home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

Вот с какими гневными словами обратился Антонио к Ласло:

– Моя жизнь прошла между кабинетом доктора Калигари и эксцентричными выходками Фуманчу. Я жил, надеясь когда-нибудь создать Голема – существо, которое во всем потакало бы моим желаниям и воплощало бы в реальность мои самые сокровенные сны и мечты. Мне казалось, что сама судьба уводит меня прочь от мира кино, я не собирался иметь ничего общего ни с персонажами, созданными на съемочных площадках, ни со сценарными диалогами, уродующими воображение нормального человека. Лишь когда умер отец, я понял, что вел себя глупо и смешно, как актер-дебютант, приглашенный сниматься в фильм без сценария. Я должен узнать, что скрывается на вилле Сересас, какой секрет унес с собой в могилу отец, скончавшийся так внезапно. Чтобы раскрыть эту тайну, я готов идти до конца, меня ничто не остановит, а уж тем более угрозы, высказанные каким-то ничтожным человеком. Хоакин не сможет меня удержать, да и полиция тоже. Я доберусь до черепа и заберу его себе. Я уверен, что знаю, где он сейчас находится.

Эту эмоциональную речь он произнес после того, как его адвокат подал ходатайство о допуске сына покойного в квартиру на проспекте Либертад. Судья, которому было поручено вести дело о наследстве знаменитого актера и коллекционера, отклонил ходатайство. Единственный сын покойного был надежно изолирован от всей оставшейся после отца собственности. Уже не слова Хоакина, а постановление суда запрещало ему появляться на вилле Сересас – по крайней мере до окончания рассмотрения дела. В распоряжении Антонио оставалась лишь та сумма, которую ежемесячно перечисляли ему со счета отца. Антонио с достоинством и без лишних жалоб принял все эти, по словам судьи, временные ограничения, но, когда ему отказали в праве один-единственный раз в присутствии представителей властей войти в свою квартиру, он не смог сохранить спокойствие и сделать вид, что не слишком заинтересован в том, что происходит с наследством отца. Он даже, сделав над собой усилие, позвонил матери, потребовал у нее предпринять хоть какие-то шаги, чтобы изменить ситуацию. Она же с присущим ей безразличием в голосе напомнила сыну, что в его распоряжении есть достаточная сумма денег и он преспокойно может продолжать праздно существовать, как и раньше, дожидаясь, когда дело о наследстве будет закончено. С точки зрения матери, ему следовало набраться терпения, да и вообще научиться ждать. Пусть, мол, все идет как идет, и не нужно вмешиваться в ход событий. Логика и здравый смысл были, безусловно, на стороне матери: получение основной части наследства было для него всего лишь вопросом времени и приложения каких-то минимальных усилий по юридической части.

– Спасибо, мама, за твои пояснения. Но, к сожалению, то, что ты говоришь, для меня сейчас ничего не значит. Нет у меня времени, понимаешь, не могу я ждать. И кстати, ты ошибаешься, если думаешь, что меня интересуют только деньги. Поверь, в жизни есть вещи гораздо более важные. А впрочем, откуда тебе знать. Отец никогда не был тебе интересен как человек. То, что он ценил, что было для него важным, так и осталось для тебя тайной, и раскрыть ее ты даже не попыталась.

Повесив трубку, он почувствовал себя лучше, словно выполнил наконец какое-то тягостное обязательство. Презрительно усмехнувшись, сплюнул на пол прямо в кабинете Ласло. Адвокат посмотрел на него с отвращением, но заговорил с неизменной вежливостью:

– Делай что считаешь нужным, но прислушайся и к моим словам. По крайней мере нарушать закон я тебе не советую. Мы ведь с тобой уже не раз говорили о сложившейся ситуации: да, твой отец оставил кое-какие вопросы неразрешенными. Ничего страшного в этом нет. Нужно просто дождаться, пока суд рассмотрит некоторые иски и заявления. Ты, главное, не наделай сейчас глупостей и ни в коем случае, ни под каким предлогом не появляйся в Сересас. Хоакин, в отличие от тебя, имеет полное право находиться там до оглашения вердикта суда. А ты к отцовской вилле даже не приближайся.

Антонио так сильно вспотел, что его шелковая итальянская рубашка плотно облепила тело. Нетерпение просто сжигало его, и он уже не был способен слушать кого бы то ни было.

– Я хочу получить то, что принадлежит мне. Я ведь не требую ничего такого, что было бы не моим. Я имею право распоряжаться своей собственностью. Надеюсь, ты, как юрист, не станешь этого отрицать?

Ласло, в котором от адвоката было гораздо больше, чем можно было подумать на первый взгляд, заверил Антонио, что тот абсолютно прав, вот только – тут адвокат вынужден был развести руками – в данный момент он не может сделать больше ничего для своего клиента, по крайней мере в этом конкретном вопросе. В то же время Ласло как бы невзначай упомянул, что если Антонио нарушит наложенные на него судом ограничения, то этот поступок надолго затянет дело об отцовском наследстве. Пока Ласло не удалось ни получить разрешения на то, чтобы Антонио мог забрать из квартиры свои вещи, ни добиться подписания временного соглашения между сторонами, участвующими в процессе. Судебная тяжба за имущество самого знаменитого мексиканского актера превратилась в государственное дело.

Разозлившись на Ласло, Антонио, хлопнув дверью, вышел из его роскошного кабинета и, поймав такси, поехал почему-то к Национальному музею. Здесь, в одном из залов, он надолго задержался у знаменитого камня Солнца. Наверное, сам не отдавая себе отчета, он рассчитывал, что в непосредственной близости от древнего ацтекского символа ему в голову придет какая-нибудь блестящая идея, которая, как луч маяка, укажет путь в бушующем океане свалившихся на него проблем и неприятностей. Внезапно в его памяти всплыли отрывки из стихотворения Октавио Паса. Все произведение целиком он, конечно, не вспомнил, но и эти фрагменты выстроились у него в голове в стройные строки, пусть и лишенные авторской последовательности, ритма и логичности: «Для того чтобы быть, я должен быть другим, а не самим собой, выйти за пределы себя, найти себя среди других; других, которые не я, если я не существую; других, которые даруют мне право существовать; меня нет, всегда будем мы». Камень Солнца – это часы: часы без механизма с единственной устремленной в глубину космоса стрелкой. Высеченные на ней иероглифы и изображения повествуют о том, что жизнь человека – цепочка бед и несчастий. А ведь поэт был еще и актером. В одной из картин, найденных в коллекции отца, Антонио разглядел знакомое по портретам лицо не то галантного кабальеро, не то бесстрастного робота – молодого Паса, загримированного так, как это было принято тогда в Голливуде. Да и стихи мексиканского поэта всегда были кинематографичны, их образы представляли собой последовательность кадров, повествующих о самой сути человеческого существования. Антонио не знал, что делать и куда податься. Больше всего на свете ему хотелось получить череп, но ему не с кем было поделиться своими мыслями и желаниями. Люди, на которых он мог бы рассчитывать, либо подвели его, либо не смогли помочь по объективным причинам. Федерико, сидя у себя в Италии, вообще выпал из всей ситуации, а Марк – бедняга, он, наверное, уже отчаялся писать и звонить, так и не получив ответа ни на одно сообщение. Англичанин направил Антонио свои соболезнования и с тех пор постоянно звонил или писал ему из своего временного убежища на юге Англии. С каждым разом тон его сообщений становился все более просительным и даже умоляющим. Поэтому Антонио не мог позволить себе ответить Марку Харперу какими-то простыми дружескими словами, не сообщив ему чего-либо чрезвычайно важного. Вот когда в его руках вновь окажется череп, тогда они и увидятся вновь все вместе, вчетвером: он, Федерико, Марк и голова их длинноносого приятеля. А пока такой возможности нет, Антонио предпочитал хранить молчание.

Посмотрев еще раз на ацтекский камень Солнца, Антонио принял решение ехать немедленно на проспект Либертад и попытаться без всяких разрешений войти в отцовскую квартиру. Ключ у него был, а консьержа он знал уже много лет. Некоторой суммы в долларах наверняка будет достаточно, чтобы старик не стал поднимать шум и пропустил его в квартиру. Время Антонио выбрал самое удачное – ближе к концу рабочего дня. В этот час деловые люди, служащие, офисные сотрудники и прочие представители столичной бюрократии выходят из своих контор с уныло-усталым выражением на лицах. При этом они не просто не замечают тех, с кем сталкиваются по пути, – с учетом плотности человеческой массы на единицу площади городских улиц вероятность быть узнанным кем бы то ни было в этом потоке стремится к нулю. Пожалуй, муравьи, толкущиеся у входа в муравейник, отличаются друг от друга больше, чем работники бесчисленных контор, офисов и фирм после тяжелого трудового дня.

Консьерж, как и предполагал Антонио, мирно позевывал в своей стеклянной будочке. Антонио даже пожалел, что ему приходится нарушать сонную идиллию. Господи, сколько же времени прошло с тех пор, как он сам мог позволить себе уснуть так же безмятежно!

– Просыпайся, Хорхе, давай ключи от квартиры.

– А, это вы, сеньор. Но ведь мне приказали…

Антонио не дал ему договорить. Перед вытаращенными от изумления глазами пожилого консьержа замелькали зеленые бумажки, которые Антонио тасовал между пальцами, как фокусник – карточную колоду.

– Ну, я даже не знаю. Меня ведь за это по головке не погладят. Но, с другой стороны, это же квартира вашего отца и я не могу не пустить вас к себе домой.

Разговор логично развивался в том направлении, в котором его подталкивало мелькание зеленых банкнот в руках Антонио. Пожилой консьерж смотрел на купюры с плохо скрываемым вожделением. Волнение и ловкость рук Антонио не давали ему сосчитать предложенную сумму и сопоставить ее с возможными последствиями нарушения полученного приказа.

– Боюсь, что риск тут слишком большой… Я ведь с огнем играю. А вдруг вас поймают – не знаю, что со мной тогда будет.

В какой-то миг Антонио показалось, будто он смотрит эпизод из фильма с участием отца. Бедняк, готовый пасть жертвой соблазна и нарушить закон за некоторое количество бумажек с пуритански гордым и одновременно смиренным ликом Джорджа Вашингтона. Антонио добавил к уже выставленной на суд консьержа сумме еще с полдюжины таких же зеленых купюр. Этой платой за риск консьерж удовлетворился. Он вышел из своей будочки и направился вслед за Антонио к лифту.

– Вы уж постарайтесь там побыстрее управиться. А я, пожалуй, подожду в дверях, посмотрю, не идет ли кто.

– Не волнуйся, Хорхе. Несколько секунд – и все: нас там уже нет и не было.

Выйдя из лифта, консьерж внимательно осмотрел коридор и прислушался. Они прошли к нужной двери, старик вставил ключ в замок и быстро повернул его. Антонио включил свет и сказал, чтобы Хорхе ждал его в прихожей у самой двери, прислушиваясь ко всем звукам, доносящимся из коридора.

В большой гостиной все было так, как в последний раз, когда Антонио был здесь. Даже бокалы и те оставались на столе на тех же местах. Большой портрет актера по-прежнему был главной композиционной доминантой в помещении, и Антонио не смог не посмотреть на него и не остановиться на секунду перед этой любимой отцом фотографией. «А ты все такой же, папа. Всегда молодой, всегда веселый. Я ведь почти не помню твоего настоящего лица. В памяти все время всплывают фотографии и кадры из фильмов. Каким ты был на самом деле, особенно в последние годы, я уже, наверное, никогда не узнаю». Затем он чуть внимательнее осмотрелся в просторном зале. Все вещи, казалось, находились именно там, где и должны были быть. Судя по всему, за последние недели здесь никто ничего не трогал. Это успокоило Антонио, который был уже на сто процентов уверен, что найдет то, что ищет. Он подошел к большому сейфу и стал на память вращать колесики с цифрами, набирая шифр замка. Ошибиться сейчас ему было никак нельзя: иначе сработает сигнализация и к дому немедленно приедет полиция.

Антонио, стараясь не спешить, набирал комбинацию цифр очень внимательно. Все было сделано правильно, и сейф открылся. Он представлял собой если не кладовку, то по крайней мере большой глубокий шкаф, в который даже было проведено освещение, автоматически включавшееся через несколько секунд после открытия тяжелой двери. Дождавшись, когда загорится лампочка, Антонио стал искать то, что ему было нужно, среди ящиков и коробок, разложенных на полках сейфа. Осмотрел все бронированное помещение от пола до потолка, но обнаружил только бумаги, футляры и коробочки с разными старинными безделушками, которые покупал у не слишком щепетильных антикваров, пачки фотографий, рулоны пленки, отцовские контракты, налоговые счета, внушительную сумму денег в новеньких американских банкнотах, но – никаких следов черепа. Антонио прекрасно понимал, что дольше оставаться в квартире опасно, и в то же время вновь и вновь обшаривал взглядом полки и коробки внутри сейфа. Оказывается, он рисковал напрасно. Кто-то опередил его и похитил принадлежащую ему вещь. Драгоценный предмет был потерян – возможно, навсегда.

«Этого не может быть, – в отчаянии повторял он про себя, – мы же оставили его здесь, а после смерти отца сюда больше никто не заходил. Я же помню: череп стал меняться, в нем начались какие-то внутренние трансформации. Теменные кости потемнели, будто на них собиралась нарасти кожа, а глазные впадины словно чуть прищурились. Нос казался еще более длинным и дерзко вздернутым».

– Ради бога, быстрее! Мне нужно спускаться вниз, я ведь все-таки на работе.

Голос Хорхе вывел Антонио из оцепенения. Не было смысла дальше оставаться в квартире, потому что черепа здесь явно нет. У Антонио был только один подозреваемый: Хоакин. Конечно, это он воспользовался всеобщей сумятицей и сразу же после похорон пробрался сюда. Времени у него было достаточно: зашел, открыл сейф, взял то, что нужно, и вышел из квартиры. А потом вернулся в Сересас, где мог чувствовать себя как в крепости. Но ведь Хорхе наверняка видел его и, скорее всего, даже получил от мажордома какие-то деньги за то, что впустил его в квартиру.

Перед тем как попрощаться с консьержем, Антонио решил поинтересоваться, не заходил ли кто-нибудь в квартиру после смерти его отца.

– Отвечай, не бойся, кто здесь бывал до меня?

Побледневшее лицо Хорхе приобрело какой-то неестественный, оливково-серый оттенок, глаза забегали. Впрочем, возможно, любой человек заволновался бы в такой ситуации не меньше.

– Никого здесь не было. Только полиция и судья. А так, чтобы с улицы, – никого. Только вы.

Консьерж произнес эти слова настолько заученной скороговоркой, что Антонио сразу понял: он врет. Худшие опасения подтверждались. Конечно, Хоакин опередил его и теперь чувствовал себя в полной безопасности на вилле, куда ему, Антонио, путь был заказан. Ситуация складывалась просто смешная. Единственный наследник оказался, по крайней мере на время, лишен наследства, да еще у него отобрали едва ли не единственную вещь, которая принадлежала именно ему. Пожалуй, только эту вещь Антонио купил сам, рассчитывая на то, что она навсегда останется в его полном и безраздельном владении. И вот именно эту вещь, представлявшую для него подлинную ценность, у него отобрали, как игрушку у расшалившегося ребенка. В отчаянии он даже подумал было, что все это – результат заговора, который организовали против него Марк и Федерико. Он решил, что это они подкупили Хоакина и сговорились с ним похитить череп. Только им двоим была известна его истинная ценность, только с ними, своими самыми близкими друзьями, он делился мечтой найти рано или поздно разгадку не то игрушки, не то чудовища, созданного гением Коллоди.

Это продолжалось, наверное, не больше секунды, но за столь короткий промежуток Антонио успел испытать всю мощь ненависти, на которую, как оказалось, он был способен. Он, как Пиноккио, поверил на слово своим двум попутчикам, тем самым коту и лисе, которые затем жестоко обманули его. Он вдруг вспомнил, как деревянный мальчик доверчиво пришел на поле, где, как ему сказали, из закопанных монет должно было вырасти дерево с деньгами вместо листьев. Так и он похоронил этот череп в отцовском сейфе, как в гробу, а теперь, когда пришел забрать свое, обнаружил, что его драгоценность украдена. Странное, более чем странное совпадение. «Неужели я такой же дурак, как Пиноккио? Похоже, так и есть. Да, я – Пиноккио!»

Запутавшийся вконец, Антонио вернулся в офис Ласло. Адвокат был несколько удивлен, увидев его вновь.

– Опять ты? Что-то случилось?

Антонио твердым, не терпящим возражений голосом огорошил адвоката совершенно неожиданным требованием:

– Ты должен сегодня же поехать со мной в Сересас. Хоакин обворовал нашу квартиру. Я пока еще не знаю, как он это сделал, но он унес оттуда одну вещь – ту самую, которая принадлежит не отцу, а мне лично.

Услышав эти слова, Ласло, до сего момента слушавший Антонио вполуха и одновременно просматривавший какие-то бумаги, взглянул на него и сказал:

– А ты откуда знаешь, что это он? И вообще, откуда ты узнал о пропаже? Ты что, был там? А если тебя кто-нибудь видел? Неужели ты не понимаешь, что своим поведением делаешь наше положение еще сложнее?

Не желая слушать лишних вопросов, Антонио наклонился над столом адвоката и громко спросил:

– Ты едешь или нет? Я поеду в любом случае – с тобой или без тебя. Но предупреждаю: если ты оставишь меня в такой момент без поддержки, я откажусь от твоих услуг и делом о наследстве будет заниматься кто-нибудь другой. Можешь попрощаться с той славой и репутацией, которые ты намерен заработать на разделе наследства моего отца. Мне придется искать другого адвоката.

Ласло мысленно взвесил угрозу и понял, что она вполне реальна: Антонио был столь же упрямым и настырным, как его отец. Оба привыкли, что любые их желания и капризы рано или поздно будут исполнены, пусть и за хорошую цену. С точки зрения адвоката, вся эта семейка была сборищем людей недалеких и даже примитивных, а главное – ни отец, ни сын не знали, что такое настоящая работа, не умели ценить ни чье-либо прилежание, ни радость от маленьких личных побед, которые обычно составляют жизнь простого человека. В общем, будь его воля… Но Ласло прекрасно понимал, какое значение имеет для него это дело. Бросать защиту интересов наследника умершего актера было бы неразумно – не только из-за потери обещанного гонорара, но и из-за последствий профессиональной репутации. Даже сейчас, когда дело было еще далеко до завершения, а уж тем более до завершения победного, к нему в кабинет стали заглядывать все новые и новые клиенты – люди обеспеченные, влиятельные и известные, включая и некоторых политиков. Кто-то приходил с конкретным делом, кто-то наводил мосты в расчете на будущее. Ласло втайне не без основания полагал, что, завершив дело в пользу Антонио – пусть даже не без потерь, – он станет одним из самых влиятельных и модных адвокатов в стране. В общем, дело обстояло так: сам Антонио, конечно, заслуживал не больше уважения, чем тень, отбрасываемая каким-нибудь кактусом, но рвать с ним отношения сейчас было крайне невыгодно. Ласло, иностранец по происхождению, но стопроцентный мексиканец по образу мышления и мировосприятию, прекрасно умел играть роль верного слуги, готового исполнить любую прихоть хозяина. В этом он не слишком отличался от Хоакина.

Отдав секретаршам распоряжения относительно наиболее важных дел, он сообщил, что уезжает на пару дней по срочной необходимости. Отчитываться перед партнерами по юридической конторе у него не было нужды. Кроме того, он всегда оставался на связи и мог решать многие вопросы по телефону. Антонио выглядел довольным и даже гордым: еще бы, он сумел заставить Ласло ехать с ним в Сересас. Его наглость основывалась на ощущении безнаказанности, которую всегда испытывает клиент перед хорошо оплачиваемым адвокатом.

Ласло по-прежнему был уверен в, мягко говоря, неуместности этого визита. Хоакин был человек странный, и адвокат знал его недостаточно хорошо, чтобы заранее предсказать, какова будет его реакция на их появление в поместье. Личность дворецкого всегда оставалась тайной для окружающих. При жизни актера адвокат виделся с Хоакином всего несколько раз по каким-то сугубо формальным делам и не имел возможности познакомиться с ним сколько-нибудь близко. Сам мажордом не выезжал за пределы поместья без крайней необходимости, причем только по личным поручениям старого актера.

Ласло вспомнил, как увидел его впервые. Старый комик тогда вернулся из большого гастрольного турне, и как раз в это время его фильм «Отпуск под водой» завоевал огромный успех в прокате. Продюсерская компания получила такую большую прибыль, что актер решил выйти из состава ее соучредителей и в дальнейшем лично продюсировать фильмы с собственным участием. Компания сочла это неприемлемым и затеяла судебный процесс по условиям контракта. Ласло пришлось немало потрудиться: он применил все свои знания, навыки и уловки, чтобы доказать в суде право актера на самостоятельность в действиях, включая выход из состава соучредителей продюсерской компании. Когда дело было в самом разгаре, Хоакин заехал к нему в офис и привез все бумаги, необходимые для представления в суде: контракты, договоры и, самое главное, соглашение о пропорциональном разделе прибыли от фильмов. Мажордом положил на стол адвоката увесистый пакет с копиями всех запрошенных документов. Ласло в благодарность за столь быстро и четко исполненную просьбу пригласил его поужинать. Хоакин принял приглашение без особого восторга, понимая, что венгр делает это лишь ради удовлетворения собственного любопытства.

Ласло повел его в один из самых дорогих ресторанов в своем районе города; он наивно полагал, что дворецкий здесь будет чувствовать себя не в своей тарелке и его будет проще разговорить. Но он ошибался. Хоакин не испытывал ни малейшего неудобства в шикарной атмосфере и под наблюдением нескольких официантов, которые то и дело меняли им пепельницы и подливали вина в бокалы. Наоборот, Хоакин чувствовал себя здесь как рыба в воде. Казалось, что он чуть ли не всю жизнь провел в ресторанах подобного уровня. Это выражалось во всем: в аристократической осанке, в деликатных жестах, в умении обращаться с приборами так, как это может делать человек, наученный этому искусству с детства и оттачивавший его всю жизнь. Ласло был просто поражен тем выбором, который сделал Хоакин, просмотрев карту вин: он не просто выбрал редкое по букету вино, но и сумел обосновать свое решение. Ну а ловкость, с какой он управился со сложным в сервировке блюдом, вообще повергла Ласло в состояние, близкое к оцепенению. Сам Хоакин вовсе не стремился облегчить ему задачу: прекрасно понимая, что его пригласили сюда как объект для изучения, он в основном молчал и говорил лишь о том, что касалось поданных блюд и напитков. Адвокату самому пришлось начинать разговор на интересовавшую его тему:

– Вы давно уже работаете там, на вилле?

– С третьего фильма, – коротко ответил Хоакин, продолжая есть.

Венгру стало понятно, что разговорить мажордома не удастся. С таким же успехом можно было пытаться заставить сболтнуть лишнее какую-либо скалу. Тем не менее Ласло, как и положено настоящему адвокату, бился до конца, использовав в разговоре все свои психологические приемы и уловки. В итоге за все время ужина он сумел выяснить только дату начала работы Хоакина в поместье. На съемках той самой третьей картины Хоакин присутствовал в качестве актера второго плана. Там он и познакомился со знаменитым актером. Хоакин был значительно моложе, но уже обладал некоторыми связями и знакомствами в мире кино.

– Нет, я просто представить себе не могу вас в качестве актера! – с искренним удивлением воскликнул Ласло. – Вы такой спокойный, сдержанный человек.

В ответ Хоакин в первый раз за все время рассмеялся, причем в полный голос. Он сверкнул красивыми и ровными белыми зубами, а его лицо вдруг приобрело совершенно иное выражение: на миг перед Ласло оказался любезнейший и очаровательный мужчина, судя по всему, готовый всегда и во всем уступать первому встречному в любом деле или споре. Впрочем, это наваждение пропало так же внезапно, как и возникло. Но у Ласло больше не было вопросов относительно актерских способностей обычно сухого и сурового мажордома из Сересас.

С того дня Ласло перестал недооценивать Хоакина. Он понял, что тот действительно сыграл немалую роль в становлении карьеры, да и в частной жизни знаменитого актера, и относился к нему с холодным, несколько отстраненным уважением. Второй раз они увиделись, когда Хоакин улаживал формальности, необходимые для помещения актера в одну из столичных частных клиник: его патрону предстояла сложная хирургическая операция на желудке. Во время довольно долгого творческого простоя старый комик просто сбежал от всего мира на виллу Сересас, где под неусыпным наблюдением мажордома пытался прийти в себя после неудачно закончившегося любовного приключения. Он находился тогда в состоянии самой настоящей депрессии, чем немало напугал самых близких ему людей.

Хоакин не оставлял хозяина ни на минуту. Он охранял и защищал его всеми доступными средствами; по крайней мере журналистам и случайным знакомым вход в поместье был заказан. Более того, окончательно войдя и образ ангела-хранителя, Хоакин впервые взял на себя смелость запретить появляться на вилле и Антонио – единственному сыну актера. Злые языки утверждали, что не то запертый, не то запершийся в своем поместье комик пьет целыми днями и развлекается тем, что заново проигрывает свои старые роли и бьет все зеркала, которые попадаются ему на глаза. Хоакин действительно на какое-то время убрал из дома все зеркала, оставив без столь необходимого атрибута даже ванные комнаты. Такой страх перед собственным отражением Ласло воспринимал как признак весьма серьезного психоза. Пожалуй, никогда еще его неуравновешенный клиент не находился в состоянии, столь опасном для психического здоровья.

Одним из наиболее тяжких последствий этого периода запоев и фобий стало внутреннее кровотечение, вызванное чрезмерным потреблением алкоголя, притом в основном на голодный желудок. Решающую роль сыграл выпитый неразбавленный спирт. Незадолго до этого Хоакин в порыве борьбы за здоровье хозяина приказал вынести из дома все спиртное, надеясь таким образом прервать многодневный запой старого комика. Но тот проявил сообразительность, которой мажордом от него никак не ожидал: он сумел пробраться к объемистому шкафу с медикаментами, который стоял в небольшой комнате в самом дальнем крыле дома. Это помещение, в свою очередь, являлось тамбуром перед бомбоубежищем, построенным в поместье по приказу актера в разгар холодной войны. Дверцу аптечного шкафа он разбил молотком, и в его распоряжении оказался флакон медицинского спирта. Пары глотков хватило, чтобы актеру потребовалась срочная операция, от которой в буквальном смысле слова зависело спасение его жизни. Хоакин проявил недюжинные организационные способности, когда обнаружил хозяина в луже крови, и в кратчайший срок сумел обеспечить прибытие в поместье медицинской бригады воздушным путем. Именно с того момента, весьма неприятного для всех родственников актера, между Антонио и мажордомом пробежала черная кошка. После того как актер оказался в больнице, эта вражда нисколько не утихла, а, напротив, разгорелась с новой силой. Виделись они достаточно редко, но даже этих нечастых встреч хватало, чтобы сделать друг другу нелицеприятные замечания, а то и откровенно поругаться. В общем, их напряженные отношения вскоре переросли во взаимную ненависть, скрываемую с большим трудом.

Ласло вел машину и копался в воспоминаниях. Антонио не лез к нему с разговорами, понимая, что адвокат напряженно работает, профессионально готовясь к предстоящей встрече. Шоссе было широкое, ровное и довольно прямое; унылый, однообразный пейзаж производил на обоих гнетущее впечатление. Ласло мысленно пытался найти хоть какую-то брешь в стене, выстроенной между Хоакином и окружающим миром. К сожалению, пока что все попытки вспомнить хоть какую-то слабость или уязвимое место мажордома были безрезультатны. Это подтверждали и воспоминания о последней встрече между дворецким и адвокатом, которая состоялась по случаю намечавшегося развода актера.

Актриса-англичанка в один прекрасный день просто исчезла из поместья. Первое время муж терпеливо ждал ее возвращения, но через полгода даже он сумел убедить себя в том, что уехала она навсегда. Эта странная женщина не взяла с собой ничего – ни драгоценностей, ни денег, ни каких-нибудь сувениров, ни даже собственного сына. Свое прошлое она оставила в Сересас с таким же безразличием, с каким мертвец оставляет и забывает все, что происходило с ним при жизни. Поначалу Ласло предполагал, что это своего рода тактический маневр, а стратегическая цель такого странного поведения англичанки – последующее выдвижение требований о разделе семейного имущества, на что, кстати, она имела полное право. На ее стороне были законы ее страны, да и в Мексике статус законной супруги сулил при разделе семейной собственности большие преимущества. К удивлению адвоката, все произошло совсем не так, как он предполагал. За все последующие годы англичанка не потребовала никакой компенсации и полностью удовлетворилась довольно скромным денежным содержанием, которое ежемесячно перечислялось ей со счетов актера. Не выдвинула она никаких требований и по поводу собственного сына. С ее стороны не поступило даже какого-нибудь предложения о том, чтобы он, например, ежегодно проводил с нею определенное время. На первых порах она ограничилась тем, что звонила Антонио каждую неделю, а затем, по мере того как мальчик взрослел, телефонные разговоры стали происходить дважды в месяц, а потом и того реже. На день рождения она непременно отправляла Антонио открытку, а также поздравляла его с Рождеством и Пасхой. Все остальное время она вела себя так, словно у нее не было никаких детей, а взрослеющий подросток, оставленный ею в Сересас, был всего лишь фрагментом лелеемой актером мечты о семейном счастье. Антонио так никогда и не простил мать за то, что она его бросила. Нанесенная ему в детстве психологическая травма навсегда отложилась в его подсознании и во многом определила его поведение, когда он уже вырос.

Ласло истолковал заявление актера о намерении развестись как последнюю попытку заставить супругу хоть как-то отреагировать на все его звонки и письма. Адвокатское бюро, в котором работал Ласло, подало международный иск об официальном расторжении брака вследствие долговременного раздельного проживания супругов, против ожидания юристов, англичанка никак не отреагировала на полученное уведомление об открытии дела. К тому времени она жила в Англии уже больше двух лет и за все это время ни разу не виделась с мужем. Собственно говоря, официальная процедура развода должна была всего лишь документально зафиксировать уже существующее положение дел. Для нее развод ничего не менял. Тем не менее актер настоял на том, чтобы Ласло сделал все возможное и добился присутствия супруги в суде во время рассмотрения дела. По всей видимости, он втайне надеялся, что ему удастся если не уговорить жену вернуться, то хотя бы получить от нее какое-то объяснение происшедшему. Задачу он поставил перед адвокатом весьма и весьма непростую. Судя по всему, англичанка не имела ни малейшего желания приезжать к уже бывшему мужу для какого бы то ни было выяснения отношений и исполнения формальностей. Чтобы разобраться в ситуации и понять, как можно заставить эту женщину пересечь океан, Ласло решил подробно выяснить, как складывались отношения между супругами. Для этого он попросил у актера разрешения поговорить с Хоакином. Мажордом ничем не выказал неудовольствия по поводу пусть и неформального, но все же допроса. Все произошло как всегда: актеру потребовалась от Хоакина какая-то услуга, и верный секретарь, слуга, дворецкий и телохранитель исполнил волю хозяина в точности и в полном объеме. В назначенный день он приехал в столицу и предстал перед адвокатом. Ласло прекрасно помнил тот разговор. Он сразу же отметил про себя, что Хоакин ничуть не изменился за то время, что они не виделись. Ощущение было такое, будто дворецкий заключил сделку с дьяволом и благодаря каким-то колдовским приемам научился сохранять если не молодость, то по крайней мере молодцеватость. Помогали ему в этом нелегком деле худощавое телосложение и хорошая крепкая фигура, пусть и не с самыми мощными, но рельефными мускулами.

В кабинете Ласло дворецкий появился в синей джинсовой куртке и кричаще-белых брюках. Чем-то он напоминал моряка-яхтсмена, сошедшего на берег в сомбреро, поля которого прикрывали от посторонних взглядов верхнюю часть его лица, включая и глаза.

– Сеньора всегда вела себя исключительно корректно. Это заявление мажордом сделал буквально с порога, только-только усевшись в глубокое кресло и выслушав первый вопрос собеседника.

– Она никогда не выходила из себя, не теряла душевного равновесия. Я ни разу не слышал от нее хотя бы слова на повышенных тонах. Она всегда говорила ровно и очень спокойно.

Ласло, несколько сбитый с толку таким заявлением, не сдержался и воскликнул:

– Она что, была растением, а не живой женщиной? Вы лучше скажите, были ли у сеньоры поводы на что-нибудь жаловаться.

Хоакин, которому, по всей видимости, было свойственно несколько иное чувство юмора, чем адвокату, с сомнением покачал головой:

– Не знаю, были ли у нее причины жаловаться, но жалоб с ее стороны не поступало. За это я ручаюсь.

Ласло, которого уже стало разбирать любопытство – чисто человеческое, а не служебное, – продолжал свои настырные расспросы:

– Если в ваших интересах помочь хозяину, то постарайтесь проявить больше готовности к общению. Расскажите мне, как они жили. Например, что они делали вместе, а что в поведении мужа не нравилось его супруге. Я просто не верю, что вы ни разу не были свидетелем каких-нибудь разногласий и споров или даже ссор между ними… А ребенок? – спросил Ласло, вспомнив о столь важном факторе в отношениях любой пары. – В конце концов, мать должна была беспокоиться о своем ребенке, заботиться о нем.

Хоакин спокойно выслушал эмоциональные слова Ласло и, прежде чем ответить на его вопросы, на некоторое время задумался. Адвокат приписал эту паузу ограниченным умственным способностям дворецкого или же не слишком развитой функции сознания, а именно памяти. Впрочем, Хоакину вновь удалось легко опровергнуть то мнение, которое могло первоначально сложиться у собеседника. Проявляя как чудеса памяти, так и недюжинные способности к анализу и обобщению, он стал в подробностях описывать совместную жизнь супругов:

– Мой хозяин познакомился с этой женщиной в Доме игры, – сказал он, взвешивая каждое слово.

Ласло понял это так, что актера и его избранницу объединила страсть к азартным играм. Но Хоакин, как всегда, сумел мгновенно опровергнуть поспешный вывод.

– Вы меня неправильно поняли, – сказал он. – Я сказал: не в игорном доме, а в Доме игры.

Венгру не пришелся по душе стиль изложения Хоакина, который все время изъяснялся какими-то загадками. Его адвокатская душа требовала большей ясности и определенности в терминах.

– Понимаете, это такое особенное место, куда приходят играть, но играть не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Речь идет не о тех играх, какие всем нам известны. Это своего рода частный клуб, куда принимают далеко не каждого. Лично я так и не смог стать его членом, поскольку мне этого просто не позволили. И речь тут идет не о финансовой состоятельности претендента: там ценятся другие добродетели, а престиж человека оценивается совсем не так, как в обычном светском обществе.

Этот рассказ совсем сбил Ласло с толку. Раньше он никогда не слышал о подобной ассоциации и теперь чувствовал себя не в своей тарелке: в положении невежды, которому мажордом терпеливо объяснял то, что ему самому было давно известно.

– Продолжайте, прошу вас, постарайтесь вспомнить все, что получится. Время у нас есть.

Хоакин спокойно и неторопливо продолжал:

– Сеньора вступила в клуб раньше, чем сеньор. Мне известно, что он, уже будучи приглашенным туда, долго откладывал дату вступления в силу своей скромности и, я бы даже сказал, робости. Мне кажется, он так и не решился бы на этот шаг, если бы не уговоры партнеров по продюсерской компании. Они убедили его, что это просто необходимо, потому что там он сможет познакомиться со многими полезными людьми и научиться чему-либо важному для своей карьеры. Но мой хозяин все еще сомневался. Вы сами знаете, что человек он не самый отважный, и он опасался, что это окажется неким тайным обществом со строгим уставом и правилами. В конце концов он все же победил свои страхи и стал готовиться к церемонии приема в члены клуба. Для этого нужно было одеться в соответствии с определенными предписаниями, сообщенными заранее; я сам помог ему выбрать подходящий костюм.

Ласло не верил своим ушам: сидевший перед ним человек – в общем-то, всего лишь слуга, актер второго или даже третьего плана, которого судьба вытащила из какой-то пригородной помойки и швырнула на съемочную площадку, – брал на себя смелость высказывать свои суждения по поводу того, как должен одеться его хозяин в такой торжественный и, судя по всему, трепетный для него момент. Как всегда, Хоакин озадачил венгра и успел разрушить очередной стереотип раньше, чем тот даже задумался о его ложности.

– Я выбрал для него кожаные туфли синего цвета – на редкость дорогие, можете поверить, но я-то знаю, что именно обувь такого качества сразу создает должное отношение к человеку и если подобрать к этим туфлям соответствующий костюм, то успех гарантирован. Рубашку я подобрал из тонкого белого шелка, не слишком блестящую, но с легкими внутренними переливами, эффектно подчеркивающими игру теней на фигуре хозяина.

Ласло, уже теряя терпение, перебил Хоакина, углубившегося в бесконечные детали:

– Прошу вас, Хоакин, поближе к делу. Вы говорите об актере, как о боге, спустившемся на землю. Нельзя ли перевести его в разряд простых смертных и описать некоторые стороны его жизни чуть более естественно?

Мажордом, явно разгневанный этим ироническим комментарием, не задумываясь отчеканил:

– Если вы еще хоть раз перебьете меня, я больше вообще не скажу ни слова.

Испуганный перспективой остаться в неведении относительно некоего тайного общества и его роли в жизни актера, венгр поспешил извиниться. Хоакин с выражением удовлетворения на лице продолжал свое повествование:

– Дом игры не привязан к какому-либо определенному месту, у него нет адреса, он перемещается из города в город, из страны в страну. Никто и никогда не знает, на каком континенте или на каком острове произойдет следующая встреча. Уже одно это обстоятельство делает такое сообщество в некотором роде уникальным. Участников встречи извещают за несколько дней до нее, и, хотя присутствие формально не является обязательным, три пропуска подряд – повод для исключения, причем вне зависимости от причин отсутствия исключение является окончательным и бесповоротным. Повторно вступить в клуб невозможно. Речь не идет о наказании или порицании отсутствующего, просто отношения между обществом и его бывшим членом считаются законченными. В этот клуб могут вступать люди самых разных профессий: в нем состоят врачи, политики, архитекторы и, как вы, наверное, уже догадались, много актеров. Встречи продолжаются примерно по шесть часов, и на протяжении этого времени есть две запретные темы для разговора: религия и политика. Разумеется, частная жизнь также не подлежит обсуждению. Основной темой и основным занятием на встречах является исключительно игра.

Ласло слушал внимательно. Актер никогда не рассказывал ему ничего подобного, и теперь, спустя многие годы, адвокату стало понятно, откуда взялись все те люди, которые после его смерти вынырнули словно из небытия и стали предъявлять какие-то права на его фильмы и его состояние.

– Сеньора раньше была актрисой, но к моменту их знакомства уже перестала сниматься. Она не была молода, но сумела сохранить какую-то особую красоту и не менее своеобразное чувство юмора, которое в первую очередь и поразило моего хозяина. Когда он вернулся с той первой встречи с членами клуба, я его, можно сказать, не узнал. Это был другой человек: он подолгу о чем-то задумывался, начал интересоваться тем, до чего раньше ему не было никакого дела… и даже, – вспомнил вдруг Хоакин, улыбаясь не то умиленно, не то печально, – попросил меня посадить в саду новые цветы и деревья, причем выбрал какие-то редчайшие сорта и виды, которые обошлись ему в целое состояние. Я сразу же подумал, что он влюбился, и это предположение меня напугало.

Хоакин, углубившийся в свои воспоминания, продолжал говорить увлеченно, как никогда раньше. Легкость, с которой лились его слова, убежденность в своей правоте делали его рассказ не просто правдоподобным, а заслуживающим полного доверия. Из слов мажордома Ласло узнал, что начиная с того времени актер стал часто летать в Англию – в страну, где жила женщина, которой было суждено стать его единственной законной супругой.

Из очередной такой поездки он приехал уже не один. Мексиканские друзья актера не раз высказывали неудовольствие его браком – неожиданным и, главное, заключенным втайне от всех. Впрочем, перед лицом реальности они были вынуждены смириться с новым статусом известнейшего в стране артиста. Примерно в то же время продюсерская фирма затеяла судебное дело с целью получить полный и всеобъемлющий контроль над экранным и сценическим образом актера. По замыслу продюсеров, они приобретали исключительные права на этот бренд. Вот тогда Ласло и предложили выступить на стороне мексиканской звезды и попытаться отстоять его право на собственную личность и на использование своих актерских навыков, в частности, для получения прибыли. В конце концов дело удалось выиграть, и Ласло стал личным адвокатом актера. Рассказ Хоакина полностью соответствовал его собственным воспоминаниям. Сеньора действительно приехала в Сересас в то самое время, когда адвокат готовился подписать долговременный контракт с актером.


Они ехали уже больше двух часов. Мимо проносились то небольшие поселки, состоящие из полуразвалившихся домов, то унылые, почти пустынные пейзажи. Небо висело над ними так низко, что, казалось, придавливало своей массой жителей тесно застроенной высотными домами столицы, не привыкших к столь длительному перемещению в пространстве. Антонио, погруженный в свои размышления, за все время дороги не проронил ни слова. Ласло иногда отвлекался от собственных мыслей и искоса посматривал на своего пассажира.

Антонио выглядел бодрым и даже веселым. Он с интересом смотрел в окно машины и вроде бы ничуть не беспокоился по поводу предстоящей встречи с Хоакином. Казалось, он совсем забыл о клятве на крови, которую дал, когда в последний раз приезжал на виллу. Не было в его глазах ни страха, ни даже чего-либо похожего на грусть, вполне оправданную перед посещением любимого дома отца.

– Скоро приедем, – нарушил молчание Ласло, – осталось проехать буквально две деревни. Ну что, ты не передумал?

Антонио, уставший от навязчивой заботы адвоката, даже не удостоил его ответом. Он лишь отрицательно покачал головой, из чего венгр сделал вывод, что по крайней мере ехали они в такую даль не зря и ему не придется разворачивать машину на подъезде к поместью.

Рождение сына стало важнейшим событием в жизни актера – Ласло прекрасно это помнил. Антонио родился через несколько месяцев после приезда англичанки в Сересас. Он был недоношенный, весил очень мало и в первую же неделю жизни подхватил желтуху, которая надолго окрасила все его тельце в морковный цвет. Узнав, что у него родился наследник, актер был вне себя от счастья. На этот раз он не скрывал своих чувств ни от кого.

За очередным поворотом Ласло притормозил, и машина свернула с шоссе на второстепенную дорогу. Уже стемнело, но поместье можно было найти, даже не зная пути: над виллой поднималась заметная издалека шапка света, обозначавшая местонахождение величественного здания, которое было возведено по распоряжению актера в нескольких километрах от поселка.

Сама вилла чем-то напоминала кладбище. Белоснежные фасады и сверкающий мрамор в саду, окруженном шеренгами кипарисов, создавали ощущение умиротворенности и покоя – сродни тому, что люди испытывают на ухоженном кладбище среди выложенных ровными рядами могильных плит. Весь этот ансамбль совершенно не вписывался ни в окружающий пейзаж, ни в сельскую атмосферу, характерную для данной местности. Поместье со дня своего основания было маленьким мирком, надежно огражденным от окружающей его полупустынной золотистой равнины. Еще одна экстравагантная выходка старого актера, подумал Ласло, в котором время от времени поднимал голос европеец, не склонный к пышности и готовый восстать против любых безвкусных проявлений кричащей роскоши. «Лично я никогда не построил бы себе такой мавзолей», – мысленно повторял он, прекрасно осознавая, что в нем говорит адвокат, привыкший смешивать желаемое и обязательное к исполнению.

Они неторопливо ехали по дорожке, уходившей вглубь территории поместья. Их путь освещали высокие фонари, выстроившиеся двумя шеренгами вплоть до самых дверей виллы. Примерно на половине пути машина остановилась перед воротами с переговорным устройством – глазами и ушами неумолимого мажордома. Ласло вдруг осознал, что они с Антонио находятся в полной власти Хоакина; если бы он не захотел открыть им, день можно было считать потраченным напрасно. Чтобы не беспокоить Антонио раньше времени, адвокат не стал говорить о своих опасениях. Остановившись у ворот, он первым вышел из машины, готовый выслушать через переговорное устройство отказ принять их в поместье. К его удивлению, железные ворота почти мгновенно распахнулись, и больше ничто не препятствовало их проезду в сад, окружавший виллу. Антонио довольно улыбался, уже предвкушая свою победу. Они проехали по аллее из высоких деревьев, казавшихся при искусственном освещении какими-то чудовищами, порожденными генной инженерией. Далеко не все окна в доме были закрыты плотными шторами, и свет, падавший на парадный подъезд сквозь стекла, смешивался с декоративной наружной подсветкой. Мрамор сверкал, фонтаны журчали – в общем, все очень походило на торжественную встречу долгожданных гостей. Ласло припарковал машину у фонтана по левую сторону и вместе с клиентом направился к главному входу в здание.

За цепочку звонка, которая, как поговаривали, была сделана из чистого золота, дергать не пришлось. Дверь открылась сама. Ласло в последний раз проговорил про себя основные пункты предварительно разработанного им сценария, который вполне правдоподобно объяснял их с Антонио появление в поместье и при некотором везении, быть может, свел бы к минимуму недовольство Хоакина их визитом. Впрочем, все заранее припасенные доводы и аргументы отпали сами собой, когда прибывшие увидели, что на пороге виллы их ждет не мажордом, а какая-то женщина.

– А ты что здесь делаешь? – изумленно спросил Антонио свою мать.

– Я приехала за тобой, – ответила она, и по ее голосу Ласло понял, что у него появился еще один повод для беспокойства.

– За мной? Интересно, что же такое случилось, что ты соизволила вернуться сюда, когда отца уже нет в живых? Ладно, мама, я тебя вот о чем попрошу: не лезь не в свое дело. Я заехал сюда только для того, чтобы забрать то, что мне нужно.

– Антонио, – настойчиво сказала она, взяв его за руку, – твой друг Марк Харпер умер. Он покончил с собой, бросившись в море в заливе под Слэптоном.

Ласло смотрел на Антонио и видел его немигающие глаза, видел, как у него задрожали ноги и как он, мгновенно ссутулившись и забыв о горделивой осанке, чуть было не упал. Мать проводила его в так называемую малую гостиную, где хозяева обычно принимали в неофициальной обстановке самых близких друзей. Здесь на столе уже стояли заботливо приготовленные чьей-то рукой два стакана со льдом и бутылка виски. Женщина сама разлила напиток по стаканам и молча подала их сыну и адвокату. Ласло заметил, что Хоакина нигде не было видно, и порадовался отсутствию надменного и весьма неприветливого мажордома. После недолгих сомнений и размышлений он решил, что бывают такие минуты, когда лучше пить, а не говорить, и буквально одним глотком осушил поданный ему стакан.


Визит Федерико в дом Ады Маргарет Слиммернау оказался излишне насыщен какими-то совершенно бесполезными случайными встречами. Сначала Пол провез его по Лондону – городу вульгарному, приземленному, но при этом богатому и роскошному, как и подобает любой европейской столице. Итальянцу Лондон никогда не нравился: он просто не видел тут тех положительных качеств, которые обычно отмечают иностранцы. Ему достаточно было почувствовать напряженность уличного движения или разок-другой увидеть длинные очереди иммигрантов, ожидающих приема в каком-нибудь учреждении, отвечающем за устройство на работу и размещение граждан бывшей империи, желающих переселиться на постоянное жительство в столицу некогда столь ненавистной им метрополии. Некоторые из этих очередников были одеты в соответствии с канонами и этикетом, принятыми в их странах, отчего казались фотоиллюстрациями из какого-нибудь альбома, посвященного этнографическим курьезам. Город с некоторых пор покоился на нескольких абсолютно одинаковых столпах заокеанского потребительства; эта глобальная поступь общества потребления в сочетании с вавилонским смешением языков и цветов кожи практически погребла под собой последние остатки модели поведения, свойственной англичанам с викторианских времен. От легендарной британской чопорности и вежливости в наши дни осталась лишь жалкая тень, проявляющаяся в первую очередь в витиеватых текстах официальных актов и законов. В общем, от той старой доброй Англии в сегодняшнем Лондоне сохранился лишь легкий ностальгический аромат – как запах табака в комнате, где хозяин время от времени приоткрывает табакерку.

Нет, кое-что из прекрасных творений прошлого осталось на своих местах, например Трафальгарская площадь со знаменитой колонной Нельсона. Тем не менее старый город уже практически сдался под напором современной архитектуры в ее самых чудовищных новомодных проявлениях. Новые здания, а порой целые кварталы и даже районы напоминали монстров, прилегших отдохнуть на руинах разрушенной цивилизации.

Профессор Канали благодарил судьбу за то, что Италия никогда не была империей; повернись ее история в этом направлении – и сегодня Флоренция, с ее относительной помпезностью и роскошью, считалась бы отсталым в архитектурном отношении городом, который власти немедленно потребовали бы привести в надлежащий вид, воздвигнув в центральных кварталах каких-нибудь стеклобетонных колоссов, напоминающих эрегированные фаллосы. К счастью, благодаря не столь блестящей и славной истории Италии такой кошмар мог воплотиться в ней лишь в минимальных количествах в Риме времен короля Виктора– Эммануила.

Лондон же в последние десятилетия утратил даже свои знаменитые туманы, создававшие ореол загадочности и романтизма. Именно эта промозглая мгла позволила Диккенсу писать о тысяче форм боли. Несомненно, одной из этой тысячи была та боль, которую испытывал Федерико с того мгновения, как он узнал о смерти Марка. Его сознание словно погрузилось в туман, не позволяющий человеку видеть реальность в ее привычном обличье. Нет, сегодняшний Лондон не мог хранить в своем чреве никакой тайны, хоть как-то связанной с деревянным мальчиком. Пиноккио не смог бы ни летать с простодушием Питера Пэна, ни двигаться в том ритме, в каком дергают за ниточки городских марионеток, которые и погружают его в океан хаоса. Иные механизмы движут персонажами этого полуразвалившегося театра XIX века. Величие короны, имперские сады и шекспировская драматургия – все это не имеет ничего общего с тривиальной драмой человечка, созданного Коллоди. Ущипни его – и он даже не вздрогнет, уколи – и из него не капнет кровь, спроси, как его зовут, – и он едва ли сможет даже выстроить в ряд несколько слогов, составляющих слово.

Пол повез Федерико в Ковент-Гарден. Итальянец по-прежнему был настроен немедленно поговорить со вдовой Марка, а затем сразу же поехать в аэропорт и сесть на ближайший самолет до Флоренции. В глубине души он надеялся, что ему удастся сделать все достаточно быстро и появиться в Италии до того, как на его мексиканского приятеля обрушатся серьезные неприятности. Он чувствовал себя в полной мере ответственным за судьбу своего, теперь уже единственного живого, друга. Домой Полу звонила не кто иная, как Андреа де Лукка, приставленная к Федерико «садовница». Это она передала сообщение о приезде Антонио. При одной мысли об этом у Федерико замирало сердце. Ощущение было такое, что он сам загнал себя в угол и теперь не знал, как выбраться. Может быть, следовало бросить все и немедленно мчаться в аэропорт, но – вот он, дом Ады, буквально в двух шагах. Федерико понял, что не может позволить себе уехать, не узнав, какую версию смерти Марка предложит ему Ада.

Под ногами было скользко. Нескончаемый дождь покрыл садовые дорожки слоем жидкой грязи. Ох уж эти сады! Что за дурацкий обычай строить дома с садиками в безнадежной попытке изобразить посреди города уединенное крестьянское жилище. А эти покатые крыши, а окна, которые ничего не скрывают, – большие прозрачные стекла и лишь решетчатые ставни, чтобы прикрывать помещение от лишнего света. Вся частная собственность выстроена здесь горизонтально и открыта взгляду любого постороннего человека, но закрыта для возвышенных, утонченных душ. Под ногами – неизменная перина стриженого газона, и лишь освещение не может не радовать – неяркое, чуть приглушенное, то самое, от которого глаза практически не устают. Впрочем, к этому моменту Федерико настолько устал, что чувствовал себя слепым и к тому же страшно раздраженным путником, которого угораздило оказаться в городе, не сумевшем защитить жизнь его друга. Варварский, не освященный римской цивилизацией город, жители которого до сих пор поклоняются божествам Стоунхенджа, солнечным часам и совершенно особым мерам всего, что только возможно измерить, включая и необъяснимый с рациональной точки зрения фунт стерлингов. Город англиканской традиции, эгоистичный, угловатый, подлинное гнездо, кишащее сатрапами. Вот в этот чудовищный город, целый мир без солнца и света, в этот незаконченный роман о мертвецах, привидениях и воспоминаниях и ворвался Федерико, втайне сгоравший от желания придушить Аду собственными руками. Впрочем, до поры до времени ему приходилось довольствоваться проклятиями, мысленно адресованными не столько ей, сколько самому городу. Он, цивилизованный преподаватель лингвистики, напоминал он себе, потерял своего английского друга, утонувшего на слэптонском пляже, среди призраков тех солдат, которым так и не суждено было высадиться в Нормандии.

Когда Ада открыла дверь, по ее лицу было видно, как ей тяжело смириться со своей утратой. Бледная, непричесанная, она не сказала ни слова и лишь жестом пригласила их войти. Пол и Федерико оказались в гостиной – той самой, которая еще совсем недавно так нравилась Марку. Вакх кисти Караваджо по-прежнему восседал над незажженным камином. Погасшие непрогоревшие поленья словно впитывали в себя весь свет, которому удавалось добраться до того угла, где хозяйка усадила гостей. Ни душевное состояние Ады, ни ее внешний вид не заставили Федерико усомниться в необходимости задуманного разговора. Сама она ни о чем не спрашивала и, кажется, даже не удивилась, увидев их на пороге своего дома. Более того, было ощущение, что она ждала их. Федерико напомнил себе, что он человек воспитанный. Поэтому он заставил себя произнести все положенные формальные слова соболезнования и даже изобразил чувство боли, объединяющей людей после утраты близкого человека. Затем он перешел к интересовавшим его вопросам. Пол не спускал с него глаз. Итальянец начал с того, насколько странной показалась ему внезапная смерть Марка. Ада согласно кивала головой, но молчала, не возражая и вообще никак не комментируя его слова. Примерно через четверть часа Федерико вдруг понял, что все время говорил фактически он один, а между тем и эта ночная гонка, и неожиданный визит были устроены для того, чтобы он смог получить важные для него сведения. Поняв, что отклонился от цели и к тому же ограничен во времени, он оборвал себя на полуслове и без обиняков спросил:

– Что же случилось? Почему ты позволила ему уйти, хотя знала, что он еще не совсем здоров?

Ада разрыдалась, словно и признавала свою ошибку, и в то же время отказывалась в нее верить. Пол тотчас же подошел к ней и стал успокаивать. Федерико продолжал сидеть неподвижно, в ожидании ответа. Наконец она вытерла слезы ладонями и отбросила назад растрепавшиеся рыжие волосы.

– Я ничего не смогла поделать. Марк чувствовал себя хорошо, можно сказать, он уже совсем поправился. Виновата во всем эта кукла, которую прислали из Мексики. Марионетка с механизмом, позволявшим ей двигать руками и ногами. Мы ее сразу же сожгли в камине, и, по-моему, дым от нее просто одурманил нас обоих.

Вдова подробно описала последние минуты, проведенные рядом с мужем. Беспокойство Федерико от ее рассказа лишь усилилось. До сих пор он ничего не знал ни о какой посылке из Мексики, а выслушав Аду, понял, что очень сомневается в правильности ее догадок насчет отправителя чудовищного подарка. И в то же время тень мексиканского актера будто витала над всей этой историей. В общем, под подозрение итальянца попали двое людей, вроде бы незнакомых, но в чем-то схожих: мексиканская кинозвезда и Коломбина.

Но подумать над тем, кто послал отравленную куклу, можно было и потом, а сейчас Федерико хотел выяснить у Ады, как она связана с добрыми братьями.

– Я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснила. Я, например, не знаю, что ты делала на собрании братства в день, когда я приносил присягу. У меня иногда возникает ощущение, что все твои поступки оказываются слишком хорошо просчитаны.

Ада прекрасно поняла обвинения Федерико, но внешне отреагировала очень сдержанно, не позволив втянуть себя в обмен упреками. Выражение ее лица немного изменилось, а на бледных как мел щеках даже появился легкий румянец.

– Я думаю, Пол рассказал тебе, как мы познакомились. Так что эти детали я опущу. Так вот, когда наши отношения с Марком перешли из дружеских в более близкие, он поделился со мной своей навязчивой идеей. Я обещала оказать ему всю возможную помощь, и с тех пор наши отношения развивались под знаком этого проклятого черепа. Мы жили им, думали только о нем, все свободное время тратили на то, чтобы найти какие-то свидетельства или документы, которые пролили бы свет на мучившую нас загадку. Но скоро я стала замечать, что это увлечение плохо сказывается на здоровье Марка. Он ведь был не такой, как все; такую восприимчивость и впечатлительность редко у кого встретишь.

У нее снова выступили слезы, лишь подчеркнув мелькавшие в зелени ее глаз страх и тоску. Из слов Ады Федерико сделал вывод, что она практически с самого начала участвовала в исследованиях, которые проводил Марк.

– Но ты мне так и не ответила, как тебя занесло на собрание братства и почему ты сразу же подошла ко мне, хотя мы не были знакомы.

Ада закрыла глаза, на ее губах мелькнула грустная улыбка.

– Да, действительно, ты ведь совсем ничего обо мне не знаешь. Но поверь, мое молчание и моя скрытность были основаны только на желании помочь Марку и защитить тебя. Я так хотела освободить своего мужа, спасти его, не – увы! – мне это не удалось. О чем теперь говорить! Прошлого не вернешь и в нем ничего не изменишь.

Как ни странно, Федерико немного успокоился. Судя по всему, он не ошибся, и вдова Марка действительно могла рассказать ему много важного, что помогло бы ему наконец сорвать маски со всех персонажей этой непонятной пьесы. Он поднялся и пересел ближе к Аде. Он хотел слышать каждое ее слово, каждый вздох, видеть каждый жест, а главное – выражение ее лица.

– С тех пор как вы купили этот череп, – продолжала она, – вы все очень изменились, хотя сами того не заметили. Перемена произошла не в один день, но те, кто наблюдал за вами со стороны, не могли не обратить на нее внимания. Встреча с новым миром, о существовании которого вы раньше даже не подозревали, подтолкнула вас к усердным поискам и к попытке играть по правилам, навязанным этим миром. И вскоре вы, в силу собственный неопытности, превратились в своих поисках из охотников в жертв.

– Ада, прошу прощения, – перебил Пол, – но ты так и не ответила на вопрос. Что ты делала на собрании братства карбонариев?

Глаза профессора Канали с надеждой впились в ее лицо, весь он обратился в зрение и слух: вот-вот должен был прозвучать ответ на самый главный для него вопрос. В конце концов, все остальные детали и подробности ее рассказа можно было интерпретировать по-разному – в зависимости от того, что она скажет о своем знакомстве с коломбиной и о том, что объединяет этих двух женщин.

– Никакого братства не существует, – четко и категорично проговорила Ада Маргарет Слиммернау, – это всего лишь пьеса, затянувшийся спектакль, в котором все мы играем определенные роли. Твоя клятва – только эпизод в большом театральном представлении, которое продолжается вот уже несколько веков.

Федерико отказывался верить своим ушам. Внутренне он был убежден, что женщина пытается скрыть от него правду и навести на ложный след. Но он не сдавался и продолжал настойчиво расспрашивать:

– Даже если это так, мой вопрос остается в силе. Ты была там. Ответь же наконец: что ты там делала?

– Играла, – не задумываясь ответила Ада, – исполняла свою роль, как я делаю всякий раз, когда меня об этом просят. Мы, актеры, – вечные рабы своего ремесла, и нам не дано свободы выбора собственной жизни и собственных поступков. Меня пригласили на собрание, чтобы я познакомилась с тобой. Было решено, что пора нам всем постепенно познакомиться друг с другом. Когда я ехала туда, я понятия не имела, с кем именно мне предстоит встретиться. Но, увидев тебя, я тотчас же вспомнила все, что рассказывал о тебе Марк. Так что узнать тебя было нетрудно. Ну а потом я поняла, какая опасность тебе грозит: ты ведь попал в жадные лапы «садовников», как молоденький росток, к которому со всех сторон тянутся морды голодной домашней скотины.

Ада еще долго говорила об опасностях, навязчивых идеях, алчности и прочих отвлеченных вещах. Федерико не слишком хорошо понимал ее, а главное – не мог побороть в себе недоверия к ее словам. Она не сказала, была ли знакома с Коломбиной и общались ли обе женщины после того, как у них завязались интимные отношения с двумя друзьями. Столь же загадочной оставалась для него и роль старого Винченцо, который, судя по всему, являлся в актерском братстве довольно важной фигурой. Он вполне мог быть одним из ассистентов режиссеров – невидимых и неведомых, по крайней мере до поры до времени. С его подачи актеры могли разыгрывать одну за другой забытые старинные пьесы, ставившиеся когда-то на сценах разных городов и стран. Вдруг его внимание сосредоточилось на одной детали, которая до сих пор не казалась ему важной.

– Но ведь ты… ты не профессиональная актриса, – сказал он уверенным тоном.

– Нет, я актриса, – возразила она столь же уверенно, – актриса от рождения. Я никогда не работала в театре, не играла в обычных спектаклях, не демонстрировала свой талант на публике. Но можешь не сомневаться – я самая настоящая актриса.

У Федерико вспотели ладони; он чувствовал, что усталость и растерянность свели на нет его способность отличать правду от лжи. Ада казалась ему каким-то чудовищем, от которого Марк должен был бы бежать без оглядки, если бы понял, что происходит. Сейчас нетрудно было представить себе эту женщину исполняющей любую предложенную ей роль – от любящей жены до безжалостной ведьмы. Каждый из этих образов был бы абсолютно реальным и убедительным. Как ведьма, так и жена вполне могли бы привести его друга на грань безумия. Оставшееся время разговора было потрачено практически впустую. Федерико не удалось вытянуть из Ады больше никакой информации – ничего, что помогло бы ему разобраться в хитросплетениях человеческих страстей и отношений, которые так или иначе были связаны с носатым черепом. Эта проклятая костяная игрушка притягивала к себе все эксцентричные натуры, они жаждали обладать ею так, словно кусок кости с необычным отростком был сокровищем необычайной ценности. И все же какая связь могла существовать между этой жаждой обладания и заговором против него и его друзей, судя по всему, имевшим целью погубить их всех?

Коломбина, его милая «садовница», также затащила его в свои сети и очаровала настолько, что он перестал замечать, что происходит. Оказывается, никому были не нужны ни его клятвы, ни обеты. Все было затеяно лишь для того, чтобы подчинить его разум и чувства чьей-то чужой воле. Вероятно, и любовь Коломбины вспыхнула не сама по себе, а была зажжена специально – с целью вызнать у возлюбленного самый главный его секрет, играть его рассудком и эмоциями. Марк погиб именно из-за этого, он не выдержал напряжения, которое испытывал, как актер-дебютант, пытающийся на равных участвовать в спектакле, который разыгрывают опытные мастера. Они создают один придуманный мир за другим, эти миры вспыхивают как звезды и бесследно исчезают в непроглядной темноте Вселенной. У этого спектакля нет ни конца, ни начала. Мертвые и живые вместе произносят слова, написанные рукой неведомого драматурга. Вот и наследница Гая Фокса научилась у своего далекого предка изображать боль, не чувствуя ее. Что же за чудовища встретились на пути бедного Пиноккио? В какую борьбу вступил он, исполняя свою роль деревянной игрушки, и какой ценой ему удалось добиться, чтобы у него не отобрали роль человека? Смерть Пиноккио на тонущем корабле, будь то у берегов Гаити, в зеркале или в мраморных мозаиках во флорентийском дворце, являлась составной частью крушения какого-то огромного пустого здания. Сатис-хаус, о котором постоянно вспоминал Марк, возможно, и был фрагментом той сцены, где действовали все привидения и призраки театра, где они собирались, чтобы разыграть новый, еще не исполнявшийся эпизод бесконечной пьесы – сцену воскрешения деревянной куклы.

В самолете, по пути во Флоренцию, Федерико наконец смог немного поспать. Усталость и печаль настолько глубоко проникли в его тело, что он фактически перестал воспринимать окружающую действительность. Думать о чем бы то ни было, задавать себе все новые вопросы у него тоже не было сил. Ада призналась ему в том, кто она такая, но это признание ни в коей мере не могло помочь решить навалившиеся на него проблемы. Через несколько часов он вернется домой, где его ждет Антонио. Кто знает, в каком он состоянии, что с ним происходит. Коломбине доверять не приходится: Федерико прекрасно понимал, что появление во Флоренции его друга лишь возбудит еще сильнее алчность тех, кто больше всего на свете жаждет обладать носатым черепом. В какой-то момент он не на шутку испугался, предположив, что мексиканец привез реликвию с собой, что голова Пиноккио, совершая трансатлантический перелет в кожаном чемодане, вдруг ожила там, на высоте, в результате низкого давления. Огромным усилием воли он заставил себя забыть об этом кошмаре, после чего заснул как убитый, прислонившись к иллюминатору, за которым сияло столь близкое солнце. Смерть M арка причинила такую огромную боль и страдание его оставшимся в живых друзьям, что, узнав о случившемся, они словно зачеркнули у себя в памяти часть молодости, часть уже прожитой жизни. Федерико догадывался, как тяжело было Марку в последние часы жизни, но не отдавал себе отчета, в каком состоянии находится он сам, как трудно далась ему эта двухдневная поездка. Двое суток он почти не ел и не спал. Ему казалось: он покрыт слоем пыли, грязи и пота. В полусне-полубреду он начал понимать, что заболевает, – сначала его охватил жар, а потом начала бить лихорадка. Губы у него задрожали, дыхание стало прерывистым и учащенным.

Выйдя из самолета, он едва не упал на трапе, потому что с трудом держался на ногах. Машинально руководствуясь указаниями светящихся стрелок, он сумел пройти в здание терминала. Багажа у него не было, и он сразу же вышел на улицу. Там, буквально у самых дверей, нежная и заботливая, как самая близкая родственница, его ждала Андреа де Лукка. Именно ее приветственные взмахи руками Федерико увидел, едва выйдя за порог аэровокзала. Он не стал сопротивляться и, положившись на милость судьбы, подошел к своей Коломбине. Она чмокнула его в щеку и, взяв за руку, повела к машине.

– Да у тебя жар. Тебе обязательно нужно сходить к врачу, нет, лучше вызовем врача на дом. Тебе нужно выспаться. Отец уже ждет нас и готовит ужин.

Профессор Канали поблагодарил ее и не стал задавать вопросов. Лишь уже на подъезде к городу он умоляющим тоном спросил Коломбину:

– А где Антонио? Я хочу повидаться с ним. Он прилетел с другого конца света, и нужно сообщить ему, что я здесь.

Андреа ответила совершенно непринужденным тоном, как будто ее вовсе не пугала перспектива встречи двух друзей:

– С Антонио все в порядке, ты за него не беспокойся. Он остановился в отеле в центре города. Он в курсе, что ты сегодня приезжаешь, но прекрасно понимает, как тяжело далась тебе эта поездка, и тоже считает, что тебе нужно сначала отдохнуть. Увидитесь завтра.

С точки зрения Федерико, все нужно было сделать наоборот: сначала встретиться с Антонио, а уж потом отдыхать, но он понимал, что сейчас бесполезно сопротивляться планам старого актера и его дочери. Все же он нашел в себе силы спросить:

– Ты знакома с женой Марка? Она тоже актриса. В тот день, когда я присягал на верность ордену, она была в большом зале вместе с нами.

– Правда? – спросила Андреа, зловеще улыбаясь. – Вполне возможно, что мы знакомы. В нашей профессии все знают друг друга.

Федерико больше ни о чем не спрашивал, понимая, что Коломбина будет отвечать невпопад, как ей вздумается или как ляжет карта. Его всегда покоряла эта способность жить, повинуясь лишь порывам собственного настроения. Неожиданно он осознал, что больше всего на свете хочет сейчас обнять ее, сделать своим ее тело – тело, скрывающее какую-то неведомую ему реальность. Как знать, может быть, на самом деле она мертва и ее теплая ласковая плоть, так хорошо угадываемая под одеждой, – это всего лишь еще одна ловушка на его пути.

Старый Винченцо распахнул дверь дома; на нем был элегантный домашний халат. Седые волосы аккуратно уложены; он явно только что принял ванну и теперь распространял вокруг себя тонкий аромат какого-то незнакомого одеколона. Он хлопнул сухими ладонями и громко произнес:

– Добро пожаловать, мой друг! Ты помнишь день, когда впервые переступил порог этого дома? Ты был уверен в себе и рассчитывал найти здесь старого отставного вояку, немного пьяного, немного хвастливого. И как же мы все с тех пор изменились! Столько событий – и все из-за какой-то деревяшки…

Эта риторика синьора де Лукки уже не могла ни заинтересовать, ни обеспокоить Федерико. Он с трудом стоял на ногах. Андреа отмахнулась от отца:

– Не приставай к человеку. Не видишь, как он устал? Пусть сначала поужинает и поспит, а завтра видно будет.

Винченцо церемонно поклонился. Пока они шли по коридору в столовую, он продолжал говорить:

– Да, дочка, ты права. Я смотрю, у него сильный жар. Пусть умоется перед ужином. Я сегодня составил такое меню, от которого воскреснет даже покойник. – С этими словами он обернулся и сделал театральный поклон, который должен был дать понять, что он раскаивается за столь неуместную шутку. – Прошу прощения, как-то само сорвалось! Я не хотел тебя обидеть. Ты только что похоронил друга, а какой-то старый дурак толкует тебе о воскрешении человеческой плоти.

Андреа, похоже, была недовольна шутками отца. Она бросила на него такой холодный и злобный взгляд, что, казалось, он должен был провалиться на месте, поняв, какое отвращение вызывает у собственной дочери.

– Арлекин, ты что-то разболтался. У Федерико нет никакого желания слушать твою галиматью. Быстро принеси еду и оставь нас в покое!

Отвешивая поклоны, будто перед ним была аплодирующая публика, старый де Лукка наконец вышел из комнаты. Федерико с трудом дошел до кресла и буквально рухнул в него. Он был настолько измотан, что закрыл глаза. Коломбина вышла, и он остался один. Его трясла лихорадка, а в голове шумело так, будто в ней несся целый табун лошадей. Сил у него не было ни на что – даже на то, чтобы просто встать и уйти. Вспомнив об Антонио, он даже засомневался, суждено ли им когда-нибудь увидеться. Ему вдруг показалось, что его опять обманули и мексиканец вовсе не приезжал во Флоренцию. Пытаясь воззвать к остаткам логики, он рассудил, что, будь Антонио во Флоренции, он скорее всего приехал бы вместе с Андреа в аэропорт, чтобы увидеться со старым другом незамедлительно. Впрочем, из всего, что происходило с Федерико в последнее время, ничто нельзя было назвать нормальным и логичным. Все события развивались не так, как требовал здравый смысл. Вещи, явления и люди – все становилось расплывчатым и виделось как в дымке, как за стеной дождя, смывающего следы путников.

Коломбина вернулась через пару минут и принесла флакон туалетной воды. Она намочила платок и обтерла лоб Федерико. Ему сразу же стало легче. Жидкость издавала приятный аромат моря и будто смывала иссушающий жар лихорадки. Мало-помалу он восстановил силы, которых, как ему казалось, должно было хватить, чтобы в течение еще какого-то времени выдержать жажду сценической активности, обуревающую старого Полишинеля.

«Хорошее вино – лучшее лекарство», – повторял Винченцо де Лукка за ужином. Федерико, уставший от навязываемого ему в Англии пива, не заставлял себя упрашивать и с удовольствием следовал рецепту, прописанному гостеприимным хозяином. Любезность, с которой встретил его отставной офицер, свидетельствовала, что у него нет никаких обид на любовника своей дочери. Неприятный инцидент, когда Федерико грозился сжечь маску Арлекина, казалось, забыт окончательно.

– Ботаник, хороший ботаник, настоящий ученый. Ты можешь назвать хоть одного такого? – вопрошал Винченцо, потягивая отличное вино, специально открытое по случаю встречи.

– В данный момент ни одного не могу припомнить, – ответил Федерико, не горевший желанием вступать в разговор на эту тему.

– Каролюс фон Линнеус, проще говоря, Линней – вот кто был величайшим. Это он открыл половое разделение растений, выставив на всеобщее обозрение ту тайну, которую природа стыдливо скрывала от нас. Он был швед, сын протестантского пастора, обожавшего садоводство.

Федерико спрашивал себя, к чему может привести импровизированный симпозиум на тему естественной истории. Похоже, во всем этом балагане осмысленным был только один образ: сад в пасмурной холодной Швеции как символ насилия над природой и испытываемой ею боли. Несмотря на всю усталость и нежелание поддерживать дурацкие разговоры, профессор Канали приготовился слушать и делать выводы из услышанного. Стараясь беречь силы и поменьше говорить, он все же сумел продемонстрировать искренний интерес к словам старого де Лукки, который под воздействием выпитого обрел еще более впечатляющий дар красноречия. Его дочь слушала разговор вполуха, не вникая в детали, по ее лицу было видно, что пьяная болтливость Арлекина ей не по душе. Судя по всему, она опасалась, что в таком состоянии он может сболтнуть лишнего.

– Путешествия – вот ключ ко всем тайнам и загадкам, – продолжал тот, – но путешествовать можно по-разному. Вот посмотрите на меня – я в своей жизни столько путешествовал, сколько вам и не снилось, но физически я очень редко покидал город. Я могу оставаться здесь в бессознательном, кататоническом состоянии, а моя душа унесется так далеко, как я захочу. В общем, могу летать, куда пожелаю, – как ведьма, только без помела. Ха-ха-ха! Соображаешь, сынок? – С этими словами он зловеще подмигнул.

– Эй, капитан, хватит молоть всякую чушь, – перебила Андреа властным тоном, давая понять, что болтовня отца ей неприятна.

– Нет, нет, Коломбина, дорогая, пусть он говорит как настоящий добрый брат. Арлекин имеет полное право говорить правду, ему нет смысла быть неискренним или прятаться от опасностей в кустах. Мы же как братья. Нет, даже больше – мы карбонарии!

На этот раз актер приветствовал слова Федерико бурными аплодисментами:

– Прекрасная Аусония принадлежит нам. Скоро начнется новый цикл, новая эпоха, и все это благодаря тебе, мой друг. Кончилось наше прозябание, и мы, бедные актеры, встретим наконец нашего спасителя. Настает время подлинной свободы!

Профессор поднял бокал и произнес тост в честь блестящего будущего, уже видневшегося на горизонте. На самом деле он понятия не имел, о чем говорит старый Винченцо, но был твердо намерен следовать ходу его мысли.

– А как мы этого добьемся, Винченцо? Я, смиренный посланник судьбы, обращаюсь к тебе за разъяснением.

– Твой мексиканский друг привез сюда череп. Я его пока что не видел, но уже ощущаю где-то рядом аромат этой лысой головы, на макушке у которой пробиваются ростки новых волос – те самые ростки, которые озеленят наш сад. Я еще помню, как свел счеты с жизнью этот бедный парень. Он едва успел превратиться в живого человека из плоти и крови и решил повторить свое первое путешествие – вернуться в чрево чудовища, которое и пропитало его эссенцией вечной жизни. Он привязал себе на шею тяжелый камень и бросился в море с той же скалы, с которой шагнул в воду в первый раз, но на этот раз он уже не был деревянным мальчиком и не мог удержаться на поверхности, а под водой ему нужно было дышать, как и любому из нас. Море его поглотило, и никто больше о нем ничего не слышал. Так продолжалось много лет, пока вы – трое храбрых молодых людей! – не догадались, кому могли принадлежать эти печальные останки, выкопанные из песка. – С этими словами он сделал еще глоток вина, церемонно поклонившись Федерико в знак благодарности. – Мы бывали в доме Лурдель раньше вас, намного раньше, но нам не посчастливилось найти реликвию. Я сам, не вставая с этого кресла, – он сделал жест в сторону кресла, где еще недавно почти без сознания полулежал Федерико, – обнаружил эту жалкую хижину в порту, возле кафе «Кюль-де-Сак», в этой грязной столице государства бывших рабов.

– Папа, хватит! Ты слишком много выпил. Сам не понимаешь, что говоришь, – почти закричала Коломбина, вскочив со стула.

– Оставь его, пусть говорит! – прикрикнул на нее Федерико, уже забывший и о лихорадке, и об усталости. – Подобострастно поклонившись старому актеру, он обратился к нему в насмешливо-высокопарном стиле: – Божественный Арлекин, эта танцовщица заставляет тебя замолчать, потому что капитан Скарамуш соблазнил ее, пока ты добивался любви женщины с огненными волосами, дочери католика-поджигателя. Я сам видел, как в день Праздника пороха она танцевала с тремя ведьмами из Зазеркалья.

– Черт тебя побери! – гневно обрушилась на него Андреа. – Хватит лезть в больные мозги моего отца. Ты решил воспользоваться его состоянием, но уверяю, что ничего полезного для себя ты там не найдешь. Тебе не удастся узнать ничего, что знать тебе не положено.

Винченцо де Лукка встал из-за стола и рассмеялся. Он обнял Федерико и, не обращая внимания на дочь, продолжал разглагольствовать. Неожиданно он стал серьезным и без всякой связи с предыдущими словами спросил профессора, глядя ему в глаза:

– А ты знаешь, где могила Джеппетто? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Завтра, когда к нам придет твой друг, мы все вместе отправимся туда.

Это были последние слова, которые Винченцо де Лукка произнес в тот вечер. Сколько ни пытался Федерико подбить его на продолжение разговора, настроение актера изменилось. Он быстро допил свое вино и столь же поспешно вышел из зала. Федерико остался один на один с Андреа, которая, не проявив никакого внимания к его персоне, проводила его в комнату, где он провалился в глубокий сон на те недолгие часы, что еще оставались до наступления дня.


Глава пятая | Флорентийские маски | Глава седьмая