на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Отличившемуся на войне

После того как нашел 12-й эскадрон, я доложил о прибытии в канцелярию, помещавшуюся в походном положении на полугусеничном грузовике («Мул»), и снова сел в танк. Механик-водитель шутливо поздоровался со мной:

— Теперь ты получишь нарукавную нашивку для участников боев в России — именно вот такую!

В 12-м эскадроне было тогда всего три, а вскоре стало два танка. Еще остававшиеся танки вместе с парой других, бывших еще в полку, стояли на гладкой местности. Просторы напоминали мне бесконечные поля Украины, правда, без подсолнухов. В течение ночи, сменяясь через каждые два часа, в качестве часового на башне сидел один из членов экипажа. Остальные спали, сидя в танке. На рассвете 4 августа 1944 года во время моей смены веки налились, словно свинцом, и постоянно слипались.

Потом раздался известный приказ: «Танки, вперед!» Началась новая атака. Ей суждено было стать последней для меня. Из четырех танков, имевшихся у нас, и семи штурмовых орудий было образовано два эскадрона (по штату в эскадроне должно было быть 22 танка), которым предстояло очистить шоссе на Милеч. Наш танк проехал большой отрезок пути по дороге между Дибицей и Милечем. Я практически не ориентировался во время марша, поскольку люки были закрыты, а стрелку-радисту трудно смотреть через прицел пулемета. Я только видел поля, границы которых были обсажены тополями, и ряд деревьев вдоль дороги, когда поступил приказ открыть огонь. Сильный артиллерийский огонь с самой малой дистанции обещал очень тяжелый бой. Я уже держал в руках пулемет, когда с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой первый снаряд попал нам в башню. Механик-водитель задним ходом зигзагами попытался увести танк с простреливаемого участка. Но как бы танк быстро ни ездил, все равно это было недостаточно быстро. Русская противотанковая пушка била и била. После нескольких попаданий в башню наш танк оказался обездвижен. По контрасту с грохотом попадающих в нас снарядов я сначала не услышал, что гул мотора вдруг прекратился, потому что тишина не наступила.

Мой взгляд скользнул в сторону механика-водителя, и то, что я увидел, на мгновение меня обескуражило: его место пустовало, а люк над ним был открыт. Первая мысль была: «Тебе тоже надо выскакивать!» Я попробовал открыть свой люк, но его заклинило, и он не поднимался. Люк радиста, так же как и люк водителя, на случай, если он не открывался, имел очень разумное устройство. Его шарнир (как у двери) крепился к корпусу не намертво, а с помощью болтов. С внутренней стороны люк удерживался кронштейном с установочным винтом. Хотя мне удалось отвернуть установочный винт и кронштейн, чтобы откинуть люк в сторону, сдвинуть я его не смог ни на миллиметр, так как его заклинило от полученных попаданий. За мной темень внутри башни озарилась ярким пламенем. В какой-то момент пронеслась мысль, что мне суждено сгореть в танке, и меня снова охватил смертельный ужас.

Теперь, лежа спиной на моем сиденье, я изо всех сил уперся обеими ногами в люк. «Должен же он наконец открыться!» — думал я, но и теперь он не двигался. Следующая мысль и ее выполнение пришли в голову в следующий момент и почти синхронно: «Вылезай через горящую башню!» В тот момент пушка стояла на 12 часов, то есть прямо. Это было самым большим везением в моей жизни. Если бы она стояла в положении 11 часов, то массивный казенник орудия преградил бы мне путь в башню. Так как я из-за радиостанции и двух приемников не смог бы пробраться на место водителя, то мне пришлось бы сгореть в танке. Во время прыжка в горящей башне я ощутил жар огня на лице и на руках. В жаркие дни наступления мы заворачивали рукава рубашки, поэтому, когда я поднял руки вверх, чтобы ухватиться за люк заряжающего, рукава куртки сползли, подставив голые предплечья огню. Но этот прыжок через горящую башню спас мне жизнь, хотя я и получил ожоги первой и второй степени на лице и на руках.

Моя голова уже высунулась из люка на свободу, когда я почувствовал рывок за шею, и понял, что мой танк все еще не хочет меня отпускать. Проводами наушников и ларингофона я все еще был соединен с местом радиста. Теперь прыжком я выскочил из башенного люка и, словно брошенный мешок, приземлился рядом с танком. Наушники при этом слетели, а шнур к микрофону оборвался. Я потерял пилотку, но хуже всего было то, что я потерял очки. Вместо пистолета на шее я всегда носил фотоаппарат. Когда я выпрыгнул из танка, он остался со мной, а пистолет, лежавший в моей аварийной сумке, сгорел в танке. В спешке я не вспомнил об аварийной сумке. В момент смертельного страха в горящем танке я о ней совершенно забыл. Хотя, чтобы взять ее, мне надо было лишь протянуть руку. При этом я часто думал о порядке своих действий, если придется вылезать из танка. Я был уверен, что одним движением руки сразу же схвачу сумку. Но в реальности, когда пришлось выскакивать из подожженного в бою танка, все оказалось по-другому.

Оказавшись на свободе, я сразу посмотрел на часы. Они показывали ровно шесть часов утра. После этого я как можно быстрее пополз по следу гусениц в тыл. Я двигался в полной неспособности к сопротивлению, с единственной целью — как можно быстрее выбраться из этого ада! К тому же мое ощущение беспомощности усиливало сознание того, что я безоружен. Хотя и будь у меня пистолет вместо фотоаппарата, ничего бы не изменилось! Подавляющее чувство одиночества, отсутствие товарищей, ощущение, что один находишься на поле боя, заставляли испуганного стрелка-радиста, силы которого уменьшались, искать путь к спасению.

Но через некоторое время пришла мысль: «Ты — унтер-офицер, и должен посмотреть, где твои товарищи!» И я пополз назад. И тут я увидел горящий танк. Слева и справа от него тоже стояли горящие танки. Немецких солдат я не видел. При взгляде на мой уничтоженный танк мне стало ясно, что это — конец, это мое Ватерлоо. Теперь я, раненый и разбитый, лежал на поле боя, как побежденные французы после последней битвы Наполеона, как до и после них неисчислимые солдаты в бесчисленных битвах мировой истории. Где теперь мой Наполеон? Очевидно, где-нибудь в безопасном бункере играет в войну на карте. А боец лежит разбитый и всеми брошенный на поле битвы, хотя бой неукротимо продолжается дальше. Несмотря на ранение, я решил запечатлеть это поле битвы своим фотоаппаратом. Но не получилось. Руки болели так, что я даже не смог открыть чехол фотоаппарата. Когда начали рваться снаряды внутри танка, я повернул назад. Потом мой танк взорвался. Я прижал голову к земле и пополз в тыл. В то время я еще не знал о гибели моего командира (вахмистра А.), которому попаданием в башню оторвало обе ноги и у него не было никаких шансов выжить. Остальных членов экипажа я тоже не видел. Я пытался их найти, но безуспешно. Сначала я полз по следу танка через картофельное поле все дальше в тыл. Потом началось поле сжатой пшеницы.

В казармах меня учили, что при обстреле противника без маскировки поле можно преодолевать короткими перебежками. Как и учили в казарме, я вскочил, «Бегом марш!» пронесся через сжатое поле и снова залег. Но и здесь все было не так, как на казарменном дворе. Рядом со мной просвистели направленные в меня пулеметные очереди, в сером утреннем небе сверкали и грохотали зарницы артиллерийского боя. А передо мной лежали попеременно картофельные и убранные пшеничные поля, под прямым углом примыкавшие к дороге. Рядом с дорогой шел ряд деревьев, которые я во время последнего взгляда в прицел рассмотрел как ограждение дороги. Я полз и перебегал все дальше, пока силы совсем не покинули меня. В этот момент усталости я вдруг стал абсолютно безразличен, просто встал и, не пригибаясь и не прячась, просто пошел к дороге, как будто война меня больше не касалась. Страх исчез. Расстояние до противника стало относительно больше, и его пулеметные очереди меня больше не доставали. Рядом с дорогой была проложена глубокая придорожная канава. По ней я пошел дальше и был, конечно, в ней гораздо больше защищен, чем в открытом поле. Несмотря на это, обстановка по-прежнему была опасной, и когда я после долгой ходьбы по придорожной канаве наткнулся на позицию немецкой противотанковой пушки, то солдаты из-за ее щита прокричали мне почти тоном приказа:

— Иди в укрытие! Там за тобой — русская противотанковая пушка!

На меня, только что ушедшего из-под пуль противника, это, в общем-то, доброе предупреждение не произвело никакого впечатления.

Потом я увидел приближавшийся ко мне танк 24-го полка. Это был наш санитарный танк, на котором сидели остальные члены моего экипажа. Они обрадовались мне:

— Вот это да, Армин! Тебе удалось выбраться из танка! А мы думали, ты сгорел.

Так быстро обо всем забывается, если танк горит! А я из-за товарищей ползком возвращался к танку!

Конечно, мои товарищи обрадовались, что я живой. Но никто из них не подумал, что я еще могу оставаться в танке и что мне нужна помощь. Так же, как, может быть, и экипажам рядом подбитых танков она требовалась! Не хватало только приветственных слов: «Ты еще живой! Не может быть!» Да, я живой, хотя с ожогами и только в одной прожженной тиковой куртке на теле. Но сейчас засчитывалась только жизнь, то, что удалось выжить.

Именно про тот день боев в сводке ОКВ дополнительно сообщалось: «В продолжавшихся с конца июля боях на Сане и Висле много раз отличившаяся в боях восточнопрусская 24-я танковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта имперского барона фон Эдельсхайма снова великолепно сражалась в контратаке и обороне». В материалах по военной истории Второй мировой войны у X. Вагенхаймера можно найти упоминание о том, что на рубеже между Вислой и Карпатами вновь образованная 17-я армия, в составе которой была 24-я танковая дивизия, успешно замедлила советское наступление, а Е. Бауэр писал о тех днях, что 3.8.1944 года после падения Ржешува — во время моего предпоследнего боя — от танковых корпусов маршала Конева ожидались большие события, «но ничего не случилось, и, возможно, внезапное прекращение битвы можно приписать вмешательству 24-й танковой дивизии». Но после того как 24-я танковая дивизия уже упоминалась в сводках в момент, когда все ее вооружение застряло в грязи и было потеряно, мне тогда пришла мысль, что подобное упоминание в переводе с напыщенного языка сводок Вермахта должно звучать так: «Это соединение было полностью разгромлено».

Командующий 17-й армией издал следующий приказ:

8 августа 1944 г.

Солдаты 24-й танковой дивизии!

С сегодняшнего дня 24-я танковая дивизия выходит из состава 17-й армии, получившей задачу на наступление. Верная своей кавалерийской традиции, 24-я танковая дивизия, ведя подвижные боевые действия под Ландсхутом и Райхсдорфом, обеспечила образцовое прикрытие развертыванию 17-й армии и образованию прочного фронта от Карпат до Вислы. В течение 10 суток дивизия находилась сначала в районе восточнее Вислока, а затем севернее Вислы, ведя тяжелые наступательные и оборонительные бои с переправившимся через Вислу противником. Благодаря ее стремительному удару в направлении на Майдан, а затем ожесточенной обороне Жужинского плацдарма дивизией были созданы условия для наступления, в которое переходит армия в день, когда дивизия выходит из ее состава.

За бои, проведенные в образцовом духе и выдержке, я объявляю свою благодарность и признательность дивизии и ее начальникам и желаю вам, солдаты 24-й танковой дивизии, счастья и успехов.

Подписано: Шульц, Генерал пехоты

На санитарном танке меня доставили на главный перевязочный пункт, находившийся в амбаре за рядом тополей и парой рощ, в непосредственной близости от поля боя. Несмотря на суету, которая там царила, военный врач быстро подошел ко мне, осмотрел и вколол прививку от столбняка. Потом русская медсестра («добровольная помощница») подготовила ожоговые компрессы и наложила их на обожженные участки кожи, отчего боль немного утихла. Но ее можно было терпеть, только если я держал руки кверху и двигал ими туда-сюда. Совершенно измученный, я сидел с другими товарищами перед амбаром и ждал, что будет дальше.

Из группы раненых отобрали транспортабельных, и вместе с ними на санитарной машине меня доставили в полевой госпиталь под Тарновом. И там сразу же на месте оказались врачи. Они сделали мне перевязку и не захотели верить моему сообщению, что русские уже стоят под Дебицей. После перевязки меня положили в постель. Я сказал санитару, что у меня есть фотоаппарат, который я продолжал носить на шее. И с его помощью была сделана фотография перевязанного танкиста в полевом госпитале.

Ночью я уже лежал в санитарном поезде, состоявшем из новых скоростных вагонов с полками, расположенными вдоль вагона в два этажа. Врач и санитары поезда сразу же начали заботиться о раненых. Мне дали предписание как можно больше пить. Потом я услышал с койки подо мной недовольный голос:

— Я — офицер и имею право на офицерское купе в санитарном поезде!

Это был еще один опыт войны, показавший мне, что бывают офицеры, для которых доброе отношение в санитарном поезде менее важно, чем классный шильдик на вагоне, в котором их везут. Пока поезд стоял на вокзале в Кракове, ворчливого офицера вынесли из «элегантного» вагона санитарного поезда.

Полученное 4 августа 1944 года ранение стало поворотным пунктом в моей солдатской жизни. До сих пор я прошел долгий извилистый путь, после этого мне тоже предстояла очень извилистая, но короткая, всего восьмимесячная дорога, завершившаяся избавлением благодаря окончанию войны.

Мой друг по 12-му эскадрону унтер-офицер Армин Штольце вел дневник. В нем можно было прочитать: «1.8. — 3.8.1944 г. экипажи танков расформировываются. 4.8.1944. Танк 1241 — подбит и не подлежит восстановлению, его командир — вахмистр Шма — ранен. 1211 обер-вахмистр Ассман погиб, унтер-офицер Бётгер — сильные ожоги (лицо и руки), отправлен в лазарет».


В мистическом лагере. Легковой автомобиль чешского производства «Татра-87» «Татраплан» с эсэсовским номером. | На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте | В резервном госпитале