home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV

Официанты с офицерской выправкой разносили ботвинью, подозрительно похожую на свекольник. К тому же из старой свеклы. Князь Багратиони задумчиво сидел над тарелкой, вспоминая солнечные блики на фамильном столовом серебре. Тогда, в Новокрещеновке, в Костромской губернии, в его имении, в свекольнике зеленела нежная молодая ботва. Вот то был свекольник, никакой аристократической ботвиньи не захочешь. Здесь лишь тень и русских блюд, и русской жизни… Придешь в этот штаб «Лиги» — глаза невольно ищут паутину, так и кажется, что она свисает с портретов Николая II, великого князя Николая Николаевича, Колчака, Врангеля… Но на уборщиц жаловаться нельзя, нет паутины, а вот затхлость есть. Суетятся люди в старых мундирах со старыми погонами — костюмированный бал! А они словно не понимают, всерьез пишут циркуляры, всерьез перекладывают стопки бумаг и газетных вырезок. Новое дело нашел себе фон Лампе: составлять ежедневный обзор советской прессы, бюллетень вывешивать, это, значит, чтобы показать сменовеховцам, как в Совдепии плохо. Вовсю пишут о политических процессах, уповая, что «скорпион отравит сам себя» — так предпочитает теперь выражаться генерал Шатилов. Однако снова Россия — держава великая, индустриальная держава, и шагает вровень со всей Европой, даже чуть впереди. И это после такой разрухи, таких сражений, после интервенции, после Брестского мира, когда, казалось, еще немного — и от бескрайних просторов останется одно княжество Московское! Но об этом говорить господам из «Лиги» неинтересно. Придется же признавать вклад большевиков в величие и славу русской земли.

Багратиони поднял глаза. За столиком в углу сидел аккуратненький человек — и волосы, и пикейный пиджак (явно не по сезону), и чесучовые брюки — остатки былого гардероба — все белого цвета. Багратиони знал его: тайный советник Любимов, бывший, разумеется. Последние средства тратит на церковные требы, заказывая молебны во благополучие земли Российской. Тоскует. Однако ехать домой не может: дети держат на чужбине, и путешествует он то к дочери в Лондон, то к сыну в Брюссель. Поездки, видно, сильно истощили кошелек бывшего тайного советника, и церковная служба нынче не дешева, вот и приходится давиться обедами ресторана «Лиги по борьбе с III Интернационалом».

Возле столика князя остановился знакомый официант, был когда-то адъютантом адмирала Кедрова, Алексей Заботин.

— Добрый день, князь, могу похвастать, посол Майский подписал мое прошение о репатриации. Так что, коль вы не против, обслужу напоследок. Нашего полка многие удовлетворены в прошениях. Только вот Борис Лиханов… Но он хочет ехать в Австрию, подать прошение там, у него в Вене родня уже получила советские визы, и он надеется… Как вы считаете, ваше сиятельство, я еще гожусь в Красную армию?

— Неужто не навоевались за столько-то лет в белом движении?

— Воевать, ваше сиятельство, меня этому, извините. ремеслу с девяти лет, как папенька с маменькой в 1-й Киевский кадетский корпус определили, обучали. Кадровый офицер, и если Родина сочтет возможным, почту за честь. Мы с вами, слава богу, в цивилизованном мире живем, международные соглашения, Лига наций, правительства договариваются, как воспитанные джентльмены, однако некоторые действия, и особенно заявления немцев, настораживают. Заставляют задуматься. Я штабист, и сейчас кое-что читаю по стратегии, предложу свои услуги, я не отстаю от военной науки, стараюсь. За Родину ведь! — произнес он с придыханием, и это не было актерством.

— Так что же вы хотели мне напоследок принести? — Багратиони намеренно сменил тему.

— Макрель очень свежая, и наш Евгений Александрович (Заботин имел в виду повара, носящего аристократическую фамилию Дурново) приготовил ее наподобие судака-орли. Ну, прямо-таки московский аглицкий клуб… — Заботин рассмеялся. — А еще есть грибы.

— Какие? — живо поинтересовался Багратиони.

Заботин развел руками:

— Шампиньоны, конечно. Где ж тут рыжиков взять? Приеду домой, пойду в лес, наберу рыжиков, залью сметаной… — у бывшего штабс-капитана было такое лицо, что Багратиони стало больно.

— Боже мой, — вздохнул Заботин. — Не понимаю, зачем вы, князь, с вашим-то состоянием, простите, все же знают, что вы успели перевести в швейцарские банки практически все, — вы-то почему нашими нищенскими обедами не пренебрегаете?

Багратиони улыбнулся:

— Здесь я слышу за столом русскую речь, если угодно, штабс-капитан. Что же, несите грибы, несите макрель…

«Мда, — подумал Иван Яковлевич, — почему я давлюсь их дешевыми обедами…»

Багратиони вдруг вспомнил непротопленный, сизый в мрачном свете пасмурного осеннего дня кабинет Дзержинского. Хозяин кабинета, в накинутой на плечи шинели, присел на уголок письменного стола. У окна стоят Артузов и Петерс. Сам он сидит напротив Дзержинского на диване и, слегка жестикулируя, говорит, стараясь придать своему тону больше беспечности:

— Напрасно, напрасно, Феликс Эдмундович, вас волнует проблема моего отхода. А зачем мне вообще уходить? Мы же с вами прекрасно понимаем, что, когда мы их выгоним вон, они будут стремиться достать нас оттуда. И вот тогда я буду нужен куда как больше, чем в штабе Врангеля. Вот о чем я думаю, так это в какую страну попаду и чем буду полезен, так сказать, в стране пребывания. Честно говоря, полагаю, Врангель видит свои тылы либо в Югославии, потому что кузен бывшего Николая II никогда не откажет ему в приюте, либо в Англии, где у Врангеля покровители и финансисты.

— И как же вы себя представляете, к примеру, в Лондоне? Сфера вашей деятельности… — в голосе Дзержинского Багратиони почувствовал заинтересованность. От окна живо обернулся Артузов, у него нервно дергался ус, вчера ему прокололи десну, довел-таки до флюса. Медлительный, раздумчивый Петерс покивал, словно согласился с какими-то собственными мыслями.

— Давайте рисовать картинку, — Иван Яковлевич сел поудобнее. — И так, я, князь Багратиони, потомок грузинских царей, эмигрирую от «этих ужасных большевиков» без особой борьбы с ними и живу в Лондоне… Это к среднему слою эмигрантов в Англии относятся равнодушно-настороженно. Те, кто имеет на островах валютные ценности, считаются почти что англичанами, во всяком случае, им могут даже сделать исключение и принять в подданные Его Величества короля. Возможно, я куплю землю у какого-нибудь обедневшего баронета и заживу своим замком. — Багратиони посерьезнел. — Поскольку до Англии еще далеко, я распорядился своим имуществом, в основном тем, которое отец и дед поместили в заграничные банки.

— Советская власть разорится, если вы станете у английских баронетов замки покупать, — пошутил Дзержинский.

— Но вы же, Феликс Эдмундович, — в тон ему ответил Багратиони, — не можете мне выделить пособие на натурализацию. А я все же природный князь и забыть об этом не могу. Да и голого-босого меня в приличное общество не пустят. Откуда же я вам стану информацию добывать?

«Да, кажется, я ему так тогда и сказал, — Багратиони отодвинул от себя тарелки, облокотился о стол. — И вообще моя работа все же дала неплохие результаты, хотя готов голову прозакладывать, Феликс Эдмундович, Царствие ему Небесное, тогда не верил в крупный успех, — не без гордости подумал Багратиони, — Чего только стоило расстроить переговоры Врангеля и фон Лампе с представителем рейхсвера Феттером, не исключено, что он член НСДАП. А хотели они договориться, рассчитывая на контакты Врангеля в британских верхах, о совместном выступлении против Советской России. Это было как раз тогда, когда Черчилль объявил «крестовый поход» против большевизма, когда Великобритания разорвала только что установленные с Советской республикой дипломатические и торговые отношения. Тогда я только познакомился с Робертом Ванситартом. Он, конечно, далеко не левый либерал, просто здравомыслящий политик, много лет занимающий пост постоянного заместителя министра иностранных дел. Он понимал (и сейчас понимает), за кем будущее. Уж, во всяком случае, не за Врангелем. И хочется думать, не за такими, как Феттер. Особенно помог мне Ванситарт в тридцатом году, когда англичане ввели эмбарго на торговлю с Советским Союзом и было нужно, было просто необходимо бороться за его отмену. А это значит, следовало создавать в «высоком лондонском кругу», как сказано в незабвенном «Онегине», мнение, что без русской свинины и русских мехов нельзя жить на белом свете. Это мнение должно кочевать по гостиным, сдабриваться разговорами, что советские русские вовсе не дикари, вот, посмотрите на посла Майского и его супругу, обычные европейцы, вполне воспитанные и образованные люди… И вообще, если бы Советы были… ну, чем их превратно считают, разве Нэнси Астор сопровождала бы мистера Шоу в его поездке в СССР? И приходилось галантно крутиться вокруг психопатки Астор, приходилось восхищаться ее красотой, умом и убеждениями религиозной сектантки и политической авантюристки. Все для того, чтобы потом в парламенте леди Астор, депутат от Плимута, говорила о необходимости отмены эмбарго на торговлю с Россией, стараясь убедить других депутатов. Вряд ли все решило только одно общественное мнение. Экономика Англии сразу ощутила результаты эмбарго на ввоз советских товаров. И в конце концов торговые отношения были возобновлены. Саймон, тогдашний министр иностранных дел, приписал этот успех себе, ну да бог с ним, с сэром Джоном».

Отсчитывая каждый шиллинг, расплатился за обед мсье Любимов. Улыбнулся старческой просветленной улыбкой. Славный человек, и, к счастью для себя, кажется, так и не осознал необратимость перемен.

Багратиони остался в зале один. Гурманствуя, смаковал кофе, тянул время.

Несколько дней назад Багратиони получил разрешение Центра на контакт с Дорном. Полтора года он присматривался к этому человеку. Потому-то и возобновил неожиданно для всех отношения с генералом Шатиловым, стал появляться в штабе «Лиги». Дорн, пожалуй, нравился Ивану Яковлевичу. Спокоен, корректен, исполнен достоинства. Слушая его лекции, Багратиони пришел к выводу, что Дорн великолепно владеет эзоповым языком — умение крайне полезное в разведке. Лишен суетливости — тоже похвально. Профессионал-разведчик, Багратиони замечал за Дорном некоторые промахи, но их можно списать, скажем, на молодость. А вот и он. Быстро прошел через зал, сделал вид, что не заметил князя, сел за самый дальний столик. Вот и Заботин уже спешит к нему, и ему, видимо, предлагает макрель и грибочки.

«Последнее, что стало известно о нем в Центре, оказалось слишком настораживающим, — размышлял Багратиони, исподволь наблюдая за Дорном. — Резидент, потерявший агентуру и сам, однако, уцелевший. Случайность или предательство? Демидов хочет знать наверняка. Он предлагает мне открыться Дорну. Если за этим последует провал, то… Спасать меня Москва не станет. Это я знаю. Мной готовы пожертвовать, чтобы просветить резидента, в котором, вероятно, заинтересованы уже больше, чем во мне? Разве мало жертв положено на алтарь Отечества, чтобы сожалеть еще об одной? — Багратиони стало горько. — Дзержинский никогда не пошел бы на столь крайний шаг. Нельзя же покоряться страху и подозрительности до такой степени, чтобы не доверять самым проверенным? К тому же связной уже приносил от Дорна разведданные. И кое-что передала ван Ловитц. Если бы Дорн оказался «перевертышем», он дал бы «дезу». Тем более Гейдрих сейчас делает все, чтобы скомпрометировать советских военных специалистов, особенно отмеченных дворянским происхождением. Списки Дорна оказались точными. Не стал бы «перевертыш» разоблачать вражеских агентов, ему за то головы не сносить. Да, Демидов осторожен, и правильно, поэтому и выжидали полтора года. Но раз СД отправило Дорна сюда, нужно искать, чем он будет полезен Центру здесь. В Германии он внедрялся последовательно, прошел путь от штурмовика до офицера службы безопасности. Начать здесь с нуля — значит потратить годы… Демидов считает, я должен помочь ему. А как, если молчать о главном?! Глупость! Как это у Киплинга? «Мы с тобою одной крови — ты и я…» Вот почему мне нужно раскрыться перед ним. Кажется, я и сам становлюсь слишком подозрительным. Да и последнее задание я смогу выполнить, имея источник надежной информации не только здесь, но и в Германии. Кроме Дорна, рассчитывать не на кого, Демидов так и передал. Нам с Дорном предстоит выяснить возможность англо-германского союза. Немцы безусловно к нему стремятся. А вот позиция кабинета Болдуина и недавно назначенного главой Форин офис Идена пока неоднозначна.

А как мне держаться с Дорном? Как старый товарищ, наставник? У нас разный опыт, его опыт тяжек, он не мальчик, чтобы его наставлять. Эдак по-отечески? А если он не примет подобного тона, а не приняв, не доверится? Мы равны в нашем деле? Мы соратники? Гм, такой, оказывается, сложный вопрос! Этика! А работать мы сможем, только целиком доверяя друг другу. Дорн не может быть юношески открыт — против этого весь его опыт разведчика. А что, если я с ним буду юношески открытым? Ответит тем же?»

Багратиони поднялся, точно рассчитав момент, когда официанты, заскучав ждать припозднившихся клиентов, вышли из зала, и направился к столику Дорна.

— Добрый день, мистер Дорн… Разрешите?

— Прошу, князь.

Багратиони присел, внимательно посмотрел на Дорна.

— Должен заметить, — начал с улыбкой, — вы стали лучше выглядеть, мистер Дорн. До сегодняшнего дня я ловил себя на ощущении, что вас мучает некая неопределенность. Неопределенность положения? Но, кажется, обстоятельства меняются. Говорят, вы возобновили контакты с вашей родиной? — Багратиони постарался вложить в эту фразу двойной смысл и, кажется, добился своего — Дорн глянул настороженно. — Что же вы привезли из Берлина, молодой человек?

Иван Яковлевич готов был поклясться, Дорн не понял. Поэтому не отреагировал на пароль. Конечно, он же ждал кого угодно, только не «белую сволочь», вот и сказал:

— Я давно не был в Берлине… — и тут лицо его изменилось, застыло, в глазах мелькнул ужас.

— Я не провокатор, успокойтесь, Дорн. Я тот, кого вы ждете. Этот вопрос ранней весной 1929 года задала вам Ингрид ван Ловитц, когда вы пришли к ней на явку в дом фрау Штутт, крестной матери настоящего Роберта Дорна. Что вы ей ответили? — Багратиони подбадривающе улыбнулся и снова спросил:

— Так что вы привезли из Берлина, молодой человек?

Дорн не смотрел на князя. Молчал, борясь с собой. Багратиони подумал, что сейчас он поднимется и уйдет. Прошли долгие, напряженные секунды, и все-таки Дорн ответил:

— Что оттуда можно привезти в эти трудные времена, но в следующий раз я привезу все, что захотите, — это и был отзыв.


предыдущая глава | Сиамские близнецы | cледующая глава