home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава девятая

Антонио мысленно примерил к себе благородные гербы, которые, как феодальные украшения, были развешены по стенам комнаты Коломбины. Позволив вытереть себя мягкими махровыми полотенцами «садовницы», он соизволил принять предложение сопроводить ее на ложе. Два тела ищут встречи друг с другом, думал он в предвкушении наслаждения. Андреа тем временем расстегивала одну за другой пуговицы в форме звездочек, украшавшие ее блузку. Нет, конечно, Антонио с большим удовольствием овладел бы ею где-нибудь в лифте в мексиканской столице или же занялся бы с ней любовью на рабочем столе какого-нибудь продюсера, пока его отец обсуждает возможность подобрать такой ракурс съемки, с которого ацтекские черты лица смотрелись бы наиболее выигрышно. Впрочем, выбирать ему сейчас не приходилось, и под грохотание грома и сверкание молний в раме окна, напоминающей экран, ожила та любовь, которая уносила Антонио прочь от первородных истоков, от его собственной природы, вечно жаждущей перемен и потрясений. Нет, в конце концов стоило отправиться в погоню за черепом, чтобы оказаться здесь, – спрятаться между подушками и закрыться от мира прекрасным телом, созданным, чтобы волновать, чтобы пробуждать самые яркие эмоции.

Он вспомнил о Федерико: итальянец наверняка тоже бывал здесь, но Антонио был уверен, что тот не мог заниматься любовью с такой страстью и так самозабвенно. Профессор Канали был человек строгий и не слишком эмоциональный, а кроме того, относился к сексу высокомерно и с некоторым предубеждением – как к татуировкам на теле. Сам же Антонио, в противоположность Федерико, представлял себя в образе змеи, свивающейся в плотную спираль, которая не душит жертву, а только выдавливает из нее лишний воздух, чтобы экстаз их единства был еще более полным, чтобы не потратить впустую ни единого движения, ни единого касания. Коломбина улыбалась и во все глаза наблюдала, как Антонио осваивает новые дороги, ведущие к великому удовольствию, описанному во фресках и рельефах, украшающих внутренние помещения любой индейской пирамиды. «Вот это и есть истинное искусство земледельца, – подумал он, когда очередная молния на миг озарила его разум, вернув способность мыслить, – обрабатывать один и тот же участок земли всякий раз по-разному, чтобы земля давала все новые и новые плоды».

Какая мысль, какой разум трепетал в тот миг, когда тело Антонио предавалось управляемому и направляемому сексу, превращавшему каждое движение в невероятное наслаждение? Он весь превратился в ритм; в этом едином ритме двигались его ноги, тело, каждый мускул, вся покрытая потом кожа. Его полные страсти глаза неотрывно смотрели в черные зрачки «садовницы», в которых рождался божественный нектар. «Это итальянский язык, та самая тосканская музыка, которой воспользовался Данте, чтобы спуститься в глубины ада».

– Что ты говоришь, любимый? – спросила Андреа, словно выпав на миг из процесса сосредоточенного получения удовольствия. – По-моему, литература – не то, что нам сейчас нужно.

Он был с ней согласен, но никакое удовольствие не было для него полным, если он не мог связать его с какой-нибудь литературной цитатой или с хрестоматийно знакомым кадром из фильма. Слепок, подобно видеоклипу запечатленный в памяти, был для него той жемчужиной, что украшает корону восторга и удовольствия, воспринимаемых всеми пятью чувствами.

– Жизнь – она как кино, жизнь – это борьба за освобождение от тех условностей, которые делают нас людьми. Ты мне так нравишься, что я согласен по твоему приказу превратиться во все, что угодно, во все, что ты захочешь.

Это признание было абсолютно искренним. Антонио не продумывал свои слова – они сорвались с его губ сами, вырвавшись из глубин подсознания единственного сына богатого отца, баловавшего и пестовавшего его, как любимую куклу.

– Наверное, я бы мог превратиться даже в Пиноккио, – сказал он, злорадно улыбаясь.

В ответ Коломбина рассмеялась и воскликнула:

– Да, пусть будет так! Я этого хочу! – Она перевернула Антонио на спину и села на него верхом. – Ты вновь превратишься в деревянного мальчика и станешь совершенным. Путь назад будет пройден, и твоя человеческая природа станет бессмертной и вечной.

Она целовала его, гладила его тело, отравляя странными, незнакомыми ароматами разум мексиканца.

«Бедный Федерико, – даже не подумал, а почувствовал Антонио, пытаясь вернуться в сознание после нескольких секунд обморока. – Я ведь пришел сюда, чтобы узнать, где ты, чтобы найти тебя и освободить от твоих страстей и навязчивых мыслей. Но эта женщина может уничтожить любого из нас, она способна растворить и тебя, и меня в пучине счастья, и то, что от нас останется, будет поглощено ею, как крохотный кусочек кожи, смываемый с ванны струей воды и уплывающий в отверстие стока».

Ее поцелуи сладко душили его. «Корабль тонет, – с трудом пробормотал Антонио, задыхаясь между подушками и покрывалами. – Но волны ласково обнимают меня». Она закрывала его глаза своими длинными темными волосами: так закрывают небо плотные облака. Ее горячая грудь запирала его уста, заливая их сургучом страсти и желания. Антонио не хватало времени, чтобы прочувствовать каждую частицу тела «садовницы», он пытался охватить ее всю разом, слиться с ней воедино, как сливаются две капли ртути из разбитого градусника – сливаются и становятся неразличимы, вновь обретая вечное единство. И все же слияние невозможно без движения навстречу друг другу, без энергии взрыва, без жажды встречи двух тел или частиц. Эти обрывки атомной метафизики всплыли в памяти Антонио – однажды Марк устроил для него небольшую лекцию по основам ядерной физики. Встречаясь с друзьями, Антонио всегда вел себя как человек, пораженный амнезией. Он словно забывал все, чему его учили, все уроки из школьной программы. Эта черта его характера изрядно веселила как Федерико, так и Марка, которые методично пытались восстановить хоть какие-то обрывки воспоминаний в его чистой, как белый лист, памяти. Порой они делали это с таким же упорством, с каким убежденный в своей правоте врач-психиатр пытается успокоить электрическим разрядом чересчур возбудившийся, с его точки зрения, мозг. Да, без опеки двух своих ангелов-хранителей мексиканец шел на поводу у инстинкта, который неминуемо должен был превратить его в единственного наследника и последователя Пиноккио.

Физическое обладание Коломбиной сошло на нет, за жаром наступил холод, за движением – покой. Ничто, никакие попытки встряхнуть усталую природу уже не могли возыметь действия на два обнаженных тела, раскинувшихся на кровати. Но Антонио не чувствовал удовлетворения. Поддавшись страху, он вдруг представил, что больше у него не будет возможности испытать такое абсолютное наслаждение. С этим он никак не мог согласиться. Его мятежная душа восстала против очередного ограничения, которое налагала на него жизнь в своих самых глубинных, интимных, скрытых от посторонних взглядов проявлениях. «Вот опять я останусь один, у меня были и мать, и отец, но семьи не было никогда». Он снова и снова всматривался в затуманившиеся глаза итальянки. Становилось понятно, что игры для «садовницы» кончились.

Именно в этот момент Пол и появился на сцене. Он перешагнул порог, словно сойдя с другой стороны монеты. Он будто вышел из-за еще не открытого занавеса и стал свидетелем последнего акта любовной пьесы, в которой он, Пол Харпер, хотел бы сыграть главную роль. Шагнув в спальню Коломбины из Дома мертвых, он дрожащими руками попытался обнять ее. Увы – его руки ничего не почувствовали, пройдя сквозь тело девушки, как сквозь луч, несущийся от проекционного аппарата к экрану. Чувствуя, что тонет в этом безумии, Пол закричал во весь голос. Ощущение было такое, что именно голос стал его единственным доступным оружием. Именно голосом, произнесшим имя Пиноккио, он как клинком разрушил видение двух влюбленных, рассыпавшееся перед ним на мелкие осколки. Антонио почувствовал порыв ветра и услышал шум дождя. Оглянувшись, он увидел распахнутое окно. Оттуда, снаружи, с той стороны, где гремела гроза, за ним и его возлюбленной подсматривал человек, чьи смутно обрисованные черты показались ему знакомыми.

– Федерико! – воскликнул он, привставая на кровати. – Это ты?

Коломбина прикрыла его своим телом, обхватив руками голову мексиканца и опутав ногами его бедра.

– Забудешь ты его наконец? Наш друг вернулся к себе, он больше не хочет быть с нами. Мы с тобой свободны, и, чтобы ощутить независимость в полной мере, нам не хватает лишь одного – черепа.

Антонио все же встал и закрыл окно. С этого мгновения Пол перестал видеть, что происходит в комнате. Коломбина тяжело вздохнула, и ее дыхание, словно колдовское заклинание, открыло новые силы в змеиных объятиях. «Велики и могущественны наши боги», – подумал мексиканец, все крепче обнимая девушку и все теснее впечатывая ее тело в свое, словно пытаясь покрыть своими объятиями сразу всю ее кожу.


Пол вел машину всю ночь. До этого он созвонился с коллегами и договорился о том, кто заменит его на время отсутствия в университетских аудиториях. Кроме того, он отложил на неопределенный срок некоторые эксперименты, приготовления к которым были уже в самом разгape. Речь шла о разработке нового инсектицида, действующего на личинки мухи Батлера – насекомого весьма вредного и прожорливого, опустошающего свежие ростки плодовых растений. Эта муха, кстати говоря, была открыта самим Полом Харпером, и он же по праву первооткрывателя дал новому виду название. По его распоряжению на время отсутствия руководителя эксперимента подготовленный препарат – жидкость кровянистого цвета – поместили в холодильную камеру. У Пола было две недели, за которые он либо должен был освободиться от своего наваждения, либо погибнуть.

Вернувшись из Дома мертвых, Пол первым делом напомнил вдове Марка о своей давней просьбе – передать ему всю корреспонденцию, приходившую на имя племянника. Судя по письмам, которые Марк получал из Мексики, можно было догадаться, с какой нежностью он относился к своей жене и с какой жадностью ловил те короткие мгновения счастья, которые выпали ему во время столь недолгого брака. Вчитываясь в письма и перебирая конверты, Пол представлял себе картину жизни Марка – бесчисленных родственников жены, театр и даже что-то вроде гордости за родственные отношения с кастой тех, кто веками хранил верность сцене и нес в себе тайные сверхъестественные способности.

Бедный Марк отправился в свое первое и оказавшееся единственным путешествие в иное пространство, подстрекаемый ведьмой, которую подослал к нему не кто иной, как его собственный дядя, – той самой рыжеволосой бестией, которую встретил молодой человек в читальном зале. Кто бы мог подумать, что все знания Ады о народной литературе Тосканы послужат лишь одной цели – запутать Марка в сетях опасных книг и мыслей, подавить его волю к сопротивлению и усугубить его природную склонность к депрессии и меланхолии, что в конце концов приведет молодого человека к болезни с трагическим исходом.

Пол все еще не вычислил, что именно послужило непосредственным толчком к самоубийству Марка. Он был уверен в том, что рано или поздно таинственная черная сила обрушит и на него свои чары и скорее всего вестница смерти явится к нему в образе той девушки, что встретила его там, в Доме мертвых. Сможет ли он противостоять силе этого видения, Пол и сам не знал. В течение двух недель взятого за свой счет отпуска ему предстояло разобраться в себе и проанализировать, просчитать и выстроить собственное будущее.

Получив после долгих яростных споров со вдовой ворох писем, адресованных Марку, Пол обрушил на эту корреспонденцию всю мощь своего мыслительного аппарата, на время освобожденного от необходимости вникать в проблемы микромира насекомых. Микроскоп аналитического мышления нацелился на толкование содержания писем, которые Марк получал из-за границы в течение последних месяцев жизни. Естественно, большая часть корреспонденции поступала из Мексики и была подписана Антонио. При этом Пол был невероятно удивлен, обнаружив целую пачку писем, так и не полученных Марком при жизни, а следовательно, и не прочитанных им. Ада с оскорбительной уверенностью и невероятным пылом утверждала, что вся эта корреспонденция была получена ею разом, причем буквально на следующий день после смерти мужа. Естественно, в те дни ей было не до выяснения причин столь странной задержки писем. Разобравшись в пачке конвертов, Пол увидел, что не пришедшие вовремя письма, судя по почтовым штемпелям, отправлялись из Мексики с завидной регулярностью: Антонио методично писал по письму в неделю. Разумеется, время от времени почта дает сбои, но систематическая задержка писем от одного и того же отправителя одному и тому же адресату не могла не вызвать удивления Пола. Никакого логического объяснения этому странному феномену он не находил.

Пол Харпер, естественно, потребовал как устных, так и письменных объяснений, но столкнулся с какими-то отговорками, умалчиваниями и обтекаемыми, лишенными смысла формулировками, в которых, как в болоте, увяз его благородный порыв. Он сдался и решил сосредоточиться на самих письмах. Запершись у себя в квартире, он решил не выходить из дому до тех пор, пока не разберется в том, что содержат эти письма и каким образом они связаны с трагически закончившейся жизнью его племянника. Вот с таким мрачным, но решительным настроением он взялся за непростое дело – внимательное прочтение запоздавшей корреспонденции, адресованной уже умершему человеку.

Письма были написаны от руки, четким почерком с аккуратным наклоном вправо. Латинские строчные s и заглавные L извивались, как змеи, да и остальные буквы были выписаны не менее затейливо. Чернила тоже были занятные: ни черные, ни синие, ни фиолетовые. Их цвет вообще с трудом поддавался какому-либо определению. Коричнево-серый, чуть блестящий, этот оттенок больше всего напоминал пятно, оставшееся от пролитого бензина, высохшего на летнем солнце. К удивлению Пола, большая часть писем начиналась одними и теми же словами: «Дорогой друг, у меня по-прежнему нет от тебя никаких вестей. Долгое ожидание тревожит меня, и я начинаю думать, что твои трудности и страдания, которые ты, возможно, испытываешь, каким-то образом связаны со мной…» Судя по тону писем, можно было предположить, что отношения между друзьями в последнее время если и не стали натянутыми, то по крайней мере значительно сократились во внешних проявлениях. Это оказалось для Пола совершенно неожиданным открытием. В то же время Ада рассказала, что, пока они с Марком жили в Слэптоне, она каждое утро уходила из дому по делам, а потом в библиотеку и в общей сложности ее не было дома практически всю первую половину дня. Логично было предположить, что в эти часы Марк мог бы связываться со своим мексиканским другом по телефону или по электронной почте. С точки зрения вдовы, именно эти контакты и сыграли роковую роль, став своего рода детонатором, взорвавшим более чем хрупкое равновесие, установившееся в душе Марка после выздоровления. Пол не стал опровергать столь категоричное и не подтвержденное доказательствами утверждение, но был вынужден признаться себе, что и сам не все понимает в том, как развивались отношения между приятелями. К тому времени Антонио уже пережил смерть отца, и было бы логично предположить, что ему приходилось нелегко и он станет искать поддержки у друзей. Тем не менее в письмах мексиканца Пол не обнаружил ни единого упоминания об этом трагическом событии. В итоге он отложил пять писем, показавшихся ему самыми важными и значимыми для его расследования. Эти пять конвертов он разложил в хронологическом порядке в соответствии с датами отправки. В письмах, так или иначе, говорилось о контактах Антонио с Федерико, о которых итальянец во время последней встречи с Полом даже не упомянул. В основном же письма были посвящены описанию новой сущности куклы, рожденной талантом Коллоди, и в немалой степени проливали свет на подлинную, до сих пор незнакомую Полу сущность Антонио. Первое же письмо из этой серии пробудило воображение Пола и заставило учащенно биться его сердце.

Дорогой друг, я по-прежнему плутаю в потемках: от тебя нет никаких вестей, ты как будто умер, и у меня ощущение, что я говорю со стенкой. Может быть, ты просто не хочешь ничего знать о том, как идут дела у меня, может быть, мы тебе надоели. Я понимаю, что этот череп вполне мог показаться неподъемной ношей, слишком дорогим развлечением, но поначалу мне показалось, что твой интерес был абсолютно искренним. Особенно ясно я это почувствовал, когда ты позволил этой старой лисе Лурдель пригреть тебя на ее пышной груди. Может быть, ты этого и не помнишь, – как-никак мы к тому времени уже приняли не по одной рюмке ее чудовищного стоградусного рома. Да, старик, ты тогда просто воспарил, никогда я еще не видел тебя в таком возвышенном настроении!

Мы с Федерико все время говорим о тебе – как только нам удается связаться. Если бывает трудно дозвониться, то общаемся через Интернет, а время от времени и посылаем друг другу письма, открытки и телеграммы. В любом случае ему удается подогреть мой интерес, мою страсть к нашей общей истории. Ты же знаешь, что я привык чувствовать себя божком – изнеженным, избалованным и почитаемым. А в качестве подношения я больше всего люблю новости и открытия, какими бы незначительными на первый взгляд они ни казались.

Так вот, поделюсь с тобой тем, что нам удалось узнать: Федерико выяснил, что Карло Коллоди, сын Лоренцини, написал и вторую часть истории Пиноккио, но она не была опубликована. Чертов архивариус из Флоренции нашел ее рукопись, когда копался в подвале библиотеки, затопленном во время наводнения 1966 года. Естественно, первым делом он подумал, что эта рукопись – не что иное, как мистификация или же просто продолжение, написанное кем-то из последователей Коллоди, решившим дополнить историю, показавшуюся ему незавершенной. Собственно говоря, продолжение как раз и начинается с того момента, как деревянный Пиноккио превращается в живого человека.

Я прекрасно понимаю, что ты, прочитав эти строчки, разволновался и хочешь знать, что еще нам удалось выяснить. Так вот, именно поэтому я и не буду сейчас продолжать. Хочу пощекотать тебе нервы и, быть может, заставить тебя связаться со мной. На этом все; на сегодня я хотел бы добавить только одно: насколько я знаю, Федерико обзавелся новой подругой и занимается с ней любовью не просто каждый день, а даже несколько чаще. Не могу не признать, что это пошло ему на пользу; по крайней мере характер у него стал более сносный, чем раньше. Ты еще не понял, к чему я клоню? Мой тебе совет: последуй его примеру.

Марк, дружище, я с тобой, а тебе нет прощения за столь долгое молчание, заставляющее меня нервничать.

Пол попытался связать прочитанное с тем, что ему было известно ранее. Больше всего его насторожил странный тон письма: Антонио как будто проявлял излишнюю нервозность. Ощущение было такое, что письмо он писал не то под воздействием какого-нибудь экзотического пьянящего или дурманящего напитка, не то даже в полубреду, вызванном неким синтетическим наркотиком. Пол давно понял, что мексиканец в своей жизни не может обойтись без регулярного получения какой-то дозы – дозы дружбы, дозы нежности, дозы насилия. В неменьшей степени он зависел и от малых, но постоянно получаемых доз азарта новых открытий. В общем, ему требовалось получать от жизни нечто нематериальное и вроде бы не имеющее денежного выражения. Вот только почему-то он получал свой допинг всегда за счет окружающих. Щедрость, которая была его вкладом в дружеские отношения с Марком и Федерико, бескорыстие и великодушие – все это лишь прикрывало некий тайный интерес, удовлетворяя который мексиканец хотя бы отчасти снижал избыточное внутреннее давление, распиравшее его. Второе письмо во многом подтверждало правоту этого мнения.

Марк, я прекрасно понимаю, что со вчерашнего дня ты пускаешь слюнки. Что ж, поделом тебе – в будущем станешь отвечать на письма и звонки друзей. Ладно, слушай дальше: вторая часть сказки о Пиноккио написана гораздо хуже первой. Тем не менее нам она в любом случае интересна, ибо в ней описывается жизнь куклы, превратившейся в человека. Мальчишка вырос и стал думать, как зарабатывать на жизнь. Бедный Джеппетто сумел-таки заставить его учиться. Ты представляешь себе – это же просто чудо! По крайней мере моему отцу так и не удалось этого добиться.

Джеппетто отправил его в университет, а дело было в эпоху всеобщего педагогического безумия. Ты и сам прекрасно знаешь, что Коллоди тоже был педагогом-самозванцем. Так вот, мальчишка прилежно учился и вырос в юношу-всезнайку, усидчивого, приятного и любезного в общении и привлекательного, как сам Джакомо Казанова. Обучение в университете он закончил, получив диплом по химическим наукам – точь-в-точь как твой дядя, – и из деревянной куклы мы за короткое время получили итальянского лиценциата эпохи, предшествовавшей великому потопу. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать: фашизм и стал той самой эпохой потопа, когда дождь шел даже не сорок дней и сорок ночей, а гораздо дольше. Вскоре наш приятель похоронил отца на немноголюдном провинциальном кладбище и стал жить самостоятельно, стараясь вести себя примерно и поражая окружающих почти недостижимой степенью приближения к идеалу. В общем, несущая Божью благодать звезда, спустившаяся на землю.

Пиноккио с толком использовал свою привлекательность и снискал неслыханный успех у женщин. Они слетались как мухи на мед, как птицы на места гнездовья. Они осаждали его без устали – романтически настроенные и просто жаждавшие удовольствий. Сам же он не упускал случая воспользоваться их благосклонностью, а мысленно все пытался решить, чему посвятить себя: писательскому ремеслу или же героической армейской службе. Обе эти профессии влекли его с равной силой – как некогда манил к себе деревянную куклу огонь, поражавший длинноносого мальчика своей разрушительной колдовской силой.

Да, Марк, этот человечек хотел успеть добиться в жизни очень многого. Он буквально разрывался между множеством дел и занятий. По утрам запирался в лаборатории, где проводил долгие часы со всякими колбами, реактивами и приборами. По вечерам ходил в театр, в оперу и в кафе. Несколько раз он даже участвовал в экзальтированных собраниях патриотов-националистов и спел с ними не одну патриотическую песню. Его чистый, почти мальчишеский голос приводил в восторг мужественных офицеров, героических защитников родины. В общем, наш знакомый был просто образцом привлекательности и воплощением всех доступных простому смертному человеческих добродетелей. Он тебе, случайно, никого не напоминает? По мне, так это просто вылитый я.

Ладно, на сегодня хватит. Если я не получу от тебя ответа, то ты не узнаешь, чем закончилась вся эта история. Честно говоря, я уже устал писать в пустоту.

Пол интерпретировал довольно резкую заключительную часть письма как следствие компульсивной нервозности его автора. Антонио сгорал от нетерпения, не понимая, почему Марк не отвечает на его письма. Тем не менее, прочитай адресат эти послания, и его хрупкое психологическое равновесие было бы нарушено еще раньше, а последствия этого были бы столь же трагичными. Пол все больше убеждался в том, что эти письма были написаны с одной лишь целью – убить адресата, то есть заставить его сделать непоправимый шаг. Никакого другого объяснения столь странному и специфическому изменению интонации писем Пол не находил. Их неплохо просчитанное, нервирующее воздействие не могло не отразиться на Марке, человеке в общем-то нездоровом, самым неблагоприятным образом.

Третье письмо отличалось еще большей злобой и едкостью стиля. Судя по почерку, автор послания изливал свои ядовитые мысли на бумаге с еще большим рвением, чем прежде.

Ты, значит, все молчишь, разыгрываешь из себя глухонемого или вовсе покойника, ну и что – ты своего не добьешься. Мне на твои игры в молчанку наплевать. Я прекрасно знаю, что ты вовсе не хочешь, чтобы я замолчал именно сейчас, когда тебе предстоит узнать самое главное в истории ожившей деревянной куклы. Нет, я, конечно, мог бы прервать свой рассказ на этом месте, но ты меня никогда не простишь. Тебе эта история интересна не меньше, чем мне, а может быть, даже больше. Ты наверняка так же, как и я, хотел бы поцеловать этот череп и заставить его самого рассказать нам о тех успехах, которых он добился в жизни, о пережитых им приключениях, о женщинах, которыми он обладал, когда его кости были покрыты мягкой плотью, а плутоватая улыбка на губах сводила с ума множество представительниц женского пола, вплоть до старух. Нет, ничто из того, что происходит с нами, не сможет изменить его поступков. Жизнь, прожитая нашим знакомым, останется его жизнью. Мы ничего не можем ни изменить, ни даже представить себе, какие именно события были в этой жизни самыми главными.

Синьор Пиноккио, выпускник университета, доктор химических наук, тайно мечтал выступать на сцене. Обретенная им смертность истребила в нем изначальную актерскую сущность. Сухое дерево его души вспыхнуло как спичка в отражениях зеркал гримерных самых известных актрис. Именно туда устремлял он свой взгляд охотника и победителя. Именно благодаря своим актерским способностям он узнавал величайшие секреты современной ему политики. В постели ему не было равных, и он, как принц эпохи Возрождения, врывался в спальни жен всех каудильо своей эпохи. Женщины говорили с ним о жизни, о смерти, о тех, кто должен был прийти, и о тех, кто уже был осужден и приговорен. Шпионы, герои, воры и бродяги обнажались под балдахинами кроватей актрис – повелительниц сцены, которые сами подчинялись лишь воле своего единственного короля.

Наш друг никогда не упускал возможности воспользоваться преимуществами обретенной им человеческой привлекательности. Даже став человеком из плоти и крови, он по-прежнему был лишен великого дара испытывать усталость и сомневаться в себе. Очаровывая женщин, он открывал свой собственный путь к расположению со стороны мужчин, которые в те годы правили страной, готовившейся стать еще одним сухим поленом, брошенным в пекло огромного европейского пожара. Все удовольствия жизни он постигал лишь для того, чтобы быть настоящим сыном театра. Его путь к сцене не был ни легким, ни беспорядочным. По этой дороге его вела путеводная звезда, которую он сам зажег своим мрачным желанием побеждать и подчинять себе других.

Он казался триумфатором, звездой, спустившейся на землю, живым свидетельством Божественной природы человека, но именно эта уверенность в себе его в конце концов и погубила. Но, друг мой, как это произошло, ты сегодня не узнаешь. Я каждый день что-то рассказываю тебе, а взамен не получаю ничего. Я делюсь с тобой самыми сокровенными секретами, а в ответ – одно молчание!.. Марк, скажи честно: у тебя что, очень некрасивая жена? Вот взять, например, Федерико: девушка из шкатулки, которую он купил на Гаити, материализовалась в его жизни, и он с восторгом обладает теперь не только ее портретом, но и ее живым телом. Их отношения – я имею в виду те самые, которые касаются только их двоих, – их безудержный секс присутствует теперь во всем, что делает Федерико. Этот роман накладывает отпечаток буквально на каждый его поступок, причем воздействие его весьма благотворно. Так что подумай об этом на досуге, а заодно постарайся найти время и ответить на мои письма.

Пол Харпер чуть не покраснел, прочитав письмо, тон которого свидетельствовал, что человек, его написавший, отлично знал Марка и умело играл на самых чувствительных струнах его характера. Не слишком любезные, на грани приличия, намеки в адрес Ады Маргарет совсем сбили Пола с толку. Соучастие Федерико в травле Марка тоже становилось все менее очевидным; впрочем, Пол понимал, что ему следовало оставаться начеку, ибо все, что было написано в этих письмах, вполне могло оказаться ложью, не имеющей никакого отношения к реальным событиям.

Непрочитанными остались еще два письма, и Пол решил отложить их на некоторое время. Он почувствовал, что ему просто необходимо выйти на свежий воздух, чтобы отдышаться и прийти в себя. Письма, словно пропитанные ядом, отравляли его, дурманили голову. Он переобулся и набросил на плечи свое неизменное пальто – серое, прямое, с крохотной бабочкой на уголке воротника. На улице шел дождь, но в доме оставаться было невозможно. Письма Антонио просто душили Пола. Зонтик стоял на привычном месте в углу перед входной дверью. Пол выключил свет и вышел из квартиры. Буквально на лестнице он уже вздохнул свободно. Итак, из разговоров с Адой и на основании прочитанных писем он пришел к выводу, что страшная смерть Марка не была случайностью и кто-то приложил немало усилий, чтобы подтолкнуть молодого человека к непоправимому шагу. Складывалось впечатление, что самоубийство было задумано кем-то заранее и вставлено в сценарий, снимаясь в котором актеры по прихоти режиссера узнают свои роли прямо по ходу работы.

В четыре часа дня на улицах было не слишком многолюдно. Между тучами время от времени показывалось прохладное анемичное солнце. Воздух был чист и если не холоден, то по крайней мере свеж. Пол уже много часов ничего не ел, но, поглощенный чтением писем и размышлениями над своим не то обмороком, не то путешествием в иной мир, почти не чувствовал голода. Даже сейчас, зайдя по пути в первое попавшееся кафе, он лишь подошел к стойке и, не садясь за столик, просто заказал себе пиво. Покопавшись в записной книжке, он нашел координаты Федерико Канали. Звонок по домашнему телефону ничего не дал – на том конце провода никто не ответил. Немного подумав, Пол набрал рабочий телефон итальянца. На филологическом факультете университета ему сообщили, что преподаватель Канали уже три дня не появляется на кафедре, его коллеги и сами хотели бы получить какое-то объяснение этой странной ситуации. Синьор Канали не появлялся ни на занятиях, ни в фонетической лаборатории. Не видели его и в том кафе, где традиционно собирались после работы его друзья и коллеги. Федерико искали где только могли и попросили Пола сообщить в университет любую информацию, которая могла бы помочь в обнаружении пропавшего преподавателя. Пол даже не удивился. Повесив трубку, он подумал и решил, что настал и его черед связаться с флорентийскими актерами, хотя доверия к ним у него не было. Впрочем, после всего, что произошло с ним за последние дни, он не доверял в полной мере даже самому себе и своей памяти.

Он решил прогуляться по парку. Там по мокрым после дождя веткам весело прыгали дрозды, и стряхиваемые ими с листьев капли легко и изящно, как ножки танцовщицы, ударялись о влажный газон. Надо было набраться духу и поговорить наконец с отцом и дочерью де Лукка. Пол говорил себе, что одного телефонного разговора ему хватит, чтобы убедиться в правоте своих неприятных предположений или же опровергнуть их. Еще раз хорошо все продумав, он решительным шагом направился к кабине телефона-автомата, стоявшей на углу аллеи рядом со скульптурой Генри Мура.

Ему ответил женский голос. Пол представился.

– Сожалею, но ничем не могу вам помочь. Профессора Канали здесь нет. Вот уже несколько дней мы лишены удовольствия видеть его в нашем доме. Будьте любезны, если у вас появится возможность связаться с ним, передайте, что мы его ждем и двери нашего дома открыты для него. Мы с отцом всегда рады его видеть.

Этот переливчатый музыкальный голосок словно пришпорил память Пола. «Где-то я уже слышал его. Но в последнее время память и чувства нередко подводят меня». Исчезновение Федерико беспокоило его все больше. Вполне могло оказаться, что профессор Канали уже мертв, и никто, кроме него, Пола Харпера, не знает об этом. Последней ниточкой в клубке, за которую Пол еще не пытался уцепиться, был Антонио. Где сейчас мексиканец? На этот вопрос ответа у Пола не было. Нужный номер был записан в его телефонной книжке, но Пол всегда с большой неохотой звонил в Мексику и вообще через океан: разница во времени, совершенно иные нормы этикета – все это превращало любой звонок на другой берег Атлантики в целую проблему. Кроме того, он не слишком доверял сыну знаменитого комика, и это недоверие лишь окрепло после прочтения писем, адресованных мексиканцем его племяннику. И даже если ему удастся застать Антонио дома, что он скажет? О чем спросит? Они ведь никогда раньше не общались друг с другом.

Пол машинально пнул подвернувшуюся ему под ногу пивную банку. На скамейках, стоявших по берегам пруда Серпентайн, сидели обнявшиеся парочки, напоминавшие со спины ожившие скульптуры. Энтомолог натянул шляпу поглубже, чтобы ее поля прикрывали лицо. Краем глаза он заметил двух женщин в традиционных мусульманских одеждах – в черном с ног до головы они становились почти невидимыми. Он вдруг подумал, что, наверное, в таком плаще-невидимке лучше всего гулять по улицам, когда не хочешь, чтобы на тебя обращали внимание. Он прекрасно понимал, что в своем неизменном пальто, шляпе и с зонтиком выглядит как шарж, если не карикатура на себя самого. Ему не хватало только таблички, которая кратко, как в музее, описывала бы отличительные признаки очередного экземпляра коллекции: «Англичанин, профессор университета, консерватор». Впрочем, он прекрасно понимал, что в его годы менять стиль как одежды, так и жизни было уже поздно. Существовать по-другому его не научили, и он не был уверен, что сумел бы с достоинством преодолеть трудности, неизбежно возникающие в жизни человека при резкой смене имиджа. И потом, было ясно, что в университете далеко не все коллеги адекватно восприняли бы его появление, например, с окладистой бородой и в одежде от какого-нибудь современного дизайнера, вознамерившегося спасти европейскую цивилизацию, придав новые краски и формы уже стершимся, полинявшим образам исконных обитателей континента.

Пол поймал себя на том, что думает обо всякой ерунде, пытаясь уйти от более грустных мыслей и отвлечься хотя бы на некоторое время от необходимости сделать следующий шаг в своем расследовании. Логика подсказывала ему, что деваться некуда и действовать придется в любом случае, причем в самое ближайшее время. Увидев за огромным вековым дубом очередную телефонную будку, Пол направился к ней с весьма решительным видом. По его приблизительным подсчетам получалось, что в Мехико сейчас не то полночь, не то час ночи. Что ж, самое время рискнуть. В такой час Антонио вполне может быть дома, но скорее всего еще не спит.

На другом конце линии трубку взял незнакомый мужчина. Судя по голосу, он не был удивлен столь поздним звонком. Кроме того, голос незнакомца звучал бодро, и чувствовалось, что звонок вовсе не вырвал его из сладких сновидений. Заговорил он, естественно, по-испански, причем с таким непривычным акцентом, что Пол едва разобрал, о чем идет речь.

– Кто это? Говорите. Мы ждали вашего звонка.

Пол несколько замешкался, а затем назвал имя Антонио. Судя по всему, абонент мгновенно узнал акцент и тотчас же перешел на родной для Пола язык.

– Антонио сейчас нет дома. Я его адвокат и сам уже несколько дней хочу поговорить с ним. Я был бы вам очень признателен, если бы вы сообщили мне хоть какую-нибудь информацию о том, где он сейчас может находиться. В последний раз мы с ним говорили, когда он звонил мне из Флоренции. Затем я лишь получил на свой автоответчик сообщение, что Антонио собирается разыскать одного своего друга.

Пол не на шутку разволновался: оказывается, Антонио тоже пропал. Становилось очевидным, что трое друзей действительно ввязались в очень неприятную историю. Судя по тому, что произошло с Марком, двум его приятелям следовало всерьез опасаться за свою жизнь. Кто его знает, может, мексиканца уже нет в живых и проклятый череп все-таки попал в руки охотившегося за ним человека – хитрого, умного и безжалостного.

– Большое спасибо, я обязательно перезвоню, если у меня появится какая-нибудь информация о том, где может находиться ваш клиент. Мне стало известно, что профессор Канали тоже пропал. Я сам – дядя Марка Харпера, который утонул три недели назад в Слэптонском заливе. – Пол решил не скрывать причин, побудивших его сделать этот звонок.


Ласло любезно и даже церемонно поблагодарил Пола за участие, но едва телефонная трубка была повешена на рычаг, как он позволил себе от души выругаться. В этой эмоциональной тираде смешались непристойные слова и магические заклинания – как венгерские, так и мексиканские. Хоакин, мажордом виллы в Сересас, тоже пропал, и теперь здесь жила вдова актера, выписавшая к себе из Англии целую толпу слуг и служанок.

– Сеньора, – обратился к ней Ласло, пытаясь по возможности скрыть свое беспокойство, – от вашего сына уже несколько дней нет никаких известий, а сейчас я узнал, что его друг, итальянский профессор, тоже исчез. По-моему, нам давно пора обратиться в полицию. Забудьте обо всем остальном: сейчас самое главное – найти Антонио.

Женщина не торопилась с ответом; впрочем, это Ласло не удивило – он уже давно привык к эксцентричности ее поступков и не слишком дружелюбному характеру. Мать Антонио воспринимала сына так же, как когда-то мужа, и не пыталась оказывать никакого воздействия на принимаемые ими сколько-нибудь важные решения. С ее точки зрения, оба они были людьми умными, здравомыслящими и независимыми, а потому не нуждались ни в ее советах, ни в заботе. Узнав об исчезновении Антонио, англичанка повела себя как обычно: она сочла это очередным капризом избалованного молодого человека, еще одним приключением, которым он решил привлечь внимание окружающих к своей персоне. Волноваться не стоит, а уж тем более привлекать общественное внимание, обращаясь в полицию. «Он вернется, он всегда возвращается. И Хоакин тоже объявится. Он столько лет прожил с нами, что стал одним из нас, так что нечего беспокоиться. А сейчас, с твоего позволения…» Вдова закашлялась и была вынуждена прервать начатую фразу; впрочем, когда приступ кашля прошел, она так и не закончила предложение.

Ласло не стал настаивать. По крайней мере теперь ему стало понятно, что рассчитывать он может лишь на свои силы, в частности на силу воли, которая понадобится ему в ближайшие часы. Начиная с этого момента все его действия должны быть направлены лишь на то, чтобы спасти ту часть наследства, которая была обещана ему в качестве гонорара за ведение дела. Ласло позвонил в аэропорт и заказал себе билет на ближайший самолет в Европу. Одновременно он попросил оформить ему перелет во Флоренцию – тот самый рай, который до сего дня был ему известен лишь в связи с болезнью Стендаля.


Пол вернулся домой после долгой прогулки, которую позволил себе, чтобы хорошенько подумать над ситуацией и оценить то состояние полной растерянности, в котором он оказался в результате своих поисков. Поговорив с Ласло, он подумал, что, наверное, было бы правильно и ему поехать во Флоренцию. В конце концов, сидя в Лондоне, он ничего не сможет сделать, а кроме того, ему хотелось посмотреть в глаза человеку, который своими письмами запугивал его племянника. Впрочем, первым делом следовало дочитать еще не прочитанные письма. Если их автор был человеком последовательным, то скорее всего именно в двух последних и должна быть раскрыта тайна ожившей марионетки.

В глубине души Пол считал все это выдумкой, родившейся в воспаленном воображении человека, решившего поиграть в писателя, ничего при этом не написав. Капризный, избалованный и склонный к фантазиям сын миллионера, скорее всего, долго копил в себе энергию, которую потом выплеснул в нескольких письмах, как кальмар выбрасывает из своего тела чернильное облако. Вот только чернила оказались ядовитыми для рассудка ближайшего друга Антонио. Знакомство с миром кино помогло Антонио придумать и свой собственный мир, где даже покойники могли оживать и играть уготованные им роли, возвращаясь на время с того света. Впрочем, такое толкование последних событий было далеко не исчерпывающим: по крайней мере таким образом никак нельзя было объяснить все, что происходило с самим Полом, в особенности то странное видение, которое посетило его в ходе разговора с Адой Маргарет Слиммернау. Нет, скорее всего в эту игру вовлечены и другие люди, решил он, а раз речь идет об игре, то, значит, в ней должны быть выигравшие и проигравшие – иначе она теряет всякий смысл.

Он поднялся по ступенькам, отделявшим сад от просторного вестибюля его дома. Дождь шел по-прежнему. Пол обернулся и посмотрел на освещенные окна в соседних домах. Отсюда, с высоты крыльца, он видел скаты крыш и открытые окна на верхних этажах – не только освещенные изнутри, но и словно согретые особым человеческим теплом. Раньше такие мысли никогда его не посещали, но теперь, познав леденящее одиночество пустого дома, он словно прозрел, научившись ценить тепло домашнего очага и атмосферу обитаемого жилища. Кроме того, он понял, насколько его собственный дом отличается от этих домов, согретых теплом семейного уюта, домов, где люди смеются и плачут, где нет неизбывного одиночества и где не звучат надрывные крики восставших против воли неба покойников. В квартире Пола жил даже не он, а его сосредоточенное на самом себе «эго», враждебное ко всему окружающему миру. В таком доме легко запутаться и перестать понимать, жив ты или уже нет. Лишь в общении с другими людьми можно удостовериться, что ты еще существуешь на этом свете. Уходить же в мир иной Пол считал для себя преждевременным. Ему еще предстояло встретиться с прекрасной «садовницей», попытаться подчинить себе ее волю, пусть ненадолго, на какие-то несколько часов, которые никогда не будут отмечены ни в одном календаре. Кроме того, ему нужно было возложить на могилу племянника новую плиту с подробным описанием его смерти, ее причин, с анализом всего происходившего до и после этого страшного дня. Сделать это Пол собирался вне зависимости от того, будет ему помогать вдова Марка или же встанет у него на пути, как давшая обет молчания храмовая проститутка, жрица какого-то древнего мрачного культа.

Поев, он налил себе итальянского вина, которое хранил на кухне для особых случаев. Сейчас ему было нужно как-то взбодриться, чтобы продолжить читать письма, которые, скорее всего, принесут новые сюрпризы и поводы для беспокойства. Четвертый конверт он вскрыл через силу. Внутри был лист бумаги, исписанный тем же самым почерком, с тем же наклоном заглавных букв. О скрытом неврозе, которым страдал автор письма, свидетельствовали жирные точки, от которых на соседние буквы разлетались крохотные, едва заметные брызги чернил.

Марк, дружище, твое молчание меня просто достает. Как можно быть таким тупым и не отвечать на письма, когда с тобой делятся все новыми подробностями о судьбе Пиноккио! Может, тебе это не интересно? А может – я даже подумать об этом боюсь, – твой мексиканский друг уже не в состоянии привнести что-то новенькое и интересное в твою захватывающую и полную открытий жизнь женатого мужчины? Обидно, если так, но все равно сегодня я поделюсь с тобой кое-чем любопытным.

Пол заметил, что после столь эмоционального начала почерк письма резко изменился: буквы стали гораздо мельче и через несколько строк дошли до размера булавочной головки. Читать становилось все труднее. Энтомолог почувствовал, что очки уже не позволяют ему справиться с задачей, и решил воспользоваться другим привычным инструментом – лупой, при помощи которой он обычно рассматривал насекомых. Он медленно встал из-за стола, ссутулившись и втянув голову в плечи, словно ожидая, что в любую минуту в него может угодить камень, брошенный чьей-то меткой рукой; подошел к ящику, где лежала лупа, и так же медленно вернулся к письменному столу.

В моем последнем письме тебе был представлен Пиноккио-дуче, плывущий по бурным водам зарождающегося национализма. Сменив деревянное тело на плоть и кровь, он почувствовал, как в его душе кристаллизуется жажда власти. Схожая мечта о власти над зрителем возникает и у актера на съемочной площадке, перед объективом камеры. Поясню: рождение кино в XIX веке совпало с созданием дешевых и вроде бы безобидных легких наркотиков, таких как кока-кола, а также с появлением заменителей нормальной еды, например «Магги». Как раз в это время наш друг взрастил в себе – в тесном кружке своих неудовлетворенных амбиций – некий субститут Императора, главную карту Таро, управляющую судьбами людей, которых мы сами знаем лишь с одной стороны, словно видим только в профиль.

Моего отца, кстати, поначалу снимали тоже в основном в профиль, и этот прием способствовал его первым успехам. Он словно отдавал зрителям лишь половину самого себя. Дружище, ты меня хоть слушаешь? Твое молчание порой наводит меня на мысль, что я общаюсь не с живым человеком, а с каменной плитой на его могиле.

Читая эти строки, Пол почувствовал, как у него пробежали мурашки: похоже, мексиканец не то предчувствовал скорую смерть Марка, не то намекал на нее.

Наш великий актер, а в недавнем прошлом марионетка, блестяще исполнял свои короткие, но эффектные пьесы в утонченной атмосфере общества, внутренне готовившегося к неизбежной войне. Чтобы выделиться среди окружающих, он предпочитал вызывающе одеваться: например, носил черный плащ с красной шелковой подкладкой. Во время римских карнавалов возглавлял процессию, сидя на колеснице, которую тянули лошади славянских пород. На лицо он в таких случаях надевал маску Императора, покрытую тонким слоем алмазной пыли. Во время балов и карнавалов на это лицо, сверкающее в свете свечей и театральных ламп, было больно смотреть – так ослепительно оно сияло. Став из куклы человеком, Пиноккио вытянулся в высоту раза в три, и теперь внушительный рост придавал ему особую притягательную силу. Он, как магнит, как небесное светило, притягивал людей, заставляя их вращаться вокруг себя. Судьба нашего друга изменилась резко и бесповоротно: из послушной игрушки он стал властителем, повелевающим судьбами других людей, из объекта приложения чьей-то воли стал субъектом, заставляющим других подчиняться себе.

Это письмо было намного длиннее предыдущих, и Пол почувствовал усталость в глазах. Почерк становился все мельче. По мере того как автор углублялся в описание деталей общественной жизни Пиноккио, его каллиграфические навыки утрачивались и буквы все больше походили на какие-то плохо различимые закорючки.

Дорогой Марк, ты, наверное, уже живешь жизнью нашего деревянного мальчика, восторгаешься его неземной красотой, но помни: финал близок. Единственное, чего я сейчас хочу, друг мой, это поделиться с тобой той частью нашей общей тайны, которую пока что знаю только я. Поиски разгадки уже привели Федерико к личному счастью; ты бы тоже мог стать счастливым, но, судя по твоему молчанию, не хочешь сделать даже небольшого усилия.

Должен тебе сказать, что за нашим Пиноккио кто-то следил – кто-то серый, безымянный и гениальный в своей посредственности. Это безликое ничтожество хотело воспользоваться жизнью одушевленной маски и явить миру новую грань личности великого героя, словно сделав его портрет в профиль с другой, неизвестной стороны. Прекрасно понимая, что, сорвав маску, он погубит звезду, этот человек из тени копил силы, записывал за Пиноккио каждый шаг и день за днем готовился к великому событию – смерти и пышным похоронам героя.

Должен тебе сказать, дружище, что наша марионетка была человеком неполноценным. Ахиллесовой пятой была та сторона его души и тела, которую он никому не показывал и даже не скрывал – просто потому, что ее не существовало. Тот, кто за ним наблюдал, прекрасно знал об этом и разрабатывал план медленного, но верного порабощения не только явленного стране героя, но и самой молодой, еще недостроенной страны и ее народа. Как в заливе под Слэптоном, мертвые здесь старались казаться живыми и ради этого были готовы умирать вновь и вновь. За чередой бесконечных праздников, организуемых для поднятия национального духа, никто не замечал, как к берегам страны подходили один за другим корабли, трюмы и палубы которых были завалены мертвецами в одинаковой форме. Генералы запирались в актерских гримерках и красились, как пожилые оперные певицы, а старый Арлекин в. костюме, превратившемся в лохмотья, пытался совершить героический побег из этого безумного мира.

Пиноккио наслаждался тем патриотизмом, который пробуждал его образ в народе. Красивый, красноречивый, величественный и самодовольный герой. Фигура эпического масштаба в серой однообразной толпе. Эта роль наполняла душу ожившей куклы гордостью и восторгом. Он чувствовал себя всесильным и непобедимым, никакой огонь не мог сжечь его, ни клинок, ни молния не могли поразить его, наоборот, любая энергия – человеческая или природная – лишь подпитывала тщеславие и самоуверенность кукольной души, скрывавшейся под героической маской. Тот же, кто наблюдал за ним из темноты, прекрасно знал, как пользоваться этой тайной силой, заставлявшей Пиноккио забывать об осторожности и совершать все более опрометчивые поступки.

На этом месте ссылки на биографию Пиноккио заканчивались. Последние строчки письма не касались описания жизни марионетки; в них содержались лишь какие-то пошлые намеки, свидетельствовавшие о дурном вкусе и нарциссизме Антонио. Пол пробежал глазами конец письма и в очередной раз удивился, как много скрытой злобы и агрессии вложил Антонио в слова, обращенные к человеку, который, по его мнению, просто не проявил должного усердия в попытках разгадать тайну черепа.


Чтобы подготовиться морально к прочтению последнего письма, Пол налил себе немного виски с содовой. Подумав, он решил, что алкоголь на пустой желудок может сыграть с ним злую шутку, достал банку каких-то консервов и, не разогревая, машинально съел все ее содержимое. Он понимал, что ему рано отдаваться на волю эмоций и еще очень потребуется способность трезво мыслить и рассуждать. Его дух должен был оставаться крепким, как камень, как мраморная плита, от которой бессильно отражаются все лучи видимого и невидимого света.

Почерк Антонио стал настолько мелким, что разобрать его было теперь почти невозможно даже через лупу. Порой Пол уже не читал, а интуитивно догадывался, что именно могла означать та или иная комбинация закорючек, почти не отличающихся друг от друга. И все же сдаваться он не собирался. Как Пол и предполагал, последнее письмо Антонио начал с очередного оскорбления.

Дорогой мой тупой друг, похоже, я пишу тебе в последний раз. Более того, я уверен, что мы больше не увидимся. Ты не заслуживаешь ни дружбы, ни даже простой вежливости с моей стороны. Твоя жена – настоящая ведьма, гнусная колдунья, она лезет в мои дела и надеется при помощи моей матери заполучить череп, который должен принадлежать только нам. Знаешь, зачем ей это надо?

Конечно, ты не в курсе, да и не желаешь знать, что происходит. И все же я расскажу тебе, что мне стало известно. В глубине души я по-прежнему считаю тебя своим другом и очень за тебя переживаю. Так вот, эта ведьма и моя мать знакомы уже много лет, обе они актрисы, хотя я назвал бы их другим словом. Они встречаются в Доме игры, делятся друг с другом секретами и ничего не знающими об их тайнах мужчинами, вроде моего простодушного отца. Они играют в тайный заговор, делают вид, что живут в особом мире, не зависящем от окружающей реальности, который использует политику для того, чтобы воскресить некие ценности, более древние, чем египетские иероглифы.

Твоя жена присутствует на всех этих сборищах и всякий раз развлекает своих товарищей по заговору рассказами об очередных пройденных ею мужчинах. Да, да, она проходит их, как спортсмен проходит километры длинной дистанции. Не знаю, поймешь ли ты меня, но она пытается превратить свою жизнь в калейдоскоп ярких эпизодов, вроде бы не связанных друг с другом, но подчиняющихся логике скрытого от посторонних глаз и предельно реалистичного сценария.

Она требует называть ее садовницей, членом ордена карбонариев, огненной сестрой и претендует на свою долю колдовского наследия многовековой традиции рода Гая Фокса, облагодетельствованного Джоном Ди. Моя мать, как ни печально признаться, также посещает эти балы и тоже жаждет похитить у нас череп. Для чего? Очень просто: чтобы продолжать свою чудовищную игру. Этот череп триумфатора был кем-то украден из Дома игры, и с тех пор все их сообщество трясет как в лихорадке. Они верят в колдовскую силу талисманов и амулетов и поэтому опасаются, что, утратив такую реликвию, их орден распадется, а после этого навсегда опустится занавес над сценой, где они так долго играли свой нескончаемый спектакль. Но со мной они просчитались. Я им ничего не отдам. Очень жаль, но ты клюнул на блестящую наживку и, одурманенный, забыл, что такое дружба. Твоя главная ошибка в твоей жизни, а женщина Федерико… пока что я не хочу говорить о ней, но похоже, что бездонная пропасть ее тела способна поглотить все, чем мы так дорожили, – весь наш мир, наши обязательства друг перед другом и даже наши сны и мечты.

Читая эти безумные признания, Пол никак не мог поверить, что их написал человек, считавшийся лучшим другом его племянника. Сам он был уже слишком стар, чтобы признаться себе, что все это не только пугает, но и завораживает его, что каждая бредовая фраза Антонио вонзается в его чувства, как раскаленный гвоздь, который невозможно вытащить из раны, не разбередив ее еще больше. Да, Ада Маргарет и ему показалась женщиной, мягко говоря, не совсем адекватной. Он понимал, что это определение слишком слабо, но называть ее как-то иначе не хотел, потому что боялся вслед за Антонио опуститься до оскорблений. И все же, неужели она совершила все свои преступления сознательно и теперь заслуживает сурового наказания без скидок на неведение? На этот вопрос Полу предстояло ответить чуть позже, после того как будет дочитано это последнее письмо, словно оскалившееся на него челюстями строк с мелкими, но острыми, как иглы, зубами.

Ты спросишь: «Что же стало с нашим триумфатором?» Я сейчас вижу, как ты сидишь у камина, расслабленный, не желая лишний раз напрягаться и даже шевелиться, но все же обеспокоенный и жаждущий услышать правдивую историю. Что ж, слушай, друг мой, слушай и верь!

Тот, кто давно наблюдал за Пиноккио, нашел удачный момент, чтобы нанести решительный удар. Простейшая разыгранная комбинация – и вот наш Пиноккио уже загорелся новой идеей и готов, следуя моде, плыть в Америку. В те годы Новый Свет для многих по вашу сторону Атлантики был еще чем-то полумифическим, его существование словно не было доказано наукой. Это была некая Страна игрушек, в которой Пиноккио побывал еще в свою бытность деревянной куклой. Еще не до конца покоренный, полуцивилизованный континент будоражил его воображение, когда он стал человеком, причем человеком амбициозным и честолюбивым. Впрочем, как и раньше, он легко верил в любые сказки и небылицы. Как-то раз, поздно вечером, после скучного и бестолкового дня, он, пребывая в унынии, встретился с одним человеком – среднего возраста, некрасивым, робким и бесцветным, как услужливый лакей. Именно этот серенький человечек и был тем злым гением, который наблюдал за Пиноккио на протяжении всей его блестящей карьеры. Несколько фраз, осторожно вставленных в разговор, помогли ему настроить собеседника на нужный лад. Пиноккио не почувствовал подвоха и, развесив уши, слушал про какой-то корабль, про груз, который предстояло перевезти через океан, и про то, что отправляться в путь нужно буквально завтра, чтобы не задерживать доставку военного снаряжения для воевавших в колониях европейских армий.

Пиноккио старательно делал вид, что рассказ собеседника его мало интересует, но душой уже был там, на этом корабле, отправлявшемся к далеким берегам. Во время разговора выяснилось, что он говорит с хозяином того самого судна. Поддавшись порыву, тот чуть не со слезами на глазах стал жаловаться, что ему некому доверить столь ценный груз, что он не может поручить руководство важной экспедицией человеку ненадежному и непроверенному.

Нет, нашу марионетку никто не тянул за язык. Как-то так само получилось, что кровь в жилах Пиноккио закипела, и эти огненные пузырьки ударили ему в голову, как спиртное. Не отдавая себе отчета, он вдруг решил круто изменить всю свою жизнь: «Я готов плыть куда угодно – хоть на край света. Здесь меня ничто не держит, а те, кому я нужен, пусть подождут. Ведь это всего на пару месяцев».

Довольная улыбка судовладельца могла бы насторожить любого здравомыслящего человека. Увы, Пиноккио ничего не заметил и ничего не заподозрил. В этот момент он уже подсчитывал прибыль от своего нового предприятия и строил планы на дальнейшую жизнь в соответствии с тем богатством, которое за короткое время должно было свалиться ему прямо в руки. «Больше я не буду прятаться за юбками богатых женщин и выпрашивать милости у влиятельных военных, – думал он. – Богатство принесет мне настоящий успех и позволит самому решать, кто должен играть главные роли на сцене театра национального возрождения».

Пол даже уронил письмо, не в силах продолжать читать его. С каждой строчкой оно все ближе подводило его к теме моря и утопленников. Судя по всему, жизнь Пиноккио закончилась столь же трагически, как и жизнь Марка. Сжав зубы и решив как можно скорее покончить с этим безумным письмом, Пол вновь взял в руки лупу и навел ее на микроскопически мелкие буквы.

Декорации были построены. Медленно, но верно все шло к сцене морских похорон точь-в-точь как в том старом фильме, который мой отец хранил в своей коллекции. Ты, конечно, спросишь, почему жизнь нового Адама современной эпохи должна была закончиться именно так, а не иначе? Может быть, ответ покажется тебе смешным, но уверяю тебя, я не шучу. Все произошло именно так, потому что так было написано в сценарии этой странной комедии. Мир кино, выковывавшийся в кузнице двух великих мировых войн, создавал для себя новое поколение актеров.

Все кончено, друг мой. Моя мать и твоя жена перероют наши дома от крыши до подвала и не успокоятся, пока не найдут череп. Без него они, по-моему, просто не представляют себе жизни. Твоя роль во всем этом деле оказалась не главной, но сыгранный тобой эпизод не был малозначительным. Вот только что же это была за роль?

Так, без лишних объяснений, совершенно неожиданно заканчивалось письмо. Сомнений у Пола не оставалось: именно Антонио, с его точки зрения, был прямо повинен в смерти Марка и в исчезновении профессора Канали.


Путь до Рима не занял много времени. За несколько часов полета Пол успел немного отдохнуть и составить план своих дальнейших действий. Добравшись до Флоренции, он решил первым делом нанести визит актерам де Лукка. Именно они были ключом ко всем событиям последнего времени, и, поскольку Пол не был знаком с отцом и дочерью лично, он понимал, что в разговоре с ними придется вести себя крайне осторожно, чтобы не захлопнуть раз и навсегда эту единственную дверь, ведущую к разгадке тайны. Он надеялся, что адвокат Антонио также окажется во Флоренции. Присутствие еще одного заинтересованного человека давало хотя бы психологическую поддержку Полу, который чувствовал бы себя не таким одиноким.

Ласло казался ему человеком практичным, рассудительным и готовым на многое, чтобы защитить своего клиента. Хотя интересы мексиканца не могли совпадать с его собственными, Пол должен был признаться себе в том, что присутствие человека, вроде бы стоящего в стороне от странных махинаций сына знаменитого актера, было бы своего рода глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере лжи и страха. Перед тем как ехать в аэропорт, Пол написал длинное письмо, где изложил причины своей неожиданной поездки в Италию, а также свое понимание последних событий, включая описание роли всех участников: Ады Маргарет Слиммернау, Винченцо и Андреа де Лукка и, наконец, Антонио, наследника самого известного мексиканского актера. Письмо было своего рода страховкой на случай, если с ним что-то произойдет, а также неким внутренним стимулом: материал, изложенный в письменном виде, мог помочь вновь собраться с мыслями, если он совсем падет духом. Кроме того, Пол на всякий случай оставил копию письма в специальном файле в компьютере. Если он не вернется и не отключит эту программу, то в назначенный момент компьютер сам должен будет начать рассылать письмо по электронным адресам как коллег и знакомых, так и официальных организаций, включая правоохранительные органы. Таким образом, оставался шанс, что дело будет расследовано и виновные понесут наказание. Составив это своего рода деловое завещание, в котором, как казалось Полу, были просчитаны все возможные последствия его действий, он отправился в путь.

В Риме он некоторое время был вынужден ходить по улицам, прикрыв глаза, непривычные к такому яркому солнечному свету. Мелькавшие в толпе священники в сутанах, скульптуры ангелов на мосту Сант-Анджело – все они в равной мере казались Полу почти неземными существами. Он с большим удовольствием прогулялся бы в Ватикан и посвятил несколько часов безобидному научному эксперименту: наблюдению за католиками, молящимися у своего главного алтаря. Но времени у него не было, и он стал прикидывать, как быстрее добраться до Тосканы. Вырванный из привычной среды родного города, он чувствовал себя здесь скорее насекомым, а не полноценным человеком, приехавшим из другой страны. Этот комплекс, подсознательно унаследованный им, проявлялся тем сильнее, чем интереснее и величественнее был тот город, куда на время забрасывала его судьба. Римская история, архитектура и культурное наследие подавляли его настолько, что он ощущал себя гусеницей, свернувшейся кольцом и выставившей во все стороны, как шипы, свои бесчисленные ножки. Вот в таком виде – взъерошенный, ощетинившийся, ссутулившийся, держа руки в карманах, – он даже не шел, а почти катился по улицам Вечного города.


В доме де Лукки свет горел во всех окнах. Это было видно прямо с улицы. Время от времени за легкими тюлевыми занавесками мелькали какие-то тени. Ощущение было такое, что в доме – большой праздник. Ласло долго смотрел на дом, прежде чем перейти улицу. Он приехал несколько часов назад и все это время потратил на попытки найти Антонио. В гостинице ему сказали, что молодой иностранец вот уже трое суток не приходил ночевать и вообще не появлялся. Никаких указаний о том, что съезжает из отеля, он не оставлял, а поскольку он оплатил номер на несколько дней вперед, тот оставался по-прежнему за мексиканцем. Кроме того, сотрудники гостиницы готовы были принять любое адресованное Антонио сообщение или письмо. Ласло как бы невзначай поинтересовался, много ли людей спрашивало в последние дни о пропавшем постояльце. Ответ администратора ясности не внес: да, какие-то люди интересовались им и даже оставляли записки, но никто не появлялся в отеле больше одного раза. В ячейке с запасным ключом виднелось несколько фирменных гостиничных конвертов, о содержании которых Ласло оставалось только гадать.

Опытный адвокат, он не стал расспрашивать администратора излишне настойчиво. Ласло прекрасно знал, что чем больше интереса к этому делу проявит перед окружающими, тем меньше сведений получит. У Антонио был свой круг знакомых, совершенно неизвестных адвокату. Он общался со многими людьми, дружившими с его отцом и готовыми, без сомнения, помочь, если бы он попал в неприятную ситуацию. Кроме того, Ласло никогда не забывал, что его внешность, к сожалению, никогда не внушает доверия малознакомым людям. Бледная, совершенно белая кожа лица и светлые волосы производили такое впечатление, будто этот человек вообще никогда не выходит на улицу и не знает, что такое солнечный свет. Более или менее естественный оттенок его лицо приобретало только в тех случаях, когда он по-настоящему злился.

Ласло позвонил в дверь. Ему очень долго не открывали. Ощущение было такое, что в доме просто не услышали звонка. Он позвонил еще раз, и ему снова пришлось ждать. Он даже успел протереть бумажным платком свои слегка запылившиеся ботинки. Наконец дверь открылась, и на пороге появился пожилой мужчина.

– Вы кто такой? – спросил он не слишком любезно.

– Я хотел бы поговорить с синьором де Луккой, – произнес Ласло, не посчитав нужным представиться.

Пожилой человек жестом предложил ему войти и тотчас же скрылся за витражной дверью, отделявшей прихожую от остальной части дома. Оставшись один, Ласло услышал, что в глубине дома кто-то исполняет – причем отлично – арию из оперы Пуччини. Это не могло не заинтересовать адвоката, тайной страстью которого была опера. Он старался не афишировать эту свою слабость, считая, что она может запятнать его репутацию человека рационального и скептически настроенного. Заслушавшись, он даже не обратил внимания, как приоткрылась другая дверь в прихожую и высунувшийся из-за нее человек внешне любезно, но холодным тоном проговорил:

– Сделайте одолжение, следуйте за мной.

Ласло не стал дожидаться повторного приглашения и проследовал за незнакомцем в длинный коридор. Ряд дверей, выходивших туда с одной стороны, напомнил ему не то корабельные каюты, не то гостиничные номера. «Какая странная планировка», – подумал венгр, идя за своим невысоким и упитанным провожатым.

– Заходи, Меццетино. Что ты там говорил про нашего гостя?

– Ничего я не говорил, доктор, я только сказал, что к вам гость и что это мужчина.

Человек, которого назвали доктором, был одет как член какой-нибудь старинной академии – строго и даже мрачно. Немного оживляла его облик лишь весьма заметная выпуклость животика, свидетельствовавшая о том, что суровый жрец науки не дурак хорошо поесть и выпить. Он одарил вошедшего глубоким церемонным поклоном, что заставило Ласло ответить в том же духе.

– Итак, я вас слушаю. Синьор де Лукка сейчас очень занят. Он попросил меня внимательно выслушать вас и…

– Я все понимаю, – перебил Ласло, не дав собеседнику договорить, – но мне нужно поговорить именно с ним. Речь идет об одном молодом человеке, с которым он знаком лично. К сожалению, этот молодой человек исчез и его близкие ничего о нем не знают. Я бы не стал вас беспокоить, если бы ситуация не была тревожной.

– Понимаю, – сказал доктор, согласно кивая. – По-видимому, речь идет о жизни и смерти? – не столько спросил, сколько уточнил он. – В таком случае подождите немного. Я уверен, что вас с удовольствием примут. Меццетино, – крикнул он, выходя из комнаты, – подай нашему гостю хорошего вина.

Ласло вновь остался один; ария закончилась, и праздничный шум в доме сменился напряженной тишиной. Из-за одной двери, выходившей в зал, на миг показалась молодая женщина с лицом, прикрытым маской. «Сумасшедший дом, да и только. Теперь понятно, почему Антонио связался с этой компанией», – размышлял Ласло в ожидании обещанного вина.

Вскоре в комнату вошел очередной незнакомец, одетый в элегантный смокинг. Он молча проводил Ласло в кинозал, где довольно многочисленная группа гостей смотрела фильм. Пленка была черно-белая. Судя по оттенку сепии, а также по неестественным движениям мелькавших на экране персонажей, снималось это кино в начале века. Фильм был документальный: в нем было запечатлено шумное собрание, проводившееся в большом театральном зале. К собравшимся со сцены обращался с эмоциональной речью худой мужчина с крупной головой и подвижным лицом. Он вещал:

«Футуристический кинематограф, рожденный нами в творческих муках, совершит светлый переворот в нашем мире, став логически завершенным синтезом всей мировой культуры. Он станет лучшей школой для молодежи: школой радости, силы, стремительности, дерзости и героизма. Футуристический кинематограф обострит и разовьет чувственность человека, будет толчком к дальнейшему развитию творческого воображения… Таким образом, футуристическое кино внесет свой вклад в обновление мира, заменит собой как театральную комедию (вечно повторяющуюся), так и драму (вечно предсказуемую), а также похоронит книгу (неизменно скучную и дидактичную)».

Время от времени слова оратора заглушали взрывы аплодисментов. То и дело кто-то на экране вскакивал и начинал восторженно кричать: «Bravo, bravissimo…»

На время аплодисменты стихли, и в зале вновь стал слышен голос оратора:

«Кино – это искусство, которое существует само в себе. Вот почему оно не может копировать театр. Кино в высшей степени визуально, и ему предстоит пройти ту же эволюцию, что в свое время прошла живопись: оно будет все дальше уходить от реализма, от фотографичности, от театрального комизма, от торжественности. Оно должно превратиться в антикомедию, стать разрушителем привычных жанров, достичь высот импрессионизма, быть синтетическим, динамичным и свободным от лишних слов».

В какой-то момент Ласло вдруг понял, что эта речь пробудили в нем уже почти забытые воспоминания: когда-то он был вынужден посещать митинги и собрания национал-социалистов, терзавших в те годы его родную страну. Этот выплеск адреналина, эта концентрация мужских гормонов перенесли его в эпоху предвоенного радикализма, которым дышала Европа, погрязшая в дискуссиях и дебатах.

Бесноватый пророк, обращавшийся к зрителям с экрана, был не кем иным, как Филиппо Томмазо Маринетти, которого в свое время называли Римским Папой футуризма. Он сравнивал искусство со взрывом изношенного, работающего из последних сил механизма, с революционной пульсацией в недрах земли, заканчивающейся выбросом энергии, сопоставимым с извержением Везувия. Бедняга Ласло слушал и не мог поверить в то, что вновь слышит уже почти забытые заклинания безумных поэтов-иконоборцев:

«Горы, море, леса, города, люди, армии, флот, аэропланы – все это скоро превратится в наши новые слова, наши средства самовыражения: сама Вселенная станет нашим словарем».

Ласло встал с намерением выйти из зала, заполненного ностальгирующими фанатиками революции, которые то и дело бурно аплодировали звучавшим с экрана речам лидера футуристов. В ту же секунду сидевший рядом с ним молодой человек потянул его за руку и почти насильно усадил на место:

– Пожалуйста, не ходите туда-сюда, люди ведь слушают.

– А что еще им остается делать, – саркастически ответил Ласло, – ведь этот оживший мертвец даже не говорит, а орет.

И действительно, голос Маринетти, разносившийся под сводами театрального зала, заполненного восторженной молодежью, напоминал поток какой-то дурманящей жидкости, заражавшей собой всю аудиторию. Сидевшие перед экраном принадлежали в основном к более старшему поколению, но и на их лицах застыло восторженное выражение сектантов, припадающих к божественному нектару тайного знания, льющемуся из уст их обожаемого гуру. «Не надо забывать, – мысленно упрекнул себя Ласло, – что еще до нацизма Италия окунулась в пену имперской идеологии. Господи, насколько лучше было бы для них и для всех нас, если бы этот народ продолжал поклоняться Венере или же слепо верить своим римским кардиналам».

Тем временем Маринетти продолжал буйствовать на экране:

«Мы разберем этот мир на атомы и сложим его заново, причем сложим в соответствии с нашими божественными капризами. Мы стократно приумножим силу творческого гения итальянского народа и добьемся его абсолютного господства во всем мире».

Наконец оратор соизволил замолчать. Реакция на его речь, запечатленная на пленке, могла быть смело названа аллегорическим изображением славы. В следующем кадре из-за занавеса на сцену вышли соратники знаменитого патриота: Корра, Сеттимелли, Джинна, Балла, Чити – это были самые известные члены президиума столь блестящего собрания. Затем появилась целая когорта женщин, облаченных в футуристические наряды и насквозь пропитанных чувственностью. Они походили на весталок, готовых отдаться мужественной экзальтированности легионов интеллектуалов. Одетые в белое, они демонстрировали свой энтузиазм ослепительными улыбками, неуловимо напоминающими выстрелы в упор.

Какое же пламя сумел раздуть в аудитории этот молодой поэт! Ему восторженно внимали не только его собратья по перу, но и вполне серьезные молодые люди, изучающие экономику, – даже они попали под обаяние оратора, и их сердца бились в такт безумной оргии, устроенной Маринетти. Сила новой объединенной Италии росла прямо на глазах – точь-в-точь как рос Пиноккио, и казалось, ничто не могло подавить безбрежный энтузиазм одурманенных молодых людей.

К счастью, атмосфера в кинозале не успела накалиться до такой же степени, как на экране, а фильм уже кончился. Зажегся свет. Присутствующие мгновенно вспомнили о своем почтенном возрасте и хороших манерах. Ласло глазам своим не верил: судя по всему, это сообщество безумцев сумело каким-то образом прибрать к рукам Антонио, скорее всего чтобы сделать из него нового каудильо, который с другого континента направлял бы деятельность организации, стремящейся установить во всем мире «дольче стиль нуово» – вслед за теми, кто уже пытался когда-то установить новый мировой порядок. Это предположение не на шутку испугало Ласло. Безусловно, он не принимал всерьез угрозу, исходившую от горстки безумцев. Испугался он лишь за Антонио. Сын актера никак не подходил на роль главного действующего лица в этом спектакле. Он просто не мог стать той спичкой, которая разожгла бы новый страшный пожар. Ласло не мог представить себе его совершающим государственный переворот, убивающим старух и детей; в общем, роль героического дикаря ему никак не соответствовала. У него просто иначе была устроена голова, и модель поведения преступника никоим образом не вписывалась в сознание этого парня. Ласло прекрасно знал, что выковать из него жестокое чудовище не получится при всем желании.

Венгр вышел из зала в подавленном настроении. Политические перемены пугали его гораздо больше природных катаклизмов и эпидемий. Обвинять же Антонио в участии в деятельности этих не то сумасшедших, не то заговорщиков-радикалов было пока что преждевременно. Человек, представившийся доктором, проводил Ласло в большой зал, где в кресле у камина их уже ждал старый Винченцо.

– Я вас слушаю, друг мой, надеюсь, вы простите меня за некоторую фамильярность в обращении, – с самым любезным видом приветствовал гостя синьор де Лукка, с большим удовольствием и естественностью разыгрывавший роль элегантного аристократа.

– В первую очередь я хотел бы принести извинения за вторжение, но мне нужно объясниться: я проделал долгий путь и у меня просто не оставалось иного выбора, кроме как постучаться в вашу дверь. – Пока Ласло говорил, старик по имени Меццетино налил ему рюмку какого-то тягучего напитка вроде портвейна. – Дело в том, что я ищу своего клиента, Антонио, сына самого знаменитого мексиканского актера. Вот уже три дня он не появляется в гостинице. В последний раз, когда мы с ним говорили по телефону, он сказал, что собирается нанести вам визит. Я пришел, чтобы узнать, появлялся ли он у вас в тот день.

Лицо Винченцо оставалось абсолютно непроницаемым; он жестом предложил Ласло сесть в соседнее кресло. Огонь в камине сверкал разноцветными языками, принимавшими причудливые формы, будто в топке лежали дрова из разных пород дерева. По залу распространялся приятный аромат – смесь дерева живого и горелого. Такой запах иногда стоит в лесу, подсушенном низовым пожаром.

– Да, ваш клиент был у нас, – сказал актер после некоторой паузы, старательно делая вид, что ему стоят больших усилий попытки вспомнить. – Он состоит в дружеских отношениях с моей дочерью Андреа. Он симпатичный молодой человек, хорошо воспитанный и при этом обладает подлинно латинским темпераментом. В общем, почти один из нас.

Лестные отзывы об Антонио не произвели на Ласло большого впечатления. Он лишь молча кивнул, ожидая, что пожилой актер продолжит говорить. Сам же он намеревался присмотреться к собеседнику, чтобы понять, чего еще можно ждать от этого экстравагантного, несколько зловещего и циничного персонажа. Пауза затянулась, и адвокату все же пришлось нарушить молчание:

– И все же, синьор, вы не могли бы сказать, где я могу его найти? Мне очень важно поговорить с ним, так как я располагаю сведениями, касающимися его лично.

Лицо Винченцо вытянулось, брови приподнялись, а в глазах даже мелькнуло некоторое любопытство. Актер отлично скрывал желание узнать, что же за важные новости привели в его дом этого человека. Похоже было, что он старается потянуть время, рассчитывая придумать нечто такое, что помогло бы ему реализовать его тайные помыслы.

– Моя дочь будет вам в этом более полезна, чем я. Именно с ней у вашего клиента установились довольно близкие отношения. Ну, вы меня понимаете: они молоды, у них общие интересы, им есть о чем поговорить. Больше ни о чем меня не спрашивайте, – с усмешкой проговорил актер, – я сейчас ее позову.

Ласло продолжал пристально смотреть в белесые, почти прозрачные глаза старого комика, но тот и не думал идти на попятную. Судя по всему, он принял вызов адвоката и теперь готов был помериться с ним силой воли и твердостью характера. Ласло допил портвейн и остался сидеть в кресле у камина. Винченцо вызвал доктора и, заставив того нагнуться к креслу, сказал ему что-то на ухо, сохраняя величественное и даже царственное выражение лица.

– Она скоро придет. Моя дочь очень хорошо поет, и сейчас она как раз заканчивает выступление перед гостями. Ласло предположил, что сопрано, которое он услышал еще в прихожей, как раз и принадлежит дочери этого высокомерного любителя поиграть в аристократа. Он уже определил для себя Винченцо как профессионала недоговоренностей и полуправды, большого специалиста по всякого рода домашним интригам, любителя сладкой жизни в потемках, стремящегося иметь как можно меньше общего и с дневным светом, и с современной жизнью. В итоге сложившийся образ никак нельзя было назвать положительным, и адвокат готов был противостоять этому человеку буквально во всем. Вот только чудесный голос женщины, которой он до сих пор даже не видел, волновал его, заставлял надеяться на встречу и в конечном счете делал весьма уязвимым.

Стоило Коломбине войти в зал, как острая неприязнь и недоверие, которые Ласло испытывал к Винченцо, словно испарились. Адвокат почувствовал себя так, будто в одну секунду его раздели донага, будто не только его тело, но и все мысли и чувства, включая и восхищение вошедшей женщиной, стали доступны любому взгляду. Коломбина была той самой женщиной, чей голос так очаровал его, – в этом не могло быть никаких сомнений. Черное платье не столько прикрывало ее тело, сколько подчеркивало ее формы и утонченную бледность. Иссиня-черные волосы обрамляли лицо, на котором то и дело появлялась загадочная полуулыбка. Губы, несомненно, скрывали ровные красивые зубы, готовые вонзиться в любую плоть – если не в буквальном смысле, то хотя бы словами.

От Винченцо не ускользнуло, какое впечатление произвела Коломбина на иностранца. Сославшись на неотложные дела, он оставил их поговорить наедине. Ласло уже оправился от эмоционального шока и внутренне постарался привести себя в порядок. Он даже заставил себя помолчать, предоставив девушке заговорить первой. Андреа села в кресло перед ним, элегантно положив ногу на ногу. Черные чулки подчеркивали крепость этих стройных колонн, поддерживавших ее тело, безразличное к пожирающим взглядам адвоката.


Пол приехал в полдень. Он не испытывал особых иллюзий по поводу возможности получить ответы на все загадки и больше рассчитывал, что ему все же удастся поговорить начистоту с мексиканцем и со всей сворой хищников, действовавших с ним заодно. Ада Маргарет швырнула ему ключ, но не сказала, где искать замок, к которому он подходит. Странное путешествие в Дом мертвых определяло условия поисков, начатых им во вневременном Лондоне – городе снов и воспоминаний о том, чего не было. Вот и сейчас ослепительная Флоренция не смогла сбить его с толку и заставить забыть то, что он считал для себя главным: ни в коем случае не терять голову и сохранять спокойствие. Войдя в дом двух актеров, он тотчас же узнал в Андреа ту самую женщину, которая сопровождала его в путешествии по ирреальному миру. Естественно, он попытался скрыть неприятное впечатление, которое оставила в его памяти та встреча. Коломбина вела себя предельно любезно – как обычно с незнакомыми посетителями. Она не пыталась подшутить над гостем, не задавала язвительных вопросов, не старалась втянуть его в интеллектуальный спор. Нет, она вела себя как положено самой обыкновенной женщине, что неплохо удавалось ей, когда того требовали обстоятельства.

Пол снял плащ и подсел к камину. Старый Винченцо предложил ему вина и завел ничего не значащий разговор о погоде. Все шло как нельзя более спокойно, в рамках отработанной актерами роли гостеприимных хозяев. Энтомолог, благодарный за столь любезный прием, постепенно избавился от страха и недоверия по отношению к отцу и дочери де Лукка и перевел разговор на интересовавшую его тему. Он рассказал о своем племяннике, утонувшем в Слэптонском заливе, о неожиданном исчезновении профессора Канали и странном бегстве Антонио как раз в тот момент, когда ему следовало бы прилагать усилия, чтобы вступить во владение отцовским наследством. Собеседники внимательно слушали и время от времени задавали вопросы, умело направляя его рассказ таким образом, чтобы Пол выложил им все, что знал. В итоге, когда повествование гостя было завершено, старый актер и его дочь высказали горячее желание помочь в начатых поисках.

Пол не мог отвести глаз от Коломбины. Она прекрасно видела это и приступила к обычному приворотному ритуалу. Старый Винченцо, как всегда, сослался на какие-то неотложные дела, требовавшие его присутствия в другой части дома, и оставил гостя наедине с дочерью в уютном зале с камином. Они продолжали начатый разговор – вроде бы ничего не значащий и ни к чему не обязывающий.

Как только они остались одни, Коломбина подбросила в камин два полена какого-то странного, очень насыщенного оттенка. Пламя, исходившее от них, было окрашено во все цвета радуги. В глазах девушки отражался огонь, игравший в камине, и временами они казались двумя искрами, зависшими в полумраке зала. Пол все говорил и говорил, не всегда отдавая себе отчет в том, что именно и зачем он рассказывает. Он поведал и о странных ранах и отметинах на коже утонувшего Марка, и о далеких голосах, которые он слышал в заброшенном саду, окружавшем Сатис-хаус. Коломбина в свою очередь рассказала гостю о профессоре Канали, к которому – по ее словам – она испытывала почти детскую привязанность. Такой умный, такой образованный человек, такой тонкий знаток литературы – он произвел на нее неизгладимое впечатление, и как жалко, что он совсем про нее забыл и больше не приезжает в гости, хотя раньше наведывался к ним довольно часто. Пол не поверил ни единому слову из этого восторженного рассказа, – напротив, он тотчас же высказал несколько соображений, противоречивших изложенной версии. Федерико исчез бесследно, и подобное поведение нельзя было объяснить невоспитанностью или невниманием к старым знакомым. Скорее такое молчание было следствием каких-то неприятных событий, случившихся с профессором. По всей видимости, исчез он не по своей воле и теперь не имел возможности связаться ни с кем из друзей и знакомых. Спустя еще какое-то время Пол осмелился высказать вслух предположение, что причиной исчезновения профессора могла быть его смерть. При этих словах на глазах Коломбины выступили слезы, что служило показателем высокого уровня ее актерского мастерства.

При мысли о том, что Федерико может быть мертв, Коломбина свернулась в кресле калачиком, сбросила туфли и обхватила колени руками. Первым порывом Пола было подойти к ней и ласково обнять, чтобы утешить и успокоить. Однако он сдержался и продолжал смотреть на нее, сидя неподвижно в своем кресле. Выждав немного, она вновь выпрямилась и вытерла слезы. Энтомолог, довольный одержанной пирровой победой, снова стал задавать ей неприятные вопросы и высказывать не менее дикие предположения. Его племянник умер, будучи одурманен отравленным подарком, полученным из Мексики. Следы самого Антонио терялись во Флоренции, и лишь поэтому Пол отправился в эту поездку и нанес семейству де Лукка визит, в ходе которого был столь любезно принят очаровательной хозяйкой дома.

Коломбина сделала протестующий жест и изобразила на лице недовольное выражение. Судя по всему, она была несколько разочарована тем, что Пол не стал упоминать об их странной встрече в параллельной реальности. Англичанин оказался нелегкой добычей, и к тому же он был слишком стар для того, чтобы сдаться под натиском нахлынувших воспоминаний.

– Ну хорошо, – осторожно спросила Коломбина, – что я могу для вас сделать? Я ведь уже сказала: я не знаю, где профессор Канали, а с Марком и вовсе не знакома, хотя Федерико много раз упоминал его по разным поводам.

Пол, спокойный как овощ, позволил себе очередной выпад и спросил напрямик:

– Я хочу, чтобы вы сказали мне, где я могу найти мексиканца. По моему глубокому убеждению, вы единственный человек, способный объяснить все эти загадочные исчезновения.

Коломбина возвела глаза к потолку зала, словно ожидала какой-то подсказки или даже прямого указания оттуда – сверху. Пол внимательно следил за ней.

– Антонио ездил с нами на кладбище. Больше я его не видела.

Андреа замолчала и отвернулась, надеясь, что Полу все это наскучит и он уйдет. Но поняв, что он готов сидеть в своем кресле и дальше, невзирая на неловкость повисшего в зале молчания, она встала, вышла за дверь и вскоре вернулась уже вместе с отцом.

– Друг мой, мы рассказали вам все, что нам известно. Больше нам сказать нечего. Если Антонио нет здесь, во Флоренции, скорее всего можно предположить, что он вернулся в Мексику. Насколько я знаю, страна эта большая, а ее столица – и вовсе гигантский город. Потеряться там или спрятаться от тех, кто тебя ищет, – проще простого.

Заявление старого де Лукки прозвучало как приговор. Пол вдруг обратил внимание на небольшие декоративные скульптуры, занимавшие почетное место на полках стеллажей, лишь наполовину занятых книгами. Эти фигурки изображали персонажей традиционной «Комедии», среди которых выделялся худощавый, на редкость наглого вида Арлекин, невероятно похожий на Винченцо.

Радушие и гостеприимство в один миг, без всяких интерлюдий, сменились холодностью, граничащей с хамством. Лицо старика стало подчеркнуто мрачным, в глазах засверкала откровенная неприязнь к гостю. Желание поскорее избавиться от непрошеного посетителя просто физически ощутимо исходило как от отца, так и от дочери. Англичанин же, к их удивлению, ничуть не испугался и даже не смутился. Более того, он позволил себе замечание, в котором почти в открытую прозвучали ноты угрозы:

– Я проделал долгий путь не для того, чтобы уйти, не получив ответа на свои вопросы. Не стану больше утомлять вас своим присутствием, но уверяю: так легко я не сдамся.

– Синьор, – с трудом сохраняя подобие формальной вежливости, произнес актер, указывая на дверь, – наша беседа окончена.

Оставшись наедине с дочерью, Винченцо обратился к ней так же сухо и сурово, как только что говорил с Полом:

– Все, хватит. Мы больше не должны скитаться как бродяги. Пора с этим покончить. Череп снова находится в Италии, покидать которую ему и не следовало ни при каких обстоятельствах. Наш дуче покоится в часовне и готовится повести за собой новую армию. Голова и тело должны в очередной раз воссоединиться.

Коломбина выслушала отца и молча, кивком головы выразила свое согласие.

Европа, судя по всему, оказалась во власти эпидемии опасной болезни, последствия которой Пол имел возможность наблюдать в странностях поведения многих окружающих. Кроме того, он даже использовал результаты своих наблюдений, чтобы, как и подобает ученому, сделать из них надлежащие выводы и построить новую гипотезу. Если бы Марк не утонул, Пол никогда не заинтересовался бы обстоятельствами одной неудачной тренировочной высадки военного десанта, ставшей крушением судеб множества ныне забытых людей.

Нормандия была не местом вторжения, а свидетельством падения и разложения. Почему эта война была выиграна силой оружия, а не стала полем битвы великих идей за умы людей и народов? Попытки придать бойне идеологическую окраску были похоронены навеки под горами трупов. Европейский континент упустил не одну возможность стать оплотом свободы, отказавшись раз и навсегда от всего, что не вписывалось в жесткие рамки рационализма. Гигантская тень анонимного, безликого избирателя нависла над всеми прогрессивными идеями, решение судеб стран и народов было доверено серости. Интеллектуальные элиты оказались повержены под нажимом мнений и требований, высказываемых его величеством большинством, представленным всеобщей посредственностью. Конфедерации, союзы, основанные на взаимном согласии, – все это требовало жертв. Первой из них стала стертая историческая память.

Лежа на кровати в гостиничном номере, Пол продолжал не то размышлять, не то бредить. Эти самовлюбленные актеры, как ни странно, сделали одно очень полезное дело: их дерзость сумела заново пробудить память Пола, заставить его вспомнить о том, что происходило в общем-то совсем недавно, но было полностью забыто. Считать он умел и прекрасно понимал, что череп Пиноккио был одним из слагаемых в продуманной арифметической операции, результатом которой должно было стать то… о чем Пол не знал и мог лишь догадываться.

Зазвонил телефон. В трубке Пол услышал голос Ласло. Тот просто огорошил его сообщением о еще одном неприятном и необъяснимом происшествии. Под бугенвиллиями в саду поместья Сересас найден труп мужчины. Покойником оказался Хоакин, а закопали его под кустами уже примерно месяц назад. Ласло явно нервничал. Голос у него был сбивчивый, и английские слова он произносил так, словно в этот момент жевал проволоку. От волнения он то и дело заикался и даже вставлял в речь венгерские слова и фразы. Ласло попросил Пола о встрече, и тот согласился, хотя ему очень не хотелось вылезать из постели и идти куда-то по узким улочкам ночной Флоренции. Ласло предложил встретиться в центре города, у палаццо Питти, в кафе, которое, по словам венгра, было открыто для туристов круглосуточно.

На лице Ласло застыл неизбывный страх, свойственный людям, ставшим когда-то жертвами войны. Бледный, осунувшийся, с воспаленными глазами, он представлял собой жалкое зрелище. Незнание и неизвестность довели его до полного нервного истощения.

– Ну, как у вас дела, мистер Харпер? – поинтересовался он, присаживаясь за столик. – Успели сходить в гости к нашим актерам?

– Боюсь, такая формулировка была бы некоторым преувеличением, – чуть растерянно ответил Пол, протягивая адвокату руку. – Мне не ответили ни на один вопрос и практически выставили меня из дома. А как продвигаются ваши поиски? Узнали что-нибудь о своем клиенте?

Ласло заказал кофе и как бы невзначай оглядел небольшое кафе. Он явно боялся говорить и еще больше боялся быть кем-то услышанным.

– Смерть Хоакина поставила меня в тупик. Я-то предполагал, что он просто затаился и выжидает удобного момента, чтобы открыто вступить в борьбу за свою долю в наследстве. Предположить такой финал я просто не мог. В такие минуты не знаешь, что и думать. Сначала умер актер – мой давний клиент, за ним – его дворецкий, да к тому же разыскать Антонио мне пока тоже не удается. Его мать приказала мне искать молодого человека, не жалея ни сил, ни денег. Это она отправила меня сюда, в Италию, сказав, чтобы я не возвращался без Антонио. До сего дня ей дела не было до сына, а теперь можно подумать, что в нем весь смысл ее жизни… Официальные власти тоже возбудили дело по факту исчезновения Антонио, а весьма влиятельные люди в аппарате правительства прилагают все усилия, чтобы дело о спорном наследстве было закончено как можно скорее и без лишнего шума. Кстати, в конце концов выяснилось, что денег актер оставил не так уж и много. Зато число наследников растет на глазах. Появляются все новые и новые внебрачные дети, родственники и прочие самозванцы. Впрочем, главная борьба идет не за банковские счета, а за коллекцию фильмов, хранящуюся в поместье покойного актера. Многие из этих лент считались навсегда утраченными. Людей, которые могли видеть их сразу после съемок, уже почти не осталось в живых. Фильмы же эти, хотя и не являются известными, рисуют довольно целостную картину эпохи. На пленках запечатлены великие люди, покинувшие наш мир, давно ушедшие в прошлое события… Ну, я думаю, вы меня понимаете.

Ласло замолчал, чтобы перевести дух, и внимательно вгляделся в бесстрастное лицо Пола. Англичанину стоило немалых усилий сохранять внешнее спокойствие: имя Хоакина было ему знакомо, и он мгновенно понял, что убитый дворецкий и есть тот человек с ножевой раной, с которым он познакомился в заброшенном саду во время странного путешествия за грань реального мира.

– Ваш клиент – человек, по всей видимости, очень импульсивный и не склонный рационально мыслить, – уверенно заявил Пол. – В самый ответственный момент он бросил все: и друзей, и отцовское наследство. Такие поступки просто так не совершаются. Что-то, без сомнения, подтолкнуло его к этому. Скорее всего, в роли детонатора столь странного поведения выступила эта абсурдная история с каким-то черепом, якобы обладающим сверхъестественными способностями. Ни дать ни взять вновь обретенные мощи неизвестного доселе святого.

Слова Пола упали на благодатную почву. Он хотел осторожно подвести венгра к разговору о черепе, но опасался, что адвокат – человек сугубо рационального склада ума – поднимет его на смех и не станет принимать всерьез рассуждения об особой значимости какой-то диковины неизвестного происхождения. К его удивлению, Ласло с готовностью заговорил на предложенную тему и без наводящих вопросов выложил все, что ему было известно об этой истории, продемонстрировав попутно свою обеспокоенность происходящим.

– Вы абсолютно правы, мистер Харпер. Вот уже несколько месяцев меня серьезно тревожит душевное состояние и здоровье Антонио. Начались все эти проблемы после его поездки на Гаити. Его поведение резко изменилось, он казался взволнованным, словно был чем-то сильно обеспокоен. Судя по всему, он переживал какой-то внутренний кризис. Я в то время нечасто с ним виделся, но покойный актер рассказывал мне о странностях в поведении сына, списывая их на воздействие неких наркотиков, которые тот, кстати, вполне мог попробовать именно во время этой поездки. Всерьез актер встревожился, когда Антонио ни с того ни с сего заявил ему, что хочет пожить на вилле в семейном поместье. Естественно, отец не стал отказывать ему, но попросил своего верного слугу и в каком-то смысле единственного друга, Хоакина, присмотреть за молодым человеком, склонным к экстравагантным выходкам. Короче говоря, Хоакину было велено глаз не спускать с Антонио. Как вскоре стало ясно, меры предосторожности не были лишними. Из поместья приходили довольно странные новости, касавшиеся поведения Антонио. Все началось с того, что он заперся в отцовской фильмотеке и целыми днями и, разумеется, ночами отсматривал один за другим фильмы, стоявшие на полках. Дело дошло до того, что он стал смотреть ленты с участием отца, хотя раньше ему не было никакого дела до его творческой карьеры. Добрался он и до самых ценных фильмов коллекции. Впрочем, все это было еще не столь опасно. Куда больше мой клиент забеспокоился, когда Хоакин позвонил ему и срывающимся от волнения голосом сообщил, что только что вытащил Антонио из бассейна, где тот уже захлебнулся и потерял сознание. Актер тотчас же договорился, чтобы сына привезли в столицу и поместили в лучшую клинику, специализирующуюся на лечении от наркозависимости. Однако Антонио провел в больнице всего пару недель. Как только он пришел в себя и понял, что может обходиться без постоянного наблюдения врачей, он тотчас же ушел из клиники и вернулся в свою квартиру.

Ласло подробно рассказал о странном поведении Антонио, но стал сбиваться, когда речь зашла о смерти актера, обстоятельства которой так и остались до конца невыясненными. Пол слушал его внимательно, пытаясь одновременно анализировать полученную информацию. Он полагал, что, разложив по полочкам последние события в жизни Антонио и сопоставив их с соответствующим периодом жизни Марка и Федерико, сможет получить в конце концов достаточно четкую и полную картину всей этой запутанной истории.

Ласло назвал день смерти старого актера одним из самых странных в своей жизни. Виделись они в тот день утром в квартире на проспекте Либертад. Актер попросил адвоката принести ему некоторые документы, на основании которых хотел составить новую редакцию своего завещания. Как только Ласло появился в его кабинете, то сразу обратил внимание на нервозность актера, совершенно не свойственную этому человеку – уверенному в себе и относившемуся ко всем жизненным проблемам с изрядной долей юмора. Актер, против обыкновения, вышел к Ласло в пижаме и небритым. Даже не поздоровавшись, он попросил адвоката дать ему принесенные бумаги и стал просматривать их. По ходу дела он как-то неуверенно попросил Ласло не волноваться и сказал, что в самое ближайшее время тот получит все необходимые пояснения.

На этом месте венгр сделал паузу, мысленно выстраивая цепочку воспоминаний. Полу казалось, что говорит он честно, не пытаясь что-либо утаить. Судя по всему, надеяться адвокату было уже особо не на что, и он пошел на раскрытие профессиональной тайны, полагая, что в данном случае этот поступок вряд ли может хоть как-то повредить его клиенту. Тем не менее Пол старался держаться настороже и не поддаваться обаянию собеседника. В конце концов, все это также могло быть очередным спектаклем, тактическим приемом, нацеленным на то, чтобы выяснить нечто важное уже у него лично.

– Актер был абсолютно трезв, – продолжал говорить Ласло, еще более бледный, чем обычно, – но у него сильно дрожали руки. Он явно хотел и в то же время опасался сказать мне что-то важное. Наконец он собрался с силами и прямо, без обиняков заявил: «Я завещаю все Хоакину. Мой сын не готов стать наследником моего имущества. Он человек безответственный и инфантильный. Хоакин позаботится о нем, это будет одним из условий, указанных в завещании. Антонио же будет жить и дальше, как жил до сих пор, ни в чем себе не отказывая. Но полноценным собственником ему не бывать. Все, Ласло, я так решил и по-другому поступать не собираюсь. У меня на это есть свои причины, и достаточно веские, можешь мне поверить». Эти слова актера просто ошеломили меня. Нет, я, конечно, знал, что у них с сыном достаточно сложные отношения и что эмоционально они вообще никогда не были особенно близки, но в прочности их родственных уз я никогда не сомневался! Эта связь отца и сына была в них сильнее, чем любая дистанция, обусловленная несходством характеров. Такое решение актера показалось мне не то что неразумным или нелогичным, но в некотором роде не совсем законным. Если бы Антонио стал оспаривать такое завещание, я бы ничуть не удивился, да по правде говоря, поддержал бы его доступными мне профессиональными методами. В общем, мысленно я уже стал готовиться к тому, что такой иск со стороны Антонио неизбежен.

Пол прервал адвоката, задав вопрос, от которого глаза венгра стали еще печальнее:

– Но, как я понимаю, актер не успел изменить завещание. Вы принесли ему документы, но, как вы сказали, в тот же день он умер.

Ласло поднял руки и пригладил длинные седые волосы тонкими и бледными, почти прозрачными пальцами.

– Вы правы. Он скончался в тот самый день, и Антонио даже не узнал, что отец собирался оставить его без наследства. Однако я всегда полагал, что Хоакину было известно о намерениях актера, и именно поэтому он отказывался покидать виллу, где вел себя уже почти как полновластный хозяин. Антонио давно недолюбливал мажордома, но в последнее время эта антипатия перешла просто в неприкрытую ненависть. Доверие, которое его отец испытывал к дворецкому, уверенность Хоакина в своем праве распоряжаться поместьем и, главное, отцовской коллекцией приводили Антонио в бешенство. Вот почему мне придется признаться вам в том, что я убежден: именно Антонио убил Хоакина и похоронил его под бугенвиллиями, посаженными в саду его матерью. Ненавистные ему растения он решил подкормить удобрением, полученным из трупа не менее ненавистного человека. Антонио всегда любил эффектные метафоры, и этот поступок был бы, с его точки зрения, прекрасным способом посмеяться над последней волей отца.

Обвинения адвоката ничуть не удивили Пола. После тех писем, которые Антонио писал Марку, он воспринимал мексиканца как человека, способного на все.

– И где же он теперь? – воскликнул энтомолог, прекрасно понимая, что его вопрос так и повиснет в воздухе. – Мы должны найти его и остановить, прежде чем он совершит новые преступления.

По глазам Ласло было понятно, что ответа на этот вопрос добиваться бесполезно. Пол быстро сменил тему разговора:

– Вы ведь читали ту знаменитую книгу?

– Конечно, я перечитал сказку, как только узнал о существовании черепа, – ответил венгр.

– И что вы скажете? – поинтересовался Пол, допивая кофе.

– По-моему, это всего лишь история трансвестита – вы уж простите мой невзыскательный литературный вкус.

– Да, возможно, вы правы. Мне просто не приходило в голову посмотреть на это с такой точки зрения, – оживился Пол.

– Когда бедняга Пиноккио превращается в осла, мы можем заметить существенные изменения в повествовании, которые трудно объяснить просто желанием автора ввести в историю очередной сюжетный поворот. Я попробую объяснить свой взгляд на эту вставную новеллу в сказке и надеюсь, вы меня поймете.

У Ласло также были свои теории относительно сказки Коллоди, и теперь он готов был поделиться ими с Полом, который с искренним интересом попросил:

– Пожалуйста, продолжайте, я внимательно вас слушаю.

– Ну так вот: как вы помните, деревянный мальчик, превратившись в ослика, был вынужден работать в цирке. Хозяин представлял его как звезду танца, которой приходилось выступать перед Императором при главных королевских дворах.

– Вы хотите сказать, что Пиноккио в облике осла танцевал перед самим Бонапартом? – с недоверием в голосе уточнил Харпер.

– А перед кем же еще?! – горячо и убежденно воскликнул Ласло. – Коллоди наверняка прекрасно знал о том, как карбонарии зло подшучивали над Императором.

– Бог ты мой! Но это же просто абсурд, – заявил англичанин, хотя и не слишком уверенно.

– Вовсе нет. Позвольте, я продолжу. По ходу сказки директор цирка рассказывает о своем чудесном осле, как человек, облеченный властью, мог бы рассказывать о политическом узнике. Вспомните, как он описывает трудности, которые ему пришлось преодолеть, чтобы приручить упрямое животное – зверя, которого он отловил где-то не то в горах, не то в полях. Он обращает внимание публики на дикий взгляд непокорного животного, на его стремление к свободе, на его неспособность подчиняться. В конце концов хозяин цирка признается публике в том, что единственным методом дрессировки, действительно возымевшим действие на зверя, был элементарный кнут. Впрочем, даже бесчисленными побоями достичь полного успеха в приручении вольнолюбивого осла ему не удалось. Свою речь горе-дрессировщик заканчивает научным пассажем о найденной им причине столь упрямого поведения танцующего ослика; его аргументация страдает непоследовательностью и на первый взгляд не заслуживает сколько-нибудь серьезного отношения. Но для нас с вами она все же представляет определенный интерес. Директор цирка утверждает, что, проведя некоторые научные исследования, он заметил на черепе своего четвероногого подопытного некий небольшой костный отросток, который, по заверению медицинского факультета Парижского университета, являлся генератором жизненной силы, ответственным за рост волос, а в случае осла – шерсти, а также за способность к зажигательному танцу. В общем, речь идет о черепе Пиноккио, который даже в ослином обличье был генератором жизненной энергии.

– Я что-то не понимаю, – перебил Пол, стараясь как можно скорее узнать хоть какой-то практический вывод, – к чему вы клоните?

– Я просто уверен, что именно эти особенные, почти сверхъестественные свойства не то костного, не то хрящевого отростка являются истинной причиной, по которой за черепом охотится такое количество людей. Отец Антонио, по-моему, заметил это раньше многих. Я знаю это, потому что сам актер рассказывал мне о своем открытии, полный эмоций и впечатлений от увиденного. Перед тем как вызвать меня с документами, необходимыми для изменения завещания, он заглянул в сейф, где хранился череп, и обратил внимание на происшедшие с ним изменения: на теменной части черепа появились маленькие бугорки. Ощущение было такое, что вскоре из них должны начать расти волосы. Кроме того, заглянув в глазницы, актер увидел в них какое-то свечение, благодаря которому эти дыры в лицевых костях становились похожи на живые глаза. Я, конечно, в ответ на этот рассказ отшутился, признавая за каждым человеком право на веру в нечто сверхъестественное, и все же предложил актеру не обращать внимания на то, что ему привиделось, и заниматься более актуальными, земными делами. Мой ироничный тон, по-моему, произвел на него сильное впечатление. Он словно стряхнул с себя наваждение и, смутившись, перевел разговор на другую тему. Лишь после его смерти, восстанавливая в памяти события последних месяцев, я понял, что его внутренние страдания и метания начались примерно в то самое время, когда Антонио привез череп в квартиру на проспекте Либертад.

– Актер Пиноккио, убитый актерами! – воскликнул Пол, в душе которого словно рухнула крепостная стена, выстроенная разумом ученого-естествоиспытателя и позволявшая ему держать на расстоянии болезненные воспоминания о кошмарном путешествии в мир мертвецов и о гриве рыжих волос Ады Маргарет Слиммернау.


Вернувшись в гостиницу, Пол разделся и, против своего обыкновения, бросил одежду прямо на пол. Допустив такую вольность, не свойственную всегда аккуратному ученому, он и в ванну лег, держа в руке стакан с хорошей порцией виски.

День выдался на редкость тяжелый. Чего стоил только визит в дом де Лукки, да и последующая встреча с Ласло не настроила на оптимистический лад. Пол был вынужден признаться себе: он не знает, что делать дальше. Время шло, а он так ничего толком и не выяснил.

С адвокатом они договорились встретиться на следующий день. С точки зрения Пола, Ласло был человеком если не абсолютно, то по крайней мере почти честным; кроме того, он успел отметить в венгре особое, присущее уроженцам Центральной Европы чувство юмора, которое они умеют прятать за внешне серьезным видом. Помимо этого, отношение Ласло к жизни во многом определялось теми трагическими событиями, свидетелем которых он стал в детстве и юности. Во время войны ему пришлось своими глазами видеть покрасневший от крови Дунай, по которому плыли бесчисленные трупы солдат с искаженными от ужаса и боли лицами. После этого уже никакие исторические события не задевали душу Ласло. За политикой и за всем, что происходило в мире после войны, он следил несколько отстраненно, как спортивный болельщик. Полу почему-то показалось, что, не будь венгр убежденным агностиком, он вполне мог бы превратиться если не в святого, то по крайней мере в проповедника, который в конце войны пришел бы из руин какого-нибудь оккупированного города к стенам ватиканских соборов.

И все же не жизнь Ласло беспокоила Пола в тот вечер. Гораздо больше его занимало другое: судя по всему, Антонио слепо верил в пророческую силу сказки Коллоди и пытался найти в ней, как в Библии, ответы на все свои вопросы. Именно на основании этого литературного произведения, ставшего для него сводом законов мироздания, он и пытался строить свой собственный мир. Череп давал ему особые силы, а строки из сказки о Пиноккио становились инструментами для создания обреченного на успех сценария. Педагогическая система Лоренцини не без труда складывалась в цельную картину, как какая-нибудь детская мозаика. По всему выходило, что совпадение реальных событий с тем, о чем было написано в сказке, было не случайно.

Нельзя было объяснить случайностью и многие другие совпадения: например, в год первого издания «Пиноккио» супруга анархиста Алессандро Муссолини произвела на свет мальчика, названного Бенито, – будущего итальянского дуче. Именно он сумел наполеоновски властным жестом и стальным голосом повести за собой народ не то возрождавшейся, не то саморазрушавшейся страны. Именно его гордый профиль напомнил Европе о, казалось, давно ушедших в историю временах могущественных империй. В те годы никому и в голову не приходило задуматься о цикличной повторяемости мифа и о слабостях правителя, которые он, как всегда в истории, тщательно скрывал от своих подданных. Носы у лжецов растут лишь в сказках. В реальной жизни людям приходится прилагать немало усилий, чтобы понять, обманывают ли их правители или нет.

Убаюканный теплой водой в ванне, Пол даже задремал. В какой-то момент он вдруг вспомнил о Сенеке, перерезавшем себе вены, не в силах продолжать противостояние с Нероном – поэтом, склонным к болезненному нарциссизму. «Ну уж нет, – подумал Пол, – от меня этого не дождутся, я не буду сводить счеты с жизнью хотя бы потому, что теперь на собственном опыте знаю, что смертью дело не кончится. Смерть – это продолжение жизни, непознанное и в общем-то не слишком приятное». Согласно новой, созданной Полом концепции мира, в нем были как живые существа, не знавшие смерти, так и мертвые, не ведавшие, что такое жизнь. И те и другие, догадываясь о существовании друг друга или пребывая в слепом неведении, милейшим образом копошились в одной большой луже мироздания. Пол еще не решил, к какому классу отнести себя и является ли он в полном смысле слова живым существом, или же его земное существование имеет своим главным предназначением подготовку к бесконечной смерти. Раньше он привычно относил себя к классу людей, привыкших жить, не слишком выделяясь среди себе подобных, не имеющих особых амбиций и предпочитающих плыть по течению. Он полагал, что жизнь закончится после достаточно продолжительной старости и его похоронят где-нибудь на тихом английском кладбище. Впрочем, как ученый, он считал, что после этого ему суждено возродиться уже в виде биомассы, которая станет источником питания для тысяч и тысяч иных живых существ – тех самых, изучению которых он посвятил всю свою жизнь. Такое самовоспроизводство живой материи вполне заменяло ему, человеку науки, свойственное верующим представление о загробной жизни.

Впрочем, сколько ни думай о будущем, признался себе Пол, а уйти от мыслей о настоящем не получается. Тяжкие мгновения настоящего терзали его гораздо сильнее, чем не знающая времени вечность.


У Ласло сложилось вполне целостное представление об англичанине Поле Харпере: человек образованный, осторожный, не склонный соваться в чужие дела. Если уж он решился приехать во Флоренцию, то наверняка считал эту поездку чем-то очень важным. А впрочем, кто еще несколько месяцев назад мог бы подумать, что сам Ласло бросит свой уютный кабинет в центре Мехико и поедет в Европу, толком даже не понимая, зачем ему это нужно? Когда-то, в том прошлом, о котором он не хотел вспоминать, он дал клятву никогда больше не возвращаться на континент, где ему довелось пережить столько страданий и видеть столько горя и ужасов. От Европы его отделял не только океан, но и стена, выстроенная им в памяти и разделявшая воспоминания на «до» и «после». То, что происходило «до» и было связано с жизнью в Европе, он старался вспоминать как можно реже. И вот этот десятилетиями установленный порядок рухнул в один миг. Антонио оказался способен швырнуть его в кипящий котел воспоминаний, причем сделал это походя, не задумываясь над тем, что доставляет кому-то страдания.

Профессор Харпер, знаменитый энтомолог, пережил потерю очень близкого ему человека. Не желая задавать этот вопрос вслух ему самому, а скорее всего, и не стремясь узнать истинный ответ, Ласло время от времени спрашивал сам себя: способен ли был Антонио подтолкнуть к самоубийству племянника мистера Харпера, или толчком к потере молодым человеком хрупкого душевного равновесия стала его женитьба на эффектной рыжеволосой женщине? Откуда же тянется эта череда рыжих женщин с прозрачной кожей, через которую, как реки на географической карте, просвечивают сетки вен, спрашивал себя адвокат, несколько удивленный открывшейся в нем способностью к образным сравнениям. Естественно, он не мог не вспомнить и вдову мексиканского актера. В ее зеленых глазах всегда горел какой-то нездоровый огонь, словно в ее теле догорала брошенная в невидимый костер ее душа. Кстати, эта женщина постарела довольно рано, и лишь рыжие волосы сохраняли намек на горячечную красоту ее молодости. Сам Ласло впервые встретился со вдовой своего клиента на похоронах. От его внимания не ускользнули слезы, стоявшие в глазах актрисы и показавшиеся ему не чем иным, как профессиональным приемом, с успехом примененным женщиной, снявшейся во множестве киномелодрам. В этом, пожалуй, и заключалось одно из важнейших различий между нею и ее покойным мужем. Он был рожден для того, чтобы смешить, она – для того, чтобы заставлять плакать. Они говорили на разных языках, но прекрасно понимали друг друга в ночи полнолуния, когда купались обнаженными в том самом бассейне, где впоследствии чуть было не оборвалась жизнь их единственного сына.

Почему же они расстались, если были едины в своей непохожести? Ведь актер и его жена были как две стороны одной монеты. На мысли о некоторых причинах развода его навел Хоакин, человек весьма – если не сказать, слишком – наблюдательный. Ласло был убежден, что именно мажордом, и только он один, мог объяснить, по каким законам развивался сюжет этой трагической пьесы, в которой постороннему не было известно ровным счетом ничего, даже точное количество главных действующих лиц.

Антонио был человеком, наслаждавшимся собственной ложью и утопавшим в ней чуть ли не со дня рождения, но, несмотря на все это, адвокат готов был встать на его сторону. Конечно, рассуждал венгр, обладание черепом совсем свело с ума этого парня, но не только он был действующей силой данной пьесы и не он один действовал в своих интересах, калеча жизни других людей. Кто-то помогал ему в этом кошмаре, советовал ему стать предателем, разбить чужую семью, нарушить клятву, данную в самые светлые мгновения жизни. Кто и зачем? Что было платой за эти чудовищные поступки? Какие жалкие крохи удовольствия? Не было ли обещано Антонио какое-то чудесное превращение, которое якобы должно было искупить все грехи, совершенные им в его нынешнем обличье? Ласло сомневался, не чувствовал себя вправе судить Антонио с позиции морального превосходства. Кроме того, он прекрасно сознавал, что искушение властью может быть непреодолимым для беспокойного, мечущегося в поисках смысла жизни ума. Антонио, быть может, просто не смог противостоять той темной силе, которая избрала его своим орудием.


Приехав в столицу Тосканы, Пол взял себе за правило каждый день звонить в Англию около шести вечера. С одной стороны, он не терял контакта с близкими, с другой – был в курсе событий, так или иначе имевших отношение к его поискам. После того что он пережил по вине Ады Маргарет, время обрело для него совершенно иную ценность. Там, в Англии, он оставил семью, друзей и коллег по университету. По совету своей сестры Хелен, матери Марка, он заказал одному частному детективному агентству сбор всей информации об Аде Маргарет Слиммернау. Получив заказ и аванс, сыщики рьяно взялись за дело, пообещав вскрыть любую тайну ее жизни, если, конечно, такие тайны в ее биографии имеются. По правде говоря, Пол не слишком верил в успех этого предприятия и обратился к частным детективам не столько по своему внутреннему убеждению, сколько для спокойствия сестры.

– Сейчас я прочитаю тебе их отчет. Он передо мной, в запечатанном конверте. Его сегодня прислали на твое имя. Если позволишь, я прямо сейчас его вскрою и прочту самое важное. По крайней мере так мы узнаем все, что им удалось выяснить, одновременно. Может быть, это станет для нас в какой-то мере утешением.

Полу не по душе был телефонный способ передачи столь важных сведений, но выбора не было, и он решил уступить сестре. Судя по ее голосу, Хелен просто сгорала от нетерпения и ждала лишь его согласия, чтобы открыть конверт.

Пока она вскрывала конверт и разворачивала листы, Пол машинально играл лежавшим на гостиничном столике карандашом с обломанным грифелем – из тех, которыми не запишешь даже номер телефона. Вскоре снова раздался голос Хелен, зачитывавшей основную часть отчета детективов. Общую сумму их гонорара и расшифровку с указанием количества сыщиков, участвовавших в расследовании, и затраченного ими времени она пропустила. Судя по отчету, Ада Маргарет Слиммернау действительно происходила из старинной, чисто английской семьи, и в ее жилах не текло ни капли иностранной крови. Многие поколения ее предков, как она и рассказывала, посвятили свою жизнь театру, в основном как актеры, а в некоторых случаях как драматурги и постановщики. Архивные расследования позволяли проследить ее генеалогию вплоть до времен Марло и Шекспира. Ничто в расследовании не указывало на ее родство с Гаем Фоксом, а также на какую-либо связь с Эдвардом Келли или с его другом и покровителем Джоном Ди. Генеалогическое древо не было запятнано связями ни с предателями, ни с иностранцами, ни с колдунами.

По всему выходило, что Ада из каких-то своих соображений сочинила историю своего родства с Гаем Фоксом, которую и изложила бедняге Марку, чтобы произвести на него впечатление. Впрочем, далеко не все в ее рассказах о предках было неправдой. В отчете детективного агентства содержалась информация о месте жительства ее предков и их переездах. Судя по всему, они не любили засиживаться на одном месте: они разъезжали по всей стране, а многие даже уезжали за границу, где, как правило, добивались успеха, организовывая театральные труппы и исполняя главные роли в спектаклях по самым известным пьесам мировой драматургии. Они не ограничивались постановками и ролями в пьесах, представляющих собой национальную гордость Британии: с той же отвагой они брались за произведения таких гениев драматургии, как Мольер, Кальдерон и Лопе де Вега. Им не были чужды ни испанская драма чести, ни французская сентиментальная драма, ими были покорены даже вершины романтической драмы, включая «Le Roi s'amuse»,[37] созданную вдохновенным гением Виктора Гюго. В общем, ни одна заслуживающая внимания пьеса мировой драматургии не осталась вне поля зрения актеров из этого рода.

Несмотря на отсутствие упоминания в отчете имени Фокса, Пол не спешил сбрасывать со счетов возможность наличия дальних родственных связей Ады Маргарет с человеком, чье имя стало синонимом предательства, а кроме того, полагал вполне вероятным обретение предками девушки особого таланта к перевоплощению именно благодаря благословению их казненного родственника. В конце концов, детективы могли и не докопаться до всех событий и документов столь давней эпохи. Их задачу осложняло и то, что после казни Гая Фокса его родные первым делом наверняка сменили фамилию и место жительства, да и потом не спешили афишировать свое родство с этим человеком. Вполне вероятно, что его потомки даже временно покинули территорию Англии, перебравшись на континент. Вернулись же они или даже их дети уже с другими именами и с чистой, незапятнанной биографией. При подобных обстоятельствах так на их месте поступил бы любой нормальный человек.

Пол слушал сестру и пытался осмыслить услышанное. Хелен читала отчет детективного агентства, как читают священную книгу, в надежде найти в ней разгадки самых сокровенных тайн. Из отчета следовало, что родной отец Ады погиб в результате несчастного случая на охоте, а мать выходила замуж не один раз. Вникая в перипетии судеб родственников Ады, Пол больше всего заинтересовался жизнью ее матери. В отчете сообщалось, что эта женщина довольно долго прожила за границей, но в какой стране и с кем именно – тайна, покрытая мраком. В Англии ее не было много лет, и никто, даже ближайшие родственники ни разу не слышали ни единого упоминания о том, где она провела все это время. Домой она вернулась в тот момент, когда ее артистическая карьера подошла к концу и приближение старости стало очевидным. При этом, как утверждали информаторы, по матери Ады не было заметно, чтобы она сильно переживала по данному поводу, а кроме того, уход со съемочной площадки, по-видимому, не оказал серьезного влияния на ее материальное положение. Она уединенно жила в загородном особняке, почти не принимая гостей и не выезжая за пределы своей усадьбы. Вплоть до самого последнего времени родственники считали большой удачей, если им удавалось вытащить ее из дому на какое-нибудь семейное торжество.

Отношения между Адой и ее матерью не были ни хорошими, ни плохими; собственно говоря, этих отношений как таковых не было вообще. Мать и дочь виделись чрезвычайно редко, и Аду фактически вырастили три ее пожилые тетушки – те самые, которые произвели такое неизгладимое впечатление на Марка в день свадьбы. Пол стал вспоминать этот день: ничто, ни одна деталь не показалась ему подозрительной или заслуживающей особого внимания. Мать Ады вела себя как совершенно нормальная женщина. Пол знал, что на свадьбу она приехала с одним из своих бывших мужей, которого он тогда посчитал отцом Ады Маргарет. Впрочем, все это могло оказаться одним большим обманом. Все, включая свадьбу, семью и дом в Ковент-Гардене… Даже не спектаклем, а одним незначительным эпизодом в бесконечной, еще не дописанной и не до конца сыгранной пьесе.

– А сколько детей было у этой женщины? – спросил Пол, перебивая продолжавшую читать отчет сестру.

– Не знаю, здесь даже не написано, сколько раз она была замужем, – сказала Хелен не без беспокойства в голосе. – Мы ведь заказывали расследование по поводу дочери, а не матери.


Ночь компенсировала день: размышления питали накопленные в памяти образы, наполняя их смыслом. Холод в Европе не похож на холод в любой другой части света: здесь грустнее, темнее и страшнее. Ночь и холод запутывают человека, сбивают с толку. В тот вечер Ласло перешел с пива на более крепкий алкоголь. Для него ситуация была похожа на элементарное арифметическое уравнение: сейчас он больше всего боялся столкнуться со своими же собственными мыслями, которые могли в любой момент вернуться к нему из прошлого. Оставаться одному в такой ситуации было нельзя. Расставшись с профессором Харпером, Ласло задержался у газетного киоска и присмотрел себе пару журналов, чтобы убить время в гостинице. Вскоре он понял, что читать все равно не сможет. Свернув за угол, зашел в первый же попавшийся бар, где поджидали клиентов скучающие вечерние посетительницы. Ласло попросил бармена подать что-нибудь на его вкус, лишь бы покрепче. К нему подошла молодая блондинка – жилистая и высокая, она чем-то даже напоминала мужчину. Ласло жестом дал понять, что не желает с ней знакомиться, и проворчал ей в спину: «Я люблю тех, кто постарше, чтобы совсем зрелая женщина была, и с лицом, как из двадцатых годов».

Столь неожиданные и вместе с тем четко сформулированные требования венгра немало позабавили услышавших его слова конкуренток блондинки. Впрочем, Ласло сейчас было не до шуток, и он сосредоточился на запотевшем бокале, чем-то походившем на мексиканского священника, потеющего в редкостно жаркий и душный день. Буквально через несколько минут к нему подошла другая женщина, по крайней мере формально вполне отвечавшая изложенным им критериям. Она была невысокая, довольно упитанная, но каким-то образом сумела сохранить невинное лицо – ни дать ни взять ангелочек с раскрашенной открытки. «Вы мне нравитесь. Я готов пойти за вами куда угодно, хоть в вертеп порока, но при одном условии – плата должна быть разумной. Не рассчитывайте, что вам удастся обобрать меня как липку лишь потому, что я иностранец». Такая грубость была заранее просчитана и взвешена Ласло, который вовсе не желал усложнять себе жизнь лишней игрой и натужной вежливостью по отношению к продажным женщинам.

Они поднимались по лестнице, где пахло свежеприготовленной, еще не обожженной фарфоровой массой. Ковровая ткань под ногами совокуплялась с мрамором лестницы флорентийского дворца, превращенного в бордель. Женщина из аристократического рода, сама родившаяся в этом же доме, превратила колыбель благородного семейства в дом свиданий. Это было сделано из чувства мести – мести за унылое детство и за образование, иссушившее ей душу, сжавшуюся до размеров крохотного комочка. Кроме того, женщина ненавидела всех своих предков и родственников за то, что они не оставили ей ничего, кроме этого роскошного особняка, требовавшего огромных денег на его содержание. Она поклялась, что не будет жить одна в огромном доме, составлявшем все ее наследство, но, наоборот, наполнит его страстями и, более того, сумеет превратить древние камни и балки в источник звонкой монеты. Эту клятву она произнесла при выбранном ею самой женихе в день помолвки, состоявшейся здесь же, между огромными, до самого потолка, зеркалами и в присутствии подружек невесты, сплошь представительниц знатных родов и семейств. Ласло знал эту женщину: она была старой подругой его недавно скончавшегося клиента – знаменитого актера. Тот познакомился с хозяйкой дворца, когда подыскивал себе партнершу для некоего подобия порнофильма, который так в итоге и не был снят.

Кем же был на самом деле покойный актер? Разумеется, назвать его посредственностью не посмел бы никто. Он был талантлив, обаятелен, обольстителен и великодушен. Его присутствие на бесчисленных благотворительных балах и вечерах наверняка помогло скрасить жизнь многим и многим сиротам, в пользу которых передавались сборы от подобных мероприятий. Он всегда выступал на стороне обездоленных и был при этом меценатом, коллекционером живописи и рьяным сторонником исторического наследия республики. Последователь Сапаты, боец левацких отрядов, миллионер, католик, поклоняющийся Деве Марии Гваделупской, и, ко всему прочему, неутомимый мечтатель. Актер был настоящим народным королем – наподобие генерала песчаных карьеров. Как у такого человека мог родиться сын, подобный Антонио? Ласло полагал, что это произошло по необходимости. Тень двойника актера просочилась в капле семенной жидкости в красный дом англичанки… и вот – чудовище появилось на свет и теперь было готово отнять у мира череп, рожденный мечтой: череп Пиноккио, самого трогательного и непоседливого итальянца со времен другого любителя путешествий – спустившегося в ад Вергилия.

Зрелая женщина с лицом, будто сошедшим с фотографии начала века, расстегнула ему рубашку и начала целовать шею. Венгр, словно очнувшись, отстранил ее и сказал: «Не трогай меня, не трогай». Она повиновалась, хотя и с явной неохотой. Женщина не привыкла исполнять роль пассивного субъекта в деле, в котором она считала себя настоящей профессионалкой. Ей куда больше нравилось проявлять инициативу, самой отмерять дозволенную дозу удовольствия и изображать оргазм с подлинно театральным вдохновением Мессалины.

Венгр, в свою очередь, слишком хорошо знал законы жанра сексуальной комедии и не мог допустить, чтобы какая-то продажная женщина, пусть и обладающая неплохим вкусом и собственным стилем, позволила себе лезть ему в душу и пыталась расшевелить все то, что томило его изнутри. Для Ласло эякуляция не была ни спонтанным актом, ни даже биологической необходимостью: в первую очередь она выражала некое внутреннее смятение, которое сопровождало его еще с юности. Он никогда не влюблялся. Война навеки кастрировала в нем способность чувствовать любовь, которая выражается телесным, плотским влечением к человеку противоположного пола. Единственное, что ему удалось, – это создать в своей душе некий идеальный прототип, который он искал во всех женщинах, какие только были ему доступны. Ему всегда была нужна одна и та же модель, одна и та же фотография, одна и та же копия образа, увиденного им в одном из подростковых снов. Женщина со старой афиши, фотография крупного плана из старого фильма, немого и походящего на самодеятельный спектакль. Такая женщина могла существовать только тогда, в безвозвратно ушедшие времена начала века. Колдунья Мельеса или Кабирия Пастроне, но в любом случае – лицо, снятое на черно-белую пленку.

Любовью он занимался самозабвенно, но физическая близость была для него не чувственным удовольствием, а актом насилия. Вот и сейчас он набросился на женщину всем телом, сухим и легким, как скелет, обтянутый почти прозрачной кожей. Ласло прекрасно понимал, что как мужчина он гораздо ближе к трупу, чем к живому человеку. Наверное, поэтому его всегда тянуло к женщинам полным, не стремящимся следовать всеобщей моде на худобу, больше напоминающую истощение. Да и в этих женщинах его привлекали не столько достоинства и возможность получить удовольствие, сколько недостатки. Он закрывал глаза и, мечтая, начинал чувствовать запах гари – такой, какой стоит над полем проигранной битвы. Он видел Дунай, проштопанный пулеметными очередями, видел блеск металла, вмерзшего в лед. «Все кончилось, все кончилось». Он повторял эту фразу, пытаясь вслепую нащупать сухие объятия женщины со старой афиши. Голубые глаза, бледное лицо и волнистые волосы – точь-в-точь как след, оставленный катером на воде в гавани. «Я уезжаю, уезжаю навсегда». Эти слова он повторял раз за разом – слова эмигранта, слова прощания с той страной, где было потеряно все: от самой обыкновенной семьи, в которой он вырос, у него не осталось ничего – даже ни единой фотографии родителей.

Раздетый донага, он в изнеможении лежал на кровати. Женщина смотрела на него нежно, но при этом с беспокойством. Что-то в нем было ей любопытно, что-то пугало. «Ну что, тебе хватит?» – спросила она с водевильной интонацией, замечательно подходившей к его настроению. Ласло не ответил. Едва заметным движением головы он дал ей понять, что полностью удовлетворен. Он не торопился вставать с кровати. Ему некуда было спешить. Гостиница открыта для него днем и ночью, но Ласло прекрасно понимал, что, вернувшись в свой номер, он не сможет сразу уснуть и будет вновь сражаться с являющимися к нему призраками печального прошлого. Как знать, может быть, эта поездка была его большой ошибкой. Может быть, он и не найдет Антонио, но зато разбередит едва затянувшиеся раны, нанесенные ему кровавым и жестоким прошлым. Венгрия была совсем близко, ему казалось: он видит ее через распахнутое окно дворца. Видит горы, зеленые холмы и пронзающие небо шпили старинных соборов. Неожиданно вспыхнувшее днем страстное желание вернуться на родину пробудило сексуальное влечение и заставило почувствовать себя вновь молодым и полным сил, но с другой стороны – глубоко несчастным. «Если это дело у 'меня выгорит, то полученные деньги навсегда отмоют память от лишних воспоминаний». Через секунду он зачем-то повторил эти слова вслух. Наверное, ему просто захотелось, чтобы его голос услышала лежавшая рядом женщина. Она ничего не ответила и лишь улыбнулась ему загадочной и в то же время ничего незначащей равнодушной улыбкой профессионалки.

Он встал с постели и попросил, чтобы женщина оставила его одного – на то время, пока он будет одеваться. Одевался он, стоя спиной к окну.


Рождавшийся день был сырым и мрачным, солнце словно нашло какой-то благовидный предлог, чтобы воздержаться от исполнения своих ежедневных обязанностей. Полу удалось поспать, причем достаточно спокойно. Отдых и сон помогают увидеть мир по-новому. Страх отступает, а настроение улучшается. Приободренный, он спустился в кафе при гостинице, чтобы позавтракать на английский манер – яичница с беконом, апельсиновый сок и любой джем, который только будет предложен в гостиничном буфете.

Неподалеку, в другом отеле, скромном на вид, но очень дорогом, в это же время просыпался Ласло. Чтобы окончательно прийти в себя и прогнать остатки сна, он привычно встал под холодный душ и теперь постанывал не то от холода, не то от удовольствия. Спал он плохо, а выпитое накануне спиртное продолжало и спустя несколько часов после последней рюмки оказывать свое разрушающее действие на мозг и нервную систему. Похмелье заставляло Ласло видеть буквально в каждой мелочи дурное предзнаменование и наполняло сознание полным равнодушием ко всему тому, что предстояло сделать после завтрака. Выйдя из душа, он оделся и надел черные, безупречно начищенные ботинки – хорошая и абсолютно чистая обувь была одной из его навязчивых идей. Он постоял перед зеркалом и даже показал сам себе язык. Судя по всему, именно по ложбинке на языке в его желудок и стекали омерзительно кислые соки, смешанные с невкусной, на редкость соленой слюной. Отдохнуть Ласло так и не удалось. Те немногие часы, которые он провел в постели в своем номере, оказались на редкость безрадостными, а сон был наполнен оставившими самое неприятное впечатление кошмарами. «Надо же было вернуться сюда именно так, – повторял он про себя. – Бежать из Европы и вернуться, чтобы попытать счастья в абсолютно безнадежном деле». Оставалось лишь надеяться, что мрачное настроение отступит при виде чашки итальянского кофе – ароматного и черного, как беспорядочные чувства, проносившиеся у него в душе. Маска, а скорее даже приросшая к коже личина адвоката требовала от него быть выше любых психосоматических соображений. За беспокойную ночь, последовавшую вслед за долгим и по-своему веселым вечером, приходилось расплачиваться серым днем, который Ласло собирался провести в поисках Антонио, объединив свои усилия с английским профессором.

Пол и Ласло встретились под аркой в саду Бигалло – одном из основных нервных узлов туристической схемы города. Времени у них было предостаточно, поскольку дом актеров де Лукка находился недалеко, почти в самом центре. Дойти до него можно было буквально за несколько минут. Они подали друг другу руки и искренне порадовались встрече. Так встречаются старые друзья, а не только что познакомившиеся люди. Судя по всему, именно испытываемое обоими чувство собственной слабости и уязвимости помогло мгновенно преодолеть разделявшую их дистанцию. Мрачное выражение лица Ласло не ускользнуло от внимательного взгляда англичанина, который поинтересовался, хорошо ли спал собеседник. «Да не очень, меня что-то все время беспокоило», – коротко ответил адвокат, вздрагивая от клацанья затворов фотоаппаратов бесконечно снимающих все туристов.

Двойник – это порождение фотоаппарата, возможность быть другим, оставаясь самим собой. Как знать, может быть, Антонио обладал способностью создавать себе двойников и пользовался этой способностью во вред окружающим. Сын актера и человек, прекрасно знакомый с фокусами театрального искусства, вполне мог освоить искусство создания двойников. Ну а культура, к которой он принадлежал по рождению, культура жреческих империй и анимистических верований, лишь слегка прикрытых обрядами, привнесенными западной цивилизацией, – эта культура могла довершить все остальное. Если на свете существуют карбонарии, почему бы не существовать в нашем мире и двойникам, которым суждено когтями ягуара вырывать души из врагов, а затем улетать на черных крыльях в непроглядную тьму ночи? В конце концов, все это было лишь вопросом веры, и группа каких-нибудь сектантов, усиленно работающих над развитием заложенных в них способностей, вполне могла добиться того, что большинству обычных людей показалось бы чем-то сверхъестественным, если не самым настоящим чудом.

Они выбрали путь в обход, в стороне от площади Синьория, чтобы не проталкиваться сквозь толпы туристов и не видеть бесчисленных фотовспышек. Туристы, приехавшие со всех концов света, настойчиво пытались пригвоздить воспоминания к своей памяти при помощи кусочка фотобумаги, которой суждено со временем побледнеть, помутнеть и даже потерять форму. Ласло терпеть не мог повального увлечения фотографией, у него складывалось ощущение, что люди хотят научиться хранить не в памяти, а в архивных альбомах неповторимые мгновения восхищения чем-то необычным или неожиданным. «Пребывая в восторге, ничего не запомнишь, и фотография тебе не поможет», – мрачно сказал венгр Полу, который в ответ лишь пожал плечами. «А почему бы в конечном счете не помочь себе, используя современную технику», – подумал он. Если во всем опираться только на то, что уже известно и подкреплено теоретическими выкладками, то никогда не сделаешь и шага вперед. А ведь территория неизведанного, никому не принадлежащего еще так велика. Другое дело, что оставаться в мире непознанного продолжительное время слишком страшно, и не каждый решится на такую экскурсию. Гораздо приятнее и безопаснее съездить туда, куда есть доступ любому желающему. Ласло улыбнулся. С его точки зрения, англичанин в чем-то был прав. «В конце концов, – подумал он, – правы те, кто считает меня слишком ворчливым и непримиримым ко всему, что мне не по душе».

Дверь в дом де Лукки была заперта. Ни в одном из окон не горел свет. Гости нажали на кнопку звонка и стали ждать. Вскоре в динамике домофона послышался голос Андреа – более сухой и официальный, чем обычно. «Судя по всему, нас здесь не слишком-то хотят видеть», – вынуждены были признаться друг другу посетители; впрочем, они приехали так далеко не ради собственного удовольствия и были намерены нанести визит актерам, даже если те в открытую дали бы им понять, что не желают их видеть.

Лишь поднимаясь по лестнице, они вдруг осознали, что не разработали никакой стратегии поведения. Им оставалось лишь идти в лобовую атаку и прямо попытаться выяснить, где можно найти Антонио. Ласло, как профессионал в выяснении того, что люди обычно стараются скрыть, начал разговор первым:

– Синьорина де Лукка, мы приехали из разных уголков мира и проделали этот путь не для того, чтобы уйти с пустыми руками. Надеюсь, вы понимаете, что мы понятия не имеем, куда нам еще обратиться, и рассчитываем на объяснения с вашей стороны, которые позволят нам успокоиться и, быть может, прекратить бесполезные поиски.

Коломбина одарила их обоих тщательно подобранной улыбкой. Она словно ждала именно такого объяснения вполне ожидаемому визиту двух иностранцев. Как обычно, она проводила их в зал, где столь же неизменно горел огонь в камине и сейчас пахло кокосовыми пирожными.

– Да что вы такое здесь жжете? – нетерпеливо спросил Пол. – Всякий раз, когда я оказываюсь в этом доме, здесь пахнет не так, как раньше, причем всегда приятно и ненавязчиво.

– Благодарю за комплимент, – ответила Коломбина. – Этот дом – он как живой и меняется, как меняемся мы, как меняетесь и вы сами.

Ласло сел в кресло без всякого приглашения и расстегнул пуговицы на пальто. Пол, не снимая плаща, подошел к камину. Венгр впился глазами в Андреа и спросил:

– Раз уж вы такая бойкая и ушлая, то не соизволите ли подсказать, где находится Антонио, единственный сын моего клиента и наследник более чем значительного состояния. Все, кто с ним знаком, подтвердят, что речь идет о человеке с не совсем здоровой психикой, который легко мог стать жертвой злонамеренных действий людей, не обремененных моральными нормами.

На Коломбину вульгарный тон венгра не произвел, казалось, никакого впечатления. Ласло внутренне и сам удивлялся, как ему, адвокату из почтеннейшего бюро, удалось подобрать тон, присущий скорее не слишком разборчивому в методах дознания следователю. Пол, в свою очередь, не сводил глаз с Андреа; он вдруг со всей отчетливостью понял, что она и есть та самая женщина из потустороннего мира. Именно с нею он говорил, с нею – сожительницей мертвецов, на которую его несчастный племянник указал как на единственную возможную собеседницу в том унылом мире.

– Вы же знакомы с Марком, с моим племянником. Вы с ним общались – не знаю уж, в какой форме, и, быть может, продолжаете общаться до сих пор. Вы ведь и меня знаете, или скажете – не помните?

Ласло посмотрел на него удивленно и несколько раздосадованно. Слова Пола шли вразрез с тем, что вплоть до этого момента говорил ему англичанин. Лишь удрученное выражение на лице Пола заставило адвоката удержаться от язвительных замечаний. Коломбина ничего не ответила, но посмотрела на Пола совсем не так, как раньше: в ее глазах мелькнуло что-то похожее на заговорщические искорки.

– Я не знаю, знакомы вы были до нашей общей встречи или нет, да мне это, по правде говоря, и неинтересно, – заявил Ласло, явно раздраженный тем, что пребывал в неведении относительно прежнего знакомства своих собеседников. – Я прошу вас лишь об одном: скажите мне, где Антонио. Молодых мексиканцев здесь не так много, и я уверен, что они не пропадают незамеченными. Если вы не скажете мне этого добровольно, я сумею найти способ заставить вас говорить.

Угрозы Ласло не произвели на хозяйку дома никакого впечатления. Юная Андреа невозмутимо посмотрела на адвоката, а затем, повернувшись к нему спиной, стала поправлять лежавшие в камине поленья, от которых по всему залу распространялся сладкий аромат пригоревшего кокоса. Глаза Пола загорелись, и он, словно нажимая на курок, выпалил:

– Может быть, вы и не знаете, где находится молодой человек, я готов это допустить. Но тогда вы наверняка могли бы сказать нам, где находится череп. Если не ошибаюсь, эта реликвия должна быть где-то здесь, неподалеку, не правда ли?

Слова Пола, произнесенные скорее наудачу, как ни странно, попали в цель. По крайней мере, лицо Коломбины, вплоть до этого момента бесстрастное, дрогнуло и на нем промелькнуло озабоченное выражение. Ласло понял, что череп действительно где-то поблизости, может быть, в этом самом доме. Размышляя над этим, он непроизвольно смотрел в огонь, и ему становилось все труднее оторвать взгляд от пляшущих языков пламени.

– Пол, вы абсолютно правы, череп действительно здесь, рядом, но теперь вы должны меня выслушать и отнестись к моим словам со всей серьезностью. Как совершенно справедливо сказал вам Марк, я единственный человек, который может помочь вам выйти из сложившейся неприятной ситуации, хотя боюсь, сделать это будет нелегко. Что же касается вас, синьор Ласло, то могу вас заверить: Антонио не нуждается ни в ваших адвокатских услугах, ни тем более в том, чтобы встретиться с вами.

Оба иностранца переглянулись. Слова Андреа выводили разговор на тот уровень, к которому они не были готовы. Да, вполне возможно, что Антонио не хочет встречаться ни с кем из знакомых, но, мысленно спросил себя Пол, неужели и профессора Канали одновременно с мексиканцем поразила та же напасть?

– Синьорина, – обратился он к Коломбине, продолжая внимательно смотреть ей в лицо, – а как же Федерико Канали? Он тоже не желает встречаться с друзьями и знакомыми? Вам не кажется странным последовательное исчезновение троих друзей, которые всегда проводили вместе отпуск, всегда интересовались одними и теми же книгами, мечтали об одном и том же, а в последнее время все вместе увлеклись поисками разгадки жизни и смерти одного придуманного существа, череп которого был не так давно найден на пляже в Гаити?

Андреа покачала головой; в волнах ее черных волос отразились разноцветные языки пламени, плясавшие в камине. Судя по всему, у этой девушки был готов ответ на любой вопрос. Ничто не могло вывести ее из себя. Однако, заговорив о черепе, Пол, который постепенно стал узнавать и понимать Коломбину, заметил, что она на миг прикусила губу мелкими острыми зубками, не менее настырными, чем взгляд самого Пола.

– Мистер Харпер, лично я всегда считала, что старуха Лурдель могла просто-напросто подстроить все это и обманом завлечь в свои сети трех богатых и доверчивых иностранцев. Вот скажите, вы сами-то верите, что этот череп – настоящий? Неужели человек с таким, как у вас, образованием может допустить, что в знаменитой итальянской сказке действовал хоть один невымышленный персонаж?

Увидев, что Пол стушевался, Ласло поспешил ему на выручку:

– А почему бы и нет, синьорина? Разве Казанова или Муссолини не были реальными? Больше того, – продолжал он, вставая со стула, – последствия этих сказок, этих снов и мечтаний о величии принесли в реальный мир немало горя и грязи. Именно такие люди, как вы, создавали персонажей, которые впоследствии паразитировали на мечтах людей и целых народов. Лично мне гораздо больше по душе американские комики. Пиноккио – он ведь не клоун, а политик. Он… как бы это сказать… излишне возрожденческий персонаж.

Пол воспользовался передышкой, чтобы привести в порядок свои мысли, собраться с силами и перевести разговор в другое русло. При этом он мысленно отметил определенную правоту в словах адвоката: все упомянутые личности и персонажи, реальные и вымышленные, живые и мертвые, были чем-то похожи: в каждом из них билось сердце театрального актера. Эта страсть к клоунаде порой перевешивала способность вести себя в соответствии с требованиями общества.

– Видите ли, мне кажется, что мы с другом уже наговорили много лишнего, – вновь вступил он в разговор, стараясь снять возникшее напряжение. – Я прошу вас об одном одолжении, даже не прошу, а умоляю: речь не идет ни об угрозах, ни о желании навлечь на кого-либо неприятности. Нам просто очень нужно узнать, все ли в порядке с близким нам обоим человеком.

Едва энтомолог успел договорить, как в зале внезапно послышалась музыка, а затем зазвучал голос певицы, исполняющей какую-то оперную арию. Музыка звучала со всех сторон, и все помещение оказалось словно обнаженным перед этими всепроникающими звуками.

Коломбина немного помолчала, словно дожидаясь, пока сентиментальные аккорды пропитают все ее тело. При этом она явно что-то подсчитывала в уме, прикидывая, стоит ли уступить смиренной просьбе Пола и, сжалившись, рассказать ему о том, что он хочет узнать.

– Что ж, сделайте одолжение, пойдемте со мной. Надеюсь, когда вы узнаете то, что невозможно описать словами, вы вернетесь к себе домой и навсегда забудете то, что увидели.

Ласло и Пол были рады следовать за девушкой куда угодно. Они направились вслед за ней к дверям, но Андреа, остановившись на пороге, попросила подождать в зале.

– Я все-таки склонен доверять этой женщине, – воодушевленно заявил Пол.

– А нам ничего другого и не остается, – скептически ответил Ласло, – но кто его знает, может, она и приведет нас к черепу, к тому острову, где живут теперь наши близкие – те, кто исчез.

Ждать Коломбину им пришлось целый час. За это время Ласло и Пол успели основательно изучить лица друг друга и подумать о том, какой была жизнь каждого из них до знакомства. Глядя на адвоката, Пол вдруг машинально отметил про себя, что тот, судя по всему, чего-то боится. Через несколько минут его осенило: венгр еще не бывал в том мире, где соседствуют мертвые и живые, и ему теперь страшно встретиться с теми, кто уже перешагнул этот порог навсегда. Адвокат, конечно, старался не показывать свой страх, но глаза его выдавали: глаза вечного эмигранта казались двумя окнами, распахнутыми навстречу всем ветрам и бурям жизни. Смерчи и грозы врывались в эти окна и рвали в клочья то, что еще оставалось неразрушенным в его душе. Ласло на всю жизнь так и остался беженцем из воюющей страны, главной заповедью которого стали слова, сказанные кем-то из взрослых ему – бледному, изможденному военными лишениями подростку: работать, работать, работать до тех пор, пока хватает сил, а потом – работать даже тогда, когда их не останется. Он всю жизнь был бледным и худым, словно голодным. Ни деньги, ни хорошая еда не сумели изменить его комплекцию, а жаркое мексиканское солнце не покрыло загаром ни единого миллиметра его почти прозрачной кожи.

Но что же видел Ласло в пытливых глазах Пола? Скорее всего, энтомолог стал для него ожившим символом настоящего англичанина, не менявшегося уже на протяжении нескольких веков. Стать в глазах Ласло просто картинкой, страницей из гербария Полу мешало участие в том самом деле, в котором оказались замешаны они оба. Венгр прекрасно понимал, что, в отличие от него, Пол отправился на поиски друзей погибшего племянника не из-за денег, а повинуясь какому-то внутреннему эмоциональному порыву. А впрочем, подумал адвокат, может быть, здесь речь идет и не об эмоциях, а о гораздо более важном, почти святом для этого человека понятии – о принципах.

Ласло было интересно сравнить Пола с Антонио. Как оказалось, в сыне мексиканского актера и англичанки не было ровным счетом ничего английского: он на все сто процентов в своих лучших и худших качествах был продуктом Мексики и сыном своего отца, мексиканца по рождению и по духу. Вот только почему-то отец в последнее время стал побаиваться собственного сына, а может быть, не его самого, а черепа, который сын принес в его дом. Мертвая голова принадлежала Пиноккио – в этом не было никаких сомнений, но тело со всеми его мышцами и кровеносными сосудами было телом Антонио.


От тягостных мыслей и созерцания горевших в камине дров их отвлекла Коломбина. Она появилась в зале, одетая в черное и явно готовая к тому, чтобы выйти на улицу.

– Господа, если вы готовы, мы можем отправляться в путь. Надеюсь, после этого мы с вами больше никогда не встретимся. То, что вам предстоит увидеть, убедит вас в ошибочности ваших предположений и сделанных на их основе выводов.

Мужчины не решились ничего ответить на столь дерзкое заявление. Пола сейчас гораздо больше занимало другое: он сам удивился, какой болью отозвалось в его сердце то неизбежное прощание, которое было обещано им прекрасной садовницей. Он отказывался верить, что больше никогда не увидит эту женщину. Она тем временем взяла сумочку с комода, стоявшего в прихожей, и направилась к входной двери. Уже на пороге Ласло вдруг спросил:

– А ваш отец? Мне хотелось бы поприветствовать его в последний раз.

Пол в очередной раз удивился, насколько избирательно он видит окружающий мир: вплоть до этого момента он и не замечал отсутствия старого де Лукки.

– Отца сейчас нет. Он ушел по делам. Он ведь бывший военный и считает своим долгом всегда вовремя выполнять обязательства перед другими.

Такое объяснение не удовлетворило ни одного из мужчин. Пол переживал все больше, чувствуя полное безразличие к себе со стороны юной синьорины де Лукки. Он проклинал свою молодость, потраченную не на чувства, а на бесконечные наблюдения за миллионами совокупляющихся насекомых в лаборатории. «Ничего, когда вернусь домой, наша британская сырость и знакомые книги успокоят меня. Во Флоренцию я ведь не вернусь никогда. Мне здесь больше нечего делать».

– Профессор, – очаровательно улыбаясь, обратилась к нему Коломбина, – не стойте как вкопанный на пороге. Садитесь в машину. Нам далеко ехать.

Эти слова вернули Полу утраченное чувство реальности. Ласло уже сидел в машине на заднем сиденье, позади Андреа де Лукки.

– Вся моя жизнь – сплошная поездка, – с иронией заметил Пол, не ожидая ответа.

Мотор зарычал, и уже через несколько минут город остался позади. Они оставили за собой реку, набережные, расплавленное золото куполов, запах масляных ламп, горящих в уличных кафе, и толпу туристов у входа в галерею Уффици.

Шоссе, размягченное под солнцем чуть ли не как воск, все растягивалось и растягивалось в новые километры; за окнами машины проносились идиллические сельские пейзажи. Тени от столбов, домов и деревьев становились все длиннее. «Если стемнеет, – подумал Ласло, – эта бестия привезет нас прямо к вратам ада, а мы даже не заметим». При этом венгр не переставал удивляться самому себе, а именно собственному спокойствию, с которым относился ко всему, что могло произойти; единственное, что его сейчас интересовало, – это сможет ли он найти Антонио и получить самое главное – согласие мексиканца на одну юридически оформленную финансовую операцию, в результате которой он, Ласло, получит столько денег, что станет раз и навсегда свободным человеком.

Пола Харпера в эти минуты занимали совсем другие чувства и мысли: поводом для них была невозможность хоть как-то расположить к себе девушку. Он помнил произнесенные там, во сне, слова племянника: только с ней можно говорить о самом сокровенном. «Вот только о ком, о чем?» – смущенно спрашивал сам себя Пол и не находил ответа. Ада Маргарет Слиммернау обманула его, и ее ничуть не беспокоила его дальнейшая судьба. Она просто использовала его, чтобы познакомиться с Марком. Да, конечно, потом они влюбились друг в друга, но ведь в их годы влюбиться проще простого… Любовь вообще очень простое чувство. Любить очень легко: это как соединить лед с огнем и получить воду. Эти простые действия, это элементарное чувство доступно всем – всем, кроме него. Какая жизнь ждет его после этой поездки? Даже если удастся выяснить, что именно стало причиной смерти бедного Марка, – какой толк будет ему, Полу, от этих знаний? Марк навеки перенесся в какой-то другой мир и живет теперь в доме, похожем на Сатис-хаус. Его уже ничто не тревожит, ничто не может изменить состояние, в котором он пребывает. Вряд ли его самого так сильно интересуют события и чьи-то действия, что привели к его смерти. На лестнице бытия Марк теперь стоял на ступеньку выше всех живых. Впрочем, он все еще сохранял в себе остатки того, земного, Марка. Эта еще живая часть его души, как и души утонувших под Слэптоном солдат, время от времени пыталась ворваться обратно в мир живых. Нелегко перестать существовать, нелегко оказаться в новом мире: кому, как не Полу, проводившему бесчисленные часы за микроскопом, под которым бились в конвульсиях умиравшие насекомые, было знать об этом.

– Пол, о чем вы думаете? – спросила Коломбина, чуть повернув голову в его сторону. – Не волнуйтесь, у вас нет причин чего-либо опасаться.

Ласло, сидевший позади и смотревший в окно на сгущавшиеся в горах сумерки, ответил быстрее, чем успел среагировать энтомолог:

– Приятно слышать такие успокоительные слова, но поймите: мы имеем полное право на некоторое беспокойство. Мы ведь даже не знаем, куда вы нас везете.

Коломбина ничего не ответила и даже не попыталась скрыть то отвращение, которое внушал ей венгр. «Человек низшего сорта», – решила она про себя. Все ее поведение, ее бесстыдно подчеркнутое равнодушие к адвокату должны были дать ему понять, какого она о нем мнения. Ласло же ни в коей мере не чувствовал себя оскорбленным. Более того, он даже порадовался за свою интуицию – за то, что сумел понять язык этой флорентийской Цирцеи. Сексуальность – не то оружие, которым можно было победить немолодого адвоката. Об этом прекрасно знал он сам, но понимала это и она. «Пола же остается только пожалеть, – усмехнулся про себя Ласло. – Бедный романтический англичанин, верный союзник всех империй прошлого, падет к ее ногам при первой же ее атаке». Сидя на заднем сиденье, Ласло даже позволил себе улыбнуться: сочувствие к Полу боролось в его душе с иронией и чувством собственного превосходства.

Еще часа через два они наконец подъехали к высокой стене из белого камня. До темноты оставалось не более получаса. Площадку перед стеной освещали старинные, скорее всего прошлого века, кованые железные фонари. Судя по неяркому голубоватому свету, источником энергии было не электричество, а горючий газ. За стеной шелестели на ветру кроны высоких деревьев. Поначалу Полу показалось, что их привезли к какому-то старинному заброшенному саду. Коломбина остановила машину.

– Приехали. Идите за мной.

Пол обернулся и посмотрел на Ласло. Тот в ответ ободряюще подмигнул. Он увидел, что англичанин дрожит. Полумрак и вся цветовая гамма окружающего их пространства напомнили Полу о том, что он пережил недавно.

– Это же кладбище! – воскликнул он, не пытаясь скрыть испуг.

– Вы правы. Но это и есть то самое место, куда вы так хотели попасть, – ответила Андреа де Лукка, причем в голосе ее прозвучали новые, незнакомые интонации, что не прибавило Полу уверенности.

Девушка достала из сумки большой железный ключ и открыла замок, запиравший калитку в кованых воротах. За кладбищенской оградой даже воздух был другой – не теплее и не холоднее, он просто обволакивал и проникал в легкие. Кипарисы казались мазками черной краски, нанесенной на чуть более светлый фон затянутого тучами неба. Прямо перед вошедшими угадывался в полумраке силуэт колумбария, пустующие ниши которого, оставленные для будущих поселенцев, придавали этому сооружению вид вскрытого пчелиного улья. За спиной Ласло возвышался потемневший от времени крест, судя по всему, еще времен эпидемии чумы. От креста на землю падала огромная тень, перекрывавшая собой небольшой газон, засаженный розмарином.

– Друг мой, по-моему, нет ничего удивительного, что, разыскивая череп, мы рано или поздно должны были оказаться на кладбище, – саркастически прокомментировал венгр. – Не волнуйтесь, у меня есть предчувствие, что сегодня наши поиски наконец будут завершены.

Ласло действительно верил в то, что говорил. В отличие от Пола, он чувствовал себя здесь, в кладбищенском полумраке, довольно спокойно. Его скептический настрой и выработавшееся за годы адвокатской практики циничное отношение к самым разным ситуациям и страданиям людей привили ему иммунитет против душевных переживаний, причем сам он склонен был считать этот защитный барьер непреодолимой преградой против любой эмоциональной напасти.

Коломбина уверенно направилась к большому склепу. От его дверей уходили вниз, в подземелье, широкие ступени. Пол не столько разумом, сколько сердцем почувствовал, что там, внизу, его ждут опасности и испытания. Вскоре он разглядел впереди, в глубине коридора, несколько неясных силуэтов. Эти люди явно их ждали.

– Кто это? – спросил Ласло, уверенно шедший за девушкой.

– Это добрые братья, желающие дать нам мудрый совет, – ответила Коломбина.

Их действительно ждали трое мужчин, одетых старомодно; головы их украшали шляпы с высоченными тульями. Чем-то они напоминали актеров второго плана из какой-нибудь театральной труппы, вот только о пьесе, в которой они играли, гостям оставалось лишь догадываться. Пол понял, что чувствует себя примерно так же, как тогда – во время первого путешествия за грань пространства и времени. Ласло продолжал успокаивать себя тем, что он во всей этой истории человек посторонний и вряд ли его скромная персона заинтересует каких-нибудь сектантов, желающих исполнить очередной кровавый ритуал. И все же в глубине души нарастало беспокойство. Совсем не по себе ему стало, когда венгр разглядел впереди, в дальнем конце темного коридора, узкие полоски мерцающего света. Ощущение было такое, словно там, в кладбищенском подземелье, показывали кино и луч от проектора пересекал узкий коридор склепа. Поначалу Ласло постарался отбросить этот пришедший ему на ум образ как абсурдный, но постепенно он все больше убеждался, что ему предстоит увидеть фильм, причем имеющий к нему самое непосредственное отношение. Еще несколько шагов – и он оказался в луче киноаппарата и, невольно повернув голову в сторону экрана, стал свидетелем сцены, показавшейся ему до боли знакомой.

– Это же фильм обо мне! – воскликнул он с ужасом. Голос обезумевшего от страха Ласло метался между каменными плитами, которыми были выложены стены подземелья.

– О чем вы? – не на шутку испугавшись, спросил Пол.

Коломбина не дала ему продолжить. Ее палец прижался к губам англичанина, запечатав их не хуже кляпа.

– Наш друг стал свидетелем истории собственной жизни. Мы не имеем права вмешиваться.

Ласло дрожал, циничное выражение его лица сменилось маской боли и тоски. Он то начинал плакать, то бормотал какие-то слова на непонятном языке – своем родном, как понял Пол. Иногда невнятная, но все же человеческая речь сменялась вообще какими-то странными звуками, больше всего походившими на голоса животных. «Да он с ума сошел», – повторял сам себе Пол, не ожидая ни подтверждения, ни опровержения этого. Коломбина, казалось, вообще не замечала, что происходит вокруг, и продолжала идти вдоль коридора.

Венгр закрыл голову руками, словно желая отгородиться от всего происходящего, но сопротивляться воздействию нахлынувших образов из прошлого не было сил. Через несколько секунд он остановился и рухнул на пол, извиваясь, как разрубленный на части червяк. Пол подбежал к нему, чтобы помочь встать, но венгр, с трудом размыкая искаженные от боли губы, прошептал:

– Не жди меня. Я не могу… не могу ничего, пока не кончится фильм. Здесь меня поджидала вся прожитая жизнь. Может быть, мне действительно суждено умереть здесь и сейчас, только я не думал, что смерть будет такой болезненной. Иди за ней, – он мотнул головой в сторону Коломбины, – делай то, что тебе покажется правильным, а если сможешь, постарайся остановить фильм до того, как он закончится.

Ласло изо всех сил старался выглядеть менее жалким, чем был на самом деле. Его слабый, как дрожащее на ветру пламя свечи, голос подействовал на Пола сильнее любой громогласной команды. Он встал и решительно пошел вслед за «садовницей». Андреа невозмутимо двигалась в сторону поджидавших ее мужчин. Полу было так страшно, что он не мог даже думать. Слова венгра его словно пришпорили, и он, не понимая, что происходит с ним и вокруг него, упорно следовал за женщиной, которая влекла его к себе столь же сильно, как пугала. Конец коридора был уже близко. Трое незнакомцев, чьи лица скрывали поля шляп, все так же молча ждали гостей, спустившихся по ступеням склепа.

Отступать, возвращаться было уже поздно – нужно было идти до конца. Уверенность в необратимости и неизбежности происходящего помогла Полу преодолеть страх. Он машинально осматривал помещение вокруг себя, стараясь заглянуть в каждый угол, в каждую щель между камнями и могильными плитами.

– Пол, эти люди расскажут тебе о том, что ты хотел узнать. Больше нет препятствий для того, чтобы ты узнал правду.

Эти слова Коломбина произнесла таким голосом, что энтомологу и в голову не пришло усомниться в ее искренности.

– Адвокат остался там, позади. Я думаю, нам стоит подождать его. Он имеет такое же право услышать, что расскажут эти люди.

– Ты слишком много думаешь о других, – с улыбкой сказала Коломбина и даже не оглянулась туда, где Ласло, мучимый судорогами, не то шел, не то полз в их сторону.

– По-моему, так будет правильно, – настаивал Пол. – Он приехал из Мексики, чтобы разыскать своего клиента. Как знать, может быть, этот человек как раз и находится здесь, среди этих троих, чьи лица скрыты масками и мраком.

Не успел он договорить, как один из трех незнакомцев шагнул вперед и сорвал с себя шляпу. Церемонно поклонившись, он сказал:

– Вы правы, я один из них. Быть может, я древнее, чем они, но присоединился я к ним совсем недавно.

Пол предвидел присутствие мексиканца в подземелье, опираясь не на логические умозаключения, а на какой-то внутренний импульс. Теперь его сердце наполнило отчаяние, уничтожив безвозвратно все надежды и воспоминания о добрых предзнаменованиях, которые грели его душу еще несколько секунд назад.

– Я нутром почувствовал, что если нам суждено увидеть этот череп, то вы непременно окажетесь рядом. Вот только мне до сих непонятно, зачем вам это нужно и что вы хотите получить, когда все закончится.

Антонио положил шляпу на пол и стал медленно снимать белые перчатки.

– Что мне нужно? Представление… Не думаю, что вы меня поймете.

Голос его прокатился под сводами подземелья, а затем он обернулся к своим спутникам. Тот, что стоял по правую руку от него, был библиотекарем, направившим Федерико в дом де Лукки, тем самым архивистом, который спасал книги во время наводнения. Этот человек знал Пиноккио и его историю лучше, чем кто бы то ни было. Он едва не сошел с ума в бесконечных поисках по всем библиотекам города, отчаянно надеясь найти свидетельства последних дней жизни марионетки, придуманной Коллоди. Он готов был отдать всю свою кровь за одну щепку – за щепку от того самого полена, из которого когда-то была вырезана ожившая кукла, – а душу он был готов продать за любую из ниток, приводивших в движение деревянную марионетку. Будь на то его власть, он спокойно предал бы весь город огню и разрушению, если бы это помогло вернуть из небытия деревянного человечка.

Там он и стоял – в дальнем конце коридора, одетый в смешной театральный костюм, не забывая ни на миг о данной когда-то клятве ордену карбонариев. Он всегда числился одним из самых радикальных членов ордена-секты, он верил в воскрешение дерева и в тайное бессмертие тех, кто умел призывать мертвых и поднимать их из могил. В молодости, уже далекой, он застал последние отголоски фашизма самого элитарного толка, утонченные революционные идеи на всю жизнь сохранились в памяти библиотекаря. Впрочем, никто и никогда не видел и не слышал, чтобы он выкрикивал фашистские лозунги или вскидывал руку в ритуальном приветствии. Сам он гордился тем, что никогда не надевал черную рубашку. Несмотря на это, его голос мог вогнать в страх любого не слишком сильного и волевого человека; от такого голоса звенели стекла в окнах и рассыпались на мелкие осколки хрустальные бокалы.

В руках библиотекарь бережно держал какую-то сумку; он явно ожидал указаний от Антонио, который, похоже, наслаждался самим фактом своего участия в этом безумно талантливом, с его точки зрения, спектакле.

– Ну что, Пол? Вы все еще думаете, что нам следует подождать моего адвоката? – спросил мексиканец театральным тоном. – Он вечно опаздывает. По-моему, настало время отказаться от его услуг. Что вы на это скажете?

Пол Харпер обернулся. Ласло ползком продолжал двигаться в их сторону. Время от времени он делал отчаянные попытки встать и приблизиться к своему мучителю с подобающим достоинством. Смех Антонио заставил Пола вздрогнуть. От этого смеха у него застыла кровь в жилах. Он не верил своим глазам: Антонио действительно забавлялся, видя, как страдает его давний знакомый. Образы, терзавшие память Ласло, казались всем присутствующим какой-то выдумкой, а его судороги – кривляньем, не заслуживающим сострадания. Так думали все, кроме Пола, которому уже довелось пережить нечто подобное.

– Это ничтожество с рабской душой не соизволило умереть, когда ему представилась прекрасная возможность закончить свою жизнь на героической ноте, и вот теперь, мистер Харпер, угрызения если не совести, то памяти заставляют его вести себя, как и подобает жалкому трусу.

– Вы просто чудовище, – заявил Пол, смело глядя в глаза Антонио. – Вы не имеете никакого права так обращаться с этим человеком.

Огонь, мелькнувший в глазах, скрытых за полумаской, заставил его замолчать. Ни один из персонажей «Комедии», пародии, сатиры или же карикатуры – всех жанров старинного итальянского искусства – не мог сравниться по жестокости и хладнокровному презрению с тем человеком, который стоял сейчас перед ним. Хотя одет Антонио был в костюм Арлекина, его ярость коренилась в какой-то древней культуре, атавизмы которой разбивали на мелкие кусочки копившуюся веками взвешенную мудрость театра. Он не был настоящим актером, ему доверили лишь одну роль – роль чудовища в человеческом обличье, в сердце которого живет жестокий, ненасытный, не ведающий жалости зверь.

Коломбина стояла неподвижно; похоже, ей эта ситуация была по меньшей мере не по душе. Никому и в голову не приходило прекратить мучения Ласло, прервав демонстрацию так садистски терзавшего его фильма.

– Зачем вы затащили нас сюда? Вы предали своих друзей. Я уверен, что вы несете всю ответственность за их исчезновение. Федерико и Марк помогали вам, чем могли, и, если в вашем сердце осталась хоть капля совести или здравого смысла, вы должны мне ответить на вопрос, почему вы с ними так поступили.

Пол молил об ответе, как умирающий от жажды умоляет дать ему глоток воды. Не гнев, но любопытство иссушало его изнутри. Ласло тем временем перестал шевелиться, не то потеряв сознание, не то окончательно впав в состояние, близкое к коме. Его глаза были неподвижно устремлены в какую-то далекую точку в пространстве.

Второй мужчина, стоявший по левую сторону от Антонио, взял из рук библиотекаря сумку и открыл ее. Запустив руку в перчатке внутрь, он одним движением достал оттуда тот самый череп, чем немало удивил Пола, скорее считавшего эту находку чьей-то не слишком удачной выдумкой.

И вот череп оказался перед его глазами, освещенный падавшим откуда-то со свода подземелья тонким лучом света. В этом свете было видно, что костная ткань во многих местах потемнела, но сквозь темные пятна пробивается едва заметное свечение. У Пола сразу же возникло ощущение, что мягкие ткани, некогда прикрывавшие эти кости, непостижимым образом должны появиться вновь. Ему захотелось посмотреть на это чудо природы вблизи, и он сделал два шага вперед. Никто не мешал ему. Пол протянул руку и прикоснулся к кончику носа, словно желая на ощупь удостовериться в том, что видели его глаза. Нос показался ему похожим на костяной нож, а его кончик – на лезвие хирургического скальпеля. Кроме того, Пол имел возможность убедиться в том, что этот костный отросток не был каким-то образом прикреплен к обыкновенному черепу, а являлся продолжением основных лобных и лицевых костей. Не меньше, чем нос, поразили англичанина глазницы черепа, в которых он разглядел едва заметный огонек. Так, наверное, должны выглядеть в ночи сказочные домики, в окнах которых горит свет, приглашая заблудившегося путника скоротать ночь в тепле и уюте.

– Я вас пригласил, чтобы вы посмотрели на этот череп и раз и навсегда отказались от его поисков. Он находится в руках тех людей, которые имеют полное право обладать им. Я сам купил эту реликвию, а Федерико и Марк заплатили своими жизнями за то, чтобы подтвердить, что это не игрушка и не подделка. Сегодня мы уже можем с уверенностью сказать, что череп принадлежал человеку, описанному Коллоди в его сказке. Пиноккио существовал, как любой другой человек, отличала его лишь одна редкая особенность: он не мог врать. Каждая его ложь немедленно выражалась в видимых изменениях, происходивших с его телом.

Антонио рассказывал все это спокойно и с явным удовольствием. Двое его спутников стояли рядом с ним, как преторианские гвардейцы, наблюдая за реакцией Пола. Коломбина слушала рассказ Антонио молча и неподвижно, будто оцепенев от волнения.

– Хорошо, я признаю вашу правоту и не буду оспаривать подлинность этого природного феномена. Но скажите, помимо чисто антропологического интереса, что еще так привлекает вас в этом черепе? Неужели ради того, чтобы подтвердить его подлинность, стоило жертвовать жизнями Федерико и Марка? – С точки зрения Пола, представленные аргументы никак не могли служить оправданием гибели двоих друзей.

– А вы, оказывается, кое-чего так до сих пор и не поняли, – сказал Антонио, изобразив на лице подобие улыбки. – Нос куклы продолжал расти и после ее смерти. Знаете почему? Да все потому, что смерть и есть еще одна ложь. На самом деле смерть – это обратимое состояние, из которого есть путь назад, нужно только знать те вехи, по которым его следует пройти. Среди нас есть люди, которым доводилось проходить этот путь, и не однажды. Могу представить в этом качестве сопровождающую вас даму. – Он кивнул в сторону Коломбины, которая лишь смиренно опустила голову в знак согласия. – Так почему, спрашивается, я должен бояться смерти моих лучших друзей, если в любой момент могу вернуть их в реальный мир в привычном для меня обличье?

Пол не знал, что ответить. Все, что он слышал до сих пор, не вызывало у него ощущения абсурда; более того, во многое он готов был поверить, но то, что сейчас слетело с губ этого самодеятельного актера, переодетого Арлекином, с точки зрения ученого, было просто бредом сумасшедшего. Если Коломбина – покойница, то зачем, спрашивается, сопротивляться тому влечению, которое она будила в нем? «Она же старше меня, – подумал Пол, – и ее предыдущее воплощение на земле случилось гораздо раньше, чем пришел в этот мир я». Пол вдруг отчетливо вспомнил свою мрачную прогулку по саду, окружавшему Сатис-хаус. И все же он словно встряхнулся, заставив себя сбросить наваждение: необратимость смерти – это аксиома, а все, что ему говорил Антонио, – действительно ложь, причем ложь, основанная на суевериях и предрассудках. Когда живое существо умирает, в его теле начинают образовываться сильные органические кислоты, которые, в свою очередь, разлагают остальные ткани и уничтожают привычное обличье человека, превращая его в лужу перегноя, постепенно просачивающегося в землю. Вот почему древние представляли себе ад в глубине земли: все, что остается от мертвых, рано или поздно стекает туда, вглубь земной тверди, подчиняясь универсальному закону всемирного тяготения.

– А как умер Пиноккио? – сам не ожидая от себя такого вопроса, обратился Пол к мексиканцу.

– Он утонул, захлебнулся, упав с корабля, как утонули солдаты под Слэптоном, – невозмутимо ответил Антонио. – А затем его тело было перемолото между обломками мачт, рей и другого снаряжения. Для моря, готового поглотить все, что угодно, он и был не чем иным, как очередной деталью корабельной деревянной оснастки.

Похоже было, что Антонио вполне контролирует нить разговора и у него есть наготове ответы на все вопросы Пола, который в этот момент снова вспомнил о Ласло.

– Но если череп был у вас, зачем тогда было провоцировать других на его поиски? Вот этот человек, – он показал пальцем в сторону Ласло, – приехал из Мексики, надеясь найти данную редкостную диковину.

Руки Пола были влажными от пота. Венгр тем временем оставался без сознания, а его взгляд был все так же устремлен куда-то вдаль, в другую, страшно далекую от нас Вселенную.

– Он всегда был догадлив. Сообразил, что череп уже здесь. Хоакин украл у меня череп после смерти отца, который приказал уничтожить эту бесценную реликвию. Хорошо, что я обо всем догадался и сумел вернуть свое сокровище.

Антонио говорил о мажордоме, который тоже занял место в череде покойников, покинувших этот мир по его прихоти. Никаких доказательств Антонио не представил, да в этом и не было необходимости: Хоакин заплатил жизнью за неосторожно проявленное вольнодумство, попытку противостоять наследнику своего бывшего покровителя. Единственное, что оставалось Полу непонятным, – зачем было нужно разыгрывать ту часть спектакля, которая побудила Ласло ехать в Италию. Это было нечто большее, чем простое совпадение, как и списки имен на могильных плитах, прикрывающих ниши в стенах подземелья.

– Ласло приехал сюда, чтобы исполнить свой последний долг, – суровым голосом объявил Антонио. – Он прямо сейчас подпишет все бумаги, которые потребуются, чтобы тело моего отца было перевезено в Италию и захоронено на этом кладбище.

Слова мексиканца пробудили в душе Пола Харпера его самые сокровенные страхи: оказывается, Антонио решил провести какой-то зловещий, чудовищный эксперимент с телом своего покойного отца и черепом деревянной куклы. Судя по всему, он собирался вернуть отца к жизни при помощи живительной энергии, излучаемой черепом. Если бы его опыт удался, он, несомненно, постарался бы вызвать из царства мертвых тени Федерико и Марка. Для осуществления этого поистине некрофильского обряда он мог располагать знаниями и опытом, накопленными в подобных делах всем старинным орденом добрых братьев. Ложа карбонариев в полном составе была готова участвовать в намеченном мероприятии: вот для чего на сцене вместе с Антонио находились еще два актера – библиотекарь из Национальной библиотеки и Винченцо де Лукка собственной персоной. Пол давно узнал его в человеке, который стоял рядом с Антонио. Бывший военный и актер, он не раз исполнял роль отца Коломбины, но на самом деле уже многие годы был мертвецом, которого вызывали из могилы в случае необходимости. Старого дуэлянта и забияку, его вполне устраивала роль уже мертвого и потому бессмертного соперника остальных персонажей этого бесконечного спектакля. Вместо отставного офицера и актера-любителя перед глазами Пола предстал итальянский вампир, персонаж зловещей пляски смерти, исполняемой на тайных собраниях ордена карбонариев. С этого момента маски были больше не нужны. Каждый из трех стоявших перед Полом персонажей представил ему – единственному находящемуся в сознании зрителю – свои верительные грамоты. Энтомолог понимал, что долго не продержится, – его сердце и нервы могли не выдержать подобного напряжения.

Полу пришлось присутствовать при том, как Антонио, с молчаливого согласия и одобрения окружающих, заставил Ласло подписать документ, дающий ему возможность беспрепятственно вывезти в Италию тело покойного отца. Ни мексиканское правительство, ни родственники актера, ни даже его вдова никогда не узнали бы о том, что тело знаменитой звезды вывезено за границу, чтобы стать объектом чудовищных экспериментов.

За несколько дней до этих событий экзальтированный Винченцо безуспешно пытался убедить руководство ложи попробовать оживить останки дуче, соединив голову Пиноккио с сохранившимися фрагментами костей фашистского лидера. Внимательно рассмотрев это предложение, высшие иерархи ложи отклонили его. Над телом Муссолини надругались его противники, и его останки были разбросаны по всей стране. Вероятно, кто-то из победителей предчувствовал возможность проведения нездоровых, противоестественных обрядов и сделал все для того, чтобы собрать воедино останки диктатора было невозможно.

Вплоть до этого дня Пол не придавал большого значения тому факту, что многие люди еще при жизни стараются отдать недвусмысленно читаемые распоряжения по поводу того, как следует распорядиться их телом после смерти. Теперь же он впал в своего рода паранойю и решил при первой же возможности составить и нотариально заверить завещание, в котором бы однозначно указывалось, что его тело не может быть передано никому ни полностью, ни частично, а должно быть как можно скорее кремировано.

В тот день, когда он в первый и последний раз в жизни увидел череп Пиноккио, ему пришлось встать на колени перед Антонио и поклясться, что он постарается как можно скорее стереть из памяти все воспоминания о столь неприглядной истории, в которой ему пришлось сыграть одну из главных ролей. Пол пошел на такое унижение, чтобы спасти жизнь Ласло.

Среди прочих условий капитуляции Пол обязался хранить в тайне от всех, даже самых близких ему людей, то, что произошло с ним здесь, на кладбище, а кроме того, поклялся не беспокоить больше никого разговорами о каком-то загадочном носатом черепе. По словам Антонио, Пол брал на себя эти обязательства для своего же блага. Это позволяло ему сбросить давивший на него груз ответственности за все то, что ему довелось увидеть и в чем он был вынужден принять непосредственное участие. С этого дня Полу надлежало не оспаривать факт самоубийства Марка, равно как и добровольного ухода из жизни преподавателя лингвистики Федерико Канали, который скорее всего утонул в реке Арно, что, впрочем, не могло быть подтверждено со стопроцентной уверенностью, потому что тело его так и не было найдено. Пол обязан был забыть о многолетней дружбе, связывавшей троих молодых людей, которые, кстати, как он должен был зарубить себе на носу, никогда не ездили на Гаити, ни вместе, ни поодиночке.

Пол уезжал из Флоренции с чистой совестью. Перед отъездом он проводил в аэропорт Ласло, который заказал себе билет на рейс в Будапешт. Таким образом Ласло выполнял навязанное ему Антонио условие никогда больше не появляться в столице Мексики. Горькую пилюлю запрета Антонио подсластил весьма значительной суммой денег, которых, по его мнению, адвокату должно было хватить до конца его дней, причем хватить на безбедную жизнь, включая удовлетворение самых порочных прихотей, свойственных, как заявил молодой человек, извращенной натуре адвоката. Выбравшись из подземелья и покинув кладбище, Ласло постепенно пришел в себя, и это наполнило душу Пола надеждой, что со временем венгр полностью поправится и будет жить нормальной полноценной жизнью.

Ни о какой близости с Коломбиной не могло быть и речи. Прощаясь, она ясно дала понять англичанину, что больше они никогда не увидятся. Тот, к своему удивлению, почти не расстроился: ему не то чтобы не было жаль прощаться с девушкой, но он просто был уверен, что теперь ему не составит особого труда вновь встретиться с нею, совершив путешествие за край реальности, не выходя из собственного дома. Он понимал, что с этого дня мертвецы станут неотъемлемыми спутниками его жизни, как в том, уже далеком, видении.

К тому времени, как под крыльями самолета замелькали бетонные плиты взлетно-посадочной полосы лондонского аэропорта Лутон, Пол твердо решил для себя никогда больше не иметь ничего общего с кем бы то ни было из семьи Слиммернау. В первую очередь это касалось Ады Маргарет. От этой женщины он хотел держаться подальше. Полу было ясно, что под маской актрисы в ней скрыта жрица какого-то чудовищного, кровожадного культа. Носатый череп питал ее особой силой и продлевал до бесконечности ее вечно юное существование на земле. Люди, подобные ей, не могут жить без сцены: обычная жизнь без игры и лжи невыносима для них. Лишенные возможности принимать участие в спектакле, имя которому – жизнь, они быстро покидают список действующих лиц, уходя в другой мир. Актеры, потомки Гая Фокса, из века в век несли семейное проклятие: каждый год им приходилось сжигать символическое изображение одного из далеких предков. Этот обряд, ставший со временем общенациональной традицией, питал всепожирающим огнем ту самую адскую бездну, которой так боятся обычные люди. При этом, за исключением немногих потомков человека, имя которого стало символом предательства, никто из участвующих в празднике всесожжения даже не подозревал, какие черные силы обретают новую энергию во время огненного праздника.


В хижину старухи Лурдель входит китаец Андре, сопровождая нового посетителя. Вполне возможно, покупателя, который заплатит дорого и не будет долго торговаться. Китаец по-восточному непроницаемо улыбается и причесывается, глядя в висящее на двери зеркало. Посетитель – богатый мужчина с другого берега моря. Он ищет что-то новое и необычное, какой-нибудь фетиш или иллюзию, которая сможет оживить его скучное существование. Он ничего не боится, он смело шел по темным портовым переулкам; его уже трижды вырвало, но он все еще требует подать рому. Он много читал о пиратах и авантюристах, которые пускались в опасные путешествия по еще не покоренным морям и океанам к неведомым землям.

Лурдель приглашает его войти и предлагает покурить сушеные банановые листья. Тем временем она раскладывает на кухонном столе свои сокровища. Сегодня на прилавке выложены четыре человеческие кости, разбитые очки, нож моряка и акулий зуб с пятнами креольской крови. Турист просто бредит мулатками, и Лурдель, женщина далеко не старая, наклоняется к столу и как бы невзначай проносит свою еще пышную и крепкую грудь перед глазами покупателя.


Глава восьмая | Флорентийские маски | Примечания