ваших идиотских книгах?

— Да, собственно… — пробормотал Саша, сраженный бешеным темпераментом профессора.

— Юноша, никогда не следует уподобляться глупцам, безоглядно принимающим на веру чужие слова! Факты — основа истории. Факты, подкрепленные доказательствами. А научно доказанные факты таковы: финикийцы и древние арамеи поклонялись Ваалу, называя его Фаммузом или Эшмуном, египтяне — Осирисом, у греков Ваал был известен под именем Адонис, вавилоняне называли его Бал. Вам мало? У древних Скандинавов и на Британских островах поклонение Ваалу — Тюру — было повсеместным! И даже сами иегудеи — яхвисты, которых Моисей сорок лет водил по пустыне! — поклонялись этому богу и строили капища Ваала в двух шагах от храма Яхве! Во времена Царя Соломона четыреста священников служили в храмах Астарты и Ваала! И в самом храме Соломона также стояли фигуры этих богов! Приставку «Ваал», «Баал» или «Бал» вы найдете в половине имен Древнего Востока и Европы. Судия Иероваал, сын Царя Саула Иешабаал, величайшие герои Карфагена — Ганнибал и Гасдрубал! Невероятное количество мест и городов, в том числе и иегудейских, носят название, включающее те же приставки. И вы всерьез полагаете, будто такое… э-э-э… совершенно безумное для того времени число людей были кровожадными чудовищами? Юноша, не разочаровывайте меня в своих умственных способностях! Что же касается человеческих жертв… Библейский пророк Самуил, яхвист, собственноручно разрубил плененного амаликитянского Царя Агава перед жертвенником Га-Шема, Дэефет повесил семерых сыновей Саула, чтобы отвратить голод. Тот же пророк Самуил — от имени Га-Шема, обратите внимание, — приказывает Саулу пойти войной на амаликитян и истребить их от мала до велика, не щадя никого — ни детей, ни женщин, ни стариков. Это, по-вашему, что?

— Честно говоря, я не задумывался… — начал было Саша, но профессор перебил его. Круглое лицо старика налилось тяжестью.

— А зачем вам даны мозги, юноша? Самая большая беда вашего поколения, — обратился он вдруг к Юле с жаром, — в том, что вы совершенно разучились думать! Все делаете не думая! Читаете не думая! Смотрите не думая! Слушаете не думая! Вы отвыкли обобщать факты и делать выводы!

— Почему же тогда Ваал оказался забыт? — спросил Саша.

— А кто вам сказал, что он забыт? — спросил профессор, так же быстро успокаиваясь. — Конечно, культ Ваала не так силен, как прежде, но он и не предан забвению совершенно. Противостояние же Ваала и Га-Шема — это самая обычная война за сферы влияния. Иметь культовую столицу было очень выгодно не только в религиозном и политическом, но и в экономическом отношении. Надо отдать иегудеям должное, они сумели подавить чужих богов. В основном благодаря жесточайшим репрессиям. Разумеется, речь идет только о Древней Палестине. — Профессор повернулся и отошел к столу. Посмотрел на поднос, коснулся ладонью одной из чашек. — Ну вот, — сказал он расстроенно. — Чай совсем остыл.

— Ничего страшного, — отмахнулся Саша.

— Да вы присаживайтесь, молодые люди. Присаживайтесь. Саша хотел было отказаться, но перехватил предупреждающий взгляд Юли и послушно сел. Диван отозвался визгом пружин и скрипом старой кожи.

— Профессор, скажите, аммонитяне были мирным народом? Я имею в виду, не с точки зрения Библии, а с точки зрения науки.

— Исключительно мирным, — мгновенно отозвался тот. — Исключительно. Аммонитяне, как и родственные им моавитяне, практически не воевали. У археологов нет данных, подтверждающих, что аммонитяне вели захватнические войны. Собственно, то же самое написано и в Библии. В отличие от иегудеев, кстати.

— А случай, когда Царь Наас осадил некий Иавис Галаадский и сказал, что выколет каждому его жителю правый глаз? Профессор вздохнул:

— Видите ли, юноша, древний мир — очень жестокий мир. Но попробуйте поставить себя на место Царя Нааса. Дикие кочевники, варвары, пришли в Палестину и прогнали коренных обитателей с лучших плодородных земель, отрезав большую часть пастбищ и перекрыв аммонитянам и моавитянам торговые пути в Египет.

— Я понял, — сказал Саша.

— Жители же Иависа, расположенного, как вы справедливо заметили, в Галааде, фактически по соседству с землями аммонитян, время от времени совершали набеги на аммонитянские города и пастбища. Угоняли скот, грабили святилища, убивали горожан, жгли дома. Это тоже подтверждено раскопками. Как по-вашему, какие чувства должны были испытывать аммонитяне к жителям Иависа?

— Это понятно, — согласился Саша. — А насчет глаз… Это что, какое-то религиозное наказание?

— При чем здесь религия? — скривился профессор. — Поступок Нааса имеет чисто практическое объяснение. Если бы вы, юноша, жили на Древнем Востоке, и даже в более поздние средние века, то несомненно знали бы, что при осаде города, равно как и в открытых столкновениях, восемьдесят процентов от общего числа павших гибнет вовсе не от мечей, а от стрел. Армия, не подкрепленная лучниками, — слабая армия, заведомо обреченная на поражение. Как, надеюсь, вам известно из физики, а точнее, из ее раздела, именуемого оптикой, именно благодаря двум точкам человеческого зрения создается стереоскопический эффект, позволяющий верно определять расстояние до удаленного объекта.

— Черт, — хлопнул себя по лбу Саша. — Понял. Как же мне это раньше не пришло в голову?

— Таким образом, — повысил голос хозяин квартиры, — лучник, лишенный одного глаза, не способен произвести точный выстрел даже на относительно близкое расстояние. В рукопашном же бою лук совершенно бесполезен. Но и одноглазый мечник лишается половины обзора, а значит, становится более уязвим. Вы даже представить себе не можете, какую роль для воина играло зрение в то время! Армия, состоящая из одноглазых солдат, никогда не осмелилась бы напасть первой. Мера, не спорю, крайне жесткая, но вполне объяснимая и понятная. Наас не желал смерти жителям Иависа. Он лишь хотел обезопасить собственные города от набегов. Как вы, надеюсь, теперь понимаете, разговоры о жестокости аммонитян не выдерживают никакой критики. — Профессор отпил из чашки, поморщился. — Совсем остыл, — сказал он. — Надеюсь, я достаточно полно ответил на ваш вопрос, юноша?

— Достаточно полно, спасибо. — Саша покосился на Юлю. Девушка внимательно слушала разговор. — У меня к вам не совсем обычная просьба, профессор, — продолжил Саша.

— Слушаю вас, юноша. — Говоря это, хозяин квартиры обошел стол, устроился в кресле, выдвинул ящик стола и извлек из него крышку от банки из-под «Монпансье», початую пачку «Беломора» и спички. — Я очень редко курю, — пояснил он, хотя его никто и не упрекал. Саша снова посмотрел на Юлю и заметил, что она удивлена не меньше, чем он.

— Видите ли, профессор, дело в том, что на днях мне пришлось столкнуться с одним пациентом…

— Так, так, — подбодрил тот, ловко сминая папиросную гильзу. При этом крошки табака просыпались на стол, но профессор даже не подумал стряхнуть их. — И что же этот ваш пациент?

— Понимаете, он утверждает… даже не знаю, как сказать… Саша усмехнулся неуверенно. Он вдруг почувствовал, насколько глупо прозвучит заготовленная им фраза. И ответ будет однозначным.

— Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь. — Профессор вкусно затянулся и откинулся в кресле, вперившись в Сашу немигающим взглядом блеклых глаз. — Я примерно представляю себе, ЧТО могут наговорить люди, с которыми вам приходится иметь дело. Смелее.

— Одним словом, этот человек утверждает, что он — Ангел, — выпалил Саша и замер в ожидании смеха или ответной реплики, вроде: «Так в сумасшедший дом его. И поскорее».

— Ангел? — спросил вместо этого очень серьезно хозяин. — Достойная роль, ничего не скажешь. И чем же я могу вам помочь?

— Видите ли, профессор, — уже смелее продолжил Саша. — Еще мой пациент говорит, что сопровождает на земле некоего человека — Гилгула, каждый раз перерождающегося после смерти и останавливающего Зло.

— Гилгула? — повторил профессор. — Ваш пациент хорошо разбирается в древнееврейском мистицизме. Не многим знакомы термины каббалы.

— Не многим… насколько?

— Скажем так, среди моих знакомых едва ли отыщутся двое, знающих, кто такой «Гилгул».

— Вот так даже, — пробормотал Саша.

— Ну-с, и что же? — с нескрываемым интересом спросил профессор, пыхтя «беломориной».

— Он рассказал мне о том, что первым воплощением Гилгула стал библейский Лот. Затем один из его потомков — Царь Аммонитянский Аннон. Сын Нааса. Так вот, этот человек утверждает, что Аннон якобы пытался остановить Иегудейского царя Дэефета, который и являлся… назовем это Предвестником Зла на земле.

— Дэефет? — переспросил серьезно профессор.

— Именно.

— Хм… — Профессор задумался надолго. Он смотрел в стол, забыв о тлеющей папиросе. Наконец, вздохнул: — Что я могу вам сказать, юноша. Если честно, у вашего пациента вполне обоснованный и логичный бред. Некоторые люди склонны воспринимать Дэефета именно как кровавого тирана, чрезвычайно жестокого и коварного убийцу. Но вы должны понимать, сия трактовка абсолютно недоказуема. С точки зрения современной морали Дэефет, конечно, не слишком привлекателен, но надо учесть, что на Востоке, а тем более на Древнем Востоке, существовали свои порядки и обычаи, совершенно отличные от современных. И иегудеям приходилось быть жестокими, чтобы выжить. Так что… — Он раздавил погасший окурок. — А вы-то сами что думаете? Как психиатр?

— Этот человек — серийный убийца, — медленно произнес Саша. — На данный момент у меня складывается впечатление, что он абсолютно нормален, но пытается симулировать шизофрению с целью избежать наказания. — Саша помедлил, а потом закончил решительно: — Не считать же его ангелом, в самом деле. Последняя фраза была произнесена с полувопросительной интонацией. Профессор еще раз посмотрел на Сашу и шевельнул бровями:

— Юноша, вы спрашиваете или констатируете?

— Сам не знаю, — честно признался Саша.

— Боюсь, здесь я вам ничем помочь не смогу, — сказал профессор. — Существование Бога, а следовательно, и Ангелов, равно как и их НЕсуществование недоказуемо. Симптомы же шизофрении мне абсолютно незнакомы.

— Дело не в этом. Понимаете, он рассказывает о жизни Гилгула, причем красочно, в подробностях. Я хотел попросить вас поехать со мной и поприсутствовать при нашем очередном разговоре. Я попрошу его рассказать что-нибудь о следующем воплощении Гон… Гилгула, и, может быть, он на чем-то «проколется». — Саша улыбнулся. — Понимаете, я не особенно силен в истории, и мне он может…

— «Вешать лапшу»? — Профессор посмотрел на Юлю. — Так, кажется, выражается ваше поколение? Девушка улыбнулась:

— Так, но не все.

— Не все, — повторил тот. — Значит, вам он может рассказывать все, что угодно, а со мной у него этот номер не пройдет. Вы на это рассчитываете, юноша?

— Совершенно верно, профессор, — улыбнулся Саша. Он уже почти освоился в обществе этого странноватого старика.

— Ну что же, вынужден признать, в этом есть смысл. Да и мне, не скрою, было бы любопытно послушать его рассказ. Судя по вашим словам, он основательно подкован в том, что касается исторических фактов и библейских событий.

— Так вы согласны?

— Разумеется. Где этот ваш подопечный? В лечебнице для душевнобольных?

— Нет, — Саша подивился старомодному названию. — Его ранили в момент задержания, и он пока содержится под охраной в Институте Склифосовского.

— Вот даже как. Ну что же, Склифосовского так Склифосовского. — Профессор выбрался из кресла, окинул изучающим взглядом Сашу и кивнул: — Подождите минуту, мне нужно переодеться. После того, как он скрылся за дверью, Юля повернулась к Саше и спросила:

— Скажите, Саша, мне можно поехать с вами?

— Э-э-э… — Тот замялся. — Боюсь, что нет. Я не думал, что вы захотите поехать, и не предупредил, чтобы на вас заказали пропуск.

— Насчет меня не волнуйтесь, — улыбнулась девушка. — В Склифе работает одна моя институтская подруга, я навещала ее несколько раз. Вахтеры наверняка меня помнят.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Саша. — Но не думаю, что наш разговор будет представлять для вас интерес.

— Я все-таки будущий историк, — обиделась девушка. — Между прочим, Саша, ваш подопечный вполне может рассказать что-нибудь из истории Средних веков. Как вы намерены действовать тогда? Саша поджал губы.

— Честно говоря, я не думаю, что временной разлет окажется настолько велик.

— Промежуток между гибелью Содома и Гоморры и царствованием Дэефета — примерно десять веков. С чего же вы взяли, что второй период будет короче? И, кстати, перефразируя известную пословицу, две головы хорошо, а три лучше. «А действительно», — подумал он и кивнул.

— Мы возьмем вас с собой, но вам придется подождать в отдельном боксе. Там стоит монитор, и вы сможете следить за ходом нашей беседы. Вас устроит подобное положение вещей?

— Конечно, — девушка улыбнулась. — Давайте договоримся так: если мне вдруг понадобится сказать вам что-то срочное, я вызову вас через охранников.

— Э-э-э… — протянул Саша.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась девушка. — Я все понимаю и не стану беспокоить вас по пустякам.

— Договорились, — кивнул Саша. В эту секунду из дверей соседней комнаты вышел профессор. Был он одет в тесноватые джинсы, барабанной кожей обтягивающие зад, клетчатую «шотландку» и джинсовую куртку с ярлыком под карманом.

— Что скажете? — спросил профессор, глядя на гостей. — Так я меньше похож на институтского преподавателя? Саша усмехнулся:

— Абсолютно не похожи.

— И прекрасно, — отозвался профессор. — Будет лучше, если ваш пациент останется в неведении относительно моей истинной профессии.

— Пожалуй, — согласился Саша.

— Тогда поехали?

10 часов 58 минут Юля прошла без проблем. Никакого пропуска ей для этого не потребовалось. Охранники, пропуская девушку, что только не шаркали ножками. Один из них даже попытался на скорую руку назначить свидание, чем вызвал у Саши приступ клокочущей ревности.

— Может быть, вы и нас пропустите тоже? — резко спросил он.

— Подождите, — хамовито отреагировал охранник. — Не видите, что ли, я занят, — и вновь принялся принимать позы культуриста на конкурсе «Мистер Вселенная».

— Значит так, молодой человек, — внушительно подступил к охраннику профессор, — сейчас я наберу номер Бориса Борисовича, и через минуту вы станете безработным. Так понятнее? По тому, как охранник лупал глазами, стало ясно, что никакого Бориса Борисовича он знать не знает. Но уверенный тон произвел на него надлежащее впечатление. Парень зыркнул на профессора, проверил документы и кивнул:

— Проходите.

— Кто такой Борис Борисович? — поинтересовался Саша, когда они втроем поднимались в лифте.

— Понятия не имею, — пожал джинсовыми плечами профессор. — Этому приемчику уже сто лет, но срабатывает безотказно в девяти случаях из десяти. Они вышли в холл двенадцатого этажа. У Саши появилось ощущение, что он никуда не уходил со вчерашнего дня. Те же люди, те же разговоры в коридоре, так же бухтит телевизор. Охранники встретили Сашу и его спутников вполне спокойно.

— А товарищ капитан говорил, вас будет двое, — удивился пятнистый «бычок» с погонами сержанта.

— Все верно, — подтвердил Саша. — Разговаривать мы будем вдвоем. Девушка понаблюдает за ходом беседы на мониторе.

— Понял, — кивнул сержант и, повернувшись к напарнику, мотнул головой: — Проводи. Тот с явным удовольствием повел Юлю в палату с аппаратурой. Сержант же отпер дверь, и Саша с профессором вошли в бокс. Потрошитель явно ждал их. Он стоял спиной к окну, привалившись к подоконнику, и улыбался.

— Здравствуй, — кивнул убийца Саше и тут же переключился на профессора. — А это кто? — Он прищурился изучающе, затем кивнул. — Так, так, так. Входите, профессор, присаживайтесь. Полагаю, мне и моему подопечному сегодня придется постоять.

— Благодарю, — смущенно ответил профессор, опускаясь в кресло. Впрочем, Саше тоже стало не по себе от такой осведомленности убийцы.

— Располагайся, — радушно предложил ему Потрошитель, приглашающе обводя бокс рукой.

— Вчера. Несчастный случай с машиной — твоих рук дело? — спросил Саша, решив сразу брать быка за рога.

— Нет, — убийца покачал головой. — Твоих.

— Моих?

— Конечно. Водитель поехал на зеленый, а вот ты полез под колеса. И некому было остановить тебя.

— Вон как?.. Потрошитель забавно поджал губы, вздернул плечи и развел руками.

— Я ведь предупреждал тебя, — он весело взглянул на профессора. — Но, похоже, наш гость заскучал.

— Ничуть, — отозвался тот. — Напротив, мне крайне любопытен ваш разговор. Продолжайте, пожалуйста.

— Ценю вашу тактичность, — улыбнулся Потрошитель. — А что, профессор, мой подопечный рассказал вам, кто он?

— Насколько я понял, он — психиатр. Потрошитель снова поджал губы и в деланном удивлении посмотрел на Сашу.

— Ты не рассказал этому человеку правду, Гилгул? Почему? Неужели испугался, что тебя примут за сумасшедшего?

— Значит, вы и есть Гилгул? — уточнил профессор у Саши.

— С его слов, — кивнул тот.

— Интересно, интересно. Стало быть, вы — библейский Лот, и аммонитянский Царь Аннон?

— Он так говорит, — снова ответил Саша. О своих снах и странных видениях ему рассказывать не хотелось. Во-первых, он действительно боялся, как бы его не приняли за сумасшедшего. Тут Потрошитель оказался прав. «Впрочем, похоже, он всегда прав», — подумал Саша. Во-вторых, это было бы долго. В-третьих, странно, хотя все можно объяснить гипнозом. К сожалению, теперь уже и не проверишь, гипнотизировал его Потрошитель или нет. Пленка с записанным на ней первым разговором утеряна безвозвратно.

— И кто же был за Анноном? — повернулся к Потрошителю профессор.

— Каска, — легко и спокойно ответил тот. — Римский магистратор, живший в первом веке до Рождества Христова. Вы помните это имя, профессор?

— Каска? — Старик умильно кивнул. — Разумеется. Один из заговорщиков, убийц Юлия Цезаря. На одну секунду Саше вдруг почудилось, что он ощущает кожей ток горячего воздуха и слышит мужской голос, быстро произносящий непонятные слова, подхватываемые легким эхом.

— Почти угадали, — улыбнулся Потрошитель. — Почти. Одна поправка: Каска не просто был в числе заговорщиков, он организовал заговор!

— Каска организовал заговор против Цезаря? — Профессор многозначительно взглянул на Сашу. Смотрите! Вот вам и первый «прокол». Сейчас мы этого деятеля прижмем к стенке. — Но по свидетельствам…

— Факты, профессор, — вот единственные верные свидетели, — перебил Потрошитель. — Вам должно быть известно, что очень многие исторические документы не только неверны, они откровенно лживы. Это подтверждается, в частности, раскопками. Но есть вещи, которые раскопки не могут ни подтвердить, ни опровергнуть! Например, отношения между людьми. Побудительные мотивы их поступков! И тогда нам остается уповать именно на факты, потому что факты не меняются. Они одинаковы во все времена. Они никогда не лгут. Именно Каска стоял во главе мартовского заговора! Каска, а вовсе не претор Марк Юний Брут! А помогал Каске сенатор Туллий Кимвр. Поверьте, мне известно это доподлинно. Да и ему тоже, — убийца кивнул на Сашу. — Просто пока он этого не помнит. ПОКА.

— Ты говорил, что Предвестник Зла жесток и кровожаден, — воскликнул Саша увереннее. Обстоятельства гибели Гая Юлия Цезаря он худо-бедно помнил, знал еще по школьной программе. — Но Цезарь был милосердным человеком! Потрошитель покачал головой, вздохнул:

— Профессору простительны ошибки. Он всего лишь историк. Но тебе, Гилгул, стыдно говорить о милосердии Кесаря после того, как ты сам убил его.

— Я помню имена Каски и Туллия Кимвра, — вступил в разговор старик. — Но до нас дошли свидетельства — неопровержимые свидетельства! — современников Гая Юлия.

— Каких же? — прищурился с любопытством Потрошитель.

— Того же Плутарха, например. Он утверждал, что Гай Юлий Цезарь был милосердным пра…

— Ave Ceasar! — не дослушав, прошептал Потрошитель и тихо засмеялся.

— Простите? — недоумевающе повернул голову профессор.

— Нашли кому верить. Плутарху. Между прочим, в Риме Плутарх был известен как откровенный подхалим, не брезгующий самой грубой лестью.

— Кто это сказал?

— Я это говорю! — Потрошитель по привычке наклонился вперед и уставился профессору в глаза тяжелым немигающим взглядом. — Чем, по-вашему, Плутарх отличался от прочих? Он точно так же хотел жить, как хотели жить летописцы, хроникеры и журналисты при Сталине и при Иване IV. При Пиночете и при Пол Поте. При Гитлере и при Чан Кайши. При Муссолини, Сесилие Родсе, Хуане Пероне, Батисте и прочих. Мне продолжить список? Или вы станете утверждать, что при тиранах и деспотах журналисты ведут себя исключительно смело и принципиально?

— Отчего же, — вздохнул профессор.

— «Ave Ceasar!» — вот что положено кричать при появлении Кесаря, — негромко и твердо сказал Потрошитель, выпрямляясь и вскидывая руки. — Ave Ceasar!!! Ave!!! Великий, милосердный Отец народов! Живи вечно! Правь вечно, великий Кесарь Гайус Юлиус!!! — Он усмехнулся и вновь скрестил руки на груди. — Плутарх, как и все остальные, хотел жить в просторном, светлом доме, есть вкусную пищу, пить хорошее вино, любить красивых женщин. А за правдивые отзывы о милосердии Великого Гая Юлия выгоняли на гладиаторскую арену. Плутарх… — Потрошитель презрительно скривился. — Тоже мне, истина в первой инстанции!

— И вы собственными глазами видели все, о чем здесь говорите? — спросил с любопытством профессор. Потрошитель кивнул в сторону Саши:

— Он тоже. Только заставьте его вспомнить. Уж этот-то человек может порассказать такого, отчего у вас волосы встанут дыбом. История власти, как, впрочем, и история человечества вообще, замешана на лжи и предательстве, щедро сдобренных жестокостью и кровью. Тарквиний Гордый, Гай Марий, Сулла, Октавиан, Тиберий, Гай Калигула, Клавдий Первый, Нерон… Можно продолжать и продолжать. Все они прославились именно жестокостью, поражавшей даже привычных к жестокости римлян. Почему же вы считаете, будто Гай Юлий был счастливым исключением? В Древнем Риме стать консулом, а уж тем более проконсулом или диктатором‹Диктатор — чрезвычайная должность в Древнем Риме, вводимая в опасных для государства ситуациях. Диктатор наделялся неограниченной судебной, законодательной и исполнительной властью и во время исполнения своих обязанностей не был подотчетен никому. В 45 году до н. э. Гай Юлий Цезарь объявил себя «вечным» диктатором.›, не прибегая к жестокости, подкупу и лжи, было невозможно. Хотя и сейчас мало что изменилось, но тогда… Гай Юлий не просто единолично правил, но еще и приказывал называть себя «Великим», «Отцом отечества» и «Освободителем». Единоличное правление, статуи в храмах, название в честь Гая Юлия месяца года, обязательная клятва именем Кесаря в суде и прочее, и прочее, и прочее! Вам это ничего не напоминает?

— Допустим, Гай Юлий не был идеален. Но, если уж заговор действительно возглавлял Каска, то как же получилось, что нам известно имя Марка Юния и практически неизвестно имя человека, организовавшего убийство Цезаря? — спросил с нажимом профессор.

— Убийство ради идеи всегда было предпочтительнее и ценилось выше, нежели убийство из мести, — быстро ответил Потрошитель.

— А при чем здесь месть? — изумился старик. — За что магистратор Каска мог мстить самому Цезарю? Ответа Потрошителя Саша так и не услышал. Волна горячего воздуха, струящегося через окна, вновь охватила его тело. Крохотный бокс затянуло странным буро-желтым туманом и через этот туман он вдруг различил…

* * *

«Буро-желтое туманное облако было видно издалека. Пыль, словно живое бесформенное существо, ползла из-за холмов к городу, мимо Гефсимании и Елеонской горы, все увеличиваясь в размерах. Из-за полного отсутствия ветра она не оседала, а висела в горячем утреннем воздухе, сперва чуть заметно колеблясь, но потом совершенно неподвижно, долго не оседая, скрывая под собой даже виноградники и гранатовые деревья Гефсимании. Страж, стоявший над Овчьими воротами, прикрыл глаза от яркого солнца. Он уже заметил всадника, мчавшегося во весь опор к городу, и теперь пытался разглядеть его латы и цвет плаща. Однако тот был сплошь покрыт густой дорожной пылью. Лишь когда гонец преодолел Кедрон, страж сумел рассмотреть его шлем, отблескивавший красноватой медью, и меч, висящий на правом боку.

— Караул к Овчьим воротам! — крикнул он со стены. Тотчас же воины городской стражи, находившиеся поблизости, поспешили к воротам. С утра до вечера здесь стояли часовые, следившие за порядком и предотвращавшие споры. Но в утренние часы толпа пришлых была слишком густой. Опять же, одно дело — навести порядок среди торговцев, другое — остановить вооруженного всадника. Втягивались в город повозки, груженные товаром, входили пешие люди. Кричали ослы и верблюды, мычали волы. Над улицей висел шум людских голосов. Тут можно было услышать и арамейскую, и египетскую, и греческую речь. То здесь, то там раздавались повелительные крики стражников, наблюдавших за тем, чтобы на узких улицах не возникало заторов и давки. Нравился Иевус-Селим или нет, но люди все равно ехали сюда, потому что именно здесь шла самая оживленная торговля и рассказывались самые свежие новости. Именно тут можно было продать и купить с наибольшей выгодой. Именно тут можно было найти любой товар на любой вкус. Именно тут обменивались по самому лучшему курсу и брались в долг под самые низкие проценты деньги. Именно тут можно было нанять любого работника и купить раба. В Иевус-Селиме бурлила жизнь. В Иевус-Селиме стояла Скинья завета. В Иевус-Селиме жил Царь Иегудейский Дэефет. Всадник, лавируя в толпе приезжих, приблизился к воротам. Один из стражей поднял руку, останавливая его:

— С какой целью ты прибыл в Иевус, пришлец? — громко спросил он, внимательно наблюдая за реакцией всадника. Тот стянул с головы медный шлем, перебросил вперед полу бурого от пыли плаща и сильно ударил по нему рукой. Бурое облачко взметнулось в воздух и тут же осело. Страж увидел полосу алой материи. Он прищурился, вглядываясь в лицо всадника.

— Я знаю тебя?

— Я — Урия. Оруженосец Иоава, — хрипло ответил он, вытирая с лица пыль. — Царь Дэефет послал за мной.

— Мир тебе, Урия Хеттей, один из тридцати, — страж улыбнулся и отступил в сторону, знаком приказав остальным стражам сделать то же самое.

— Благодарю тебя, воин, — кивнул всадник. — Мир тебе. Он слегка пришпорил коня и въехал в город вместе с остальными путниками. Приказ Иоава и почтение к Царю требовали от него незамедлительно явиться во дворец Дэефета, но Урия подумал о том, что с дороги ему следовало омыть хотя бы лицо. Он мог сделать это и у Кедрона, но… существовало еще одно обстоятельство, которое не шло у него из головы. Тем более что оно не могло задержать Урию надолго. Всадник поскакал ко дворцу не прямо, мимо Скиньи и главной площади Иевус-Селима, что против ворот крепости Дэефета, а свернул налево, к своему дому. У него ни на мгновение не возникло сомнений в том, что городская стража не станет докладывать о прибытии всадника Дэефету. Тому было несколько причин. Во-первых, стражи, не меньше простых граждан, боялись гнева Царя, а потому старались без особой нужды не появляться у дворца. Во-вторых, они, конечно, не сомневались в благочестности самого Урии. Он ехал вдоль улицы, поглядывая на окна соседских домов и ловя время от времени встревоженные взгляды, бросаемые на него из-за занавесей. То, что никто не вышел поздороваться с ним, было очень дурным знаком. Крайне дурным. В обычное время соседи, да и просто знакомые уже стояли бы у дверей, улыбаясь и кланяясь ему. Он бы кивал снисходительно, как и положено офицеру легиона, царскому приближенцу, при разговоре со всяким отребьем. Но сегодня не вышел никто. Он битым солдатским загривком и широкой спиной легионера чувствовал их шепот. Одни со злобной радостью бормотали что-то женам. Другие молчали, и молчание это казалось страшнее любого, даже самого злого, перешептывания. Они не вышли, вот что было главным. Значит, он — первый гость Га-Шема. С чего бы? Урия оглянулся и успел заметить, как дернулись занавески. Они испуганно отходили от окон. Так что же, Царь Аммонитянский Аннон оказался прозорливцем? Урия остановил коня у ворот своего дома. Он смотрел на окна, на открытый двор, на пиаццо, на кровлю. Ему хотелось увидеть жену. Может быть, в последний раз. Все-таки он очень любил ее. Больше, чем очень. Всего час назад Урия добавил бы: „Сильнее, чем жену, я люблю только Царя своего, Дэефета, и Господа“. Однако теперь он только криво усмехнулся при одной мысли о Дэефете и о Га-Шеме. Прозорливец Аннон из Раббат-Аммона предсказал ему будущее. Царские милости и скорая смерть. Ладно. Сперва дождемся милостей, а после посмотрим. Он уже собрался было тронуть коня, но заметил в небольшом оконце олеи чью-то фигуру. Затем еще одну. Урия прищурился. Женщины. Судя по одежде, служанки. Усмешка легионера стала холодной. Вирсавия была бережлива. Зачем ей три служанки, особенно когда она одна в доме? И потом, его жена никогда не рассталась бы с Ноэмой. Итак, сменились служанки. Сменилась и его жизнь. Урии не нужны были иные подтверждения. Он пришпорил коня и поскакал вверх по улице».

* * *

Саша очнулся от гневного вопля профессора:

— Но история утверждает обратное!

— Ваш хваленый Плутарх перековеркал историю! После смерти Цезаря он впервые вздохнул с облегчением! И ему было больно, когда он вспоминал о том, что Каска пошел на убийство ради любви женщины, Туллий Кимвр — ради дружбы, а он, Плутарх, не рискнул сделать этого даже ради собственной свободы! Истинных же мотивов заговора Плутарх не знал вовсе. Но фраза была сказана! Та самая сакраментальная фраза тирана, обессмертившая труса! «И ты, Брут…» И Плутарх оправдался перед самим собой! Он придумал храброго, справедливого, сильного Марка Юния! Единственного человека, обладавшего возможностью объединить сенаторов для убийства Цезаря. По версии Плутарха, никому другому, кроме претора, не удалось бы этого сделать! Ни магистраторам Каске и Туллию, ни, уж тем более, ему, Плутарху! Так на арену истории вышел Марк Юний, сразу вытеснивший с этой арены и Каску, и Туллия, и других.

— Как вам не стыдно? — вскричал профессор, багровея от гнева. — Вы говорите откровенную чушь, подтасовываете факты, трактуете их, как вам заблагорассудится, пользуясь тем, что ваши голословные утверждения невозможно доказательно опровергнуть, и даже не стесняетесь!

— Если бы вы, люди, не лгали и хоть немного помнили свою историю, то, возможно, Ему не понадобился бы Гилгул! Откройте глаза, профессор! Вам нужны доказательства? Пожалуйста — история жизни Гая Юлия Цезаря практически полностью повторяет историю Дэефета! Царь Саул пытался убить молодого Дэефета, Царь Сулла — молодого Цезаря. И тот, и другой бежали и скрывались до смерти своих противников. И тот, и другой провели жизнь в войнах, причем самые известные битвы состоялись и у того, и у другого в одном возрасте! И тот, и другой без всякой жалости убивали как противников, так и соратников. Другое дело, что Дэефет умер своей смертью, а Гая Юлия убили, но это уж от них не зависело.

— Не передергивайте! — вскричал старик. — Это не доказательство!

— Люди склонны предавать забвению лучших и возвеличивать до космических масштабов никчемный плебс, — продолжал ровно Потрошитель. — А потом с упоением и удовольствием держат равнение на ублюдков, за душой у которых — ничего, даже ржавого ломаного гроша.

— Вы это о ком? — озадачился профессор. Потрошитель прошелся вдоль стены. Два шага в одну сторону, два — в другую.

— О преторе Марке Юнии Бруте, — сказал он. — Спросите любого, кто такой Марк Юний? Что он сделал хорошего в жизни? Чем он славен? Никто не ответит. Дай Бог, чтобы четверть вообще вспомнила, кто это. А спросите, кто такой Брут? Убийца Кесаря Гая Юлия!

— Вот! — Профессор вскочил и вытянул руку. — Вы сами же себя опровергаете! Убийца Кесаря! Таким и помнят Марка Юния Брута! Это факт, а не вы ли только что призывали отталкиваться именно от фактов? Не от пустых фантазий, а от фактов!

— Да, это факт, — продолжал Потрошитель. — Но я вам приведу и другой факт: Брутов было двое. Претор Марк Юний и его двоюродный брат, легат Децим Юний. В этот момент Саша понял, что Потрошитель не лжет. Он снова говорил правду. Ломающую привычные взгляды на мир, на историю человечества и его, Сашину, жизнь.

* * *

«Ужин, устроенный Дэефетом в его честь, был ужасен. Не потому, что плох, совсем наоборот. Но обилие еды и вина не соответствовало чину гостя, равно как и новостям. Никаким, абсолютно никаким новостям. Глядя на сидящих рядом старейшин, судей, священников, казначеев, левитов, слушая их льстивые восхваляющие речи, адресованные в первую очередь Дэефету и, конечно, ему, Урии, глядя на то, как они едят, заливая подбородки и пальцы жиром, он не мог отделаться от желания вскочить, перевернуть стол, отнять меч у кого-нибудь из стражей и рубить. Рубить направо и налево, до тех пор, пока в зале не останется никого живого. Если бы люди, собравшиеся здесь, могли почувствовать силу его ненависти, они бы в страхе разбежались. Урия жалел о том, что пришлось отдать меч кентуриону дворцовой стражи. А еще он жалел, что не убил Дэефета раньше. Урия не пил вина и почти не ел, несмотря на то, что почти двое суток во рту у него не было маковой росинки. Даже Дэефет заметил это.

— Почему ты не ешь? — спросил он. — Тебе не нравится пища?

— Я сыт.

— Но ты почти ничего не съел и совсем ничего не выпил! — Брови Дэефета поползли вверх в фальшивом изумлении. — Или жизнь у офицеров моего племянника настолько легка и сытна, что им хватает крох, каких не хватило бы и горлице?

— Жизнь воина не бывает легкой. Иегудейского тем более, — твердо ответил Урия. — Из тридцати трех лет своей жизни пятнадцать я провел в походах и сражениях. И мне было бы стыдно смотреть в глаза моему господину, твоему племяннику, и моим солдатам, зная, что, пока они сражались и погибали под стенами Раббата, я набивал брюхо, — легионер указал на собравшихся за столом, — подобно им. В зале мгновенно наступила тишина. Головы всех присутствующих дружно повернулись в сторону трона. Урия отметил, что они даже перестали жевать. Так и застыли с недоеденными кусками в руках. Даже проглотить уже прожеванное побоялись. Никто не смел пошевелиться, пока говорит Дэефет.

— Ты забыл добавить „мой Царь“, хеттей, — произнес тот, и легионер на мгновение увидел вспыхнувший в глазах Царя странный желто-белый огонь.

— Мой Царь, — без всякого выражения сказал Урия. В глазах всех присутствующих загорелся неподдельный интерес. Офицер позволил себе дерзость, за которой неминуемо последует царский гнев. Придворным было интересно, какую форму он примет на этот раз? К тому же многие сидящие сейчас за столом знали о том, что Дэефет приводил жену Урии во дворец. Многие догадывались зачем. Столь странное поведение офицера вполне могло быть вызвано тем, что ему стало известно о связи Царя с его женой. Дэефет несколько секунд молчал, глядя на Урию. Вопреки его ожиданиям, легионер не отвел взгляда, не смутился, не испугался. Это было плохо. Конечно, один человек — всего лишь пылинка, невидимая крохотная букашка пред оком Господа, но где один, там и десять. А где десять, там и сто, и тысяча, и легион. Как только перестанут бояться и почувствуют, что отсутствие страха ненаказуемо. Дэефет улыбнулся, затем хмыкнул. Кто-то из присутствующих поддержал смешок, угодливо хихикнув. Царь хмыкнул еще раз, а затем захохотал во весь голос, откидываясь на троне. В зале уже стоял безудержный хохот. Каждый старался смеяться громче других, надеясь, что Царь отметит это. И только Урия оставался совершенно серьезен. Он поднялся и теперь смотрел на хохочущую толпу. На смуглом лице застыла смесь презрения и ненависти. Дэефет это отметил тоже. Он на секунду оборвал смех, чтобы сказать:

— А вот мой племянник именно так и поступает! И захохотал снова. Все присутствующие захохотали тоже. Урия выждал несколько минут, затем отвернулся и пошел к двери, услышав, как за его спиной, словно под мечом палача, наступает тишина. И в этой тишине прозвучал негромкий голос Дэефета:

— Я не отпускал тебя, хеттей. Урия остановился, обернулся, сказал спокойно:

— Я скакал двое суток от Раббата до Иевус-Селима. Завтра мне возвращаться. Это еще двое суток пути. Я должен отдохнуть перед дорогой.

— Ты снова забыл добавить: „Мой Царь“, — лицо Дэефета стало мрачным. Урия лишь пожал плечами. Придворные поняли: сейчас грянет буря, и старались укрыться друг за другом, чтобы гнев Дэефета не обрушился ненароком и на них.

— Почему ты так торопишься обратно, хеттей? — В голосе Дэефета клокотала угроза.

— Разве война — праздник, чтобы мне отдыхать и веселиться? — усмехнулся без тени страха легионер. — Или я уже не солдат?

— Говоришь ты как солдат, — подтвердил Дэефет и… улыбнулся. — Ладно, хеттей. Мне нравится твоя отвага. Иди, отдыхай. Завтра утром отвезешь донесение своему господину, военачальнику Исаву. Воистину, неисповедимы пути Господни. Сегодня Царь был в редком расположении духа. Урия развернулся и вышел из залы. Один из левитов поднялся следом за ним.

— Я тоже отправлюсь отдыхать, — заявил он. — Сегодня был тяжелый день. Дэефет, даже не глядя, махнул рукой:

— Казнить его. Левит еще не успел побледнеть, а стражи уже сомкнулись вкруг него, заломили руки.

— Мой Царь, — завопил тот. — Я не… Прости мне мою дерзость, мой Царь. Клянусь, я не хотел… Он упал на пол, стараясь зацепиться, удержаться, объяснить. Стражи потащили левита волоком. Дэефет задумчиво наблюдал за бьющимся телом. Этот в отличие от легионера был глуп. Но глупость иногда опасней безрассудной храбрости и ума. Умные почти всегда больны гордостью и достоинством. Это их слабые места, которые легко использовать. У глупости же нет слабых мест. Вместо того чтобы идти отдыхать, как этот дерзкий хеттей, выказав тем самым презрение и ненависть, глупец выхватывает из-под хитона меч и… через секунду все кончено. Есть ли разница, кто убил тебя, — глупец или человек мудрый? Никакой. Так и умирают могущественные. Именно так, от руки нестерпимо глупого землепашца Аода из колена Вениаминова, погиб моавитский Царь Еглон. Так погиб покровитель молодого Дэефета, жрец Ахимилех, павший от меча глупого наемника Доика. Впрочем, глупец Доик был казнен по приказу мудрого иегудейского Царя Дэефета. И смерть его была пострашнее той, которой умер Ахимилех. Стало ли Доику от этого легче? Дэефет оторвался от размышлений и поднял голову. В тронном зале стояла напряженная тишина. Они так и не осмелились глотнуть, с тех пор как я задал вопрос Урии, подумал Дэефет. Они боятся. И это хорошо. Но сегодня перед их глазами был дурной пример. Они быстро забудут о глупом казненном левите. Но долго будут помнить о храбром и дерзком Урии. Дэефет улыбнулся и негромко, едва ли не себе под нос, сказал:

— Убирайтесь. Кто выйдет из этого зала последним, будет казнен. Переворачиваясь, покатились медные блюда, с остатками кушаний. Опрокидывались, заливая вином ковры, кувшины. Полсотни пар сандалий втаптывали в библское дерево остатки пиршества. Отпихивая друг друга локтями, хватая за одежды, придворные кинулись к дверям. А там уже поджидали двое стражей, с готовностью сжавших рукояти мечей. Слуги смерти. Им все равно, кому рубить голову. Стражи боятся только самого Дэефета и никого больше. Ни в этом мире, ни в том, который придет за ним. Потеряв всю свою величавость, придворные толкались у выхода, стараясь первыми прорваться к заветной двери. Но Дэефет уже забыл о них. Он направился к балкону. Дэефет любил ночную прохладу. Ветер знал тайны тьмы и поверял их ему. Ночь была его временем. С балкона хорошо просматривался весь город. Его город. Дэефет подошел к парапету и оглядел Иевус-Селим. Дома, сады, виноградники. Ближе — крепостные стены, стражей на них, придворных, торопливо сбегающих по лестнице, и… одинокую фигуру, лежащую на камнях у самых крепостных ворот. Дэефет не мог ошибиться, это был Урия. Хеттей не пошел домой, а улегся спать прямо на земле. Нет, Дэефет не боялся ревности Урии. Он вообще не испытывал страха ни перед кем, кроме Га-Шема и… иногда Гончего. Но Дэефет рассчитывал подстраховаться. Если бы случилось невероятное и Гилгулу удалось бы покинуть Раббат, он не мог бы с уверенностью сказать, кто отец ребенка Вирсавии. Дерзкий же хеттей разрушил его замысел. Дэефет быстро вышел с балкона, прошагал через зал, спросив на ходу стража:

— Кто это был?

— Завулон. Левит, — усмехнулся тот.

— Хорошо. Дэефет почти бегом спустился во двор и направился к воротам. Зрение не подвело его. Спящий действительно оказался Урией. Хеттей лежал, завернувшись в плащ. Глаза легионера были закрыты, на лице написано спокойствие. Казалось, Урия спит, но при звуке приближающихся шагов он мгновенно открыл глаза, отбросил плащ и вскочил. Рука его метнулась к ножнам, но, не найдя меча, застыла, а затем опустилась медленно. Дэефет улыбнулся. Все-таки хеттей боялся его. Пусть немного, совсем чуть-чуть, но боялся.

— Ты все больше удивляешь меня сегодня, — сказал Дэефет, подходя ближе.

— Чем же?

— Своими странными поступками. Почему ты не пошел домой, а спишь здесь, на голой земле? Урия усмехнулся. Дэефет мог бы поклясться, что на мгновение, всего на одно мгновение, в глазах хеттея вспыхнуло торжество.

— Ковчег и Израиль и Иуда находятся в шатрах, — ответил легионер, — и Господин мой Иоав и рабы господина моего пребывают в поле, а я пойду в дом свой есть и пить и спать со своею женою! — Он усмехнулся. — Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я не сделаю.[12]

— Не пойму я природы твоих речений, хеттеянин, — понизив голос, произнес Дэефет.

— Так ли? — отозвался тот без всякого почтения. — Она та же, что и у твоих псалмов, Царь иегудейский.

— Вот оно что. Мне следовало это предвидеть, — пробормотал Дэефет. — Что тебе известно?

— Многое, что не было известно раньше.

— Кто пророчил тебе?

— Тот, кто достойнее тебя, — ответил Урия.

— Кто еще слышал пророчества?

— К моей великой скорби, я один.

— Ты нарушил Закон, узнав будущее, — заметил Дэефет.

— Мое будущее ясно и без пророчеств. — Урия расправил плечи и улыбнулся. — Твои левиты могут убить меня, но и только. Жить в Иевус-Селиме страшнее.

— Иди домой, хеттей.

— Разве пес я, что ты кормишь меня объедками?

— Ты хоть понимаешь, от чего сейчас отказался, хеттей? — прищурился Дэефет.

— От тебя.

— Ты отказался от Га-Шема.

— Я отказался от покорности и страха. Если это и есть Га-Шем, значит, я отказался и от него. И… — легионер указал на крепостную стену, за которой раскинулся спящий Иевус-Селим, — если это Га-Шем, то лучше бы у Палестины вовсе не было Бога.

— Ты глуп, хеттей.

— Я как раз начал умнеть, Царь Иегудейский.

— Потому что отказался и от жизни, — равнодушно закончил Дэефет.

— Жизнь моя — самое ничтожное из того, о чем мы говорили. Дэефет подумал секунду, затем кивнул, сказал равнодушно:

— Ты сделал свой выбор, хеттей, — затем он отвернулся и зашагал ко дворцу. Оставшись в одиночестве, Урия снова завернулся в плащ и лег на землю. Поерзал, устраиваясь поудобнее, закрыл глаза и тут же уснул. Он слишком устал за последние двое суток. Дэефет же, поднявшись в тронный зал, приказал слугам резко:

— Все для письма. Через секунду ему принесли кожаную полосу, палочку для письма и окрашенную сажей воду. Прежде чем начать писать, Дэефет еще раз взвесил все „за“ и „против“ своего выбора. То, что Урия должен умереть, он решил твердо. Единственное сомнение, как это лучше сделать? Казнить? Это было бы быстрее и удобнее. С другой стороны, не следует доводить страх до той грани, за которой он становится неуправляемым. Не только хеттей, но и многие другие могут перестать бояться, если страх перерастет их. А вот если Урия погибнет в бою, то это можно представить как кару Га-Шема. Они уже впитали запрет поднимать руку на Царя. Дэефет сам научил их этому, дважды не убив Саула при удобной возможности и раструбив о своем благородстве по всему царству иегудейскому. Если уж он, Царь, не осмелился поднять руку на помазанника божьего, то разве отважится на такое смертный? Важно, чтобы они выучили следующий урок: гнев Га-Шема бывает ужасен даже за дерзкие речения. „Да, — подумал Дэефет, — пожалуй, так лучше всего“. Он обмакнул палочку в черную воду и старательно вывел на гладкой коже: „Поставь Урию Хеттеянина там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб был он поражен и умер“.[13] Свернув письмо, Дэефет запечатал его личной царской печатью и протянул стражу:

— Отдашь это утром хеттею Урии, что спит у ворот.

— Да, мой Царь, — кивнул тот.

— Пусть передаст письмо в руки Иоаву, моему племяннику, своему Господину.

— Да, мой Царь. Дэефет улыбнулся и, повернувшись к слугам, убиравшим остатки ужина, приказал:

— Оставьте меня. Он хотел отдохнуть. Он хотел побыть один. Он устал. Это был тяжелый день».

15 часов 07 минут

— Это плод вашей фантазии, — продолжал выкрикивать профессор. — Не более! Вашей больной фантазии!

— В самом деле? — не переставал улыбаться Потрошитель.

— Историки утверждают обратное. Брут в отличие от Каски был смелым, отважным, хотя и не слишком честным человеком. Разъяренная толпа разыскивала заговорщиков, чтобы покарать за убийство Кесаря. Римляне даже разорвали одного из трибунов, по ошибке приняв его за заговорщика.

— Этого трибуна звали Гельвий Цинна, — подтвердил убийца. — К сожалению, вы правы. Во все времена и в любой стране плебс предан тому, кто больше платит и сытнее кормит. Марк Антоний зачитал духовное завещание Кесаря, по которому народу отходили сады Гая Юлия, а каждый горожанин получал по семьдесят пять динариев. Естественно, толпа тут же возроптала против убийц «милосердного» Кесаря. Не такой уж плохой, выходит, он был. Можно даже сказать — хороший. И даже очень. О народе позаботился. Семьдесят пять динариев — не пустяк. Серьезные деньги. Плебс верит чистому и приятному звону монет, а до возвышенных идей ему дела нет. Идеи нельзя пощупать, пересчитать и положить в карман. Их нельзя попробовать на зуб. На них нельзя ничего купить. Идеи пугают плебс. Кстати, завещание Гая Юлия — не более чем ловкая фальсификация. Банальная фальшивка. Никакого завещания на самом деле не было! Антоний просто умно воспользовался моментом и вызвал у народа нужную себе реакцию.

— Ну, ваши инсинуации относительно фальшивого завещания смешны. Смешны и абсолютно недоказуемы! Как и утверждение насчет жестокости Гая Юлия.

— Бросьте, профессор, — засмеялся Потрошитель. — Неужели вы действительно верите в то, что Галльское восстание и Александрийский бунт случились по причине чрезмерного милосердия Кесаря?

— Насколько мне известно, Общегалльское восстание было восстанием плебса, то же самое и с египтянами.

— Верно. Но плебс не ропщет и не бунтует от сытой и спокойной жизни! Равно как и свои собственные граждане.

— Вы, конечно, имеете в виду Гая Помпея?

— Именно его я и имею в виду. Его, а заодно и три сотни консулов и сенаторов, среди которых был Марк Цицерон, не самый глупый гражданин Рима, между прочим. А также и две тысячи всадников и воинов наиболее преданного Цезарю Десятого легиона Лабиэна. Хотя, — Потрошитель потерянно махнул рукой, — по мнению ваших историков, наверное, все эти люди — обычные злодеи, не способные отличить черное от белого. Что же касается Марка Юния… По вашей трактовке получается, что смелый и отважный Брут был смел и отважен настолько, что, — возглавляя заговор! — возложил самую шаткую, сложную и ответственную его часть на «трусливых» Туллия и Каску. Не кажется ли вам, что это глупо?

— Но, если заговорщиков поддерживала толпа, почему они бежали из Рима? — ехидно спросил профессор.

— Из-за Марка Антония, разумеется. Вот уж кто отлично чуял запах власти и грядущего богатства. Пока заговорщики пытались успокоить толпу, Антоний уговорил Восьмой легион ветеранов Цезаря встать на свою сторону, пообещав щедрое вознаграждение каждому солдату. Заговорщики не учли, что кто-то может использовать ситуацию против них. Одним удалось бежать, другие были убиты. Римляне сменили деспотичного Гая Юлия на еще более страшных Марка Антония, Октавиана и Лепида. На Второй Триумвират. К сожалению, именно так и случается чаще всего. — Потрошитель вздохнул. — Благими намерениями вымощена дорога в ад. Саша вяло прислушивался к перепалке. Потрошителю снова удалось поколебать его твердую веру в то, что он стал жертвой аферы. «Ладно, — думал он полусонно, присаживаясь на корточки у стены. — Допустим, видения — результат гипнотического воздействия. С того, первого разговора. Допустим, Потрошитель при помощи нейролингвистических приемов погрузил его в транс и надиктовал фальшивые воспоминания. Такое вполне возможно при использовании глубокого гипноза. А шесть часов — немалое время». Но Саша всерьез сомневался, что дилетант сумел бы настолько легко вывести из себя профессора. Разве что глупостью суждений, но об этом профессор сказал бы сразу. А они ведь беседуют уже… Саша посмотрел на часы. Ого, без малого четыре часа. А он даже не заметил, как прошло время!

— Вы — демагог! — закричал профессор, вскакивая. — Демагог и самый обычный враль! Прячете ограниченность собственных познаний за дичайшим по своим масштабам и невежеству вымыслом! Потрошитель усмехнулся. Он, как и в начале разговора, оставался идеально спокоен и выдержан. Саша не заметил в нем даже крупицы волнения.

— Вы утверждаете, что я — лжец? — только и спросил убийца.

— Совершенно верно! Ваши познания в области древней истории поразительно поверхностны! Школьники пятого класса сведущи в ней куда более вас, милостивый государь! Вы не знаете самых элементарных вещей! И при этом у вас хватает наглости заявлять, что вы все видели своими глазами? Большей лжи мне слышать не приходилось за всю свою жизнь! Из каких фантастических книг вы набрались всей этой псевдоисторической бредятины? Откуда черпали свои, с позволения сказать, «факты»? Потрошитель улыбнулся еще шире и доброжелательней.

— Хорошо, профессор. Допустим, я плохо разбираюсь в древней истории. Но в новейшей-то истории я разбираюсь очень хорошо. И чтобы вновь не показаться вам голословным, задам один вопрос: вы помните свою студентку, стройненькую, хрупкую блондинку со второго курса, слушавшую ваши лекции как раз по истории Древнего Востока? Помните?

— Предположим, — надменно сказал профессор. — И что же?

— Ту самую, которая боготворила и историю, и вас заодно.

— И что же?

— Она уже сделала аборт? Или вам так и не удалось ее уговорить? Лицо профессора пошло красными пятнами. Он фыркнул от возмущения и прошипел:

— Вы на что это намекаете, милостивый государь?

— Я? Да Господь с вами, профессор, — театрально «изумился» Потрошитель. — Разве же я намекаю? Я как раз выражаюсь совершенно определенно. Или вы опять скажете, что мои слова не более чем наглые инсинуации невежды? Ошалевший от изумления Саша крутил головой, наблюдая за этой пикировкой.

— Ну, знаете… — профессор задохнулся от бессильного гнева.

— Знаю, — вдруг очень твердо оборвал его Потрошитель. — Вы — самый обычный чванливый идиот, начисто лишенный воображения. Качества, абсолютно необходимого хорошему ученому. Тем более историку! Вы — тупица, отрицающий все, что не вписывается в крайне узкие рамочки выдуманной вами же истории. Между тем, профессор, реальная история далеко не столь примитивна, как вы полагаете! Она сложнее, многограннее, интереснее и вместе с тем лживее. И если вам так и не удалось этого понять, значит, вы из числа «Плутархов»! Тех самых «историков», которые лишают будущего не только себя, это бы еще половина беды, но и своих детей, и детей своих детей, и детей их детей, и так до бесконечности. Вы убиваете память, вытравливая ее своими кривобокими баснями чище, чем кислотой. — Он на секунду замолчал, а затем продолжил: — В тысяча девятьсот девятом году, в Берне, тридцатилетний ученый Альберт Эйнштейн сказал доктору Рослину Д'Онстону…

— Кто этот Д'Онстон? — задыхаясь от возмущения, спросил профессор. — Никогда о таком не слышал.

— Это я, — ответил Саша. — В прошлой жизни.

— Так вот, — спокойно продолжил Потрошитель. — Эйнштейн сказал доктору Рослину Д'Онстону следующее: «Воображение важнее знания»! А уж Эйнштейн-то был очень неглупым человеком. Помните об этом, профессор. — Он отвернулся к окну, бросив через плечо. — А теперь уходите. Вы мне неинтересны. Профессор вылетел из бокса, словно на него плеснули кипятком. Саша автоматически кивнул и рванул следом.

— А ты, Гилгул, — по-прежнему через плечо добавил Потрошитель, — тщательнее выбирай себе спутников. Иначе мы зря потратим драгоценное время. Саша, не ответив, выскочил в коридор. Профессор стоял в лифтовом холле, нетерпеливо поглядывая на горящую стрелочку — сигнал вызова кабины. Всем своим видом он выражал смертельную обиду, похоже, что не только на Потрошителя, но и на весь мир, а уж на Сашу, устроившего ему подобный разговор, точно. Саша направился к нему, заметив краем глаза, как из палаты с аппаратурой выходит Юля.

— Профессор, подождите минуту! — крикнул Саша на весь коридор. — Не уезжайте. — Двери кабины открылись и закрылись, а профессор остался стоять. — Извините. Я не ожидал, что беседа примет столь резкие формы.

— Ничего, — пробурчал тот. — Вы-то тут совершенно ни при чем, молодой человек. Но, должен заметить, ваш подопечный не сахар. Намаетесь вы с ним.

— Я знаю, — согласился Саша искренне. — Но не могли бы вы сказать, что думаете о его рассказе? Насколько этот человек отступил от фактов?

— Да ни на сколько, — воскликнул профессор, снова краснея. — В том-то и дело, что к общеизвестным фактам он и не приблизился! В истории ваш подопечный, конечно, разбирается, надо отдать ему должное, но его интерпретация событий — это… это что-то дикое! Конечно, я допускаю правомочность существования различных версий, но не настолько же безумных! Надо иметь хоть малейшее уважение к трудам историков.

— Значит, вы не можете определить, лжет он или нет? — разочарованно произнес Саша.

— Видите ли, юноша, — продолжил профессор, немного успокаиваясь. — Беседа, имевшая место пять минут назад, напомнила мне небезызвестный спор двух, простите, дураков. Один другому — красное, тот в ответ — круглое! Я ему — есть свидетельства, а он мне — вранье! Попробуйте докажите одно или другое! Не-воз-мож-но!

— Но, — прервал страстную речь профессора Саша, — лично вы подозреваете, что он — лжец.

— Естественно, — фыркнул профессор. — Разумеется. Двух мнений тут быть не может! Загвоздка в том, что это невозможно доказать. Вот если бы он начал излагать одну из уже существующих версий гибели Цезаря, я бы сразу сказал вам, из какой книги взят тот или иной кусок, кто автор данной версии и в чем она ошибочна. Но он слишком умен, этот ваш Потрошитель. Слишком. Он не пользуется чужими версиями, а создает собственные, абсолютно непохожие ни на одну из ранее существовавших.

— Его рассказ мог бы оказаться правдой?

— Ну, если отмести труды целой плеяды гениальнейших историков прошлого, — вздохнул профессор, — мог бы. Саша оглянулся. Юля стояла в метре от них, слушая разговор, но не вмешиваясь.

— Что? — спросил старик. — Что-то не так?

— Скажите, — Саша наклонился к самому уху профессора, — это очень важно и, клянусь, останется между нами… Он сказал правду? Относительно блондинки, которую вы уговаривали сделать аборт? Профессор отшатнулся. Щеки его стали пунцового оттенка.

— Милостивый государь, — сдавленно выдохнул он. — За кого вы меня принимаете? Спросите любого в нашем институте, и вам скажут, что я никогда — слышите, никогда! — не имел интрижек со студентками! Хотя среди них встречались премиленькие! Никогда! Он нажал кнопку вызова лифта.

— Профессор, извините, — попросил Саша. — Я всего лишь хотел удостовериться…

— Надо иметь хотя бы элементарное чувство такта, — ледяным тоном ответил старик.

— Вы просто представить себе не можете, насколько это для меня важно, — вздохнул Саша. — От того, лжет он или говорит правду, зависит… жизнь человека.

— Ваш подопечный — лжец. — Профессор даже не повернул головы. Так и стоял, уставившись в пластиковую обшивку лифтовой створки. — Уясните это сами и передайте своему человеку! Умный, страшный и очень опасный лжец!

— Умный, страшный, опасный, — повторил Саша. Створки раскатились, и профессор вошел в кабину. Буркнул:

— Желаю всего наилучшего.

— До свидания, профессор. Когда створки захлопнулись, отрезав их друг от друга, Юля подошла к Саше. Она встала у него за спиной и сказала негромко:

— Я могу вас понять.

— Что? — Саша обернулся. — В каком смысле?

— В какой-то момент мне показалось, что этот человек… Потрошитель… абсолютно искренен.

— Мне это кажется гораздо чаще, — упавшим голосом ответил Саша. Если бы девушка сейчас сказала то же, что и профессор, ему стало бы гораздо легче. Но ведь историк признал, что не может опровергнуть рассказ Потрошителя и что рассказ этот мог бы оказаться правдой… Саша вдруг понял, что Юля что-то сказала, а он пропустил сказанное мимо ушей.

— Простите, Юля, вы что-то сказали?..

— Я сказала, что насчет блондинки ваш Потрошитель все-таки ошибся.

— Откуда вы знаете?

— Кое-кто из девчонок пытался «подъехать» к нему на экзамене. Но профессора выводят из себя даже игривые взгляды, не говоря уж о чем-то большем. — Девушка улыбнулась. — Он требует снимать макияж перед его лекциями. Представляете? Саша тоже улыбнулся:

— И что же? Снимаете?

— А куда денешься? — Юля дернула плечом. — Если нет желания слушать лекцию в коридоре — приходится снимать. А без полного конспекта лекций профессор до экзамена не допускает. И потом… знаете, если кому-то благоволят, это чувствуется. Оценки «натягивают», с ответами помогают, ну и прочее. А у профессора любимчиков нет и никогда не было. Это известно всему институту. — Она засмеялась. — Потому-то и экзамены стараются сдавать кому-нибудь другому. У профессора каждый вопрос по билету — расстрел на месте.

— Даже так? — усмехнулся Саша. Настроение у него немного улучшилось.

— Представьте себе, — подтвердила девушка. Она оглянулась. — А почему мы стоим? У вас еще какие-то дела здесь?

— Нет, — покачал головой Саша. — У меня никаких дел больше нет. — И, припомнив слова известного мультипликационного персонажа, добавил: — До пятницы я совершенно свободен.

— Хорошо, — Юля снова засмеялась.

— Может быть, прогуляемся?.. — нерешительно предложил Саша.

— Давайте, — легко согласилась она. Они спустились на первый этаж, вышли на улицу. Небо по-прежнему скрывала низкая серая туча. «Страх» — вспомнил Саша слова Леонида Юрьевича.

15 часов 46 минут «- Рагуил, твой корпус нападет на Раббат с юга. Сделаете вид, что хотите разрушить акведук, — говорил веско Иоав, поглаживая пересекающий лицо уродливый шрам — след филистимлянского меча. — Аммонитяне понимают: те несколько колодцев, что есть в Раббате, не смогут обеспечить город водой. Они перебросят на южную стену все свободные силы. В это время ты, Авесса, — единственный глаз Иоава обратился ко второму офицеру, — скрытно подойдешь к стене с востока. Здесь равнина не освещается, и аммонитяне не заметят вас, пока вы не окажетесь под самыми стенами. Теперь ты, Урия, — он повернулся к мрачному, как сама ночь, легионеру. — Возьми сотню воинов. Когда воины отойдут от ворот, чтобы отбить атаки с востока и юга, твоя сотня штурмом возьмет незащищенную стену и откроет ворота. Два легиона будут ждать неподалеку, под прикрытием финиковой рощи. Едва вы откроете ворота, они ворвутся в город. Урия уже понял: план Иоава кажется осуществимым, но только в стадии замысла. В реальности же он обречен на провал. Аммонитяне видели, сколько воинов встало лагерем против Раббата. А два корпуса никак не спутаешь с тремя. Две манипулы воинов? И с такой силой ему придется штурмовать ворота? Да даже если на стене останется всего полтора десятка лучников, его легионеров перебьют прежде, чем они подойдут к городу на полсотни шагов. Ворота слишком хорошо освещены, а еламитяне слишком хорошие стрелки, чтобы рассчитывать на успех. Вот и наступил момент, о котором предупреждал Царь Аммонитянский Аннон и Царь Иегудейский Дэефет.

— Почему бы нам сразу не начать штурм обоими легионами? — спросил он глухо.

— Нет, — сказал Иоав. — Караульные заметят вас.

— Когда начнется штурм? — Урия знал, что спорить бесполезно. Его Господин не изменит решения.

— Сразу после второй стражи, когда аммонитяне меньше всего будут ждать этого.

— Я успею помолиться?

— Недолго, — предупредил Иоав. Урия поднялся и вышел из палатки военачальника. Иоав же через откинутый полог смотрел ему вслед. Он жалел Урию. Хеттей был отличным воином. Храбрым, смелым, послушным. Он не один раз спасал жизнь самому Иоаву. В том страшном бою с филистимлянами… если бы не меч, подставленный верным оруженосцем, Иоав лишился бы не только глаза, но и головы. И теперь он собственноручно посылает хеттея на верную гибель. Военачальник не мог поступить иначе. Как и прочие, он боялся гнева своего дяди, но… где-то в самой глубине души Иоав надеялся, что произойдет чудо. Урии удастся взять стену и открыть ворота. Тогда Иоав сможет доложить о том, что хеттей, практически без поддержки войска, взял Раббат. Может быть, Дэефет смилостивится. Суд над победителем может вызвать недовольство в войсках.

— Га-Шем, не оставь его, — прошептал он одними губами. А Урия, стоя на коленях в своем шатре и закрыв глаза, просил Господа о том, чтобы тот послал освобождение его жене, Вирсавии, которую хеттей любил больше всего на свете. Легионер не стал просить за себя. В своем будущем он уже не сомневался. Урия даже не знал, к кому обращается, и лишь в одном не усомнился ни на секунду: это был не Га-Шем. В какой-то момент ему вдруг стало легко и спокойно. Он понял, что услышан. Нет, никакого знака не было, просто Урия это почувствовал. Он поднялся, взял меч и вложил его в ножны, а затем вышел из шатра. Шатры его воинов стояли позади офицерских. К ним и направился хеттей. Его солдаты уже надевали латы и шлемы, пристегивали ножны, примеряли к руке щиты. Заметив приближающегося офицера, тысяченачальники и командиры манипул отдали приказ солдатам, и те вытянулись в строй. Урия прошел вдоль плотных, широких шеренг.

— Тысяченачальники, отойдите в сторону, — приказал он спокойно. — Я буду говорить не для вас. Ночная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров, позволяла ему не слишком повышать голос.

— Сразу за второй сменой начнется штурм, — медленно сказал Урия. — Силой двух манипул я должен захватить ворота Раббата после того, как аммонитяне снимут со стены свободных стражей, чтобы отразить ложные атаки с юга и востока. — Он выждал, старясь уловить настроение солдат. Строй хранил бесстрастное молчание. — Мы дрались бок о бок не в одном бою, — продолжал Урия серьезно, — и привыкли доверять друг другу. Я не стану лгать и теперь. Те две манипулы, что пой