home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава первая

Порт-о-Пренс – город дикий, краски в нем – буйные, климат – животворящий, а эмоции и ощущения пронизывают окружающий воздух, как пена морского прибоя под порывами ветра. Всеобщая нищета, таинственная, непостижимая и по-своему прекрасная, придает жизни в этом городе какой-то особый беспорядок, который можно сравнить, пожалуй, лишь с непрерывным мельканием пестрых крыльев порхающей в воздухе, никогда не отдыхающей бабочки.

В этом древнем прибежище пиратов, так и не вступившем в эпоху цивилизации, сам воздух насыщен ощущением беспокойства и непредсказуемости, – пожалуй, именно этой возможности вздохнуть одновременно тревожно и свободно нам так не хватает сегодня в нашем усталом, погрузневшем мире. Люди, живущие в этом городе, как и во всей стране Гаити, почти поголовно безграмотны. О личной безопасности здесь не приходится даже мечтать. И, несмотря на все это, именно здесь можно познать редчайшее единение двух противоположных друг другу чувств: уверенности, какую дарует только бессмертие, и беспокойства, предчувствия чего-то нового и неизведанного, которое свойственно лишь преходящей мимолетной юности. Этот фейерверк эмоций пробуждает и заставляет бить фонтаном воображение любого, даже не самого сентиментального человека. В извилистых запутанных переулках этого города чужеземец в первую очередь обращает внимание на древних старух, чей род напрямую восходит к рабам, которых везли в Америку через Гаити. Наверное, нигде в мире нет на улицах такого количества даже не пожилых, а именно древних и дряхлых старух. Лишь привыкнув к этому зрелищу, иностранец начинает обращать внимание на остальных местных жителей, которые на вид словно находятся в каком-то полусонном состоянии, что, однако, не мешает этим людям множить население страны буквально день ото дня. Возникает ощущение, что жители Гаити принадлежат не к нашему поколению, а целиком вышли из какого-то другого времени – из той древней эпохи, когда люди не боялись ни смерти, ни будущего. Той эпохи, когда восприятие реальности заключалось в умении забыть о своем собственном существовании, равно как и о существовании окружающего мира. Ни о каком взаимодействии с другими народами, ни о каком межкультурном взаимодействии в ту давнюю – и сегодняшнюю для Гаити – эпоху не могло быть и речи. Именно здесь, и только здесь, в этом замкнутом, без единой отдушины мире выносится окончательный приговор всей философии, ввергнувшей наш мир в упадок и хаос.

В общем, нет ничего удивительного в том, что именно здесь, в окрестностях этого перенаселенного города, совершенно случайно был найден человеческий череп, выпадающий из любой существующей научной классификации и коренным образом отличающийся от тех археологических находок, которые шаг за шагом восстанавливают звенья цепи эволюции человека как биологического вида. Ученых отличает известная склонность давать найденным вещам названия, навешивать на них бирки и привязывать их к тому или иному моменту прошлого с поистине вульгарным детерминизмом; таким образом они пытаются навести порядок на свалке исторических событий, превратив ее в подобие хорошо организованного склада. Если у какой-то вещи нет ярлыка, того самого удостоверения личности, которое требуется людям, то ее как бы и не существует. Но этот странный череп, найденный под стенами полуразвалившегося старинного форта, одним своим появлением взорвал всю имеющуюся на сегодняшний день генеалогию человека и человекоподобных существ, явив собой занятную и, пожалуй, едва ли разрешимую загадку, которая не может оставить равнодушным любой пытливый ум, не растерявший способности удивляться.


Дело было тихим летним вечером. Несколько ребятишек точь-в-точь того же возраста, что и пастушки из Фатимы, которым явилась Дева Мария, играли на пляже. Изумрудное, с тонкими, ослепительно сверкающими золотистыми прожилками море было тихим и ласковым. Много часов кряду оно служило колыбелью для невинных игр этих беззаботных созданий, которые, не зная, чем еще заняться, проводят на берегу моря день-деньской, перемещаясь с прибрежного песка в воду и обратно, – с самого утра до позднего вечера, до того часа, когда гаснущие золотые прожилки рассекают волны и со стороны моря на берег выплескиваются густые вязкие чернила ночной мглы. Двое мальчишек и девочка принялись за привычное, но оттого не менее захватывающее дело: они рылись в песке на пляже, пытаясь найти перламутровые раковины, красивые камешки и другие сокровища – уже не морского происхождения. Никакой шторм не мог оставить на пляже столько полезных и ценных вещей, сколько теряли здесь богатые туристы. Хорошенько покопавшись в песке, при определенном везении можно было найти темные очки, пачку хороших американских сигарет, браслеты, часы, а то и бумажник с чистенькими и сухими долларами, которых, вполне возможно, хватило бы если уж и не на то, чтобы раз и навсегда разбогатеть, но по крайней мере чтобы облегчить бремя тягот и лишений – неотъемлемых спутников жизни большей части населения на этом острове. Сам пляж представлял собой участок спорной территории, за которую вели беспрестанную борьбу две могучие державы – суша и море. Сложившаяся де-факто граница владений двух враждебных стихий была отмечена нестройной шеренгой высоких, качающихся на ветру пальм. Между этим строем и линией прибоя как раз и находилась полоса прибрежного песка, постоянно подвергавшаяся набегам штормовых волн. Лишь за передовым частоколом пальм жадно ловили солнечные лучи омытые тропическими ливнями травы, кусты и деревья самых разных видов.

Устав от поисковых работ, дети время от времени прекращали их и валялись на песке, отдыхая и набираясь сил. Время очередного перерыва подошло как раз в тот час, когда солнце, на глазах наливающееся красным, все стремительнее скатывалось к линии горизонта. Подавленные мрачным величием заходящего светила, дети, лежавшие до этого неподвижно, вдруг стали елозить по песку, словно пытаясь закопаться в него, скрыться от неведомой опасности, слиться с золотистой, залитой багровыми лучами поверхностью пляжа. В эту игру они часто играли на закате. Вот только на этот раз Амитье, самая младшая девочка из компании, наткнулась в песке на что-то гладкое и твердое и непроизвольно отдернула руку. Выждав секунду-другую, она, влекомая любопытством, стала раскапывать песок вокруг этой непонятной штуки, которая так бесцеремонно нарушила мягкую сыпучую гармонию вечернего пляжа. Чтобы ускорить процесс, Амитье встала на колени и начала энергично, горсть за горстью, отбрасывать песок в разные стороны. Несколько минут работы – и неизвестный предмет предстал перед нею во всей своей красе. Не на шутку перепугавшаяся при виде этакой диковины, Амитье во весь голос закричала, подзывая к себе друзей-приятелей, возившихся в песке неподалеку:

– Allons! Allons! Vite…[2]

Услышав испуганный крик девочки, мальчишки со всех ног бросились к ней. Их взорам предстал извлеченный из песка странный предмет, подсвеченный кроваво-красными лучами раненого солнца. На некоторое время вся компания лишилась дара речи. Все молчали, каждый словно выжидал, уступая другим возможность первыми высказаться по поводу столь неожиданной находки. По форме извлеченный из песка предмет больше всего напоминал человеческую голову или, если сказать точнее, костяную основу того, что прежде было головой. Да, это было не что иное, как гладкий, округлый, правильной формы человеческий череп – с глазницами, из которых когда-то смотрели на мир чьи-то глаза, с теменем и затылком, с височными костями и ушными отверстиями, со скулами и даже с несколькими сохранившимися пожелтевшими зубами, которые некогда, несомненно, были прикрыты привычными к широкой улыбке губами. Bee перечисленное выглядело вполне нормально и вызывало вполне естественное душевное смятение и некоторый страх, которые возникают при созерцании человеческих останков, лишенных покрова из мягкой плоти. Впрочем, куда большее впечатление произвел на компанию ребятишек тот странный, показавшийся им необъяснимым и, более того, попросту абсурдным факт, что вместо носа, то есть на том самом месте, где у черепа должна находиться дыра, в которую смерть со временем превращает наш орган обоняния, у этой штуковины торчала длинная и гладкая кость, придававшая этому костяному контуру ироничное и даже дерзкое выражение. Рассмотрев неожиданную находку со всех сторон и во всех мыслимых ракурсах, дети приняли единогласное решение отнести череп на привокзальный рынок, где обычно собирались колдуны, целители, простые крестьяне и мелкие воришки, чтобы попытаться продать то, что было собрано, найдено или украдено. Отличительной чертой этого рынка был ассортимент предлагаемых товаров: пожалуй, нигде в окрестностях не выставлялось на всеобщее обозрение такого количества странных и абсолютно непригодных к практическому использованию вещей. Сюда же приезжали и местные художники, сдававшие оптом свои картины торговцам-перекупщикам. Полотна, исполненные в яркой, кричащей, даже, пожалуй, безвкусной гамме, с некоторых пор стали пользоваться успехом у любителей и коллекционеров примитивистского искусства, что позволило этой далекой от академизма живописи завоевать себе кое-какое место под солнцем, а главное – на рынке. Свойственная этим полотнам простота, и даже наивность, пожалуй, и являлась той самой отличительной чертой, «фишкой», которая, по мнению искусствоведов и просто заезжих покупателей, отличала их от претенциозной мазни, намалеванной в любом другом уголке мира. У Амитье была тетя, которой принадлежала небольшая лавочка на этой ярмарке чудес и безделиц. Без лишних сомнений и споров дети запихнули носатый череп в подвернувшийся полиэтиленовый мешок и, добежав до рынка, вручили свою находку старухе Лурдель.

Тетка Амитье была далеко еще не старой женщиной, несмотря на привязавшееся к ней прозвище Старуха. Негритянка лет пятидесяти, она обладала на редкость пышными формами и до невозможности ослепительной улыбкой. Одевалась оригинально и вызывающе ярко даже по местным меркам. Сочетание цветов в одежде она подбирала не то под настроение, не то просто как бог на душу положит. Ей ничего не стоило надеть оранжевое с желтым, скомбинировать кадмиевую синеву с зеленью пера попугая, соединить в одном наряде фиолетовый и ярко-красный цвета. Эта колористическая асимметрия выделяла Лурдель из толпы и делала ее заметной даже на значительном расстоянии. Взгляд любого человека, хотя бы и не имевшего к ней никакого отношения, неизбежно цеплялся, а затем и останавливался на этой кричащей радуге, которая переливалась и двигалась в такт плавным движениям столь внушительного вместилища беспокойной человеческой плоти.

В качестве вознаграждения за принесенную ей диковину Лурдель выдала ребятишкам горсть мелочи и с дюжину карамельных конфет. Довольные столь выгодным обменом, те через несколько минут уже и забыли о дерзко глядящем на мир черепе с длинным носом, похожим на клюв какой-нибудь водоплавающей птицы.

Лурдель сразу же поняла, что к ней в руки попала весьма любопытная вещица. Ей и в голову не пришло выставлять такую редкость на прилавок в лавке – бок о бок со всяким барахлом, которое она пыталась сбыть случайным покупателям под видом антиквариата или произведений самых талантливых мастеров местных художественных промыслов. Лурдель не умела ни читать, ни писать, что, впрочем, не помешало ей выработать настоящее чутье на действительно интересные и редкие вещи. Кроме того, за долгие годы одинокой, полной лишений и невзгод жизни она опытным путем научилась практически безошибочно определять максимальную продажную цену любой попавшей к ней в руки вещи. Не хуже любого специалиста по экзотическому искусству не хуже самого заслуженного искусствоведа-антиквара она могла отличить фальшивую вещь от подлинной, а истинное произведение искусства от заурядной поделки. В конце концов у столь просвещенной продавщицы даже сформировалась своя клиентура – заезжие европейцы, которых приводили в дом к Лурдель крутившиеся около иностранцев жуликоватые посредники.

Главным и, пожалуй, самым ценным поставщиком клиентов был для Лурдель китаец Андре – сын эмигрантов, живших, так же как и она, мелкой торговлей. Как и большинство неглупых молодых людей, Андре категорически отверг перспективу посвятить свою жизнь рабскому труду на бескрайних плантациях сахарного тростника, располагавшихся в глубине острова. Больше всего на свете он ненавидел белых, и в особенности – землевладельцев. Его родители бежали на Гаити, спасаясь от коммунизма, но так получилось, что сам Андре, прожив большую часть жизни в Порт-о-Пренсе, стал убежденным сторонником антикапитализма и последовательно, впрочем без особого успеха, пропагандировал среди окружающих идеи классовой борьбы. В тот вечер Андре заглянул в маленький домик Лурдель, спрятавшийся в лабиринте припортовых переулков.

– Bonsoir, madame, cette nuit je vous porterais trois touristes, tr`es riches, trois europ'eens…[3]

Андре сообщил Лурдель, что сам лично приведет к ней этих туристов. Все они были белыми. Один, по информации Андре, являлся сыном знаменитого мексиканского киноактера. Двое других, беспородных, были, без сомнения, типичными простодушными интеллектуалами. Андре быстро вычислял этих людей в толпе туристов, определяя их по какой-то особенной наивности и неистребимой склонности доверять первому встречному. Получив от Андре предварительную информацию, Лурдель прибрала в своей лачуге и даже постелила на импровизированный стол, сделанный из двух подпорок и куска широченной корабельной доски, старую, расползающуюся по ниткам скатерть с остатками набивного рисунка в виде огромных цветов.

На скатерть были выставлены в строгом, но ведомом одной лишь старухе Лурдель порядке ее сокровища. По большей части это были вещи, так или иначе связанные с морем: выброшенные на берег после кораблекрушений куски палубы и бортовой обшивки, навигационный инструмент, карты, перья, кинжалы, куски старой полуистлевшей ткани, которые, по словам почтенной торговки, когда-то покрывали окровавленную голову того или иного пиратского капитана… Переставив некоторые вещи, Лурдель удовлетворилась полученным результатом и несколько недоверчиво взялась за полиэтиленовый мешок, в котором по-прежнему покоился тот самый череп, что чуть раньше, еще до вечерних сумерек, принесла ей племянница с двумя приятелями. Лурдель попыталась было поставить череп рядом с другими жемчужинами своей коллекции, но почему-то так и не смогла найти ему подходящее место на столе. Это дерзкое выражение, этот торчащий, словно обвиняющий перст, нос мгновенно умаляли достоинства всех остальных сокровищ. Череп притягивал к себе все внимание. Лурдель даже рассердилась и через некоторое время приняла решение снова убрать эту диковину в мешок – с глаз долой. «Дурацкая игрушка, – раздраженно подумала она, – не место ей среди настоящих ценностей. Rien, pas de tout! [4] У меня ведь не просто лавка сувениров, а коллекция самого настоящего антиквариата».

Около девяти часов вечера китаец Андре вел по мрачным переулкам Порт-о-Пренса трех молодых людей, каждому из которых было лет по тридцать. Компания направлялась в сторону порта, и трое туристов, выполняя рекомендации Андре, старались не привлекать к себе лишнего внимания, в особенности когда им приходилось проходить мимо агрессивно настроенных пьяных, бродяг и каких-то подозрительных субъектов явно жуликоватого вида, которые ошивались у дверей таверн и домов с сомнительной репутацией. Проходя мимо кафе «Кюль-де-Сак», названном так в честь самой богатой провинции Гаити, они стали свидетелями драки между мулатом и каким-то рыжеволосым немцем. Поединок на кулаках продолжался недолго. Все закончилось буквально через несколько секунд одним стремительным как молния ударом ножа. Тяжелораненый европеец стал оседать на землю, а его противник скрылся в темноте, задержавшись лишь на мгновение, чтобы излить на поверженного оппонента еще пару-тройку ругательств: «Cochon, merdeuse,[5] fallaka». Что означало последнее слово, принадлежавшее явно к местному пиджину, не мог сказать никто из трех присутствовавших при этой сцене иностранцев, и это несмотря на то, что один из них – итальянец – преподавал в университете не что иное, как лингвистику.

Наконец, изрядно напуганные и уставшие от полной острых впечатлений прогулки, они оказались в одном из насквозь проржавевших от соленой морской влаги портовых переулков. Вскоре Андре подвел гостей к маленькому желтому домику с зелеными ставнями на окнах – резиденции почтенной мадам Лурдель.

– C'est ici [6], – сказал Андре и для большей верности указал в сторону дома пальцем.

Тем временем уважаемая сеньора с неожиданной легкостью и проворством сама распахнула дверь дома, чем привела гостей в некоторое смущение.

– Entrez, entrez, s'il vous pla^it [7].

Трое молодых людей, для которых неожиданные, нестандартные ситуации, возникающие в ходе путешествий в стороне от традиционных туристских маршрутов, не были в диковинку, не заставили себя долго упрашивать. Едва они переступили порог хижины старухи Лурдель, как хозяйка преподнесла им по рюмке бодрящего напитка собственного изготовления. Живительная жидкость представляла собой смесь тростникового сиропа и водки. Ни один из гостей не стал отказываться от этой убойной смеси. Более того, к их удивлению, напиток оказался не омерзительным, как можно было бы предположить, а вполне приятным на вкус. Тесное помещение было битком забито какими-то странными, будоражащими воображение предметами. Все стены увешаны исполненными в пестрой гамме картинами, изображавшими отправление обрядов некоего не поддающегося классификации религиозного культа. Дальний угол комнаты под окном был выделен под кухню. Очаг как таковой представлял собой газовый баллон и ржавую плитку с одной-единственной конфоркой. В стену над кухонным столом были вбиты гвозди, на которых висели прокопченные и помятые сковородки. Под ними в маленьком, изъеденном древоточцами, покосившемся серванте выстроились в ряд щербатые тарелки и несколько латунных стаканов. Было похоже, что это «богатство» представляло собой всю посуду, имевшуюся в распоряжении хозяйки дома. Гости не успели толком оглядеться, а мадам Лурдель, как всегда широко улыбаясь, уже пригласила их пройти в соседнюю комнату, где она выложила те вещи, которые, по ее мнению, могли заинтересовать столь образованных и безусловно состоятельных молодых людей европейского вида.

– C'est tr`es amusant [8], – произнес итальянец, стараясь продемонстрировать любезность.

На самом деле, окинув взглядом выложенные на столе вещи, он не нашел среди них ничего интересного. Для него все эти предметы были просто старьем, не вызывавшим в его памяти никаких ассоциаций. Мадам Лурдель тотчас же уловила ход мысли посетителей и, не собираясь терять времени даром, равно как и не желая упускать I потенциальных покупателей, поспешила налить им еще по рюмке своего чудодейственного снадобья. При этом она как бы невзначай стала рассказывать гостям о том, что собой представляют некоторые из ее сокровищ и как они появились у нее в доме.

Свой рассказ мадам Лурдель начала с одного из тех предметов, который, по ее словам, был, пожалуй, самым старым и ценным экспонатом ее коллекции. Речь шла о позолоченном бинокле, который ей явно не без труда удалось отчистить до блеска. У оптического прибора была разбита линза. Кроме того, отсутствовали шестеренки механизмов, которые служат для изменения фокусного расстояния.

– Этот прибор попал ко мне в руки со дна моря, – торжественно, чуть нараспев, словно собираясь рассказать гостям сказку, произнесла Лурдель. – Так иногда случается. Много лет спустя после кораблекрушения море возвращает людям вещи, утраченные, казалось бы, навсегда. Вот, если вы обратите внимание, – с этими словами Лурдель взяла бинокль в руки и подняла его над столом, – здесь на ободке выгравированы какие-то буквы. Вы люди образованные и, наверное, смогли бы их прочитать.

Лурдель почти насильно заставила молодых людей внимательно рассмотреть тщательно вычищенную лично ею поверхность бинокля. Действительно, на сверкающем боку окуляра можно было разглядеть несколько выгравированных букв. Гости-покупатели без труда прочли краткую надпись: «Lone».

– Готов поспорить, – сказал друзьям Марк Харпер, – что этот бинокль принадлежал моряку с какого-нибудь английского корабля. Британские пираты хорошо поработали в этих краях. В чем, в чем, а в жажде наживы этим ребятам не откажешь.

Лурдель улыбнулась: все шло по плану. Она привычно обрабатывала покупателей, подводя их как бы невзначай к той теме, которая служила безошибочно действующей наживкой для всех европейцев, бывавших в ее доме. Этой темой была морская романтика, и в особенности – пиратство.

– Monsieurs [9], – продолжала она декламировать, – море – это огромный котел, и на дне его покоятся бесчисленные тайны, ключ к которым могут нам дать только те предметы, что волей волн и случая вновь оказываются на берегу.

Не переставая говорить, негритянка взяла со стола шкатулку и открыла ее. На оборотной стороне крышки оказался портрет неизвестной дамы с печальным, меланхоличным взглядом. Итальянец с восхищением разглядывал лицо незнакомки.

– Это же просто мадонна, – заявил он наконец. – Что ж, я, пожалуй, куплю эту вещицу.

Довольная Лурдель поспешила поинтересоваться, какую сумму готов заплатить уважаемый господин за шкатулку с портретом. Федерико, а именно так звали преподавателя лингвистики, вопросительно посмотрел на своих спутников. Те, разумеется, тоже понятия не имели даже о приблизительной стоимости подобной реликвии.

– Даю вам двадцать долларов. Вещь старинная, хорошей работы, и принадлежала она, судя по всему, человеку знатному и благородному.

– Monsieur, я согласна. Торговаться не будем. Шкатулка ваша.

Чтобы скрепить договор, Лурдель налила гостям еще по рюмке сладкой водки. Те не без удовольствия приняли угощение. Для Лурдель вырученная за шкатулку сумма была весьма значительной, можно сказать, целым небольшим состоянием. Кроме того, негритянка печенкой чувствовала, что под списком проданных в этот вечер вещей черта еще не подведена. Мексиканец, сын кинозвезды, почему-то нервничал и явно чувствовал себя неуютно. Ни одна из предложенных Лурдель вещиц его не заинтересовала. Было похоже, что именно отсутствие чего-то особенного и беспокоило мексиканца.

– Неужели море выбрасывает на берег только всякую ерунду? Ch`ere amie, je ne le crois pasl [10]

В глазах Антонио, маслянисто-оливковых и черных одновременно, Лурдель увидела скрытую жажду чуда и ощутила метафизическую пустоту, наполнявшую его душу. Негритянка вдруг поняла, что именно сегодня у нее есть отличная возможность выгодно сбыть тот самый череп, что принесла на закате племянница.

– Attendez! – воскликнула она. – Je poss`ede une chose tr`es curieuse. Entrez.[11]

С этими словами хозяйка проводила гостей в крохотную пристройку, стены которой были выкрашены в густой кобальтово-синий цвет. Здесь под полуразвалившимся не то комодом, не то сервантом – свидетелем колониальной эпохи – как раз и лежал пакет со странной находкой. Лурдель не без изящества наклонилась и эффектным церемонно-театральным жестом выложила перед покупателями диковинную карикатуру на человеческий череп. Тоскующий взгляд Антонио тотчас же обрел осмысленность и живость. Казалось, он только что, совершенно неожиданно для себя, встретил старого, уже подзабытого знакомого. Двое его друзей ошарашенно рассматривали череп, не зная, что и сказать по поводу такой диковинки. Лурдель загадочно и в то же время с чувством внутреннего удовлетворения поглядывала на молодого латиноамериканца.

– C'est merveilleux! [12] – заметила негритянка, довольная атмосферой, которую ей удалось создать.

– Это, madama, вы верно подметили, – внезапно ослабевшим голосом ответил мексиканец.

Он взял череп обеими руками, осторожно, словно опасаясь случайно сломать хрупкую вещь, поднял его перед собой и посмотрел в пустые глазницы. Затем он повернул череп в профиль, оценивая длину носового костного отростка, и вдруг – ни дать ни взять новый Гамлет, – не то всерьез, не то иронизируя, стал импровизировать на тему известного монолога:

– Он – это я или я – это он? Вот в чем вопрос. Единственный вопрос, до которого нам с ним сейчас есть дело.

Харпер с истинно британской вежливостью, впитанной с молоком матери, посмотрел куда-то в сторону и даже изобразил на лице бледное подобие улыбки. Итальянца же вдруг словно осенило: не отрывая взгляда от повернутого к нему в профиль черепа, он ткнул в него пальцем и, убежденный в истинности открывшего ему знания, громогласно заявил:

– Это же Пиноккио! Мы обрели доказательство того, что деревянная кукла действительно стала человеком и более того – прожила в человеческом обличье еще какое-то время! Нет, сегодня поистине великий день!

– Ну уж нет, друзья мои, – перебил восторженного приятеля Марк. – Все это розыгрыш, чья-то шутка, в серьезность которой этот кто-то очень хочет заставить нас поверить.

Повернувшись к старухе Лурдель, Марк обратился к ней, явно вознамерившись провести допрос по всей строгости:

– Сеньора, давайте начистоту. Выкладывайте все как есть: откуда у вас эта штуковина? Только не говорите, что нашли ее на берегу или выловили в море. Я не дурак и прекрасно вижу, что на черепе нет никаких следов пребывания в морской воде.

У Лурдель был богатый опыт общения с самыми недоверчивыми и подозрительными людьми. Ничуть не испугавшись обвиняющего тона, которым задавал свои вопросы гость, она сделала добрый глоток огненной воды собственного изготовления, выдержала паузу и предельно вежливо ответила:

' – Monsieurs, je ne sais pas! [13] Я понятия не имею, откуда взялась эта вещь, но нашли ее действительно на берегу моря. Она покоилась в песке – совсем неглубоко, и можно предположить, что забросило ее туда последним штормом. Впрочем, если вы полагаете, что это подделка, то и разговор окончен. Неужели вы думаете, что я стала бы пытаться всучить столь образованным господам какую-либо вещь, подлинность которой подвергается сомнению! Я достала ее лишь для того, чтобы уточнить у вас, заслуживает ли она внимания почтенных гостей, и услышать ваше мнение о ее ценности.

Выслушав эти слова, Антонио, все так же не сводивший восхищенного взгляда с черепа, подошел к хозяйке и с мольбой в голосе обратился к ней:

– Прошу вас, не обижайтесь на моего друга. Этому неотесанному англичанину все едино – что Хулио Иглесиас, что Юлий Цезарь. Умоляю вас, назовите цену за это сокровище. Уверяю, сколь бы высокой она ни оказалась, я готов заплатить эту сумму.

Харперу не по душе пришелся мелодраматизм, в который впал его друг. Он сделал шаг в сторону Федерико и сказал ему на ухо:

– Не нравится мне все это. Сам понимаешь – на Антонио нашла очередная блажь. Дело-то, конечно, не в деньгах. В конце концов, отдавать собирается он свои деньги. Мне куда больше не по душе вся эта ерунда с обретением мощей Пиноккио. Странно все это.

Федерико внешне казался спокойным и невозмутимым. Однако его обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он был готов согласиться с тем, что его друг попался на удочку ушлой торговки и «повелся» на подделку, приняв ее за настоящую редкую вещь. С другой – в глубине души он склонялся к тому, что было бы неплохо все же приобрести эту диковину.

– Не знаю, что и сказать, – ответил он Марку. – Пусть, в конце концов, Антонио купит череп, если ему так хочется. А там видно будет. Не думаю я, что эта женщина сама изготовила такую штуку – череп творения Коллоди. Да что там, она и придумать такое не смогла бы. Готов поспорить, эта неграмотная гаитянка понятия не имеет ни о том, где находится Италия, ни о том, кто такой Пиноккио.

Не успели двое друзей обменяться этими соображениями, как Антонио уже достал бумажник и вручил Лурдель просто фантастические по местным меркам деньги. Однако было похоже, что негритянка всерьез сомневается, стоит ли продавать носатый череп даже за такую баснословную сумму.

– А я вам, сеньор, говорю, что не собираюсь эту вещь продавать, по крайней мере сегодня. Если вы готовы заплатить за нее такие деньги, то не сомневаюсь – найдутся другие люди, не меньше вас заинтересованные, чтобы приобрести столь ценную вещь.

Услышав такие неразумные речи, китаец Андре, хранивший вплоть до этого момента гордое молчание, вмешался в беседу, явно желая высказать свое мнение по поводу происходящего:

– Лурдель, дорогая моя подруга, не подумай, что меня обуревает жадность, но все же где ты еще найдешь столь образованных господ, понимающих толк в старинных вещах, и в то же время столь достойных и щедрых, которые заплатят тебе за эту штуковину еще больше? Бери, что дают! А вдруг выяснится, что это всего лишь чья-то дурацкая шутка? А что, если этот череп – не что иное, как фетиш, используемый в каком-нибудь ритуале вуду? Еще не хватало хранить его у себя дома. Пусть эти почтенные господа забирают его себе, если он им так нравится. А что касается денег, то соглашайся на предложенную сумму, даже если тебе вдруг показалось, что твое сокровище недооценили.

Хозяйка не спешила с ответом, хотя подлинный смысл вежливых слов Андре был ей предельно ясен: в речах китайца – поставщика клиентов были скрыты и окрик, и даже угроза. Его вежливо высказанное пожелание проявить больше сговорчивости в продаже черепа свидетельствовало о крайней степени раздражения китайца. «Давай, старая идиотка, – поняла Лурдель, – не валяй дурака. Отдавай череп и забирай свои деньги – и мои, кстати, тоже. Не зарывайся, еще не хватало из-за твоих игр и жадности упустить этих придурков, готовых заплатить такие деньги за вещь, которая нам вообще досталась даром».

Уловив скрытый смысл слов китайца, Лурдель мысленно согласилась с Андре и соизволила принять от Антонио доллары, которыми тот уже несколько минут тряс у нее перед глазами. Мексиканец даже не пытался торговаться или хотя бы сделать вид, что покупка не слишком его интересует. Марк Харпер и Федерико Канали не вмешивались в ход сделки, предоставив Антонио самостоятельно потратить его деньги. Впрочем, они также были в немалой степени взволнованы и заворожены происходящим, и каждый из них в глубине души чувствовал, что эта покупка окажет серьезнейшее влияние на всю их последующую жизнь.


Ночь шла своим чередом. Вот уже несколько часов, как друзья вернулись в гостиницу, расположенную в одном из наиболее приличных кварталов столицы Гаити, а Антонио все не расставался с купленным черепом – то рассматривал его со всех сторон, то осторожно прикасался к нему.

– Федерико, не томи, скажи наконец: это ведь действительно доказывает факт существования Пиноккио, причем не только в виде деревянной марионетки, но и в облике настоящего живого человека?

Прежде чем Федерико нашелся с ответом, в разговор вступил Марк, сидевший в кресле-качалке и вплоть до этого момента молча созерцавший огни ночного города, отражавшиеся в прибрежных водах:

– Может быть, он и стал наконец человеком, но врать-то, по всей видимости, не перестал. Об этом факте нам красноречиво свидетельствует донельзя удлиненный костяной отросток, на редкость искусно вбитый в то место черепа, где должно находиться носовое отверстие. Похоже, наш приятель лгал до самой смерти, невзирая на некоторые неудобства, связанные с удлинением органа обоняния.

Федерико провел пальцами по черепу и тщательно ощупал то место, где носовой отросток соединялся с основной массой кости. Он не то искал, не то опасался найти какой-нибудь шов, стык или иное свидетельство того, что костяной нос мог быть цинично приделан к самому обыкновенному, банальному человеческому черепу. Закончив предварительное обследование, итальянец обратился к друзьям с весьма уверенным, даже категоричным заявлением:

– На подделку ну никак не похоже. Я не вижу никаких следов искусственного соединения носового отростка с остальной костной тканью. По мне, так этот череп столь же аутентичен, как останки какого-нибудь австралопитека.

Антонио и Марк снова подошли к черепу, который, несмотря на зияющую пустоту глазниц, выглядел весьма надменно и, казалось, даже посмеивался над жалкими смертными людьми, осмелившимися подвергнуть сомнению его подлинность.

Марк, не желая оставлять столь милую ему позицию скептически и критически настроенного наблюдателя, вновь сел в кресло-качалку и, покусав ногти, сказал, обращаясь к Антонио:

– Как бы то ни было, покупку ты в любом случае сделал удачную. Но оставлять дело просто так, не выяснив истины, было бы неразумно. Предлагаю посвятить часть наших интеллектуальных сил и времени раскрытию тайны происхождения этих костных останков. Вернувшись по домам, мы займемся исследованиями. Ты, Федерико, раз уж тебе пришлась по вкусу теория о принадлежности носатого черепа ожившему и упокоившемуся Пиноккио, попробуешь найти необходимые подтверждения справедливости этого постулата. Ты, Антонио… подожди-ка, ты ведь так до сих пор ничего нам не сказал – ни о том, что собираешься делать с этой штукой, ни о том, что думаешь по поводу ее происхождения.

Мексиканец прекрасно понимал, что Марку интересно его мнение, но не удержался от того, чтобы немного потянуть время.

– Неужели ты тоже поддался очарованию этой безделушки и решил всерьез заняться исследованием ее прошлого? – шутливо сказал он, а затем уже серьезным тоном добавил: – Ладно, дружище, не переживай. Я тоже покопаюсь в архивах, а главное – в собрании старых немых фильмов из коллекции отца. Он начал собирать ее еще в юности, задолго до того, как стал знаменитым. К счастью, тогда их не ценили так, как сегодня, и продавали по дешевке. Отцу удалось собрать самую ценную часть коллекции на те гроши, что он мог выделять на свое увлечение в те годы. В общем, ребята, мне тоже не терпится узнать, что же стало с Пиноккио и нет ли каких-нибудь свидетельств о его жизни и смерти в человеческом облике.

Федерико слушал друзей, не перебивая. Лишь когда они замолчали, он позволил себе вступить в разговор. Голос его звучал неожиданно уверенно и даже торжественно – без той привычной робости, свойственной речи итальянца и так хорошо знакомой обоим его друзьям.

– Ребята, даже не сомневайтесь: эти немые, бессловесные кости – не что иное, как бренные останки великого Пиноккио, сына Джеппетто-плотника, мастерившего кукол-марионеток. Это, можно сказать, мы знаем наверняка. А вот чего мы не знаем, так это того, как сложилась судьба Пиноккио после того, как он превратился в человека. Обещаю вам, друзья мои, что я поеду во Флоренцию, буду рыться в библиотеках, в музеях, а если понадобится – то и в карманах туристов, и на дне реки, на которой стоит этот прекрасный город. Я не сомкну глаз и не дам себе ни дня отдыха, пока не выясню, откуда взял Коллоди сюжет для своей сказки. Сил у меня много, а если и их окажется недостаточно, то, я уверен, мне придет на помощь эта очаровательная мадонна. – С этими словами он извлек из жилетного кармана приобретенную у старухи Лурдель мраморную шкатулку. – Ничего, с ее помощью мы наверняка найдем ответы на все наши вопросы.

Было похоже, что друзья не то в шутку, не то всерьез дали друг другу клятву приложить все усилия для раскрытия тайны необычной находки. Этим настроением, этим стремлением превратить жизнь в игру, а игру – в жизнь, скорее свойственным латинскому мироощущению, проникся даже исполненный англосаксонской невозмутимости Марк Харпер. Он в свою очередь пообещал друзьям перерыть все стеллажи библиотеки Британского музея в поисках материалов, имеющих хоть какое-то отношение к предмету их исследования.

– И притом учтите, – напомнил друзьям Марк, – что у меня и без того забот хватает.

Прошло несколько дней. За это время об Андре и старухе Лурдель не было ни слуху ни духу. Настала пора покидать Порт-о-Пренс. Друзья занялись упаковкой чемоданов, и вдруг Антонио озадачил всех очередным вопросом:

– Слушайте, а ведь мы упустили из виду одну важную деталь всей этой истории. Вот скажите на милость, почему наш череп был найден именно здесь, в этом забытом богом месте? Как могла оказаться здесь сделанная в Европе кукла-марионетка, вся жизнь которой прошла в попытках убежать от лисы-мошенницы и кота-афериста? Что, может быть, нашего носатого человечка снова проглотил кит?

Марк и Федерико поспешили заверить приятеля, что они прекрасно понимают всю значимость этой загадки и предпримут все усилия для ее разрешения, но в то же время постарались убедить его в том, что это не та тайна, разгадка которой стоила бы опоздания на самолет. А кроме того, прежде чем решать вопрос о правдоподобии эпизода со вторичным проглатыванием Пиноккио китом и исторжением из его чрева, следовало разобраться в том, как вообще жил деревянный человечек, принявший человеческий облик: что определяло его поступки, насколько его существование соответствовало принятым в то время нормам общественной морали, женился ли он, в конце концов… В общем, троим приятелям предстояли долгие и кропотливые поиски.

В какой-то момент друзья так увлеклись обсуждением столь взволновавшей их всех проблемы, что чуть было не опоздали на самолеты, которым предстояло разнести их на своих крыльях каждого в свою страну. Прощаясь, молодые люди договорились постоянно информировать друг друга о ходе поисков и расследований и поддерживать постоянный контакт посредством писем, электронной почты и телефона. Они были уверены, что, объединив усилия, рано или поздно найдут ключ к решению той загадки, которую так неожиданно подкинул им таинственный остров Гаити.


«Кусок дерева. Кусок дерева, который обрел способность смеяться и плакать. Нищий одинокий старик, маленький городок в тосканском захолустье. Времена вроде бы и не столь давние, но уже такие далекие от нас… Холодно и промозгло под дырявыми крышами домов, где живут свободной жизнью неграмотные, необразованные люди. Трепещет плакучая ива, да и самое суровое, каменное сердце вздрагивает и сжимается: это рассказывает свою сказку отставной офицер. Его чадо – Пиноккио. Он не умеет врать, вот почему у него вытягивается нос, стоит ему сказать неправду. Карло Лоренцини не хватало в жизни главного – родины, вот он и представляет небо родной страны в виде чрева кита. Он тоскует по женщине с голубыми волосами, по той фее-матери и фее-сестре, которая излечила смертельно больную куклу-мальчишку, сделанную из самого обыкновенного полена. Дерево более человечно, чем сама плоть. Оно способно гореть и давать тепло и свет. Дерево жертвенно по природе своей. В огне погибает оно, чтобы воскреснуть вновь, выйдя на свет из порождающей его земли. Кукольный мальчишка жаждал огня. Он скорее бы сгорел, чем позволил себе превратиться в объект человеческих желаний…»

Эти слова, записанные Марком в дневнике, как нельзя лучше выражали его неуверенность, те смешанные чувства, которые он испытывал, приступая к расследованию. Сам он сидел у окна, выходившего в сад, в своем доме в графстве Девон, и без особого энтузиазма созерцал две вставшие в небе друг над другом радуги. Шел мелкий дождик, в разрывах облаков то и дело проглядывало солнце, под лучами которого плясали причудливые тени, отбрасываемые плетями плюща, карабкавшегося по стенам и кромкам оконных проемов. Вдали виднелись холмы, устланные ровной и гладкой, словно подстриженной, травой. Тут и там на склонах холмов росли высокие деревья. Глядя на них, трудно было поверить, что из могучей плоти этих гигантов можно вырвать ту кость, из которой какой-то творец – персонаж неведомого сочинения – создал человека.

Время пить чай – это миг принятия нелегкого, ответственного решения. Слишком уж много опасностей таит в себе этот сладостный процесс насыщения души изначальной, какой-то метафизической влагой печали. В памяти всплывают все когда-либо опробованные заклинания, изгоняющие тоску, но как же трудно порой избавиться от меланхолии и уныния, особенно когда ты один, а земля вокруг такая сырая.

Марк не хотел ни быть, ни казаться сентиментальным. Вот почему он с каждым днем все глубже погружался в собственные рассуждения, вместо того чтобы посвятить свободное время активным поискам. Нет, он, конечно, не забыл обещания, данного друзьям. Именно чувство ответственности и не давало ему покоя: с одной стороны, Марк был твердо уверен, что рано или поздно ему придется предпринять какие-то усилия и поучаствовать в попытках открыть тайну черепа; с другой – Кантова «Антропология», одна из его любимых книг, заставляла его испытывать глубочайшие сомнения в успехе подобных поисков. Пытаться выследить человека, узнать его судьбу как при жизни, так и после смерти, имея в качестве ориентира и отправной точки лишь его кости, столь же самонадеянно, как рассчитывать завладеть чашей Грааля, не пролив при этом ни единой капли ее содержимого.

Вернувшись в родной дом на берегу реки Маус, Марк словно очнулся и расценил последнее путешествие как очередной этап в цепи холостяцких приключений, на поиски которых его друзья отправлялись каждый год с заслуживающей лучшего применения регулярностью. Самому Марку эти эскапады нравились все меньше и меньше: он начинал уставать от путешествий, на первый взгляд ярких и увлекательных, но тем не менее неспособных развеять тоску и скуку, давно обосновавшиеся в его жизни и пустившие в ней крепкие корни. Марку начинало казаться, что он попусту теряет время в этих путешествиях. По возвращении у него порой бывало чувство, что большую часть отпуска он провел в неудобных креслах залов ожидания аэропортов, в плотном окружении представителей человекообразной фауны, которые вели себя так, словно главной целью их существования было хаотическое и бесцельное перемещение в пространстве. Когда тебе уже за тридцать, глупо и смешно верить в дурацкие басни, наскоро сочиненные какой-то неграмотной гаитянской старухой, которая для большей убедительности еще и снабжала свои примитивные сказочки занудной моралью, выглядящей в наши дни полным анахронизмом. Марк втянул носом воздух – над столом все еще витал приятный аромат остывающих на блюде тостов с маслом. Дядина библиотека была самым теплым, хорошо протапливаемым помещением семейного особняка. Гамма звуков, складывавшаяся из легкого потрескивания огня в камине и стука дождя в окна, как нельзя лучше выражала настроение Марка. Когда раздался телефонный звонок, он не глядя снял трубку. На другом конце провода раздался голос Федерико, звонившего из Болоньи. Итальянец сердечно приветствовал друга и, конечно, сразу же поинтересовался успехами в решении их общей загадки.

– Нет, я пока еще ничего не выяснил. Подумываю о нашем деле и кое-что прикидываю – когда не работаю и когда мне никто не мешает, как, например, сейчас.

Федерико поспешил похвастаться весьма полезным, с его точки зрения, знакомством: на следующий день у него была назначена встреча с заведующим университетской библиотекой, человеком пожилым и немногословным, которого, как выяснилось, Федерико смог заинтересовать своей гипотезой о возможном реальном существовании Пиноккио.

– Но какой тебе прок от беседы с этим почтенным мудрецом? – спросил Марк, рассчитывая, что ирония в голосе поможет замаскировать недостаток искреннего интереса к словам друга. Для большей убедительности он даже откусил кусок тоста и громко захрустел им у самой трубки.

По мере объяснения Федерико угасший было в душе Марка интерес к этому делу пробуждался с новой силой. Оказывается, библиотекарь давно и всерьез увлекается народными сказками и его всегда интересовала загадка появления этой вроде бы простецкой истории, которая, однако, смогла очаровать бесчисленное количество детей во всем мире. Кроме того, Федерико в своей чуть сбивчивой манере поведал другу, что Коллоди – это псевдоним, а настоящее имя автора «Пиноккио» – Карло Лоренцини. Он был отставным офицером и верным последователем республиканского движения, которое возглавлял известный в те годы политик Джузеппе Мадзини.

– Представляешь себе, Джузеппе Мадзини, – настойчиво повторил это имя Федерико. – Обрати внимание, что Джеппетто – это один из вариантов уменьшительного от Джузеппе.

– Да, да, насчет этого я в курсе, рассказывай дальше. – перебил Марк, желавший как можно скорее выяснить, насколько далеко продвинулся Федерико в постижении их общей тайны.

– Идеалы республиканской Италии были Лоренцини по душе, – продолжал Федерико посвящать друга в череду своих аналогий. – Между прочим, фамилию Лоренцини носил один офицер-ловелас, которого убил на дуэли не кто иной, как старина Джакомо Казанова. Это описано в романе Артура Шницлера.

– Интеллектуальная мешанина, которой набита твоя голова, меня всегда потрясала. Но давай ближе к делу: что там насчет Коллоди?

Федерико не стал придерживать козыри и поспешил рассказать Марку о демократических и педагогических идеалах Мадзини, которые в огромной степени повлияли на формирование личности молодого Коллоди. Уволившись с военной службы, он в 1860 году занял пост в префектуре Флоренции – своего родного города. Доверили ему ни много ни мало как цензуру всех театральных постановок, осуществлявшихся в городе. Дальнейший рассказ Федерико был прерван приступом кашля. Марк воспользовался паузой в разговоре:

– Все это замечательно, но пока ничего нового ты мне не сказал. Поезжай-ка лучше во Флоренцию, поговори там с людьми, постарайся познакомиться с местными интеллигентами, эрудитами, с любителями театра. Не знаю почему, но что-то мне подсказывает: нечего и пытаться открыть тайну нашего черепа без такой поездки.

Кашель наконец отпустил Федерико, и тот поспешил сообщить Марку, что и без его советов собирался съездить во Флоренцию при первой же возможности. Впрочем, на данный момент ему приходилось довольствоваться аудиенцией у заведующего университетской библиотекой, что, с его точки зрения, было немалой победой. Федерико попросил Марка также связаться с Антонио и рассказать тому о достигнутых успехах, потому что ему самому некогда снова повторять свой рассказ. Марк заверил приятеля, что выполнит его просьбу, и вдруг почувствовал некоторую неловкость: он осознал, что добавить к рассказу Федерико ему самому совершенно нечего. Он пока вообще ничего не предпринял, чтобы помочь в столь сложных поисках. Несколькими туманными фразами он намекнул, что как раз проводит кое-какую работу, в результате которой, возможно, сможет получить ценную информацию.

В это самое время на другом конце света Антонио, отложив на неопределенное время поиски разгадки таинственного черепа, преспокойно пил пиво. На этикетке стоявшей перед ним бутылки было изображено яркое солнце, пронзающее пространство горячими вибрирующими лучами, – точь-в-точь такое, к какому привыкли и сам Антонио, и все жители огромного города Мехико. Носатый череп Антонио положил в сейф в доме отца и на некоторое время забыл о странной находке. Пока ему даже не подвернулся подходящий случай, чтобы кому-нибудь рассказать о ней. Все его мысли сейчас были заняты другим: в жизни Антонио появилась женщина. Для полноты картины следует отметить, что женщина эта была – а как же иначе? – решительно недоступна: замужняя, значительно старше его по возрасту, занимавшая ответственный пост в каком-то финансовом учреждении и, соответственно, имевшая высокое положение в обществе. Типичная начальница, окруженная плотным кольцом услужливых, но втайне ненавидящих ее подчиненных. Женщина, судя по всему, не склонная, да и вряд ли способная испытывать сложные, противоречивые чувства, а уж тем более мучиться от них. Антонио обратил на нее внимание лишь потому, что чувствовал себя одиноким: ему не к чему было стремиться и не с кем было поделиться тем, чем он, по его мнению, владел в избытке, а именно самыми невероятными знаниями о реальности, о жизни и всех ее капризах. Вспоминая красивые темные глаза женщины, Антонио ловил себя на том, что непроизвольно ему приходят на ум и черные глазницы черепа, лежавшего в отцовском сейфе. В своих фантазиях он помещал эти красивые глаза в зияющие орбиты черепа Пиноккио.

Сама она и не догадывалась, сколько времени в своих мыслях уделяет ей Антонио. Столкнулись они в пол-пень – естественно, жаркий – на выходе из лифта в здании банка, расположенном на проспекте Либертад. Антонио успел заметить морщинки на ее лице, оценить усталость измученного долгими годами супружеской жизни тела, поймать неуловимую грацию и гармонию движений, которые хранили память о гибкой, привлекательной, судя по всему, некогда безупречной фигуре. Антонио захотелось догнать ее, поделиться своим секретом, заставить ее понять то, что ему уже было известно, но, увы: пороху ему хватило лишь на то, чтобы сказать: «Добрый день, и пусть каждый день будет добрым, пусть все ваши дни будут добрыми…» Больше он не смог выдавить из себя ни единого слова. Женщина даже не удивилась, услышав столь странное приветствие, и, как показалось Антонио, почувствовала в его словах что-то большее, чем то немногое, что было произнесено вслух. С того мгновения их встречи окрасила некая особая, заговорщическая атмосфера, и влечение Антонио, вместо того чтобы ослабеть, лишь крепло день ото дня. Впрочем, накануне вечером он получил по электронной почте большое письмо от Марка. Расследование, проведенное Федерико, подталкивало и остальных друзей к тому, чтобы показать наконец свою удаль в нелегком ремесле охотников за тайным знанием, затерянным в дебрях библиотек и в самых немыслимых уголках города. К сожалению, эти поиски могли обернуться не чем иным, как бесцельной прогулкой дилетантов, предпринятой для того, чтобы развеять скуку и игрой воображения немного приподнять пелену обыденности. Однако Антонио не хотел быть первым отказавшимся от поисков – возможно, бесплодных. Так уж получилось, что именно он втянул друзей в это приключение, заставил обоих, пусть и в шутку, дать мушкетерскую клятву помогать друг другу в раскрытии тайны – может быть, несуществующей, – и теперь он выглядел бы просто глупо, спрятав череп в сейф и сделав вид, будто ничего не произошло и никакой клятвы не было. Для начала нужно было покопаться в отцовской фильмотеке – в старых пленках, которые тот коллекционировал с молодости. Антонио просто не мог позволить себе отложить столь необыкновенное предприятие под воздействием присущей ему вялости и апатии, а также своего извращенного вкуса, благодаря которому он всегда выбирал женщин, о коих можно было только мечтать. Привычка отказываться от того, что нравится, была одной из ярких отличительных черт его мазохистской натуры.

Федерико приехал во Флоренцию на своем маленьком черном «фиате». Он припарковался на набережной, довольно далеко от исторического центра города, над которым возвышался знаменитый, веками приковывающий восхищенные взгляды эстетов купол Дуомо. Попасть во Флоренцию, не совершив паломничества по улицам, застроенным старинными дворцами аристократических семейств, было невозможно. Эта показная пышность не просто давила на Федерико, а, как ему казалось, обрушивалась на него, чтобы уничтожить пораженную декадентской роскошью Медичи душу. В тот день ему не было никакого дела ни до величественных фасадов, ни до знаменитых гробниц торговцев и чиновников, которые местная знать и служители церкви украсили с великолепием, противоречащим скорби. Архитектурная мода, игра стилей, истории из жизни клана герцогов, покровителей искусств, – все это не шло ни в какое сравнение с мятежом деревянной куклы Коллоди, марионетки, осознавшей себя самым настоящим ребенком из плоти и крови, несмотря на то что дерево, из которого она была сделана, по своей природе отрицало ее бренность и смертность.

Избавившись наконец от машины, Федерико прогулялся пешком до Бигалло – особняка на углу улицы Кальцаюоли. Именно здесь, в том месте, где обычно оставляли нежеланных младенцев, родившихся в этом древнем тосканском городе, он договорился встретиться с неким Винченцо, связаться с которым посоветовал ему университетский библиотекарь. Во время короткой встречи с самим ученым мужем Федерико едва не проникся лишь одним чувством – холодным и даже слегка ироничным скептицизмом, склонным отстраненно отвергать любые предположения, мысли или явления, существование которых не находило подтверждения в классифицированных и каталогизированных письменных документах. Выслушав краткое сообщение Федерико, в котором тот изложил свои теории по поводу предполагаемого черепа Пиноккио, старый библиотекарь даже не улыбнулся: свойственное его лицу выражение сердечной заботы и отеческого расположения истинного благодетеля культуры к юному чаду сменилось вдруг плохо скрываемой гримасой оскорбленного достоинства. Поначалу профессор Маурицио слушал сбивчивый и даже гротескный рассказ о неожиданной находке совершенно бесстрастно. До поры до времени он ни разу не перебил Федерико и не позволил себе ни единого замечания – критического или ободряющего толка. Впрочем, Федерико хватило одного выразительного взгляда заведующего на большие настенные часы, чтобы сделать паузу в своем повествовании; профессор немедленно воспользовался этой возможностью и, не утруждаясь поисками особо тактичных формулировок, сообщил молодому преподавателю, что вынужден значительно сократить время, выделенное на эту встречу, так как его внимания требовали куда более важные и неотложные дела. Федерико, несколько сбитый с толку, поспешил перейти от описания проблемы к перечислению того, что ему требовалось для поисков ее решения. С этой целью он хотел получить всю возможную информацию об авторе всемирно известной сказки. Кроме того, Федерико хотел докопаться до источника вдохновения Коллоди – человека, явно не слишком хорошо знакомого с народной литературой, зато прекрасно разбиравшегося в хитросплетениях политики в период, предшествующий объединению Италии. Эти слова доктор Маурицио выслушал терпеливо, но абсолютно безразлично: его явно мало интересовала жизнь человека, произведение которого он не мог позволить себе причислить к вершинам тосканской литературы. Ну почему все кругом так мелко? – читалось на его лице. Почему никто не приходит ко мне, чтобы попросить помощи в поисках потерянной рукописи Данте или хотя бы обсудить богоборческие рассуждения Иеронима Савонаролы, записанные накануне его сожжения на площади Синьории? А это все… ну не могла его заинтересовать история о черепе Пиноккио – куклы, существовавшей лишь в одной ипостаси: в виде плода воображения провинциального и довольно посредственного педагога Лоренцини. Профессору было больно осознавать, что пусть и молодой, но вполне уважаемый преподаватель филологического факультета обратился к нему со столь несерьезной просьбой, не заслуживающей внимания главы университетской библиотеки.

Доктор Маурицио был вынужден признать свою ошибку: увидев входящего в его кабинет Федерико, он подумал, что этот молодой преподаватель собирается обратиться к нему с просьбой, так или иначе связанной с поисками древних книг и рукописей, утраченных в результате страшного наводнения, нанесшего огромный урон фондам Национальной библиотеки. Тогда, в 1966 году, доктору Маурицио поручили провести инвентаризацию – составить перечень библиографических редкостей, превращенных по прихоти погоды в мутную жижу из раскисшей бумаги. У молодого исследователя сложилось впечатление, что в ту ночь на Флоренцию обрушилась кара небесная: за какие-то грехи город должен был остаться без значительной части своего бесценного культурного наследия. Впрочем, в некотором роде эта трагедия стала звездным часом молодого аспиранта, которому все не удавалось заставить себя выбрать подходящую тему для диссертации. На основании имевшихся в его распоряжении данных он написал работу, которая навсегда связала его с университетской библиотекой и в итоге сделала ее директором. Профессор на всю жизнь запомнил те страшные и в то же время прекрасные дни, посвященные попыткам спасения пострадавших фолиантов и составлению скорбных списков навеки утраченных изданий. Закрыв глаза, он как наяву видел растерянных, плачущих сотрудников зала Маннелли, затопленные подвалы и каких-то безликих, неопределенного возраста людей, вновь и вновь проходящих по галерее Вазари с полиэтиленовыми мешками, набитыми промокшими насквозь томами и свитками. Так – к сожалению, слишком поздно – совершалась эвакуация ценных книг из подвалов на верхние этажи и в башни библиотеки.

– Доктор Маурицио, я прошу прощения, не могли бы вы дать мне адрес синьора Винченцо?

Старый библиотекарь мгновенно поймал утраченную было нить разговора и после секундного размышления ответил:

– Да, конечно. Простите, я задумался. Но для этого мне понадобится залезть в компьютер, который сейчас, к сожалению, выключен. Загружать его в настоящий момент у меня нет времени. Зайдите ко мне чуть попозже. Сейчас у меня должна состояться встреча с другими исследователями: я имею в виду ваших молодых коллег, занимающихся историей живописи. Я должен предоставить им кое-какие материалы по творчеству Боттичелли. Вот скажите, молодой человек, не кажется ли вам несправедливым тот факт, что величайшие шедевры этого гениального художника хранятся не у нас, а в Испании?

– Не могу с вами не согласиться. А кто бы мог подумать что череп нашего Пиноккио в конце концов окажется похоронен вообще на другом конце света – на гаитянском пляже?

Старый профессор воздержался от комментариев по поводу столь дерзкого сравнения Федерико. Молодому и, как ему показалось, бестактному исследователю он назначил новую встречу на восемь часов вечера. К тому времени он обещал разыскать адрес синьора Винченцо – единственного известного ему эрудита, готового тратить время на столь бесперспективные, чтобы не сказать, бессмысленные поиски.

Федерико постигло разочарование, заставившее его отказаться от излишних иллюзий по поводу предстоящих поисков. И все же он никак не мог смириться с тем, что случилось: не один человек говорил ему, что старый библиотекарь – большой поклонник Коллоди и в свое время с немалым интересом относился к изучению народных сказок разных провинций Италии, в первую очередь, естественно, Тосканы. Более того, поговаривали, будто в свое время профессор Маурицио написал на эту тему несколько серьезных и достаточно объемных работ, которые не были изданы лишь по причине отсутствия бюджетных средств на публикацию. Федерико никак не мог понять, почему пожилой профессор с такой репутацией столь холодно выслушал рассказ о странном черепе и вообще отнесся к истории этой находки с нескрываемым скептицизмом. Во время разговора заведующий библиотекой не поведал ему ничего нового о Карло Лоренцини. Он не только не предоставил списка редких письменных источников, посвященных этому автору (чего сам Федерико, по правде сказать, ожидал от специалиста по итальянским сказкам), но даже не облагодетельствовал его ни единой историей из жизни писателя, ни какими бы то ни было малоизвестными подробностями его биографии. Пока что заведующий библиотекой ничем не помог Федерико в начатых им поисках. Пытаться разговорить библиотекаря, не желающего продолжать беседу, – дело столь же неблагодарное и бесполезное, как, например, попытка взять интервью у могильной плиты. Не стоит с наскока и пытаться понять причины внезапно наступившего у собеседника приступа склонности к отшельничеству и желания дать обет молчания. Эти прописные истины Федерико познал достаточно давно, когда только начинал заниматься сравнительным языкознанием. Как-то раз ему пришло в голову попытаться разговорить одного сотрудника библиотеки Дженералле о том почему, с его точки зрения, в исследованиях санскрита наступил определенный застой, причем в то самое время, когда ученые, казалось, были готовы одарить мир подробным и более чем правдоподобным описанием древнего, общего для многих народов языка. Упорное нежелание собеседника отвечать на вопросы Федерико сначала приписал характерной для многих образованных людей склонности скрывать под маской гордого молчания элементарное незнание ответа. Лишь некоторое время спустя он осознал, насколько сильно заблуждался. В один прекрасный день, когда он уже и сам забыл о том разговоре, библиотекарь из Дженералле поведал ему о существовании некоторых древних текстов и документов, которые, будучи обнародованы и включены в каталоги, как минимум поставили бы под сомнение стройные теории, созданные индоевропеистами всего мира. Вот почему и на этот раз Федерико мысленно решил не осуждать профессора Маурицио и не пытаться понять причины, по которым тот не желал продолжать разговор. Вместо этого он предпочел поступить наиболее простым и очевидным образом: выполнить немногие полученные от заведующего библиотекой указания, то есть съездить во Флоренцию и побеседовать с синьором Винченцо.

Спустя полчаса ожидания под арками галереи Бигалло Федерико заметил, что небо над Флоренцией потемнело и даже начал накрапывать дождь. Он отметил про себя, что в сумерках, предшествующих грозе, а уж тем более под проливным дождем ориентироваться в чужом городе ему будет еще сложнее. Впрочем, окутавший город полумрак не облегчал и основную задачу Федерико. Он ведь понятия не имел, как выглядит синьор Винченцо, и вынужден был довольствоваться весьма скудным устным описанием, полученным от пожилого профессора. Вглядываясь в лица проходивших мимо людей, Федерико мысленно повторял те немногие данные, которые могли помочь опознать в толпе нужного человека: возраст – лет шестьдесят, высокий рост, худощавая фигура. Кроме того, доктор Маурицио рассказал, что раньше синьор Винченцо служил в республиканской армии и, выйдя в отставку, жил на весьма скромную пенсию, причем вдвоем – вместе с единственной дочерью. Своей начитанностью и эрудицией этот отставной офицер был обязан не академическому образованию и не связям с университетом; его культурный багаж сложился под влиянием природной любознательности и, конечно, в силу яркой, полной приключений жизни. В молодости синьор Винченцо выступал в одной полусамодеятельной театральной труппе и даже получил некоторую известность, добившись высокого мастерства в исполнении роли влюбленного Арлекина. Доктор Маурицио не без иронии отметил, что, по имеющимся у него сведениям, старый актер по-прежнему бережно хранит черную маску и деревянную шпагу – давние свидетельства признания, завоеванного им в театральном мире. Всей этой информации было явно недостаточно, чтобы с уверенностью вычислить синьора Винченцо в потоке пешеходов, сворачивавших с площади Сан-Джованни в направлении Бигалло. Вскоре раздался гром и по отделанным мрамором фасадам забарабанил частый дождь, который быстро перешел в ливень. Федерико вдруг показалось, что он, судя по всему, зря теряет время. Мысленно он уже стал прикидывать, сколько еще можно позволить себе попусту ждать человека, который явно не придет на назначенную встречу. Вплоть до этого момента он действовал, движимый энтузиазмом первопроходца, но мало-помалу энтузиазм начинал уступать место здравому и вполне обоснованному скепсису. В общем, решил Федерико, если синьор Винченцо не появится через четверть часа…

– Прошу прощения, вы, случайно, не Федерико Канали?

Женский голос прервал его разочарованные мысли.

– Да, это я. А вы, извините, кто?

– Я Андреа де Лукка, дочь синьора Винченцо.


Роза Планас Флорентийские маски | Флорентийские маски | Глава вторая