home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement





Глава 44

С приходом настоящей, полноцветной и буйной весны мне, как всегда, стало намного легче, проще и веселее существовать. «Вот теперь-то, стало думаться мне, уж если и придет очередной удар судьбы, я приму его стойко и твердо, это ведь ничего, если все-таки поначалу самую чуточку подберусь и втяну голову в плечи».

Самое большое жизненное удовольствие мне доставляло бесцельное блуждание по живописным окрестностям Аскер Бада. Естественно, что мельница и водопад были мною посещаемы чаще всего. Один только вид монументальных серо-белых валунов, из которых людьми ли или же самой природой были сложены широченные каменные пороги, по которым с торжественным, свободным и гордым рыком ниспадали пенно-струйные потоки, рождая во мне благоговейное, полетное и возвышенное чувство.

В самом низу эти веселые потоки, ничуть о том не печалясь, с энтузиазмом разбивались на тысячи цикадами поющих ручейков и с нежным урчанием мягко текли дальше до дружеской встречи друг с другом. И столько щедрой, живой энергии выделял водопад, что, но это понятное дело, прудик, являющийся логическим итогом всего этого великолепия, ничуть не замерзал даже в самую суровую норвежскую зиму.

Удивляло меня лишь то, что сам пруд всегда имел совершенно спокойную, почти зеркально гладкую поверхность, по которой лишь время от времени пробегала трепетная, по-девичьи застенчивая рябь. Далее чуть зеленоватая вода по всему периметру пруда поэтично стекала вниз (невольно мне вспоминались школьные строки: «Фонтан любви, фонтан живой! Принес я в дар тебе две розы. Люблю немолчный говор твой и поэтические слезы. Твоя серебряная пыль меня кропит росою хладной. Ах, лейся, лейся, ключ отрадный. Журчи, журчи свою мне быль!»), а уже внизу она превращалась в весьма бурную и своенравную речушку, упрямо несущуюся вперед и вперед по крупным и круглым, как футбольные мячи, камням.

Нет, мне и впрямь не на шутку казалось, что водопад желает рассказать мне некую историю, что-то о насильно выдаваемой за нелюбимого замуж юной крестьянской девушке, но уловить смысл до конца я пока еще не была способна.

Сама же мельница, вся в окружении высоких и стройных, но уже старых сосен, представляла комбинацию архаичного бревенчатого сарая с массивными, явно пристроенными много позже четырехугольными колоннами из белого камня. Все сооружение венчала небольшая дощатая клеть красно-коричневого окраса с телевизионной спутниковой тарелкой на крыше, с боков же к мельнице примыкали огромного диаметра трубы и вместительные металлические контейнеры.

«И тогда, помолившись Богу и храбро предав ему в руки страдающую нежную свою душу, Сульвейг-Сольвейг закрыла глаза и без единого звука прыгнула вниз на камни», – каждый раз на этом месте просто как сущее наваждение лился мне в уши чей-то печальный шепот.

А еще я полюбила стоять на массивном, трехопорном, сложенном из тех же булыжников, очень каком-то провинциальном и необыкновенно милом мостике. Как мне было невероятно приятно всем животом прижиматься ко всегда теплым и будто бы живым поручням; обозревать неспешные воды, забываться в зыбкой игре отражений старинных бревенчатых построек на каменных столбах, чувствовать себя под защитой мощных, никак не менее чем столетних, деревьев.

Ах, надо же, теперь по многу часов я позволяла себе ничего не делать и при этом теперь нисколько не чувствовала себя виноватой бездельницей. Такое случалось со мной лишь в далеком детстве на маминой даче. Только смотреть, только вдыхать полной грудью чудесные весенние запахи, а еще иногда валяться на свежей, еще ярко-ярко изумрудной травушке-муравушке под пьянящим нежарким солнышком. Как же приятно совсем ни о чем не думать. А ведь месяц назад я целыми днями раздумывала исключительно о себе и своих бедах. Как страшно я о них тогда горевала, и какое же сейчас наступило блаженное облегчение!

Все глубже, дальше и больше я приучалась жить медленно, неспешно и несуетливо, время от времени надолго замирая от удивительного сердечного восторга, прямо посреди дороги заглядевшись, например, на кудреватые розово-сиреневые облака-лошадки или чутко вслушиваясь в нежный и тихий шепот мудрых и добрых деревьев…

От нашего санатория к церкви и затем к автобусной остановке вела красивейшая тенистая аллея, где вдоль аллеи с одной стороны бежала ее закадычная подружка: мелкая, но звонкая речушка, а с другой – кудреватые рощицы чередовались с плантациями неких посадок. Весна пришла, о Господи, хорошо-то как, и какое же наступает буйство чувств и красок в человеческой душе! Идешь, а водичка звенит себе по камушкам-колокольчикам, а в рощах на разные лады распевают-свистят счастливые птицы; женственно-нежный ветерок гладит по лицу и ласково путает волосы путника, и тут же клейкие молоденькие листочки шепчут ему свои вечные любовные признания – жизнь, несмотря ни на что, продолжается!

Церковка, та тоже хороша была необыкновенно: сложена из красно-розового кирпича, по-хорошему затейливая своими фантастическими башенками и стрельчатыми окошками; в весенне-летнее время с цоколя до крыши увитая вьющимися розами, а при ней журчит-мяукает фонтанчик в виде лесенки и стоят веселые леечки всех цветов радуги для полива пышно цветущих кладбищенских цветов.

С самого детства, сколько сама себя помню, питаю я особую склонность к пребываниям на кладбище, и не раз и не два там меня посещали удивительные видения, в моем собственном понимании совершенно необъяснимые каким-нибудь гипнозом или же там повышенной впечатлительностью личности.

Кладбище при норвежской церкви было настолько ухоженное и уютное, я бы даже назвала его домашним, что там прямо можно было умиротворяться и расслабляться хоть днем, хоть ночью. Вот единственное, чего не существует на западных кладбищах и никогда там не происходит, так это тех мистических происшествий и инфернальных загадок, тех леденящих душу предчувствий, что сейчас кто-нибудь этакий, с параллельного света, страшный и до жути интересный где-нибудь тут себя покажет или как-то по-иному даст знать о своем присутствии. В норвежских же местах вечного покоя можно быть абсолютно уверенным, что никто тебе и не покажется и не примерещится, а если и покажется по случайному недосмотру, то уж постарается никак и ничем себя не проявить либо из-за всем тут присущей вежливой отстраненности, либо же из-за вполне понятных опасений нарушить чужое индивидуальное пространство. Недаром в скандинавских сагах даже мертвые были обязаны подчиняться всем тем же общественным и моральным законам, что и живые, если уж умершим случалось по некоему неведомому недосмотру очутиться среди живущих. Интересно, что даже самые ужасные по нраву мертвецы в тех легендах ни разу так и не попытались поставить под сомнение такие строгие правила приличного общественного поведения. Видно, только в моих родных краях что ни мертвец – то вурдалак и хулиган.

На аскербадовском кладбище, впрочем, как и на остальных, очень аккуратненькие и совсем простые надгробия, большей частью ничуть даже не полированные, ровными рядами без затей располагались на высоком открытом и светлом холме. Аккуратно подстриженные кустарники, несколько вековых каштанов, ритмично чередующиеся сосенки и кипарисы, неизменные анютины глазки и разноцветная герань возле каждой могилки – вот и весь западный кладбищенский дизайн. Да, еще возле каждой могилки имеется фонарик, который с наступлением сумерек сам автоматически зажигается и начинает изливать во тьму свое мягкое, палево-розовое свечение – поэтому когда темнеет, на кладбище становится еще красивее, уютнее и романтичнее. Вдоль кладбищенских аллеек там и сям сверкают крашенные в белое невысокие деревянные скамеечки в окружении хора круглых модерновых неоновых ламп. Ну парк культуры и отдыха, да и только!

В этом задумчивом парке однажды совсем случайно я обнаружила три могилки совсем молоденьких русских мальчиков – советских военнопленных, погибших во время Второй мировой войны, да так и оставшихся лежать в чужой им скандинавской земле. Я по возможности регулярно принялась приносить им свои скромные и самодельные букетики из полевых цветов и трав и по этой причине начала посещать кладбище и церковь довольно часто. Как-то раз, когда я по обыкновению тихо присела на скамеечку возле могилки самого юного, девятнадцатилетнего, из погибших русских юношей, медитативная кладбищенская сень, видимо, оказала свое влияние, и как в полусне перед моим внутренним взором отчетливо встали картинки других похожих посиделок вблизи другой милой сердцу могилы, только много лет тому назад.

Таисия Андриановна, боевая моя бабушка, считала совершенно недопустимым спускать воспитуемому ребенку какие-либо провинности. «Балованные дети – родительские слезы, потом родители сами себе станут локти кусать. Только строгое и требовательное воспитание закаляет характер ребенка и делает из него что-то похожее на человека», – настойчиво повторяла она неизменную свою присказку каждый раз, когда мама робко пыталась оградить меня от очередного, полностью заслуженного с точки зрения бабушки наказания. Я же, естественно, имела со столь принципиальной Таисией Андриановной тяжелые и частые конфликты, очень для меня болезненные, от которых не могу полностью освободиться и до сих пор, а хваленые норвежские психологи, которые их вытащили из глубин памяти, теперь бессильно разводят руками и делают «большие глаза».

Училась я всегда хорошо, на лету играючи схватывала суть любого предмета и объяснения, так что из-за учебы претензии ко мне предъявлялись изредка. Зато у меня были другие слабые места: вдвойне и втройне всыпала мне бабушка за красночернильные замечания-приговоры в школьном дневнике по поводу слишком живого и непосредственного поведения в школе, хотя, может статься, и вправду шаловливого, а еще за то, что я, по ее мнению, очень плохо ела.

Это здесь в Норвегии учителя учеников по головке гладят и стараются говорить о них только позитивное, а еще с родителями ребенка об их ребенке беседуют строго с глазу на глаз. В советской же школе педагоги как бы соревновались между собой, чтобы как можно красочнее описать всякие шалости, упущения и недостатки своих подопечных перед полным собранием родителей, чтобы у тех уши от стыда за чадушко горели. А в дополнение ежедневно информировали обо всех отклонениях в дисциплине и оценках через школьные дневники, которые бедный ученик каждую неделю обязан был давать на подпись своим родителям.

Лет пять назад совсем случайно я наткнулась на те свои старые дневники и с неприязнью их пролистала: «визжала на перемене», «в столовой вылила в умывальник яблочный компот и выбросила картофельное пюре» – гласили красные надписи на первой странице дневника семилетней девочки, да и на остальных страницах были подобные. Стало уже интересно, где, по мнению учительниц, должен был визжать сорок пять минут неподвижно отсидевший урок маленький ребенок? Или дети вообще не должны ни визжать, ни двигаться?

А уж еду школьного приготовления я в принципе не переваривала, хотя, как я теперь это понимаю, явно испытывающая разнообразные комплексы по поводу еды бабушка строго-настрого велела мне съедать все и не копаться в моих капризных «люблю – не люблю», «вкусно – не вкусно». «Вот во время войны люди умоляли хоть о корочке хлеба, хоть о маленькой картофелине. Тебе должно быть стыдно за себя перед ними», – не уставала она напоминать мне. Кстати сказать, сама Таисия Андриановна умела отменно, разнообразно и вкусно готовить, а по ее словам выходило, что «не красна изба углами, а красна пирогами», поэтому я поесть любила и мне самой казалось, что я кушаю хорошо.

Очень худенькой меня отродясь никто не видывал, как, впрочем, и толстенькой. Мальчишки-одноклассники прозвали Веронику Селезневу, то есть меня, Нефертити (мы как раз начали по истории проходить Древний Египет). Они считали, что лицом я похожу на загадочную, фантастически длинношеею царицу древнего царства, хотя, если быть до конца честной, гораздо чаще кричали вслед не «Нефертити», а «не вертите!». По их незамысловатым понятиям супруга великого царя Эхнатона любила покачивать бедрами и даже вертела хула-хуп, чтобы лучше получалось.

А и вправду мне теперь самой кажется, что в те годы шея моя выгибалась прямо-таки по-балетному, гордо неся маленькую головку; широко развернутые, но уже ставшие мягкими и плавно покатыми плечи, длиннющие, развитые и сильные ноги при еще узких бедрах и грудки – заостренные песочные кучки довершали сходство с какой-нибудь там Исидой или Хатор на фресках в древних пирамидах.

Одна только мама отчего-то думала, что ее дочь – вылитая златокудрая озорница Анжелика, остальным такое даже в голову не приходило. Много позже я узнала: оказывается, супруги-сочинители Анн и Серж Голон на самом деле были вовсе не французами, а русскими эмигрантами, и потому наверняка описали в своем романе какую-нибудь русскую девчонку сорви-голова вроде меня.

Так вот что касается еды, то скушать целиком обед Таисии Андриановны, например полную пиалу салата оливье в качестве закуски, потом тарелку мясных щей, или борща, или же куриного бульона с клецками, огромный поджаристый антрекот с подливой и картофелем фри и после всего выпить густейшего вишневого киселя в качестве десерта, было больше чем суровым испытанием для одиннадцатилетней девочки.

Однако бабушка неукоснительно и сурово требовала, чтобы и крошки не оставалось на тарелках после обеда, уверенно и властно ссылаясь на мучительный голод во времена различных войн, великих социальных потрясений и прочих бесчисленных бед и лихолетий. «Кто плохо ест, тот так же и работает!», а еще «Кто плохо ест, того ждет голодная и бедная жизнь!» – с непоколебимой убежденностью утверждала она.

Иногда она ставила передо мной часы.

– Даю тебе ровно четыре минуты на доедание обеда!

– Ну, а если не стану, тогда что?

– Ты знаешь сама, что тогда…

Так мне доводилось время от времени сидеть в темном, без света туалете и по три, и по четыре часа, а иногда, правда редко, даже больше, дожидаясь прихода с работы мамы, чтобы разрулила семейный конфликт. Зато я научилась сама себе сочинять затейливые сказки, придумывать скульптурные и архитектурные композиции и мечтать о будущей счастливой и взрослой жизни без бабушки. Я там, в темноте, иногда принималась горько рыдать и очень себя тогда жалела.

Наиболее суровые конфликты приключались, когда в домашнее меню включалось какое-нибудь особо ненавидимое мною блюдо, например гречневая каша, а тем более с молоком. До сих пор не пойму, отчего я так отчаянно ненавидела эту самую кашу. Вот сейчас я бы пообедала гречкой с превеликим удовольствием, и жаль, что эту крупу практически невозможно найти в Норвегии. Просто, наверное, в детские годы сильно меня доставали, и я автоматически отвергала все подряд.

В очередной раз настойчивая бабуся решительно поставила передо мной окаймленную цветочками тарелку с нелюбимой кашей и посмотрела строгим взглядом сильно раскосых, необычного желто-зеленого цвета, потрясающе крупных глаз. На самом деле широкоскулое бабушкино лицо отчетливо и честно проявляло всю адскую евразийскую смесь кровей, и мало кто из окружающих нас знакомых и незнакомых мог долго выдерживать тот ее предельно властный, энергетически концентрированный, почти как лазерный луч, сразу отбивающий охоту ко всякому сопротивлению, гипнотический взгляд. Обычно люди сразу же обмякали и старались как можно быстрее отвести глаза. Бесчисленные поклонники обрывали наш домашний телефон, куда только ее не приглашали и что только не сулили-дарили, даже я на свое счастье часто ходила с ней и с ними на концерты, в театры и в рестораны, где могла заказывать все, что только хотела, а также не доедать откушанное и не допивать поданные официантом соки.

Таисия Андриановна была железно убеждена, что воспитание ребенка не должно пускаться на самотек и не прекращаться ни на минуту, а также переполнена была кипящим желанием выковать из меня то, что надо. Однако кование моей личности, по ее собственным оценкам, шло из рук вон плохо да еще вкривь и вкось.

Тут к моей превеликой радости ее как раз кто-то резко затребовал к телефону, она удалилась в большую комнату, а мне выдался редкий шанс незаметно избавиться хотя бы от половины ненавистной каши. Не теряя ни единой драгоценной секунды, я с тарелкой бросилась в туалет, где быстро уменьшила кашу в объеме, но так, чтобы было не очень заметно. Довольная оборотом дела, я тихонечко повернулась, чтобы незаметно вернуться с тарелкой обратно в кухню, но здесь… бабушка с лицом, искаженным до полной неузнаваемости, а до того с вполне милыми чертами, и как-то очень странно вздыбленными, много рыжее обычного, волосами.

Сказать, что она испепеляла все вокруг взглядом, значит ничего не сказать. Сказать, что я перепугалась, что она либо сразу убьет меня на месте, либо сама прямо сейчас умрет от острого сердечного приступа, тоже означает поведать лишь сущие пустяки. Невыразимым, безысходным ужасом было то, что я почувствовала в эти бесконечно тягучие и липкие мгновения: я абсолютно искренне готовила себя к мучительнейшим испытаниям, может быть, даже к гибели.

Меньше чем через три минуты бабушка выволокла меня, оглушенную и пока еще молчаливую, на лестничную площадку перед нашей квартирой и с грозным прощальным напутствием: «Не нравятся порядки в нашей семье, отправляйся в другую. Позвони своему особо заботливому папочке, пусть он поселит тебя жить в своей мастерской. Здесь у нас ты больше не живешь! Исчезни с моих глаз навсегда и больше не появляйся!» – она нарочито громко захлопнула передо мной нашу обитую рыже-коричневым дерматином дверь, демонстративно заперев ее на все замки.

Я в чем была: в стареньких заплатанных джинсах и в розовой кофточке с вышитыми на груди голубенькими цветочками неизвестных ботаникам вида оцепенело осталась стоять одна, но через несколько секунд отчаянно заревела и всем телом принялась биться в запертую дверь. Внутри меня что-то стало невыносимо клокотать и рваться наружу, вдруг сделалось невозможно больно дышать. Особенно заныл участок груди примерно в районе сердца. Вскоре сердечная мышца сжалась в кулак и принялась уверенным внутренним боксером тяжело ударять в виски и под ложечку: удар за ударом, удар за ударом без всякой остановки, без крошечной паузы, без малейшего снисхождения. Помнится, я даже завизжала от нестерпимой пытки, потом завыла, как собака, которую случайно прищемили. С каждым разом беспощадный кулак все крепчал и крепчал, но с какого-то мгновения внутренности мои как бы тоже ожесточились и заострились – в буквальном смысле все там стало намного жестче и как бы даже ощетинилось сверкающими булатными клинками. Явственно чувствовалось, как внутренние органы затвердевают стальными конструкциями и каркасами.

Все мягкое, нежное и трепетное, все мои внутренние цветы и бабочки, наоборот, быстро скукожились и совсем перестали существовать и беспокоить. Теперь уже лихо приходилось самому кулаку, и он, окровавленный и поврежденный, начал затихать и затухать, пока мое глупое напуганное сердце не растворилось совсем, будто бы его и вовсе никогда не существовало. «Наверное, я тоже становлюсь человеком сталинской закалки, совсем как она!» – завертелась в голове первая, немножко даже горделивая мыслишка.

Вообще-то не в самый первый раз я вот так оказывалась перед захлопнутой дверью родительского дома, так что отчасти психологически подобный исход дела меня не удивлял. Усилием воли, которой я к тому времени уже немало гордилась, специально воспитывала и закаляла, удержала льющиеся потоки слез и с озлобленностью брошенного на произвол судьбы волчонка, дающей в награду немалые силы и энергию, принялась упорно размышлять, как бы заставить несгибаемую Таисию Андриановну раскаяться в своих поступках, плакать и просить прощение. Даже сама мысль о великой, но справедливой мести помогала справиться с отчаянием, с гордостью выстоять и добиться своего. После некоторых размышлений сам собой выкристаллизовался вывод-айсберг: самым предпочтительным и сильным вариантом, без сомнения, является моя собственная смерть.

Я буду лежать в белом, сверкающем атласом гробике-игрушке, вся с головы до ног усыпанная свежими розами, только белыми и розовыми, такая хорошенькая-прехорошенькая, и сияющие природным золотом пряди моих пушистых длинных волос начнут мистическим свечением, совсем как у ангелов на иконах, освещать и мое почти живое, но слегка бледненькое личико, и всю торжественно умиротворенную церковь. Ах, как сильно бабушка примется по мне убиваться, громко рыдать и ломать руки над моим симпатичным гробиком. А рядом с ней будет бессильно стоять совершенно белая, как снег, и как бы незрячая мама, похожая на застывшую мраморную статую дивной красоты. И зазвучит чудесная музыка, и все вокруг станет прекрасным, и тут все окружающие начнут горько стонать и сожалеть, что меня больше нет. Упоительно сладкий луч еще теплого сентябрьского солнышка проникнет через узкое витражное оконце высоко-высоко надо мной и прильнет к моим розовато-жемчужным губкам. Я же буду про себя, так чтобы никто не догадался, радоваться и улыбаться.

Теперь осталось только придумать достаточно простой в применении и приятный способ умереть. Я не стала дожидаться подъема неторопливого лифта, сама резво сбежала по ступенькам вниз и штормовым порывом резко вылетела из темноватого подъезда на залитую теплым светом улицу в самый последний, как я твердо про себя решила, раз.

Да! Но каким же образом лишить себя жизни и при этом остаться красивой? Все здесь совсем не так просто, как кажется на первый взгляд.

Умирать в болезненных мучениях вовсе не хотелось, стать зелененьким, плохо пахнущим или обезображенным трупиком тем паче. В последнем варианте бабушка, одноклассники и прочие посетители церкви станут печалиться обо мне и сострадать много меньше, чем о том мечтается.

Значит, свободный полет с моста или с высокой крыши и манипуляции какого-нибудь срочно разысканного маньяка-убийцы отбрасываются сразу. Туда же придется отнести бросок-падение под поезд, автобус или автомобиль. Самой себе воткнуть острый нож в сердце или в горло не представлялось возможным ввиду полной невозможности достать таковой для намеченной цели. Кухонные же я как-то раз, в момент более раннего жизненного кризиса, уже успела протестировать, и все они оказались безнадежно тупые, не прорезали даже одежду. На самый беглый и поверхностный взгляд мне вроде бы подходило либо отравление, либо вскрытие вен бритвой, тем более я где-то читала, что резать вены по запястью просто наивно – их надо вскрывать в районе локтевых сгибов. Однако тут сразу же возникали новые проблемы: во-первых, где мне найти и купить яду, особенно если в карманах отыскалось ровно шесть копеек монетками по копейке и по две, а, во-вторых, совсем не хотелось долго и упорно истекать кровью в темном и неуютном, может быть, даже грязном и мусорном месте. С сожалением я еще раз пересчитала всю свою видимую наличность и отправила ее обратно в джинсы.

Время от времени к глазам подкатывала непрошеная волна кипящей соли, и в ту же секунду становилось неимоверно себя жалко. В такие моменты я применяла испытанное средство – начинала вспоминать изучаемых в школе героев «Молодой гвардии», выдержавших с честью неимоверные пытки в застенках гестапо и ни слова не проронивших, ни стона, ни вскрика – это всегда здорово помогало и возвращало обратно личную выдержку.

Наконец-то осенило: если отправиться на наше кладбище и остаться там на всю ночь, то тогда уж точно какой-нибудь манерный вампир, или же сине-черный человек в маске, или, на совсем худой конец, его синяя раздутая рука сделают все сами наименее болезненным образом в наиболее романтической обстановке, возможной в таком деле. Самой практически ничего делать не придется, и наверняка с этими монстрами можно будет как-то договориться по-хорошему. В конце концов, в подобной смерти присутствует нечто величественное: одновременно трагическое, мистическое и романтическое; весь наш класс станет мне после завидовать. Страшилками о синем человеке, синей руке и черном вампире дети повсеместно пугали друг друга на ночь, а я с ними воочию встречусь и, может быть, даже сумею слегка подружиться. Пусть потом все меня боятся и уважают!

Как начнут они завывать с придыханием: «У-у-у, летит синяя рука!», так я только звонко рассмеюсь и предложу тем же вечером встретиться с настоящей. Вот тогда и поглядим на их реакцию! Ах да, я же уже мертвая буду. Хотя постой, постой, а что, если заявиться к друзьям, родственникам и знакомым в виде этакого полупрозрачного, милого и слегка грустного привидения. Они замрут в страхе и изумлении, а я возьму и расхохочусь. То-то зауважают! У нас такого никто не может, смогу только я.

Тут я обнаружила себя добредшей до винно-водочного отдела районного «Продмага», где на углу одинокой башней высилась красно-металлическая телефонная будка с вечно взломанной и искореженной дверцей. Этот телефон-автомат по замыслу должен был служить для скорейшего вызова наряда милиции во время частенько случавшихся у дверей магазина мужских драк, потому его часто ломали и крушили, но и чинили столь же оперативно. Сама я ни разу не наблюдала, чтобы во время пьяного побоища кто-нибудь рискнул бы пробиться к этой будке с целью позвонить. И вдруг какое-то невидимое препятствие заставило меня остановиться около нее и замереть. Беспокойное сердце снова проявило себя, застучав с неимоверной силой. Эти густые, гулкие, басовые как, наверное, у Царь-колокола, удары гудели-разносились во все вселенски бесконечные уголки моего организма. Опять что-то непрошеное и беспокойное принялось во мне самозванно твориться и зреть, отбирая с таким трудом накопленную энергию решимости.

А что, если позвонить на работу маме? Она наверняка предложит приехать к ней в издательство или же сама отпросится у главного редактора и вернется сегодня домой пораньше. У какого-то развеселого и полупьяного прохожего я спросила который час.

Дядька глупо пошутил и ответил, что сейчас самое начало пятого. Ага, мамочка сегодня должна приехать около восьми, значит, ждать осталось менее четырех часов. Но нет, этого мне нельзя! Как невыносимо запрезирает меня бабуся, когда я наябедничаю на нее маме. Да и чем мама мне поможет? Она все время учится на разных курсах повышения квалификации и большую часть недели возвращается домой, когда я уже сплю. В субботу-воскресенье она пишет конспекты, делает заданные уроки и еще какие-то макеты для подработки. Потом только хуже все станет, ведь я-то все равно останусь с бабушкой.

А вот если позвонить отцу? Может быть, он сейчас рисует в своей мастерской? Может быть, он приедет за мной на своей нездешне красивой, иностранной, серебристо-седой машине и потом сводит в кафе «Сластена» и накупит разных пирожных: трубочку, корзиночку, эклер и рулетик? Вот это было бы здорово!

Я зашла в замусоренную хулиганами, всю изрисованную-исписанную ими же будку, к радости моей, трубку они еще не успели оборвать, и с воодушевлением накрутила номер в мастерскую своего признанного и талантливого папы. Потом долго-долго, пока окончательно не вспотело ухо, слушала меланхолично-протяжные гудки: никого там не было. Так, может, позвонить ему в квартиру на «Киевской»? Все нужные телефоны намертво высекались в моей памяти, совсем как на мемориальных досках, даже папин домашний, хотя я до того никогда отцу домой не звонила и ни разу не пыталась. Ну так что же: позвонить или нет?

Последняя наша с ним встреча состоялась больше года тому назад в мой прошлый день рождения. Всех трех своих дочек в бантиках и нарядных платьицах он повез в «старый» цирк на Цветном бульваре на представление с дрессированными медведями и тиграми. Тогда папа всем нам напокупал неограниченное количество мороженого, конфет и лимонада, а до этого подарил мне чудесные лакированные туфельки бордового цвета, красивые пластмассовые часы с подсветкой и хрустальными бусинками внутри и два альбома по искусству об эпохе Возрождения.

Сама тогдашняя программа мне невероятно понравилась, а таланты зверей просто изумили. А может быть, звери и лучше и умнее людей, но не хотят сразу это показывать? Я искренне начала подозревать, что так и есть в самом деле. Какая-то рядом сидящая худенькая и восторженная тетя из Швеции вдруг громко завосхищалась моей, именно моей, прелестной наружностью, добротой (в малознакомой, но желанной роли старшей сестры я действительно со всей ответственностью заботилась о двух других, совсем маленьких крошках: Кире и Вике) и веселостью.

В перерыве представления она сделала несколько моментальных цветных снимков, а узнав про день рождения, купила мне в подарок плюшевого мишку в кожаном шлеме советского танкиста и красной майке с серпом и молотом. Красивым ровным почерком добрая шведская дама написала мне свои пожелания на оборотной стороне самой лучшей из фотографий сразу на двух языках: английском и шведском. С английского отец сразу же перевел для меня вслух: «Очаровательной, сладкой малышке в день незабываемого представления в Московском цирке с пожеланиями огромной любви, чудесных приключений и великих путешествий от шведской тети Лизы. Пусть в твоей жизни, девочка, всегда светит солнце и поют птицы!» Я была особенно счастлива тем, что восторги шведской путешественницы по моему поводу видел папа. «Вот теперь-то, – сладко думалось мне, – теперь-то уж точно мне удастся завоевать его любовь. Ведь папа сам лично слышал, какая я хорошая!»

Бабушка мне потом сказала, что в жизни мне наверняка предстоит выучить не только английский, но и этот скандинавский. Она прямо как в воду глядела, откуда только все знала наперед…

Тут мой указательный палец начал наливаться неимоверной тяжестью. Оказывается, я уже вращала металлический диск телефонного аппарата и даже успела набрать несколько цифр. Внезапно в висках застреляли пороховые искры тогдашних прощальных слов отца.

Уже подъезжая к моему дому, он отчего-то остановил машину немного загодя и, опуская крупные веки совсем низко на глаза, медленно заговорил: «Ты знаешь, милая наша Вероника, ты хорошая девочка, но, пожалуй, в деле твоего воспитания и жизни мне правильнее всего самоустраниться. В данном случае действительно лучше ребенку не мешать, тем более что и твои родные хотят того же. Ты скоро вырастешь, выйдешь замуж, сменишь фамилию и перестанешь быть Селезневой… Нет, ничего у нас с тобой по жизни не получится; а так только еще больше гневить разъяренных хищников, цирк им устраивать!» А потом «талантливый и подающий большие надежды молодой художник Олег Игоревич Селезнев», как о нем говорили в недавней радиопрограмме, с глубокой нежностью во взоре посмотрел на двух других, уснувших на заднем сиденье от впечатлений дня, совсем маленьких дочек шести и четырех лет, поцеловал меня в лоб и высадил из автомобиля. Тогда я еще ничего не почувствовала, а весело выпорхнула из машины, радостно помахала ему рукой и, крепко прижимая к груди медведя и разноцветный заграничный пакет с подарками, ринулась домой поскорее показать маме и бабушке все свое чудесное новообретенное имущество.

Уже позже мне стало казаться, что с того самого дня отец окончательно стал избегать встреч со мной. По правде говоря, мама сама несколько раз звонила ему, и они о чем-то долго спорили. Нет, отцу я тоже совсем не нужна, мне остается только кладбище!

Дурацкий телефонный живоглот-автомат наотрез отказался выплюнуть назад мои две копейки, хотя я никому так и не дозвонилась.

А, ладно, попрошу у кого-нибудь лишнюю копеечку, чтобы войти в метро, а на трамвае прокачусь за так, хотя в принципе там можно и пешком дойти до Крестовского моста.

У метро я высмотрела одетого в дорогой костюм, с шелковым галстуком на шее мужчину, только что купившего роскошный букет роз, у него и попросила копеечку, которой якобы не хватило на стакан газировки. Мужчина лет тридцати пяти – сорока с загорелым, почти коричневым лицом внимательно посмотрел на меня, улыбнулся добрыми ярко-серыми глазами с веером разбегающимися под ними мелкими веселыми и светлыми морщинками и дал целый рубль.

В ближайшем киоске я сразу же купила два брикета мороженого из самых дорогих сортов: ленинградское эскимо и шоколадный батончик с орехами и с превеликим, непередаваемым словами удовольствием быстро-быстро их слизала. Совсем не часто мне разрешалось есть мороженое, взрослые до жути опасались фолликулярной ангины и прочих простудных заболеваний. Но теперь об ангине и простуде можно совершенно не думать, мертвые ведь ничем никогда не болеют, и сегодня ровно в полночь я перестану чувствовать что-либо вообще.




Норвежская рулетка для русских леди и джентльменов