на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



«1918–1943».

1943 год должен был стать нашим 1918-м. Сейчас я знаю, что это была не теория пропаганды, это была программа, горькая необходимость. Именно Черчилль это мог рассчитать. Он знал сроки, которые не знали мы сами и не знаем сейчас. У пленного мы находим журнал годичной давности, в котором изображена V-1. Неправильно, но тем не менее изображена. Когда я это увидел, то мне все стало ясно. Это свидетельствует о том, что:

Черчилль заранее знал о разработке нового вооружения.

Его постройку предотвратить он не мог.

Он не смог разработать его раньше нас.

Он не нашел от него никакой защиты.

Он знал о том, что наступит срок, когда наступит третий этап войны, когда Германия, как он в 1942 году, снова начнет войну и двинется вперед. И на этом этапе Германия получит преимущество.

Так как он узнал о V-1, он знает и о других «ужасных вещах». И он знает еще кое-что, самое страшное для него — он знает срок.

Поэтому он и писал «1918–1943», потому что наш конец, наш рассчитанный конец от истощения должен был наступить в 1943 году. Год прошел. Мы сами не подозреваем, что это значило для Черчилля и для Рузвельта. Теперь у них была только одна попытка: впоследние минуты их этапа войны осмелиться на совместные действия, чему мы сейчас й являемся свидетелями.

Если требуются дополнительные доказательства к такому ходу мыслей, то Черчилль представил их сам в своем интервью пару дней назад.

Он сказал: «Мы должны закончить войну до осени, иначе…» — И замолчал, старый господин поджигатель.

До осени. Поэтому мы знаем, зачем должны снова напрячь все силы. Это напряжение не превысит наших сил. За время этой войны мы еще не сдавались ни в одной критической ситуации. Мы заплатим последнюю цену, которую нам еще надо заплатить. Всеми средствами и всеми силами. Победа действительно близка».

Циничный блестящий образец национал-социалистической пропаганды? Так нас одурачивал пропагандистский преступник Ахим Фернау, написавший после войны известные читаемые книги «От Арминиуса до Аденауэра», «Розы для Аполлона».

Впрочем, первые дни определялись тяжестью моих ожогов. Я страдал от сильной боли. На третий день к ним прибавился кризис кровообращения. Во время первой перевязки были такие боли, что врачи сначала вкололи мне сильное обезболивающее. Каждое утро старшая сестра приветствовала меня вопросом, не хочу ли я поесть. Я получал меню и мог что-нибудь выбрать для себя из запасов кухни. Кроме того, я ежедневно получал стакан вина и натуральный кофе.

Во всем, что я не мог сделать сам из-за забинтованных рук, я получал помощь медсестры. Из-за такого великолепного ухода сестер меня уже через три недели «Ка-Фау-Машина» вытащила из великолепного госпиталя. Под «Ка-Фау-Машиной» понимается врач или военно-врачебная комиссия, проверявшая солдат, непригодных для боя, и всегда, где только можно, писала заключение: «Годен к службе на фронте».

Ранняя выписка из госпиталя имела и хорошую сторону, так как другой врач, осматривавший меня в запасной части, счел лечение неудовлетворительным. После того как он меня осмотрел, он сделал освобождающее заключение: «Вы еще не годны к службе». Он написал мне степень годности KV-2, что-то вроде «Годен к гарнизонной службе на территории Рейха», что на некоторое время спасло меня от немедленной отправки на фронт.

Выписавшись из госпиталя, я отправился в отпуск для выздоровления во Фрайбург. Там я, ежедневно встречаясь с жителями, сам мог воспользоваться привилегиями раненого фронтовика. Например, я сразу мог встать впереди очереди в кассу кинотеатра. По окончании этого отпуска после полуторагодичного отсутствия я вошел в такие знакомые ворота танковой казармы в Загане. Там я встретил своего старого знакомого графа П., который к тому времени стал офицером и более или менее невольно вырос в иерархии Вермахта. При этой встрече я сразу заметил дистанцию и ранее считавшуюся невозможной трещину между мной и графом. Получив офицерский чин, он полностью стряхнул с себя солдатское прошлое, в то время как я, унтер-офицер, все еще оставался солдатом. В течение долгого времени, когда мы были друзьями и вместе прошли огонь и воду, он, как унтер-офицер, и я, как ефрейтор или обер-ефрейтор, мы находились в самом низу иерархии Вермахта. Теперь каждый из нас принадлежал к разным кастам, и поэтому внутреннее отчуждение было между нами неизбежно. При нашей встрече мы обменялись несколькими ничего не значащими фразами, потом он, взглянув на часы, сказал слова, снова нас разделившие: «Я должен идти к моему полковнику». Теперь у него для меня не было ни времени, ни ушей, чтобы выслушать мои просьбы, ни желания что-либо для меня сделать, чтобы я мог остаться в Загане.


В резервном госпитале | На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте | Курьер в восточную Пруссию