home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement





Глава 45

На кладбищах все всегда случается ровно в полночь, потому как вся нечистая сила отличается страшной пунктуальностью: и Вий, и вампиры-вурдалаки, и призрак кладбищенского сторожа, и дух Нетелфилды, и черные псы, и синий монах, и мертвая рука до полуночи мирно спят в своих трухлявых гробах или, если кому особо повезло – в каменных саркофагах, зато с двенадцати ночи они гуляют-развлекаются как могут и умеют до третьих петухов или до первых лучей солнца в тех крупных городах, где никаких петухов давно нет. Вообще-то справиться с привидениями можно, если их не бояться и особо с ними не миндальничать. Прежде всего следует твердо потребовать, чтобы они себя четко назвали по имени и доложили, на какие дела способны. Так, кажется… Да, так, ведь я читала… На надгробный камень следует положить монетку и в темпе румбы начать танцевать вокруг. Если во время танца обойти могилу ровно семь раз, то живущий внутри нее призрак непременно себя обнаружит, протянув свою ледяную, костлявую, туманно-призрачную руку синевато-зеленоватого цвета за монеткой, так как деньги нужны всем и лишними нигде не бывают.

Тут следует монетку быстренько подхватить себе обратно и ласковым голосом спросить у мертвеца защиту за денежку. Вурдалаки – самые противные, глупые и необразованные из всех обитателей инферно, обожают выкопать и тут же обглодать любой человеческий труп, даже совершенно несвежий и давным-давно захороненный. Ни в чем они не проявляют ни вкуса ни меры, a потому являются самой настоящей чернью загробного мира. Все остальные их слегка презирают и, уважая себя, никогда не здороваются. В некоторых кладбищенских монументах обитают «прожорливые демоны». Если тень случайного прохожего упадет на один из таких камней, то живущий в нем демон с маленьким и кривым огненно-красным телом, огромными львиными зубами и гнусавым комариным писком начнет регулярно приходить к человеку ночами и высасывать из него душу, пока тот не умрет. В местах, где регулярно появляются обитатели потустороннего царства, как правило, ощущается необычный холод, однако не такой, как просто зимний, а скорее становится очень промерзло, сыро и склизко, как в пору поздней осени, когда ничего не стоит простудиться. Так получается лишь оттого, что все виды призраков без исключения поддерживают свое образное существование путем отыскания и поглощения любых видов энергии окружающей среды, в том числе и живых людей, но вот кошек они не могут.

На нашем кладбище все опасные надгробные камни я знаю наперечет и удивляюсь, почему взрослые их не чувствуют. При входе на наше Пятницкое кладбище, прямо у самых ворот или на первом же перекрестке с центральной аллеи, чаще всего перед наступлением грозы, хотя бы до того ничто не предвещает непогоду, можно встретить четкий призрак пожилой цыганки, кутающейся в изодранную цветную шаль. Иногда ради спортивного интереса она пытается торговать полузавядшими венками и цветами, а однажды мама купила у нее какие-то семена.

Ко мне эта мертвая цыганка относилась исключительно хорошо и ласково, несколько раз предлагала погадать по ладони, а деньги брать отказывалась – только копеечку на память. Так же, как и я, она любила гулять по нашему кладбищу и находила его уютным. Цыганка рассказывала, что ее погребли в роскошном красном платье с двумя алыми розами: одна в волосах, другая – в руках. Потом один молодой солдатик из Афганистана как ее увидел, так сразу же предложил перелечь в свой просторный свинцовый гроб. Хотя он нравился не слишком, ей было жаль парнишку, у которого при жизни еще не было ни одной девушки, и потому она согласилась. Все время лежать в земле на самом деле скучно, вот поэтому она, Жасмин, время от времени скитается среди живых, и случается, что выпадают даже веселые часы. Ей, например, нравится с детьми болтать, потому что дети видят мертвых и умеют их понимать. Моя мама, и особенно бабушка, строго-настрого запретили отходить от них на кладбище так, чтобы они совсем теряли меня из виду, и с кем-то незнакомым здесь вести беседы, но не всегда я их слушалась.

Еще я твердо знаю, что если выкопать из могилы и присвоить себе какую-либо часть тела покойника, то его призрак станет обязанным тебе служить до тех пор, пока не вернешь обратно похищенную часть. Если же самовольно, чисто ради корысти взять с могилы что-нибудь мертвецу оставленное и подаренное, например цветы, еду или венок – то это просто глупо. Служить тебе он тогда не будет, зато начнет мелко пакостить, например насылать всякие хвори, болезни, неприятности и даже несчастья. Хотя такое зависит от прижизненного характера покойника; есть вероятность, что он ничего делать не станет и никак себя не проявит, если человек был добрый, щедрый, спокойный и миролюбивый.

По ночам на кладбище мерцает множество перемещающихся голубых огоньков – это крошечные добрые призраки умерших младенчиков.

Надо бы мне еще найти и вдосталь напиться сладкого молочного коктейля, пока есть такая возможность! Вдруг она у меня есть в самый последний раз…

За круглый латунный пятак с изображением герба в виде снопа колосьев я доехала до станции метро «ВДНХ», а неподалеку от центрального входа на выставку пересела в трамвай, идущий в нужном направлении, но платить за проезд не стала. Через несколько остановок по Крестовскому мосту я уже подъезжала почти к самым воротам кладбища, где с миром покоились бабушкины родители и ее младшая сестра. Предстоит ли и мне ночью к ним присоединиться? А как это обычно происходит? И легкий морозец пробежал у меня по шее и между лопатками.

Быстрым шагом я прошла мимо так хорошо знакомой церкви Вознесения Божьей матери и, свернув с главной аллеи на первую боковую, через несколько шагов оказалась у цели.

От покраски нашего дачного домика у мамы осталась банка желтой краски, поэтому наши могилка и ограда были выкрашены как-то по-пляжному ярко, привлекательно и задорно, отчего напоминали о жарком лете. Я вообще-то до сих пор немало удивляюсь, почему это могильники, памятники, склепы, плиты, надгробия и кладбищенские ограды всегда должны быть таких скучных и тоскливых, часто до безобразия противных тонов. Кому такое может нравиться, неужели умершим? Да не может быть!

Вот если бы раскрасить все это угрюмое хозяйство в разные нормальные, приятные глазу цвета: розовые, голубые, салатовые, персиковые, сиреневые и песочные, то насколько бы приятнее здесь сделалось бы всем. Зачем же взрослые люди так беспредельно лицемерят: гнетущими, мрачными красками неизвестно кому показывают-доказывают свою глубокую, якобы в вечные времена неутолимую скорбь? А ведь верно подмечено кем-то из классиков, что чем реже с любовью вспоминают и посещают ушедших родных, тем более наглядно стараются продемонстрировать случайным равнодушным прохожим свою вечную память.

Маленькой девочке Нике всегда было особенно интересно бесцельно шататься по аллеям покоя и скорби, разглядывать портреты покойных и читать пожелания их родственников, потому-то я отлично знала, чьи слова скорбящих чего стоят, даже несмотря на дороговизну и тяжесть поставленных ими мемориальных тумб и монументов или истерические всхлипы выбитых в камне прощальных напутствий. Тогда я еще умела чувствовать, что чувствовали бедные, всеми позабытые покойники, лежащие под всем этим безвкусным спудом.

А не лучше ли позволить и усопшим, и прохожим просто радоваться несравненному многоцветью этого мира?

Я уселась на нетесаную, почерневшую от дождей скамеечку, слегка откинулась назад, поудобнее привалилась спиной к соседней стелле из черного мрамора и устремила глаза к почти овальному просвету голубого неба над головой. Маленький кусочек изумительного бирюзового цвета высоко-высоко над головой, весь в дружеском сплетении кудреватых ветвей-рук, слал мне сверху свой добрый лучистый привет.

Стояло самое начало сентября: то самое обычно теплое, золотистое, милое сердцу бабье лето. Задумчиво кланялись еще цветущей земле белые лилии, притихли-притаились в кладбищенской траве светло-сиреневые колокольчики; узорчатые ласковые тени от вековых лип и кленов украшениями лежали на вросших в траву надгробиях.

Меня окружал лес каменных, гранитных и мраморных камней всевозможных форм и размеров; чугунные и стальные ограды вокруг большинства могильников; целое поле разноразмерных крестов и, куда только не падал взгляд, великое многоцветье искусственных цветов или венков из них же.

Тут всегда маленькие неудобные скамеечки, тут всегда ласкающая прохладная тень. Вековечная тайна покоя, несуетности и умиротворения хранится в таких местах, и ее влекущий легкий шепот доносит до ушей неспешный свежий ветерок. «Сила человека иссякает в час испытаний. Но есть сила, которая и слабых готовит к битве. Безмолвное спокойствие – вот имя этой силы!» – кажется, так говорила Джоанна Бэйли, а может, кто-то другой. Кажется, так готовили себя к испытаниям герои Фенимора Купера, Джека Лондона и Майн Рида.

Странно, но когда такая великая тишина льется в человеческое сердце, то невольно высыхают слезы, где-то далеко за горизонтом растворяются обиды и кроткое трепетное блаженство охватывает все твое существо. Боже мой, а действительно, почему такое беспредельное счастье вдруг пронизывает человека в спокойном и великодушном безмолвии?!

Мой созерцательный взор остановился на супертрудолюбивом, озабоченном важным делом тигровом мохначе, прилетевшем собирать нектар. С досадой, с сердитым ворчливым жужжанием полетел он прочь от мертвой сердцевины роскошной, но пластмассовой розы. Мертвое – оно всегда есть только мертвое и для жизни бесполезное, хотя все искусственное и ненастоящее своей яростно бьющей не в бровь, а в глаз пышностью или яркостью чаще всего во много раз превосходит все истинное и действительное. Вот я вижу, что даже трудяга шмель ошибся. А так почему-то только белоснежные бабочки-капустницы девичьими стайками кружились над еще зелеными холмиками, да большой черный ворон косил блестящим глазом-бусиной то на меня, то на пустынную тропу аллеи, гордо восседая на высоком, еще дореволюционном и похожем на большую печь монументе в честь купца первой гильдии Петра Григорьевича Похлеванова.

И прошелестел, меня почти не задевая, короткий грибной дождик.

Прячущаяся в деревьях уютная часовенка из красного кирпича, стекающая из крана на пересечении аллей тоненькая серебристая струйка воды, редкие вечерние посетители с торжественными букетами в руках – в таком заторможенном состояния просидела несколько долгих часов. Тут вдруг обратила внимание на мне неизвестные, всегда очень крупные кладбищенские ягоды, заманчиво краснеющие в густой мураве, решительно нарвала горсть и сразу же резко кинула ягоды в рот. Они оказались немного кислыми, но то было для меня пустое. Строго-настрого всегда запрещала мне бабушка что-либо подбирать или уносить с кладбища, уж тем более класть в рот, но сейчас все ее запреты отменялись навсегда.

Подняв глаза с ягод, я впервые обратила внимание и удивилась тому, как же всегда много на русских кладбищах могил совсем молодых ребят и девушек. Вот здесь со мной рядом целая плеяда: семнадцать лет – Максим, девятнадцать – Никита, пятнадцать – Андрей, пятнадцать – Леночка, шестнадцать – Катя, тринадцать – Ванечка, двадцать один – Леонид, еще раз двадцать один – еще один Андрей. Ах, опять я принялась думать, как не бережны, не добры и не ласковы взрослые к своим детям, пока те живы. Зато теперь плачут-рыдают, возводят гранитные стелы и мраморные статуи!

Сильно похолодало, солнце почти совсем скрылось, и страшное ощущение полной безысходности, собственной одинокости, ненужности и заброшенности острой болью вернулось в грудь и в виски. Меня начало затягивать в бездонный, абсолютно черный омут глухого детского отчаяния. Я больше не смогла себя сдерживать и зарыдала так же неудержимо, как всесокрушающее десятибалльное землетрясение или как завинчивается смертельный песчаный смерч.

Моя тетя Клава, миленькая тетя Клава, зачем же ты умерла? Ведь ты была такая добрая, такая ласковая, ты так любила меня. Если бы ты не ушла в сырую землю прошлым холодным летом, не сидела бы сейчас твоя ясноглазая Никушечка-резвушечка в этом промозглом, свинцово давящем, страшном месте и не готовила бы себя к жестокой и жуткой смерти. Все говорили, что я так на тебя похожа; гораздо больше, чем на свою родную бабушку – твою старшую сестру, и больше, чем на маму и на отца. Ах, все вокруг уверяли, что у нас с тобой – одно лицо, волосы и характер. Ты бы меня приютила в своей квартире, накормила бы чем-нибудь вкусненьким, напоила бы чаем с малиновым вареньем, закутала бы в бежевую, тонкую, красивую и теплую итальянскую шаль с кистями, и все как-нибудь бы да наладилось. У тебя не было своих детей, ты гордилась мной и все мне прощала. Зачем же ты так неожиданно ушла, как ты могла меня так бросить?! Сделай же что-нибудь, разве теперь ты совсем не чувствуешь, что твой резвунчик пропадает! Ну, пожалуйста, так не оставь меня здесь одну! Спаси меня, добрая тетя Клава! Приди и спаси отсюда!

Как-то странно затрепетали красноватые листочки молоденьких кленов в отдалении, медленно зашевелились голубые метелочки высоких пышных трав вокруг фигурки каменного ангелочка; зато все вокруг, наоборот, испуганно затихло в неумолимом дотоле процессе погружения в туманные и сизые, уже совсем по-осеннему стылые сумерки. Я вздрогнула всем телом и насторожилась, еще плотнее прижав к голове обостренно чуткие ушки. Однако нет, никого кроме меня на кладбище уже не было. Давно сидят дома все живые родственники погребенных, оставив их перед лицом вечного безмолвия. Живые включили торшеры и телевизоры, пьют чай и разговаривают, а я осталась здесь совсем-совсем одна. Не живая и не мертвая! Как же холодно!

Но нет, со мной был тот скульптурный ангелочек: превеселенький, с лукавой улыбкой на полненьких каменных губках, игриво приложивший к щечке в ямочках пухленький пальчик. Он совершенно не годился в компанию вечно скорбящих, вечно печальных кладбищенских украшений. Он изначально задумывался как явно парковая скульптура: резвый языческий амурчик – греко-римский бог любви, но чьим-то желанием оказался установленным здесь. У амура слегка отбит кончик носика и совсем отбита правая рука, но, похоже, его самого это ничуть не огорчало. Кто же захотел иметь такого веселого ангела над вечным покоем? Неужели же это сами родители того умершего в самый канун Первой мировой войны мальчика: полуторагодовалого Гоги Церетели. Я подошла к могилке малыша поближе. А вот и сам Гога: розовое, фарфоровое и уже изрядно поцарапанное фото давно вышедшей из моды овальной формы очаровательного, кудрявого и пухленького мальчика Гоги (Георгия), так никогда и не ставшего взрослым, было вкраплено в постамент ангела. До чего же удивительно читать, что на самом деле этот прелестный ребенок на целых семь лет старше моей бабушки. И может статься, даже хорошо ему оттого, что он умер рано, а то ведь все равно бы погиб на какой-нибудь войне и не имел бы ни каменного ангела, ни фотографии, ни цветов, и родные понятия бы не имели, где он похоронен.

Запоздалый, непонятно откуда взявшийся лучик розоватого цвета, пройдя сквозь зыбкую, темную, уже сонную листву упал на губы каменного мальчика. Поток теплого воздуха мягко пошевелил мои волосы. Губки ангела дрогнули и начали бесшумно раскрываться в еще большей улыбке, а глазки… глазки… Каменные веки медленно-медленно поднялись, и огромные карие, с блестящими голубоватыми белками, совершенно живые глаза задорно посмотрели прямо мне в лицо. Я зачарованно придвинула свои губы к устам мальчика, предельно завороженная его дивно влекущим взглядом, и крепко его поцеловала. Мой язык ощутил вкус пломбира… Чья-то большая сильная рука уверенно, но необычайно мягко легла на мое плечо…

Тело мое вздрогнуло от неожиданности, однако и тени страха в душе не возникло, а, наоборот, и по груди, и в животе разлился удивительный покой, уверенная радость и любопытный интерес. Достаточно настороженно, низко голову наклоня, я обернулась, хотя никто меня не торопил.

– В девять часов вечера, милый ребенок, кладбищенские ворота запираются. На кладбище никого, кроме тебя, не осталось. Настала пора идти домой, милая девочка.

Рядом со мной стоял спокойный, довольно молодой батюшка в длинной черной рясе и кремово-бежевом пиджаке. У него была кудреватая русая бородка клинышком и удивительно голубые, как кусочек летнего неба, глаза. Если бы сейчас был день, а не вечер, то я бы могла подумать, что небесная синева просто-напросто просвечивает сквозь его лицо.

– Но мне больше некуда идти. Я пришла сюда, потому что собиралась здесь остаться на ночь.

– Так тут похоронены твои родители, милая моя отроковица? Как, дитятко, тебя зовут?

Голос этого священника прямо струился почти физически ощутимыми вибрациями светлого и ласкового сочувствия, доброты и внимания, а сам он будто бы волнообразно излучал нежно-золотистое сияние. Казалось, где-то глубоко внутри в нем скрыта специальная энергетическая машинка или лазер. Мне не вспомнилось, когда другие взрослые люди вызывали во мне подобные чувства; вот те же самые собаки, лошади, кошки, даже быки, даже свинки – это да, но люди – разве что иногда мама и теперь уже давно – тетя Клава…

Дольше я не смогла выдерживать его жалости и повторно залилась слезами, сбивчиво рассказывая ему про себя все. У священника нашлось время выслушать меня до конца, никуда не торопясь.

А после отец Климент взял меня за руку и, крепко держа (или это я так крепко за него держалась?), повел меня с кладбища прочь. Он остановился лишь для того, чтобы запереть старинные витые створы тяжелым черным ключом, каких я никогда прежде не видывала. Я смирно осталась стоять рядышком, как вдруг совершенно явственно увидела, как за оградой на перекрестке трех аллей знакомая цыганка, весело попыхивая трубкой, задорно помахала мне на прощанье кончиком своей цветастой шали. Как же это я ее сегодня раньше не приметила? Самым уголком глаза я покосилась на занимающегося воротами батюшку, но вскоре поняла, что скорее всего ввиду занятости делом цыганку за оградой всего шагах в десяти от нас он просто не видит.

Отец Климент подвел и посадил меня в свою почти совсем новую «Ладу» цвета «белой ночи» – автомобиль моего папы был точно того же цвета, и только тут я ощутила всю смертельную усталость прошедшего дня. Великое напряжение в момент схлынуло одной могучей волной; тело наливалось совершенно чугунной, однако при всем том теплой тяжестью и отказывалось сколько-нибудь шевелиться; глаза слипались, как клеем смазанные; голова сделалась совсем пустой, как аналогичный горшок Винни-Пуха, и я начала просто проваливаться в глубокую, дальнюю и синюю дрему без всяких сновидений. Смутно припоминается лишь то легкое удивление, что батюшка привез меня не на квартиру, а в скрывавшийся в самой сердцевине лабиринта из высоченных современных многоквартирных башен большой деревянный дом с высоким резным крыльцом, хотя мы доехали до него очень быстро и, следовательно, по-прежнему находились почти в центре Москвы, а не за городом. Помню, удивило, что в той семье оказалось много детей: то ли четверо, то ли пятеро. Его матушка попыталась меня накормить, но я хотела лишь лечь спать и потому съела лишь один вкусный и теплый пирожок с капустой и грибами.

Вроде бы я им зачем-то стала говорить, что я пионерка и член совета дружины своей школы, а совсем скоро стану комсомолкой и как я тем горжусь. Меня уложили на высокую, всю в кружевах и с запахом лаванды постель; я подобные кровати видела только в фильмах про деревню. Постельное белье было сильно накрахмаленным и оттого жестким. Совсем последним проблеском сознания стало страстное желание услышать бабушкин голос, рассказывающий на ночь сказку. Боже мой, как же я успела соскучиться по ее ежевечерним волшебным рассказам! Как мне их сейчас не хватает! Ах, как же я хочу очутиться у себя дома в своей собственной мягкой постельке и прижать к себе, и прижаться самой к своему любимому серенькому зайчику Тепе.

Потом, неизвестно каким образом, я вдруг очутилась на руках у мамы. Она сильно плакала и осыпала мое лицо поцелуями (я слизала несколько соленых и теплых слезинок с ее щек), а стоящий в дверях священник и бабушка о чем-то тихо беседовали. Да, когда-то очень, очень давно это было так!

По небу Норвегии щедро разливалась предвечерняя дымка оттенка теплого топленого молока. Уже начали зажигаться – чуть пугливо трепетать огоньки света в примогильных фонариках… А ведь могилки маленького Гоги, равно как и каменного ангелочка, больше не существует. Наверное, я – самая последняя из живущих, кто еще помнит, что такой малыш когда-то родился на этот свет, и кто чувствует, что его тельце все еще покоится на том же месте. Но теперь бедняжке приходится соседствовать с каким-то крутым, мордатым мафиози. А на месте ангела лежит грандиозная плита из ослепительно-черного гранита, на ней стоит стела в виде куска Кремлевской стены, а на ее фоне самодовольно высится плечистый монумент с удивительно дебильным выражением лица (то ли он на самом деле такую физию имел при жизни, то ли скульптор схалтурил) в двубортном костюме.

Примерно через год я вновь сильно повздорила со своей строгой воспитательницей и опять убежала из дома ей, крутонравной, назло. Это произошло после того, как она несколько раз подряд заявила мне: «А здесь, внученька, твоего пока ничего нет, и поэтому все не для тебя. Вот пойди и сама заработай…» Ух, как жутко я была на нее зла, действительно «демон – а не ребенок».

В тот свой побег я наткнулась на также сбежавших из дома и таких же, как я, неприкаянных братика и сестричку примерно на год и на два помоложе меня.

Родители их были беспробудными пьяницами и в сердцах частенько желали своим собственным детям пропасть пропадом. Некий мужчина вида помятого и подозрительного, но заявивший, что он режиссер-телевизионщик, специализирующийся на фильмах про детей, начал нас троих уговаривать пойти к нему жить. Брат с сестрой согласились очень скоро, потому что он щедро угостил нас пирожными и конфетами. Лично мне он не понравился. Я до сих пор не терплю в людях сладострастного облизывания губ с противным причмокиванием и пусканием слюней, бегающих припухших глаз и мелкого подрагивания пальцев, желающих во что бы то ни стало тебя коснуться и ощупать.

Как маньяки-садисты безошибочным внутренним чутьем подбирают себе несчастные жертвы, сознательно или бессознательно ищущие себе наказания, страданий или гибели, так нечто свирепое внутри меня, наверное, частица крови моей родной бабушки, страстно возжелало отыскать в большом городе подобного изувера и примерно его наказать, чтоб впредь неповадно было. Не поднимая глаз, чтобы не выдать их абсолютно волчьего (я-то знала точно, я чувствовала!) голодного огонька, я тоже согласилась пойти вместе со всеми. Мерзкому мужику (как я теперь понимаю, он фотографировал и снимал кустарные порнофильмы с участием детей) досталось «на орехи» после одной небольшой, но для него неожиданной и ловкой моей выходки. И тех малолетних братишку с сестренкой и других возможных будущих детишек-жертв я наверняка спасла, чем до сих пор немало горжусь. Подробности того самосуда вспоминать не люблю, что-то меня до сих пор блокирует.

Я действительно иногда умела быть безжалостной. Особого выбора у меня не было – во что бы то ни стало надо было научиться скрывать свою безмерную нежность к миру, от которой меня иногда бросало то в дрожь, то в слезы. Три высокие чистые страсти странными методами, а сумела-таки влить в мое сердце бабушка Таисия Андриановна: страсть к свободе, к искусству и к любви. Им-то я и покоряюсь на своем жизненном веку…

Я слегка поежилась от предвечерней свежести, поднялась со скамеечки и направила неверные стопы свои к санаторию-профилакторию. Сразу подумалось: «Сегодня перед сном надо будет заскочить к Грете, а то уже третий день виделись с ней лишь издали или мимоходом». А по дороге в голове осенним листопадом зачем-то прошелестела грустная, одинокая и болезненная до острого холодка в груди мыслишка: «А как, оказывается, были правы родители Вадима, когда внушали сыну, что я девушка из неспокойной, безотцовской и оттого наверняка со скрытыми неблагополучиями семьи. В принципе я такая и есть, с этим и придется уйти в могилу – самый настоящий луч тьмы в этом светлом царстве, так выразился бы обожаемый мною гений Венечка Ерофеев. Вот!» И медленные слезы сами собой заструились по моим озябшим щекам.




Норвежская рулетка для русских леди и джентльменов