на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Выжить — что еще. Антитеза жизни на войне

После войны с приходом «нулевого часа» произошел явно ощутимый поворот в жизни людей в Германии. Особенно трудно пришлось отпущенным из плена профессиональным солдатам. Бывшие офицеры снова сидели на школьной скамье, а бывший главный фельдфебель, имевший столько власти, потерял свою ферму в Восточной Пруссии и вынужден был зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом на стройке. Не каждый смог так резко, без привилегий, которые несли с собой должностные отличия и награды на форме, перейти к простой и совершенно обычной жизни. Однако все получили драгоценный шанс свободы, как писал Рихард фон Вайцзекер. Язык военных был забыт.

Как это проходило у меня? Вернуться к той жизни, которую я вел в школьное время, чего я действительно ждал в течение всей войны, мне тоже не удалось. Не могло уже быть так, как до поступления на службу в Вермахт и участия в войне, когда все мои мысли и действия были подчинены тому, как выдержать, выстоять и выжить. Война была позади, это было уже прошлое время, о котором не говорили и старались как можно скорее вытеснить из памяти. Теперь взгляд был устремлен в будущее. Все было по-другому. Приходилось жить под французской оккупационной властью во французской зоне. И снова, по крайней мере в первое время, господствовал страх, теперь — перед победителями. Что теперь они с нами сделают, прежде всего с нами — бывшими солдатами разгромленной армии? Актуальным стал вопрос, как все пойдет дальше. Теперь предстояло жить с оккупантами и освободиться от шока побежденного. Сначала я должен был временно трудоустроиться, а потом я смог при любопытных обстоятельствах наконец-то возобновить учебу.

Школу я покинул с желанием стать зубным врачом. Когда я еще служил в Загане, 26 февраля 1943 года я направил заявление о принятии меня на факультет стоматологической медицины во Фрайбургском университете. Тогда из-за болезни желудка меня освидетельствовали как «годного к гарнизонной службе на территории Рейха». По глупости я тогда выбрал не ту специальность. Для изучения медицины я мог бы получить тогда разрешение, но не стоматологии. Об этом мне удалось узнать только позже. И теперь, в 1945 году, снова не было обучения стоматологов, поскольку мой родной город лежал в руинах. Институтский квартал со стоматологической клиникой был превращен в гору щебня, поэтому о начале учебы нельзя было и думать. Такой была ситуация, когда я 25 мая 1945 года снова увидел свою мать и сестру.

Когда я пришел к дому моей матери, я, как обычно, зашел с черного хода, через кухонную дверь, чтобы сразу же обнять мать, которую чаще всего можно было там застать. Я зашел на кухню и замер от удивления. Там сидели чужие люди, которых я, заикаясь, спросил о матери.

— Ваша мать живет на втором этаже.

Моя мать и сестра переехали туда, потому что в последние месяцы войны и уже после тяжелой бомбардировки ощущался большой недостаток жилья, и в наш дом переселились две семьи. После первых сердечных и крепких объятий с матерью и сестрой мне наконец стало совершенно ясно: войне конец, ты снова дома. Вот и пришел момент, о котором я мечтал в течение стольких лет солдатской жизни: чтобы наступил мир и я был дома.

Поначалу было не так-то просто найти правильную дорогу из хаоса к мирной жизни. Хотя мы, солдаты, в тяжелых боях дрожали от страха смерти, но, как скоро выяснилось, не от жизни, как нас пыталась в этом убедить нацистская пропаганда в 1943 году. От мысли о хорошем профессиональном образовании охватывала настоящая лихорадка. Наконец-то изучить профессию!

Но сначала пришлось привыкать к новым властям. Французские оккупационные власти были не слишком дружелюбны. Они часто придирались к населению и настаивали на строгой практике денацификации. Дома и квартиры реквизировались. Еще имевшиеся автомобили и мотоциклы изымали оккупационные власти или просто на улице отбирали французские солдаты. Наш автомобиль давно стал трофеем французов. Когда спустя несколько дней после моего возвращения к нам в дом пришел французский офицер и потребовал открыть гараж, мы даже испытали чувство облегчения, что он не реквизировал наш дом. Однако нам пришлось сразу же убирать из гаража все садовые инструменты и запасы дров, которые мы с сестрой с большим трудом, голодные, собрали в рамках городской акции по заготовке дров, когда валили и пилили деревья в Штернвальде.

Есть было почти нечего. Поэтому первое время было посвящено поездкам за продовольствием. При более чем скромном продовольственном пайке не оставалось ничего иного, как отправляться на «добычу» в деревню, чтобы «навещать» крестьян. Так, за простым стуком в дверь дома обычно следовало неприятное попрошайничество. Если наливали литр молока, то это был уже хороший результат. Если можно было что-нибудь предложить на обмен, то шансы, естественно, возрастали до куска масла или таких основных продуктов питания, как картофель и хлеб. Без велосипеда отправляться на добычу было почти немыслимо. Поэтому главная проблема заключалась в том, чтобы обладать исправным велосипедом. Мой школьный велосипед был в порядке, однако его покрышки и камеры доставляли много хлопот.

Поскольку в первое послевоенное время об учебе можно было и не думать, я искал деятельность, хоть как-нибудь связанную со стоматологией. Это была зубная техника. Был один зубной врач, состоявший в одной масонской ложе вместе с моим отцом. В городском районе Хердерн у него был дом, в котором он имел стоматологическую практику. В том же доме практиковал и его двоюродный брат, пострадавший от бомбардировки. Потом он стал освобожденным президентом стоматологической палаты Южного Бадена. Через несколько домов в реквизированном особняке жил комендант Южного Бадена генерал Пене.

В маленькой, примыкающей к стоматологической практике лаборатории работал зубной техник. Там я смог сразу же устроиться в качестве подручного.

Сначала под руководством техника я делал гипсовые отливки со слепков. Поскольку было очень много работы, то я очень быстро научился моделировать протезы и коронки и отливать их. Из-за нехватки пластмассы протезы изготовлялись из каучука. Набивка формы протеза мелконарезанными полосками пластмассы была нелегкой работой. Прежде всего я научился паять. Паять золотые сплавы было относительно легко. Но с использовавшимися тогда сплавами-заменителями при пайке возникали большие проблемы.

Практика двоюродных братьев была разнообразной. Мой шеф, прекрасно говоривший по-французски, лечил верхушку французской оккупационной власти, начиная от генерала Пене, старших офицеров до простого французского солдата. В качестве оплаты французский солдат, как и его начальники, мог предложить какие-нибудь предметы обмена. Запомнился марокканец во французской форме, который хотел надеть золотые коронки на безупречные, свободные от кариеса клыки. Он получил желаемое, только коронки были не из зубного золота, а из содержащего серебро позолоченного сплава. Это было нехорошо. Не только потому, что коронки ему были не нужны, но и потому что они были изготовлены из неблагородного металла. В определенном смысле этот марокканец стал пострадавшим от оккупации.

Наряду с уважаемыми гражданами города Фрайбурга, практику посещали крестьяне и их жены. Эти пациенты совершали уже упоминавшиеся «поездки на добычу» наоборот: если я на велосипеде должен был ездить к крестьянам, чтобы выпрашивать у них что-нибудь съестное, то теперь они приезжали к моему шефу с мешком на багажнике. Мешок оживленно шевелился. То есть в нем была какая-нибудь живность, например, птица. Поэтому путь крестьян в зубоврачебный кабинет проходил не через комнату ожидания, а через кухню зубного врача. После того как я стал полноценным работником, я смог принимать участие в общем обеде и получать свою долю в меновой торговле. Другой была практика двоюродного брата доктора Хаузера. Его главными пациентами была духовная элита университета.

Для того, чтобы возобновились занятия по стоматологии в университете, сначала было необходимо создать для них предпосылки. Для этого пришлось временно воссоздать доклинический институт. Анатомический институт находился в помещении с неоштукатуренными стенами, без окон и без отопления. Зимой студенты и преподаватели сидели там на лекциях и семинарах в пальто. Многие студенты продолжали носить военные шинели, и, несмотря на то, что знаки отличия были спороты, во многих из них легко можно было узнать бывших офицеров. Для студентов-стоматологов была арендована старая гостиница «Цум кюлен круг», где было установлено новое оборудование, и она была превращена в стоматологическую клинику.

Допуск к обучению был связан с большими трудностями. Не только потому, что количество обучаемых было ограничено десятью, но и потому, что желающие учиться с аттестатом зрелости военного времени должны были сначала в течение двух семестров учиться на подготовительных курсах. Специальная комиссия определяла тех абитуриентов, которые могли без учебы на этих курсах сразу приступить к изучению медицины (стоматологии). В их число попадали прежде всего абитуриенты с очень высоким средним баллом аттестата. Я не принадлежал к этому числу избранных. По мнению члена комиссии профессора физиологии Хофмана (ученика профессора Павлова, первого лауреата Нобелевской премии по физиологии), я должен был записаться сначала на этот предварительный курс. Но там были еще и другие члены комиссии — известный историк профессор Г. Риттер и заведующий учебной частью, которые были пациентами моего шефа. Во время лечения он объяснил им, что я работаю зубным техником и являюсь важным сотрудником в его практике. Как могли эти двое, находясь с открытым ртом в подчиненной позиции по отношению к зубному врачу, сказать «нет»?

Так я получил письмо от профессора Риттера с разрешением приступить к изучению стоматологии без начального подготовительного курса. И еще одно обстоятельство оказалось очень полезным при моей деятельности в качестве зубного техника. Доктор Хаузер, мой второй шеф, будучи президентом палаты врачей-стоматологов, очень заботился о доценте Реме, бывшем до конца войны старшим врачом в известной берлинской стоматологической клинике. Конец войны он провел в своем родном городе Констанце на Боденском озере. После войны его пригласили на должность внештатного профессора, а затем взяли в штат. Первое время он жил в доме доктора Хаузера, который меня очень скоро представил ему как своего зубного техника. Затем я участвовал вместе с преподавателями и служащими в поисках еще исправных инструментов в развалинах бывшей стоматологической клиники. Во время первого семестра участие в общественных работах было обязательным: каждый должен был отработать 56 часов на разборке развалин института.

Летом 1946 года мы с друзьями время от времени играли в теннис во фрайбургском теннисном и хоккейном клубе, реквизированном французами. Один французский офицер предложил мне должность тренера по теннису, обещал хорошую оплату, спецпаек и сигареты. Но я не захотел. Не только потому, что считал работу зубного техника более перспективной для получения в будущем профессии зубного врача, но и прежде всего потому, что считал для себя недостойным работать на оккупационную власть, которая действовала в то время непримиримо и недружелюбно. Некоторое время я совмещал занятия в университете с работой зубного техника, но затем был вынужден полностью посвятить себя учебе.

В первые годы студенты должны были оплачивать обучение. За лекции и курсы студент или его родители в зависимости от числа занятий должны были вносить различные суммы. Учебный совет мог освобождать студентов от взносов за два экзамена в семестре, от части взносов или от полной их уплаты. Так как у моей матери была лишь скромная пенсия, а мои доходы от работы зубным техником были скромными, освобождение от уплаты взносов за обучение означало существенное облегчение. Чтобы получить освобождение от оплаты двух экзаменов, приходилось интенсивно и регулярно заниматься предметами, по которым будет экзамен.

Ректором Фрайбургского университета с 1946 по 1949 год был профессор Константин фон Дитце. Он немало способствовал сложному противостоянию с французскими оккупационными властями. Во время войны накануне событий 20 июля 1944 года он имел связи с церковными кругами, кружком интеллигенции, связанной с заговором, и с Карлом Гёрделером. Для Дитце, разработавшего новое направление в области аграрной политики, имевшего дружеские и научные связи с большим окружением, и для других арестованных — профессоров Лампе и Риттера — война закончилась раньше, чем нацисты успели привести в исполнение приговор своего «народного суда».

Х.Х. Гётц в качестве первого председателя Аста во Фрайбургском университете после войны особенно тесно сотрудничал с Дитце во время процесса против Генриха Тилессена. Бывшие императорские офицеры Г. Тилессен и Г. Шульц 26 августа 1921 года недалеко от Гросбаха в Шварцвальде застрелили депутата рейхстага и министра в отставке Матиаса Эрцбергера, который 11 ноября 1918 года подписал перемирие и, в отличие от министра иностранных дел того времени Брокдорфа-Ранцау, выступил за принятие условий Версальского мира. Во времена Веймарской республики это политическое убийство осталось безнаказанным, так как бывшие бойцы фрайкора смогли бежать. После прихода к власти национал-социалистов оба они попали под амнистию и смогли спокойно вернуться в Германию. После гибели гитлеровского режима они оба были арестованы американцами и этапированы во французскую оккупационную зону. На процессе немецкой юстиции в качестве защитника блестяще выступал адвокат Дришель. Его речь присутствовавшие в зале студенты сопровождали топотом ног и аплодисментами. Французской оккупационной власти это доставило мало удовольствия. На оправдательный приговор она отреагировала жестко и незамедлительно: смещением судьи и отменой приговора (после этого Тилессен был приговорен к 15 годам тюрьмы), более строгой практикой денацификации и закрытием Фрайбургского университета. Ректор фон Дитце и председатель Аста Х.Х. Гётц, оба имевшие безупречно чистое прошлое, вступили в переговоры с оккупационными властями, которые согласились не закрывать университет, если явятся студенты, стучавшие на суде ногами. Эти студенты должны были предстать перед судом. Большинство студентов явились в суд и были в конечном счете оправданы. Так ректору удалось преодолеть сложную ситуацию.

К государственным экзаменам нам пришлось зубрить огромное число предметов. Естественно, были предметы, особенно в области медицины, в которых мы чувствовали себя особенно слабо. Нам пришлось искать ассистентов соответствующих институтов и клиник, которые нас более или менее натаскали к экзаменам. По дерматологии, например, мы отыскали доктора Пфистера (который позднее стал главным врачом в Карлсруэ). Для начала он спросил, когда день экзамена. А когда услышал, что через три недели, то ответил:

— Времени еще много, сначала съезжу в отпуск дней на четырнадцать, а потом дней за восемь вас натаскаю на «отлично».

Так как он знал, что хочет услышать соответствующий экзаменатор, то он учил нас тому, что надо было на практике, и дал соответствующие указания.

— Если, например, вас поведут на второй этаж в комнату с коричневой мебелью, то это — кабинет псориаза, соответственно и у пациентов будет псориаз.

Поэтому экзамен прошел как по маслу.

Во время подготовки к экзамену по патогистологии в патогистологическом институте мы должны были расставить на столе многочисленные гистологические препараты. С ассистентом мы рассматривали их, а потом должны были ставить диагноз, то есть указать, из каких тканей взят этот препарат. Мы углубились в исследования, когда в помещение заглянул электрик, подошел к столу, взял с него препарат, посмотрел его на свет и спросил:

— Это чё, язык?

Это действительно был язык.

По стоматологической хирургии моих однокашников особенно злобно экзаменовал профессор Эшлер, который во время войны работал по обмену в Японии. Во время того экзамена я невольно с неприятностью вспомнил свои солдатские времена, когда не терпелось никакой критики. Эшлер не прощал моим коллегам сомнений в том, что он рассказывал на лекциях, хотя приводил он фантастические примеры.

После экзаменов я стал свободным ассистентом (неоплачиваемым) во Фрайбургской стоматологической клинике у профессора Рема. Он был мастером полного протеза и мог великолепно продемонстрировать различные фазы лечения и способы снятия слепков.

Я не хотел покидать Фрайбург. Хотя он пока еще только восстанавливался, но природа там была великолепной. Там — крупнейший университет, духовный центр, признанные профессора, театр и огромные возможности для спорта. Где еще может быть такое? С утра на Пасху сыграть в теннис, потом на мотоцикле — на Фельдберг, чтобы спуститься на лыжах в Фалерлох, потом отправиться дальше в Баденвайлер, чтобы искупаться в термальном источнике, полюбоваться цветением деревьев в Кайзерштуле, а вечером отправиться в городской театр смотреть «Фауст» Гете!

Однако я вынужден был уехать из Фрайбурга. В 1952 году я начал работать в Дюссельдорфе. До этого некоторое время я проходил практику в качестве приглашенного ассистента в Базеле при профессоре Шпренге, известном швейцарском протезисте и ученом. Время работы в Дюссельдорфе характеризовалось особым отношением между учителем и учеником. Профессор Хойпль был моим образцом, наставником и другом. Мне доставляло большую радость, что я мог жить и работать с высокообразованным исследователем, шефом клиники, замечательным человеком. Под впечатлением от личности Хойгіля и Рема, у которого я учился «ремеслу стоматолога», начался мой путь преподавателя высшей школы. В 1968 году я стал ординарным профессором в Дюссельдорфе.

В последний год моей деятельности в дюссельдорфской клинике я имел счастье учить свою дочь, слушавшую мои лекции в качестве будущего врача-стоматолога и закончившую мой курс. В рамках моей главной задачи — подготовки будущего поколения и принятия на себя ответственности за это — было своего рода венцом моего труда и особым счастьем, которого лишены мои павшие товарищи из 24-й танковой дивизии, и не только они, все те, о которых я с грустью вспоминаю.

Особой чести я удостоился в 1978 году, когда за немецко-итальянское сотрудничество я был награжден президентом Италии Пертини орденом заслуги Итальянской республики с титулом командора. Таким образом, бывший унтер-офицер Вермахта был приравнен по чести к старшему офицеру.

После войны я полностью вытеснил из своей головы военные воспоминания. Совершенно другие заботы стояли тогда на переднем плане: получить профессию и совершенствоваться в ней. У меня не было времени думать о солдатах Вермахта. Редко я просматривал свои фотографии военной поры, в хронологическом порядке разложенные по альбомам. Лишь по прошествии многих лет я опять занялся военным временем. Этому поспособствовала телевизионная дискуссия о тривиальной литературе о Второй мировой войне. Тогда в студию, где уже находился популярный писатель Г. Конзалик и другие участники обсуждения, с опозданием пришел необычайно высокомерный журналист и литературный критик и сразу же, прямо как Deux ex Machina, потянул ход дискуссии на себя. Когда Конзалик мимоходом сказал, что завтра он просто сядет за пишущую машинку, чтобы перенести на бумагу замысел своего романа, литературный критик его грубо оборвал:

— Вы должны перестать этим заниматься и вообще не писать! — Потом начал распространяться, что у простого солдата была «вина». Какая вина? В чем состоит вина молодежи, рожденной в ужасные времена и обязанной стать солдатами? В чем вина молодого человека, который, будучи солдатом, стремился к миру, покою, свободе, к изучению профессии и к обычной жизни без военного подчинения и, прежде всего, без страха? Будучи солдатом, я действовал не по своей, а по чужой воле, я вынужден был подчиняться и выполнять приказы, потому что чувство долга было мне прочно привито. Я, как невинное дитя, как и многие другие, вынужденные надеть солдатскую форму, был вынужден воевать за мое Отечество, а после войны вдруг узнать, что ни за что бороться не стоило.

Доктор истории Вольфрам Ветте, придерживающийся левых взглядов, опубликовал во «Франкфуртер Альгемайне» статью «Легенда о чистом Вермахте». В ней он обсуждает действия генералов и их главных пособников. По его мнению, они несут гораздо большую вину за преступную войну, чем простые солдаты.

Я написал ему письмо, в котором поставил вопрос: как может простой солдат, который в действительности не мог сказать и слова, нести какую-либо ответственность?

«Я хотел бы вас спросить, можете ли вы себе представить, что мог сделать молодой солдат, не имеющий никакого жизненного опыта и знающий только, что на войне должен выполнять приказы и чья жизнь состояла из постоянного страха, именно смертельного страха? Как вы думаете, что бы произошло, если бы я во время боя сказал своему командиру танка:

— Стой! Хватит, я сейчас вылезу!

И куда? Или утром перед атакой я бы сказал своему фельдфебелю:

— Я сегодня в бой не пойду, потому что не хочу нести вину!

А мы, солдаты, знали последствия: верная смерть или строжайшее наказание! Мы знали приговоры, подписанные генералом Шёрнером, командовавшим нами. Или, как я узнал об этом позже, как генерал фон Мантойфель, такой же, как и Шёрнер, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами с бриллиантами, участвовал в ходе военного суда. Тогда случилось следующее: ночью советская разведгруппа захватила унтер-офицера и солдата. Двойной дозор не открыл огонь, не поднял тревогу и ничего не сделал для освобождения захваченных. Мантойфель приказал арестовать обоих дозорных и отдать под дивизионный военный суд. Никого не интересовало, сопротивлялись ли унтер-офицер и солдат пленению или у дозорных от усталости из-за постоянных боев просто слиплись глаза. Последнее можно было по-человечески понять, хотя это было и наказуемо. За упущение по службе один из дозорных был приговорен к двум годам тюрьмы. Однако снова подключился фон Мантойфель. Он потребовал смертной казни для приговоренного к двум годам. За «преступление», заключающееся в том, что усталый от боя солдат задремал, мало двух лет тюрьмы? Он был расстрелян 13 января 1945 года. Менее чем через четыре месяца этому военному насилию был положен конец.

После войны фон Мантойфель был осужден судом присяжных. Он ухватился за незаконченность расследования и отвел от себя смертный приговор. Однако суд указал на то, что фон Мантойфель действовал в соответствии с ясными мотивами.

Фон Мантойфель отсидел (только!) два месяца из своего срока. После процесса он не сказал ни слова сожаления, но, желая оправдаться, заявил, что для поддержания дисциплины вынужден был прибегать к жестоким мерам из чувства долга перед солдатами, желающими продолжать борьбу. Они имели право требовать от своих начальников, чтобы те защитили их в случае необходимости от отказывающихся выполнять свои обязанности жестокими мерами. И ни слова сожаления!

Я бы с удовольствием услышал мнение матери этого солдата, расстрелянного в 1945 году, по поводу действий и бесчеловечных представлений этого бывшего генерала. У Г. Фрашке можно прочесть, что фон Мантойфель обладал волей, хладнокровием, решительностью и был храбрым солдатом. Может быть, с чисто военной точки зрения это правильно, но полководец, не видящий в подчиненных ему солдатах людей, не может быть примером и масштабом для гуманности. И это является решающим.

У бывшего военно-морского судьи X. Фильбингера, требовавшего в самом конце войны смертельной казни солдата, мы тоже находим только оправдания и ни слова сожаления. Именно эти «верные линии» офицеры в гитлеровском государстве все время внушали солдатам постоянный страх, чтобы ни один из них не пришел к «неправильным мыслям» и не «выскочил из ряда танцующих».

Война всегда жестока, несет страдания и смерть огромному количеству людей. Это относится и к так называемым «справедливым войнам», которые ведутся, чтобы изгнать вероломного захватчика из страны. От Арминиуса, воевавшего с римлянами, до освободительных войн с Наполеоном в преступных целях использовались невинные дети, втягивались в вину и гибель. У них, так же как и у меня, было стремление к жизни и свободе.

«Если что-то прошло, то его уже здесь нет, ведь оно уже прошло», — говорит Мартин Вальзер в начале своего романа «Фонтан». Это относится и к солдатам последней войны, ведь они несут на себе печать переживаний чудовищной войны, развязанной преступной диктатурой. Солдаты, пережившие в одной дивизии время войны, создали общество, основанное на чувстве сопричастности, сохранившееся до сих пор. Было бы логично полагать, что солдаты 24-й танковой дивизии и 24-го танкового полка объединились в дивизионное товарищество.

Такие встречи бывших солдат сегодня иногда критикуют. На встречи моей 24-й дивизии собираются остатки небольшой группы, которая с каждым годом становится все меньше. Каждый из этого общества после 1945 года шел своим путем и как мог использовал ту свободу, которая ему была предоставлена в послевоенное время.

Важнейшим пунктом программы встреч является возложение венка к памятному знаку дивизии в память о павших товарищах. Товарищи, вместе с которыми мы должны были воевать на войне, те, что были вместе с нами и среди нас и которым не повезло выжить, должны были отдать свои молодые жизни с верой в Отечество, которое сегодня подвергает своих солдат поношению.

На этих встречах собираются товарищи, которые вместе в 24-й танковой дивизии прошли через огонь и воду, те, которым повезло уцелеть. Там же бывают бывшие офицеры, которые могут рассказать о некоторых интересных случаях. Так, бывший ротмистр

Бёке (воевавший на Западном фронте) рассказал о телефонном разговоре с командующим генерал-фельдмаршалом Моделем, когда танк «пантера» из его подразделения не мог пройти по дороге через выемку. Ведь этот танк был очень широким. Модель с чувством превосходства и полноты власти крикнул офицеру в трубку телефона:

— Если вы через эту выемку не переберетесь, я вас приговорю к смерти!

Бёке, раздраженный до этого тем, что Модель приказывал то, что нельзя было выполнить, пробурчал себе: «Если этот тип еще раз отдаст невыполнимый приказ и будет угрожать смертью, я просто дезертирую!»

В другой раз бывший командир дивизии имперский барон фон Эдельсхайм рассказывал о своем последнем военном дне. Командующий 12-й армией генерал Венк отправил генерала фон Эдельсхайма в 9-ю американскую армию, чтобы вести переговоры о капитуляции. Для этого фон Эдельсхайму два раза пришлось пересекать Эльбу на плавающем «Фольксвагене». Американский командующий был готов принять в плен всех военнослужащих, которые переберутся через Эльбу, в том числе и раненых. Однако он резко отказался принимать беженцев. Фон Эдельсхайм рассказывал, что это была наихудшая задача, которую приходилось ему когда-либо выполнять за свою военную жизнь.

Фон Кристен, бывший начальник оперативного отдела штаба дивизии, мог рассказать много интересного из своей богатой событиями офицерской жизни. Он и еще два офицера из оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск были главными действующими лицами в истории, демонстрирующей злоупотребление властью со стороны Гитлера, ставшего главным разрушительным элементом военной системы. В начале 1945 года начался полный развал Восточного фронта. Подполковник фон Кристен, служивший в Цоссене, в главном оперативном управлении, получил сообщение, что Варшава пала. Он передал сообщение подполковнику фон дем Кнезебеку, начальнику отделения, а тот доложил о нем дальше, начальнику отдела донесений полковнику фон Бонину. Все три офицера из этого донесения поняли, что Варшаву к тому времени было не удержать. Об этом происшествии они доложили начальнику Генерального штаба генерал-полковнику Гудериану, который согласился с предложением, что остатки гарнизона должны оставить Варшаву. Когда Гитлер узнал, что Варшаву оставили без его разрешения, то впал в бешенство и обвинил офицеров в измене. Приказ Гитлера об аресте ведущих офицеров оперативного управления проходил следующим образом. Штабы работали до раннего утра. Под утро фон Бонин сказал, что вчера у него был день рождения, однако из-за кучи дел он про него совсем забыл. А теперь он достал бутылку шампанского для короткого тоста с товарищами. В этот момент в помещение с картами вошел генерал Майзель с двумя старшими офицерами в стальных шлемах, вооруженными автоматами, для совершения ареста. Он спросил фон Бонина, как его фамилия. Тот ответил:

— Вам она прекрасно известна, а теперь давайте-ка выпьем шампанского!

Но офицеры в касках не шутили. Все три офицера были арестованы. И, таким образом, накануне вступления русских на немецкую территорию один из важных отделов оперативного управления был обезглавлен. Хаос поражения был приближен. Фон Бонина передали СД (службе безопасности) и таскали по разным концлагерям. А фон Кнезебек погиб на фронте.

Доктор Хубертус Шульц был до ранения под Сталинградом офицером разведывательного отдела 24-й танковой дивизии, а позднее начальником инспекции в танковом разведывательном учебном батальоне в Инстербурге. Командир этого батальона майор фон Хёсслин вовлек его в военное сопротивление, и в феврале 1944 года они встречались с начальником штаба полковником графом фон Штау-фенбергом. Задача батальона заключалась в том, чтобы в день «Икс» занять гауляйтерство, правительственные учреждения, телеграф и другие общественные здания в Кёнигсберге. Но, как известно, до этого дело не дошло. Шульца еще в июне снова перевели на фронт, Хёсслин через несколько дней после 20 июля был арестован и приговорен к смертной казни через повешение. Смертный приговор был приведен в исполнение 13 октября 1944 года. Благодаря абсолютному молчанию Хёсслина на допросах «Народной судебной палаты» Шульца не тронули.

Во время одной из встреч сделал доклад генерал-майор бундесвера в отставке Шульце-Ронхоф. Он был отправлен в отставку министром обороны Фёлькером Рюе за то, что выступил против решения Федерального конституционного суда, оправдавшего распространение пацифистского лозунга «Солдаты — убийцы», относящегося также и к солдатам бундесвера. Шульце-Ронхоф сказал, что решение это абсурдно и в высшей мере оскорбительно, точно так же, как если бы кто-то сравнил Федеральный конституционный суд с «Народной судебной палатой» Фрайслера.

60 лет назад, 4 августа 1944 года, мой танк был подбит. При этом, к самому великому счастью в моей жизни, танковая пушка была направлена прямо. Это позволило мне выбраться из танка через горящую башню. А командир из-за попадания в башню лишился обеих ног и не имел никаких шансов спастись. Я хотел отметить эту годовщину и отправил в газету «Франкфуртер Альгемайне» объявление в память о гибели еще трех командиров моих танков. Однако газета в публикации этого объявления мне отказала, так как оно было подано не родственником. Я был этим глубоко разочарован.

В последние годы я побывал в тех местах, где служил и воевал солдатом (за исключением России и Румынии). Повсюду я сразу же все находил, поскольку в целом все осталось неизменным и выглядит точно так же, как и тогда. Хотя в Брионе не было Ратуши, зато я сразу же нашел магазин семян, точно так же как и плац в Эпани, и памятный магазин в Лизье, казино в Дювиле и дорогу из Пармы в Болонью. Пляж в Виареджио было легко найти. Теперь, во времена массового туризма, он весь покрыт зонтиками и шезлонгами. Я также легко нашел то место, где 10 февраля 1945 года переправлялся через Вислу, однако моста там уже не было. Только бетонные быки напоминали о некогда большом деревянном мосте, по которому я убегал. Я с удивлением разглядывал паром, который бесплатно переправляет автомобили через Вислу, и удивился, что поляки за прошедшие после войны 46 лет так и не построили новый мост. Казарма в Загане стоит неизменной до сих пор, из ее окон, украшенных цветами, поглядывают солдаты, а у ее ворот ждут девушки, как и тогда, в 1941–1943 годах. У входа на круговую дорожку стоит теперь Т-34, а орел со свастикой давно исчез. Хотя центр Загана изменился, но вокзал выглядит точно так же, как на моей фотографии 1943 года. Участок местности между Милецем и Дебицей, где подбили мой танк 4 августа 1944 года, я смог сразу же показать моей жене. Ряд тополей стоит до сих пор, так же как и амбар, где меня перевязывали. Только окаймляющую дорогу сейчас покрыли асфальтом.

А люди? Изменятся ли они когда-нибудь?

На этот вопрос можно ответить, взглянув на два снимка с играющими детьми у цепей ограждения Триумфальной арки в Париже. Как будто это дети одного года рождения, хотя одна фотография сделана в 1943-м, а другая — в 1993 году. В любви детей качаться на цепи за 50 лет ничего не изменилось. А из детей вырастают взрослые. Поэтому мы знаем, что не случится больше никаких войн. Но мы не знаем, когда, где и как часто они еще будут.

На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте


Освобождение — дорога домой со страхом и счастьем | На танке через ад. Немецкий танкист на Восточном фронте | Примечания