home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Полина Копылова

Алые паруса и серый автомобиль

Барк торчал из мелкой жемчужной ряби, как негодный зуб, — боком севший на дно, наполовину выгоревший после поцелуя с морской миной, которую принес памятный осенний ураган 194… года. Как будто ураган хотел их убедить, что на той стороне мира действительно идет война. Барк жалко, конечно, уж больно он украшал собой вид, даже и без парусов, но с другой стороны, слава Богу, что не на рыбачий катер мину нанесло: все живы, здоровы, только два-три стекла в ближайших домишках вылетело.

Да и ладно. Все равно никто сюда не едет — год, как война закончилась, народ обеднел, бьется как может, экономит — не до мечтаний, не до развлечений, да и подзабыли за трудные годы про местную достопримечательность. Если, дай Бог, опять потянутся — можно взять в рассрочку новый барк — купить-то дороговато станет… А паруса лежат в сохранности на сухом чердаке. Парусов-то таких не всюду и добудешь. Одно слово — особые паруса.

Сутулый долговязый старик ухмыльнулся и двинулся от пирса в деревню, с силой выстукивая тростью по лбам булыжников. Деревня негромко звучала на разные голоса: у кого-то из открытого окна бормотала радиола, где-то звучно терли о доску белье, где-то шкворчала на сковороде снедь, хныкал чей-то младенец, требовательно квохтала курочка. Твердый стук трости вплетался в эту мелодию, перекликаясь с другими звуками, но при этом существовал как бы сам по себе — как бы на десятую часть такта впереди или позади общей музыки буднего дня.

На маленькой площади перед трактиром, взобравшись двумя колесами на узенький тротуар из песчаника, стоял серый автомобиль. Он был похож на тяжелого жука — горбато-округлый, с переломом посреди лобового стекла. Такого не было ни у кого в деревне, старик знал точно. В деревне только у него был однажды автомобиль, до войны, — потом он его отдал сыну, тот держал в городе «Контору по прокату автотранспортных и иных средств». На дверце был знакомый знак-монограмма: серый автомобиль был взят внаем в конторе его сына. Когда он навещал Густа, что бывало нередко, тот всегда с гордостью показывал ему гараж, но таких больших машин старик не помнил. Эта была новая, значит, дела у сына опять пошли в гору. Послышались легкие шаги — старик обернулся и замер, как замирают, боясь спугнуть редчайшую бабочку или разбудить больного ребенка. На мостовой стояла маленькая хрупкая женщина. Ее руки в светлых перчатках сжимали сверкающий фотоаппарат, светлый пыльник в мельчайшую клеточку был расстегнут сверху на две пуговицы, голову облекала тонкая косынка, из-под которой выбивалась на смуглую матовую щеку седая прядь.

— Простите, пожалуйста, я правильно поставила здесь машину?

— Как это ее можно поставить неправильно? Разве что вверх дном перевернуть!

Женщина улыбнулась и стала не спеша убирать свой фотоаппарат в висящий у нее через плечо кожаный футляр.

— Простите, вы случайно не Хин?

— Совершенно неслучайно, Хин Меннерс к вашим услугам. Если вы нанимали машину в конторе Меннерса и собирались ехать сюда, то вам не могли не порекомендовать разыскать меня — хотя искать меня особо не приходится, в деревне у нас полторы улицы, а я на улице почти всегда, не считая вечера пятницы и вечера субботы, когда я открываю трактир.

— Да-да. Вот и замечательно. Собственно, у меня нет никакого особого дела. Я просто много слышала о вашей деревне, но собраться съездить все было недосуг.

— Да нынче никому недосуг. Все захирело. Май, самый сезон, — а мы ловом больше зарабатываем, чем сувенирами. Вернее сказать, сувенирами мы совсем не зарабатываем, пришлось закрыть мастерскую. В городе еще кое-что продается, из старых запасов.

— Да, кораблики с алыми парусами, я видела. — Она легонько хлопнула по футляру с фотоаппаратом.

— Ну так что же, желаете прогуляться по деревне? И как, к слову, прикажете вас величать? Меня-то вы теперь знаете.

— Меня зовут Алиса, господин Хин.

Старый Хин приосанился и подставил локоть. Она оперлась — так, наверное, казалось ей, потому что сам Хин ничего не почувствовал, кроме слабого касания.

— Начать нам следует с мастерской — то есть это она сейчас мастерская, а так-то это дом, где они жили, отец и дочь, Ассоль, с которой все и приключилось.

— Не запирается? — удивилась она, зайдя за ним в приземистый двухкомнатный коттедж, где обе комнатки были теперь заняты верстаками и стеллажами, уставленными склянками из-под лака. Все было выметено, ни стружки, ни клина опилок на полу. Пахло стылым деревом и запустеньем нежилого дома.

— А от кого запирать? Кому это нужно? Когда здесь работали и материалы хранились, так запирали, конечно. Здесь ведь не только поделки строгали — здесь модели изготавливали, из ценных пород дерева, именные, на заказ. Краснодеревщик был для этого нанят. А сейчас не от кого запирать.

— Вы говорите, она здесь жила?

— Ну да, с рождения и до шестнадцати лет. И алые паруса, надо полагать, увидала вот из этого самого окна.

Пока гостья любовалась морем, сверкавшим издали, как мелкая чешуя, Хин подумал: как славно, что отсюда не видно полузатопленного барка.

— А… Ассоль, она с самого детства была — необычная? Можно было подумать, что ее ждет такая судьба? Или просто везение? Ведь сотни девушек мечтают о чем-то подобном, но сбылось — только у нее.

— Необычная она была, что правда, то правда. Таких, знаете, задавалами считают: они молчат, молчат, точно никто их слова не стоит, — а потом как скажут, так и непонятно, что сказать-то хотели, и ты себя чувствуешь как дурак. Ну, это только кажется так, само собой. Такие они люди, что в них разбираться надо, — а кому охота? У всех о своем голова болит. Так что да, можно сказать, она была девушка необычная. И выглядела соответственно. Как нарисованная все равно что. Жалко, отец ее, когда уехал, забрал все фотографии. Кое-что, правда, висит у меня в трактире, я вам потом, если захотите, покажу. Это, правда, картины, портреты. Не то чтобы она там была на себя похожа — но что-то вышло. Хотите еще тут осмотреться или пойдемте к морю?

— Пойдемте к морю!

Хин теперь выстукивал тростью по лбам булыжников с какой-то сосредоточенной гордостью.

День был будний, тихий; кто-то отсыпался после утреннего лова, кто-то был по делам в городе: ряд катеров у пирса зиял пустыми местами. Те, что были на месте, радовали глаз свежей покраской и сочной чернотой наново просмоленных бортов. Названия на бортах отдавали наивной вычурностью деревенских представлений о прекрасном.

— Я, знаете, отсоветовал называть катера в честь Ассоль. Зачем давать красивое имя неказистой посудине? Называли бы в честь рыб — все-таки рыба нас кормит. Но — нет. Вот извольте, эту скорлупу окрестили «Руна». В честь дочки министра, у кого был роман с циркачом… Какая же это, скажите, «Руна»? Был бы он еще дизельный — а то тарахтелка тарахтелкой.

— А — это?

Алиса указывала на полузатопленный барк.

— А, это? Это двухмачтовый барк постройки 189… года, но был как новый, пока не подорвался на мине в 194…-м. Наша, можно сказать, единственная военная потеря.

— Здесь была война?

— Упаси боже, не здесь — в Европе.

— В Европе была война?!

— Э… — Хин смекнул, что с гостьей нечисто. Как она может не знать о войне? Впрочем, это не его дело. Сейчас надо обойти скользкую тему. — Вы, должно быть, жили в уединении… У нас тут, в общем, тоже не слишком-то подробно писали о ней в газетах. Мы же нейтральная сторона.

Гостья свела брови над овалами своих солнечных очков.

— Да… — медленно сказала она, — я жила в уединении. Этому способствует род моих занятий. Я пишу…

— О, тогда разумеется!..

— То есть после войны 1914 года — я правильно понимаю? — была еще одна война?

— Да, совершенно верно, началась в 1939 году. Германия налетела на Польшу. Ну а потом туда же ввязались англичане, французы, коммунисты — кто только туда не ввязался. И все это длилось шесть лет. И нам принесло мину. И знаете, чем все закончилось? Германия опять продула! Вчистую!

Хин хотел еще сказать, что немецких военачальников намереваются судить, — но заметил, что его спутница отрешенно смотрит на море, — и промолчал. Наверное, она свыкалась с мыслью о войне, которой не было в ее жизни — даже в виде газетных заголовков. Ее лицо было как лицо спящей, в сознании которой несутся сбивчивые сновидения, едва отражаясь в легком движении бровей, губ и ресниц. Выждав достаточное, по его мнению, время, Хин спросил:

— А что вы пишете?

Она ответила не сразу, как будто размышляла, сказать как есть или солгать.

— Я — сказки. Длинные сказки, для взрослых. Скажу вам, я не очень известна…

Хин усмехнулся, так и не определив, сколько в этом ответе правды.

— А у нас тут сама жизнь написала сказку, как говорится. Вот сюда и подплыл корабль с алыми парусами. С него спустили шлюпку, и Ассоль исчезла на борту. А на следующий день ушел ее отец, Лонгрен. К слову сказать, я давно уж думал, что неплохо бы сочинить об этом книгу. Мечта — ходкий товар, когда она становится явью. Знаете, как с лотереей? Стоит кому-то выиграть миллион — и на следующий день не купить ни единого лотерейного билета. Так же и здесь. Стоило одной мечте исполниться — и сотни девушек решили, что с ними может произойти то же самое.

— А как по-вашему, она этого заслужила?

— Чего?

— Ассоль — она заслужила исполнение своей мечты? Ведь это же случайность — чистая случайность, — нет? Почему это произошло именно с ней, ни с кем иным, — старый сказочник, предсказание, а потом капитан под алыми парусами, чудо? Она это заслужила? За что Бог наградил чудом именно ее? Из всех — ее?

Волны как будто нехотя били в основание пирса. Солнечный луч, падая в дальнюю прореху меж низкими облаками, навел на воду искристое сияние. Хин отогнал видение: алые сполохи на зеленоватой волне.

— А при чем здесь она?

Женщина вскинула брови.

— Врать не стану, в свое время я частенько задумывался, за что ей выпало такое счастье, когда мы тут добываем в поте лица хлеб насущный и ничего не видим, кроме рыбьей чешуи. Признаться, я порядком натрудил этими мыслями мозги. И кое-что вытрудил. И если вам интересно, я могу это изложить — хотя оно прозвучит совсем не сказочно.

— Мне интересно.

— Тогда, быть может, мы вернемся в деревню? Я покажу вам картины в моем трактире — у них своя история, весьма занимательная… — Она кивнула и снова положила невесомую руку на локоть Хина. — Так вот, подумайте сами, что тут произошло, даже если не обсуждать поступок сказочника, который задурил девчонке голову. Явился молодой вертопрах, капитан, богач, из аристократов, владелец собственного судна, купленного за счет наследства, на котором он возил только тот товар, который ему нравился. Вы что же думаете — я навел о нем справки! Я его видел воочию, и мне уже тогда все стало ясно, но я все равно навел справки. Я даже выяснил, у кого он купил шелк на паруса, каких музыкантов нанял, кому и какие давал перед этим поручения, — невеликие деньги делают большое дело, когда надо что-то разузнать. А я разузнал, потому что меня тоже замучил этот самый вопрос: за что? Итак, молодой капитан решил совершить чудо — весьма, надо сказать, накладное для его кошелька. И он его совершил. А теперь подумайте: девушка вышла замуж за человека в тот же день, как впервые его увидела. Скажите мне, что хорошего может получиться из этого брака? Мы-то тут в деревне, до того как жениться, сызмальства растем вместе и знаем друг друга как облупленные… Нужно, по-хорошему, второе чудо — чтобы они сошлись характерами! Но что-то я не уверен, что оно было бы капитану по силам. Итак, он ее увез и сманил ее отца. К слову, дела их с продажей игрушек шли тогда из рук вон.

Но знаете, что случилось дальше? Ровно три дня спустя я обнаружил на мостках молодую пару. Они пришли посмотреть на то место, где произошло чудо! А потом еще — и еще! Каждый день! Сначала меня это злило — и других тоже. Ассоль уплыла — а мы остались на берегу и вынуждены отваживать городских дураков, которые мешали нам жить. Они нанимали наши лодки — и мы попервоначалу заламывали с досады втридорога, — но потом я сообразил, что на этом можно подзаработать, и убедил наших, что гонять парочки не стоит.

Потом мне в голову пришло еще кое-что. Подростки у нас обычно помогали родителям — но на всех дела не хватало, особенно не в сезон, и я усадил их клеить кораблики с алыми парусами. Я усадил их за работу Лонгрена в его же доме, благо он стоял пустой, купил им дерева, клея и тряпок — к слову сказать, тряпки я купил того же цвета и у того же торговца. Поначалу они строгали нехитрые поделки и продавали их у трактира. Их охотно раскупали на память. Однажды я заметил, что к нам стали приезжать не только бедняки, но и девушки, прилично одетые, со своими поклонниками, иногда даже на авто. И их мало интересовали эти кораблики. Им нужно было что-то получше. Тогда-то я и разыскал краснодеревщика. Некоторые наши заказали красные паруса для своих лодок, и лодки с красными парусами нанимали охотнее.

Словом, парочки ехали к нам, словно к Лурдской Божьей Матери, — и я понял, что мечта — вовсе не такая глупость, если обернуть ее в товар. Мы устроили деревенский сход и распределили обязанности. Кстати, на том сходе я настоятельно посоветовал нашим меньше пить, чтобы их вид не оскорблял влюбленных. Любовь — дело тонкое и не терпит, когда рядом рыгают. Я стал закрывать свое заведение ранним вечером, вот так. Кто-то по-прежнему ходил на лов, кто-то катал молодежь под красным парусом, кто-то продавал кораблики и кукол. Мы открыли сувенирную лавку, а мне пришлось научиться разбираться в винах, потому что не каждой парочке годился эль. У людей появились лишние деньги. Все были как в лихорадке — собственно, почти сорок лет, до последней войны, у нас тут была настоящая золотая лихорадка безо всяких там золотых жил. Вернее, нашу жилу звали Ассоль, и мы открыли ее тогда, когда она исчезла.

И что вы думаете? Перед войной только здесь, в деревне, было две больших сувенирных лавки, мой ресторан с поваром из Европы, барк с алыми парусами, который мы сдавали под брачные торжества и вечеринки, и он курсировал по морю под музыку джаз-банда из самого Нью-Орлеана — может, не лучшего джаз-банда из тамошних, но и не худшего. Мы поставляли сувениры в Лисс. Мы значились одной из важнейших достопримечательностей в списках всех турбюро. Сюда даже одно время ходил автобус из города. Я поставил на ноги сына и дал ему солидную сумму на обзаведение своим делом — и он ею хорошо распорядился.

И все это время я думал — за что же ей такое счастье? Мы тут ее не очень-то любили, надо сказать, — так что вопрос этот изрядно меня занимал. Я думал так ровно до того момента, как однажды меня не осенило, что она тут ни при чем. Потому что счастье предназначалось не ей.

Мы были самой обычной бедной рыбацкой деревушкой, у нас были весельные лодки, самодельные сети, мы ввек бы не выбрались из бедности, не пошли нам судьба Ассоль. Понимаете? Это была наша награда. Сейчас у всех наших хорошие моторные катера. Есть два больших дизельных катера, на них мы возим улов в Лисс. Мы учредили тут рыболовецкий кооператив, «Живое серебро Каперны», вон его контора рядом с моим трактиром. Туристы к нам пока не ездят, но мы сейчас столько зарабатываем ловом, что нам хватает и еще остается, и это в нынешние-то тяжелые времена. Кооператив уже накопил такой капитал, что мы подумываем построить тут засольный цех, для деликатесной засолки и маринования, на это есть спрос. Восстановим автобусное сообщение, чтобы рабочие ездили из города. Вы зайдите в любой дом — везде холодильники, радиолы, патефоны, не хуже, чем в городе! А будем строить цех — проведем водопровод и сделаем котельную. И заметьте, люди не пьянствуют. Я открываю трактир по пятницам и субботам — люди заходят пропустить кружечку и идут спать. Никаких драк, полицию последний раз вызывали до войны. Так что чудо предназначалось нам. И мы его не прозевали.

Он с хрустом отпер дверь трактира. Изнутри солоно потянуло лодочной смолой (стены для колорита были обшиты бортами старых лодок) и остывшим табачным дымом.

— Не хотите глинтвейну для сугрева? Я угощаю, вы — первая гостья после войны.

Хин запалил керогаз, пристроенный прямо за стойкой.

— Не откажусь… — Она выглядела растерянной.

— Мы ведь, как я уже говорил, не слишком любили Ассоль. Видите ли, в деревне люди живут, как большое семейство. Они ссорятся, мирятся, годами враждуют — но они семья. И вот представьте, что в семье кто-то ведет себя как подкидыш. Это пошло еще с Лонгрена. Мы тут испокон веку рыбачили, а он подался в моряки. Жену, Мери, мать Ассоль, он привез из города — а по нему, надо сказать, многие сохли, хотя он этого не замечал. С этой Мери тоже темное дело. Между ними была изрядная разница в возрасте, лет десять, — и выглядело все так, словно Мери чем-то крепко ему обязана. Об этом никогда не говорилось, но казалось, что он спас ее из какой-то передряги. Надеюсь, вас это не оскорбит, но я иногда думаю — не была ли она уличной девчонкой, знаете, из тех, что попали на улицу не по своей вине? Но она жила в нашей деревне, никому зла не делала — и ни у кого не было повода относиться к ней скверно. Единственное что, она совершенно не умела обращаться с деньгами, и к тому времени, как Лонгрену возвращаться из рейса, была в долгах как в шелках. Удивительно, как ей это удавалось, ведь зарабатывал-то он больше нашего… собственно, из-за этого она и попала в беду. У моего покойного отца, старшего Меннерса, была своя гордость. Он не мок в море, не пил, как другие, и — пусть это грех — полагал себя лучше других. Такой у него был норов. И вот Мери пришла к нему занять денег, а он решил покуражиться, как говорят. Намекнул ей, что готов принять долг натурой. Ну… Вы понимаете. Это была шутка. Он так с каждой бабой шутил, но все знали, что, если б он загулял, моя покойная матушка сжила бы его со свету попреками. И он знал это первый. Он бы дал ей денег. Но он решил показать норов. Она убежала, пошла в город заложить кольцо, по дороге простыла, слегла и сгорела… Вы скажете, тут впору не любить моего папашу? Его тоже не особо жаловали, но — он был свой. Потом вернулся Лонгрен, и одна тетка, которая ухаживала за Мери и за Ассоль, рассказала ему всю эту историю. Но она повернула ее по-своему. Она сказала, чего потребовал мой отец, — но не пояснила, что это была шутка. И Лонгрен затаил зло на моего отца. Что естественно, ведь ему не сказали всей правды. Знай он моего папашу получше и его шуточки — ну, наверное, он здорово намял бы ему бока, может, и кости переломал бы, но папаша был бы жив. Но он то в плавание ходил, то жил на отшибе, в трактире его не видать, жена у него была неместная — откуда же ему знать, как шутит мой папаша! В общем, однажды вышло так, что мой отец попал в беду у Лонгрена на глазах: его в шторм отнесло в лодке от мола, это была верная смерть. Он умолял бросить ему канат — а Лонгрен не бросил. Стоял, молчал, а потом крикнул, что, мол, Мери тоже просила… Представляете, что должен был подумать мой отец, ведь он-то знал, что шутил! Пусть глупо, но шутил… В общем, его мотало по морю сутки и вымотало из него всю душу. Мы с матушкой остались вдвоем. Я встал за стойку с четырнадцати лет. Вышибал вон пьянущих мужиков — иначе они бы разнесли мне трактир и я пошел бы по миру, я же не рыбак! Конечно, я мог справиться с сетями и лодкой, но много бы я не наловил!

Он снял с керогаза луженый ковш с дымящимся глинтвейном, разлил в два высоких стакана, применяемых обычно для тодди, и на подносике доставил к столу.

— И вот, собственно говоря, с тех пор наши терпеть не могли ни Лонгрена, ни Ассоль. Вы спросите, почему мы не подали в суд? А кому это было бы надо? Только одни расходы, с Лонгрена ни гроша не получишь, да и потом, у нас не принято выносить сор за порог. Мы считаем, пусть Бог судит. Хватит и того, что ему никто не подавал руки. Девчонку, конечно, было жалко, ей проходу не давали, дразнили. Сейчас-то я прекрасно понимаю, что она была в этом не виновата. Но — взрослые болтают, дети слушают, а потом дразнятся. А так-то она была ни при чем, да и не хуже других — помогала отцу делать игрушки, по дому справлялась… Не хуже других, хотя и другая. Отчасти это мы сделали ее необычной. Я потом порасспросил хорошенько всех, кто еще помнил об этих событиях, — мы сошлись на том, что она была девушка как девушка. И не брезгуй мы ею — выросла бы такая же рыбачка, как все остальные. Ну, может, не такая болтливая, так это скорее достоинство.

— И вы не узнавали, что сталось с ней?

— Нет. Сперва и не хотелось, потом не было времени, мы вертелись как проклятые, а потом, когда уже были деньги, положим, заплатить частному сыщику, — я не решился. Нашим товаром была мечта о чуде и счастье. Если бы вдруг стало известно, что она несчастна, что ее бросили, мы тут оказались бы на мели. И похоже, не один я так думал, потому что за все годы я не слышал, чтобы кто-то пытался выяснить ее судьбу. Правда, капитан был из Европы, а это, знаете ли, далековато для частных расследований и дорого станет.

— Но вы сами думаете — она несчастна?

— Я, признаться, не верю, что девушка может быть счастлива с мужчиной, который способен швырнуть кучу денег на алые паруса — единственно для того, чтобы показаться ей героем. Если бы он ездил в нашу деревню, гулял с ней, дрался бы за ее честь с нашими — тогда бы я поверил. А так… Дай ей, конечно, Бог.

Он глотнул глинтвейна, обвел глазами полутемный трактир, чей искусно закопченный вид был плодом трудов декоратора городского театра, и щелкнул выключателем: на боковой стене одновременно сверкнули краски.

— Вот тут, собственно, портреты, о которых я вам говорил. С ними тоже связана история, так что, если я еще не надоел вам разговорами…

— Нет-нет! — отозвалась гостья. Хину вдруг подумалось, что она ненамного моложе его — а он сам по местным меркам уже давным-давно старик, и вся эта история, которую он выложил ей с таким пристрастием, — вся эта история уже так далеко в прошлом, с тех пор минуло — погоди-ка — да, пятьдесят лет. Поди-ка ты, ровно пятьдесят! Ему было двадцать три, Ассоль — шестнадцать. Впору закатывать праздник.

— Вот, стало быть, портреты. Их рисовал по памяти один чудной человек. Звали его Филипп, но больше — Блаженный Угольщик. Тоже из живущих на отшибе. Он был у нас углежогом, пил, надо сказать, горькую — в этом самом трактире, при том что меня он терпеть не мог. Это он и растрезвонил везде, что случилось с Ассоль, потому что он с ней дружил — из-за него к нам и потянулись парочки, приобщиться, так сказать, к чуду. А сам он с полгода ходил смурной — так что думали, свихнется. Он не свихнулся, но бросил угольное дело и подался на пятом десятке в художники. Тогда как раз вошла в моду мазня — сперва в Европе, а потом докатилось и до нас.

Он, к чести его надо сказать, носа не задирал. Малевал всегда на улице, что Бог на душу положит, и с ним всегда была бутылка красного вина, за день он ее приканчивал. Своими холстами он расплачивался в городских забегаловках за еду. Потом его заметили газетчики и назвали «первым наивистом Лисса». Его картины стали покупать богачи. Даже в городском Музее искусств есть пара его полотен — «Цветущая угольная корзина» и «Девушка-Муха», если я не путаю. Но большая часть разошлась по рукам и по заведениям. И я их сейчас потихоньку собираю — потихоньку, чтобы не вздуть цены. Потому что я подумываю открыть тут музей. Дело это не доходное, но, как бы сказать, уважаемое — и в самый раз для моих лет быть смотрителем. Кстати сказать, пока Филипп был жив, он не дал мне купить ни одной своей картины. До того был злопамятен. — Хин сказал это даже с некоторой гордостью, и она улыбнулась. — Эти все я купил уже после его смерти. Собственно, та же самая «Девушка-Муха», но в разном освещении и в разных позах. Это вот и есть Ассоль, единственное ее изображение.

Гостья долго рассматривала полотна, чей автор, по причине ли красного вина, неумения или наития, не заботился о том, чтобы ладить с перспективой и пропорциями. Полотен было три — на одном густая, положенная ребристыми мазками охра обозначала солнечный вечер, другой портрет, по мнению живописца, не нуждался в признаках времени и был написан на белом, с радиально расходящимися разноцветными лучами фоне, на третьем, синем, царили алые паруса, и от «Девушки-Мухи» был виден только меловой профиль с темной дугой вскинутых ресниц.

— Этого-то он не видел, — пояснил Хин, — сам додумал.


Сыщик Бликс, известный в Лиссе под прозвищем Овод за настырность в деле, рассматривал клиентов, явившихся к нему в контору: высокого, белого как лунь человека с бакенбардами, фуражке с «крабом» и кителе без знаков различия, и его сына, в форме Королевских военно-морских сил, с седыми висками, с орденскими планками на полгруди и с пустым рукавом, заправленным за ремень.

Старший заметил, что забыл снять свою фуражку, сконфузился и снял с легким извиняющимся кивком. Оба были заметно встревожены — но выказывали тревогу с той мерой, с какой это свойственно людям, которые даже в самом сложном положении не забывают о своем деле. Эти были капитанами, они умели и командовать, и подчиняться — и людям, и обстоятельствам. Бликсу оставалось только решить, должен ли он быть для них человеком — или обстоятельством.

— Итак, уважаемые господа, прежде чем я вас выслушаю, я должен сказать вам, что ваше дело, возьмусь я за него или нет, останется строго между нами и не будет предано огласке без вашего прямого указания. А теперь я весь внимание.

— Мы прибыли на рейд вчера, в шесть часов пополудни, на собственной яхте — она называется «Секрет». Мы — это я, мое имя Грэй, моя жена Ассоль и мой младший сын Гарольд. Поездка предназначалась как подарок для моей жены — к пятидесятилетию со дня нашей свадьбы, которую мы отпраздновали… в этих водах, на корабле с тем же именем. Это было ее желание, и я был рад его исполнить. Мы должны были совершить круиз вдоль побережья, напоминающий наше свадебное путешествие полвека назад, но неполадки в машине привели нас на рейд. Утром она не вышла к завтраку — ее каюта оказалась пуста, а шлюпка с правого борта отсутствовала — позднее мы отыскали ее в порту.

— Сколько вашей жене полных лет?

— Шестьдесят шесть, господин Бликс.

— Она могла самостоятельно справиться со шлюпкой? Я не великий знаток морского дела…

— Мама может управиться со всем, что плавает, — улыбнулся сын.

— Она десять лет ходила со мной на том самом паруснике и действительно может управиться на корабле со всем, от шлюпки до штурвала, причем я часто и сам не понимал, как у нее хватает сил.

— Правильно ли я понимаю, что ваша жена Ассоль — это и есть та самая Ассоль, которая уплыла под алыми парусами?

После краткого молчания капитан подтвердил:

— Да, именно она.

— Господин Грэй, я, конечно, уже с ходу могу предположить, например, что, пользуясь случайной остановкой, она отправилась в родную деревню… Но, если вы позволите, я буду продолжать задавать вам вопросы. Я правильно понимаю, что вам чрезвычайно важно сохранить инкогнито?

— Совершенно верно. Я уже говорил, что мы в принципе не собирались заходить ни в один из портов. Я в курсе, что одно время здесь был своего рода ее культ, и не хотел бы, чтобы она об этом знала, — мне кажется, ее бы это покоробило. Да и она не настаивала на остановке.

— У нее в принципе была склонность совершать спонтанные поступки? Уходить без предупреждения, например?

— Как вам сказать… Подчас да. Господин Бликс, я должен облегчить вам труд и сперва сам рассказать вам то, что, мне кажется, вам поможет. Дело в том, что в родной деревне ее не очень-то и любили. Это во-первых. Но это не столь важно сейчас. Важно другое. Видите ли, среди сотен людей, которым в жизни выпадает счастье, всегда найдутся один или два, в которых пение счастья не может заглушить голоса совести. Ассоль — из них. Я уже сказал вам, что мы десять лет ходили все вместе на паруснике — я, мой тесть Лонгрен, Ассоль и наши сыновья — всего у нас четверо сыновей, и роды принимали повитухи всех цветов кожи. От шведки в Гётеборге до черной как смола повитухи в Капе. Последние роды были тяжелыми, и доктора после этого запретили нам иметь детей и посоветовали вести оседлую жизнь. Десять лет Ассоль видела жизнь с борта «Секрета» пестрой и далекой — а тут вдруг ей пришлось стать хозяйкой моего родового поместья. И ей начало казаться, что она не заслуживает всего этого — моей любви, моего богатства, наших замечательных детей, потому что вокруг есть множество людей, куда менее счастливых, чем она. Мне самому знакомы эти чувства, но с годами я сумел убедить себя в том, что помогать людям нужно в меру сил — и не напрямую, а, скорее, своим примером, с тем чтобы они сумели справиться сами. Она выслушивала меня и соглашалась — но потом ей снова попадался нищий, обиженный ребенок, падшая женщина, и все начиналось сначала. Расходы меня совершенно не трогали, поймите. Меня куда больше беспокоило, что она страдает — а она страдала. Благотворительность не приносила утешения. Ей все время казалось, что она делает мало, недопустимо мало. Она едва не увлеклась революционным движением и едва не увлекла меня — но ее отвратили русские бомбисты, о которых писали газеты, и дух враждебности к инакомыслящим, который пронизывал это движение даже в самых умеренных его проявлениях. А потом грянула война… Она подалась было в сестры милосердия и была, насколько я понимаю, отличной сестрой милосердия, пока одной бессонной ночью ее не доконал этот простой вопрос — за какие заслуги она счастлива и какое она имеет на это право в то время, когда другие несчастны. Можно понять — у нее на руках умирали мальчики не намного старше нашего первенца, искалеченные, сходящие с ума от страданий и недоумения — за что им такое наказание? Через неделю начальник госпиталя силой отправил ее домой — она не могла есть, буквально почернела… Удивительно — она воспряла, когда нашего старшего призвали на фронт. Ей казалось, это ее долг — пожертвовать сыном. Она не плакала. Но мне было страшно думать о том, что в мыслях она его похоронила. Тем не менее его отсутствие и письма с фронта подействовали благотворно. Он вернулся с войны с двумя нашивками легких ранений, и на волне общей эйфории по поводу наступившего мира она, как мне казалось, излечилась окончательно. Но я задумался о том, чтобы оградить ее от болезненных новостей. Мы купили землю на другом краю света, в глуши, отстроили там поместье, и всей семьей перебрались туда. Там мы построили свой собственный мир — для нее. В нем было место маленьким горестям, которые можно было преодолеть, но все большие неодолимые беды мы изгнали вон. Это оказалось не так сложно — довольно было не читать столичных газет, не слушать радио и регулярно пополнять библиотеку, и без того огромную, книгами о славном прошлом или туманном будущем. Вместо газеты к нам с опозданием ходил «Еженедельный бюллетень» из соседнего городка, до того невинный, что его впору было читать на ночь детям. Мы устроили на нашей земле — ну да, нечто вроде коммуны, — однако, поскольку у меня была репутация миллионера и чудака, нас не беспокоили. Дети к тому времени давно уже учились в пансионах и кадетских корпусах, далеко от дома, и писали нам забавные письма… Потом они переженились и навещали нас со своими семьями. Но как-то само собой разумелось, что мы — не путешествуем. В уединении она начала сочинять книги — своего рода длинные сказки, в которых оживал мир. Кое-что даже удалось издать. Мне думается, она понимала, что ее страдания мучают и меня, — и так, в немом согласии не терзать друг друга, мы жили до тех пор, пока не начала вызревать новая война. У меня, конечно, было радио. И я улучал время, чтобы тайком его послушать. Я был в курсе мировых событий — у меня уже в тридцать третьем сосало под ложечкой, когда из динамиков лаяли по-немецки, а трусом я никогда не был. И когда мне окончательно стало ясно, что война будет, я принял меры к ее предотвращению. Я договорился с «Еженедельным бюллетенем», что они будут выпускать один номер нарочно для нас. И там не будет ни одной новости о войне, когда бы она ни началась. Главный редактор даже согласился сочинять эту газету — он был понимающий человек. Поэтому в нашем мире не было ни Перл-Харбора, ни Сталинградской битвы, ни Аушвица… А мои сыновья водили в полярных льдах исследовательские суда, а не служили в Северном конвое. Гарольд, например, потерял руку в схватке с белым медведем, спасая эскимосского мальчика. Правда, на самом деле медведь назывался «Юнкерсом», вот так.

— По-ни-маю, — с расстановкой сказал Бликс. — Она не может не узнать о том, что война была… По-ни-маю… Я готов поклясться, что она отправилась в Каперну. Чувство вины, понимаете? Ее ведет чувство вины за свое счастье. Оно не может не привести ее туда. Во всяком случае, эту версию надо будет проверить первым делом. Можем отправиться туда прямо сейчас — я без машины, но здесь есть бюро по найму автомобилей… Кстати, ваша жена водит машину?

— Да, вполне уверенно. Она вообще удивительным образом ладит с техникой. Как будто любой механизм для нее — любимая игрушка. Она в юности делала игрушки, помогала отцу.


— Послушайте, Хин… Господин Хин… Да, спасибо большое за ваш глинтвейн. Я не хотела бы вас обидеть, но мне хочется сделать вам подарок. Просто это слишком неожиданно, а подарок может показаться вам дорогим, иногда люди на это обижаются.

— Сроду не обижался на подарки! Дарите мне хоть весь мир, я с радостью приму!

Она вынула чековую книжку и, прикрыв страницу ладонью, заполнила чек.

— Это на предъявителя, господин Хин. Чтобы вы купили новый барк. Или что там нужно для вашего будущего цеха. Собственно, это все равно. Вы здесь делаете замечательное дело. Вы не обидитесь? Я объясню, — она торопилась, не давая ему вставить слово, — я сама очень внезапно, думаю, вы понимаете, каким образом, стала богатой — я вышла замуж. Это был брак по любви, я даже поначалу не поняла, что мой муж богат, воспринимала все как должное — пока не осознала, что это было просто везение, слепое везение, чудовищное везение — и ничего больше. И я ничем этого не заслужила. Везение. Понимаете? И единственное, чем я могу отблагодарить судьбу за ее дары, — это облегчить ей работу.

— Самые щедрые чаевые за экскурсию, которые получал кто-либо! — молодо расхохотался Хин. — Благодарю вас сердечно, дорогая! Барк или засольные чаны — уж что-то да будет!

Она медленно поднялась из-за стола.

— Мне, наверное, пора, господин Хин.

— Я вас провожу до авто. И осторожнее, пожалуйста, за рулем после глинтвейна. Я по глупости сделал обычной крепости, а надо было вам послабее.

Он вернулся в трактир, оставив дверь открытой. Пепельное полотно света легло на темные плиты пола. Аромат глинтвейна тянулся из ее недопитого стакана, стоявшего ровно на том столе (и с той же стороны), за которым любил некогда сиживать угольщик Филипп. «Он врет. Его отец тоже врал; врала и мать. Такая порода…» — давние слова угольщика прозвучали так ясно, что Меннерс покосился на освещенные портреты Ассоль, словно голос раздался оттуда. «Вельбот проклятый! Много ты знаешь о нашей породе!.. Вот возьму и в самом деле открою музей и скуплю туда всю твою мазню! На эти вот самые деньги!» — Хин пристукнул кулаком по чеку. Тонкая подпись казалась овеществленной линией полета ласточки. Он, щурясь, прочел и расшифровку. Усмехнулся.


* * * | Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика | Мария Галина Контрабандисты