home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Заключение

1759 год действительно сделал Британию мировой сверхдержавой восемнадцатого столетия. Впервые можно было определить очертания настоящей Британской империи. Это заложило основы господства английского языка в современном мире. Хотя британская победа официально не признавалась до Парижского договора 1763 г., остальная часть войны свелась к операциям «по зачистке».

Правда, 1760 г. стал временем ожесточенной военной кампании в Канаде (в какой-то момент французы были близки к тому, чтобы отвоевать Квебек). Но этот вопрос не вызывал никаких сомнений, а падение Монреаля привело к капитуляции Новой Франции.

В Индии сэр Эйр Кут одержал решительную победу при Вандиваше в 1760 г. Лалли и французы капитулировали в Пондишерри в начале 1761 г. Это привело к окончанию пребывания французов на субконтиненте Индостан.

В Вест-Индии остров Мартиника, избежавший захвата в 1759 г., очень быстро испустил дух в 1762 г. перед угрозой второго британского вторжения. Повсюду французы перешли в отступление. Этот процесс не закончился даже в тот момент, когда Шуазелю все же удалось вовлечь в войну на своей стороне Испанию.

Конечно, испанское участие в вооруженном конфликте положило конец гегемонии Питта (он ушел в отставку в порыве раздражения, когда коллеги не согласились с упреждающим ударом по Испании прежде, чем она вступит в войну). Но почти единственным эффектом участия Карла III в боевых действиях на стороне своего кузена из династии Бурбонов Людовика XV оказались ужасающие потери для заморской империи. В 1762 г. британскому военно-морскому превосходству подчинились и Гавана, и Мартиника.

Явным признаком британского мирового господства стала масса восстаний против сюзеренитета в 1760-е гг. и непримиримый имперский ответный удар с полным разгромом. Падение Пондишерри в 1761 г. и Битва при Плесси в 1757 г. предоставили весь восток Индии для победоносной «Ост-Индийской компании», успешно заменившей империю Моголов в качестве верховной власти на субконтиненте. Полученный ею «диван» (государственный совет) позволил получать государственные доходы непосредственно в Бенгалии.

Когда годом ранее восстали сипаи, служащий «компании Джона» Гектор Мунро разнес их в куски четырьмя шестифунтовыми пушками. Если индийские крестьяне расплачивались за аренду половиной своего урожая, то ткачи, мотальщики шелка и другие квалифицированные ремесленники влезали в долговые обязательства или вынуждены были подчиняться новой драконовской дисциплине фабрик и промышленной революции.

Хотя в 1769 г. в Британию ввезли 700 000 фунтов шелка (это в два раза превышало импорт предшествующего года), в самой Индии разразился страшный голод, от которого погибла одна треть ее населения. Возможно, последним годом, подающим надежды на существование не-британской Индии, стал 1763 г., когда разгромили Мир Касима.

Но Индия была не единственной ареной борьбы между новым хозяином мира и покоренными народами, обреченными на то, чтобы поставлять рабочую силу, на которой сможет кормиться британская столица. Восстание Таки в 1760 г. на Ямайке, движение тайной крестьянской организации «Уайтбой» в Ирландии (с 1761 г.), восстание индейцев Понтиака в Мичигане (1763-66), земельные войны в долине Гудзона (1765-66), мятеж «регуляторов» в Северной Каролине (1765-66) стали прямым и косвенным откликом на совершенно определенное появление Британии в качестве первой мировой сверхдержавы.

Почему же британцы были столь успешны в Семилетней войне? Ряд историков и экономистов пытаются обосновать это легкостью доступа к получению кредита. И в самом деле, Британии было легче, чем Франции, получить займы. Однако Франция еще и умудрялась получать их на более обременительных условиях финансовой системы. Так что эта новая версия экономического детерминизма не слишком далека от нас.

Возникает желание сделать особый акцент на простой случайности и задать вопросы, которые ставит противоречивая история. К примеру, битва за Квебек такова, что в ней не следовало участвовать Монкальму (по крайней мере, в том месте и так, как он сражался). Если бы французский командующий дождался пополнения, то, вероятно, он одержал бы победу.

И в самом деле, если рассматривать стечение обстоятельств войны, то не может быть иного объяснения неблестящего военного руководства французских командующих, кроме простого исторического невезения. У Британии были Клайв, Вульф, Хоук и Боскавен. У Франции — Лалли, Водрейль, Субиз, Контад, д'Эстре и Конфлан. Более чем просто интересно сравнить военную эффективность французов в Войне за австрийское наследство, которая велась в предшествующее десятилетие, с плохими показателями в Семилетней войне. Маршал Сакс был военным гением, граф де Ловендаль — весьма талантливым генералом. Но таких фигур не оказалось в период с 1756 по 1763 гг.

Для сопоставления Британии и Франции в Семилетней войне следует сравнить две олигархические элиты. Одна была объединенной и самоуверенной, а вторая — разрываемой на части конфликтами, фракционностью и сомнениями. Непрерывная борьба между королем и парламентом, набожными верующими и философами, католиками-ультрамонтанами (сторонниками абсолютного авторитета римского папы) и анти-иезуитами фатально ослабила способность принимать решения, волю и моральное состояние французов. Учтем и повальное участие во фракциях государственных министров Людовика XV.

Некоторые историки даже утверждают, что во Франции в годы Семилетней войны просматривались признаки того, что она находится на грани гражданской войны или преждевременной вспышки революции, которая после 1789 г. покончила с династией Бурбонов.

Хотя в идеализированных биографиях Уильяма Питта слишком преувеличены его достоинства, сейчас общественное мнение склоняется к тому, чтобы рассматривать его как лидера команды прилежных тружеников, но не как гения, который не принадлежал ни к одной партии. Скорее, он возглавлял безжалостный военный кабинет удивительных единомышленников.

Питт ограничил полномочия своих главнокомандующих так, как Людовик XV не мог и мечтать. Слабого, нерешительного и неустойчивого Людовика госпожа Помпадур всегда могла уговорить в пользу одного из своих протеже, сколь бы бесполезным он ни был; случай с Субисом — один из ярких примеров.

Жестокость Питта прежде всего проявляется в его отношении к сражениям в Северной Америке. Стало понятно, что одним численным превосходством нельзя добиться победы (о чем свидетельствует разгром Монкальмом в 1758 г. армии из 15 000 атакующих солдат при форте Тикондерога силами, численность которых составляла всего 3 800 человек). И Питт не пожалел денег для решения этой проблемы. Он потратил 5,5 миллионов фунтов стерлингов на армию, почти 1 миллион фунтов — на военно-морские силы, более 1 миллиона фунтов стерлингов — на колониальные войска. Этот лидер полностью поменял политику своих предшественников и фактически подкупил североамериканских колонистов ради сотрудничества с ним. Согласно оценкам, Франция в период с 1755 по 1760 гг. израсходовала всего одну десятую от этой общей суммы.

Франция могла собрать такие средства. Этот факт не учтен в оценке британского успеха с точки зрения «экономического детерминизма». Но она предпочла рассредоточить свои ресурсы для войны на два фронта.

Хотя современные историки относятся с пренебрежением к старым идеям относительно губительного влияния мадам де Помпадур на Семилетнюю войну, никто не смог убедительно объяснить логическое обоснование знаменитой «перемены союзников» или причин, по которым бессмысленная война в Германии против Пруссии рассматривалась в качестве борьбы за национальные интересы.

Куплеты, распространенные во Франции во время войны, выражали определенную горечь, которая ощущалась по данному вопросу:

Ну что ж, теперь прольем свою мы кровь

За Венгрии далекой королеву,

Все наши деньги австриячке бросим.

Она — с Силезией, а мы — с сумой и босы.

Но необъятен будет этот счет:

Она узнает скоро, вероятно,

К чему ведут поклоны Помпадур…

Здесь оказалось явным упрямство Людовика XV. Предшественник Шуазеля на посту секретаря иностранных дел кардинал де Берни пытался в 1758 г. поднять перед королем вопрос относительно разумности или целесообразности упорного продолжения войны на континенте, если Франции угрожала неизбежная потеря ее колониальных владений за рубежом. Людовик резко прервал его: «Ты, подобно всем остальным, враг королевы Венгрии!»

Вызывает удивление лишь то, как Людовик, зная, что все думающие люди настроены против войны в Европе, оказался решительно нацеленным на ее продолжение.

Британия одержала окончательную победу, но сама заплатила за нее огромную цену. Отчасти эта цена позволила Франции нанести ответный удар возмездия в 1770-е гг. Но она так и не сумела вернуть свое мировое господство. Питт эффективно ручался перед будущими поколениями, что 1759 год будет годом его победы.

Якобиты, возможно, не были сильны в кредитах и в финансах, но они практически не ошиблись, когда без конца твердили о непосильном бремени государственного долга. В восемнадцатом столетии британские министры финансировали свои частые войны долгосрочными займами, которые приводили к потрясающим увеличениям годового бюджета. Дополнительные расходы, вызванные Войной за испанское наследство, выросли до 74 процентов, по Войне за австрийское наследство они составили 79 процентов, а по Семилетней войне — около 100 процентов.

Другими словами, британское правительство должно было удвоить свой бюджет, чтобы оплатить войну. А это оказалось возможным сделать только путем новых займов и новым выпуском облигаций. Государственный долг увеличился с 74 миллионов фунтов стерлингов в 1756 г. до 132,6 миллионов в 1763 г. Это потрясающий, а с точки зрения некоторых экспертов, катастрофический рост.

Бремя военных расходов, предстоящих после войны для обслуживания долга, заставило правительство изобретать новые налоги, часто — с катастрофическими результатами. Министры начали мягко, вводя налог на сидр (и спровоцировав волнения и беспорядки на западе Англии). Но вскоре они ввели массу новых налогов, большинство из которых предназначалось, чтобы заставить колонии Северной Америки оплачивать свою собственную безопасность: закон о сахаре, закон о расквартировании и т. д.

Эти налоги оказались на удивление плохо продуманными, так как они в результате предполагали подтверждение контроля метрополии над Северной Америкой. И это последовало после щедрого и даже заботливого и нежного обращения Питта с колониями!

И вслед за снятием угрозы Франции для Северной Америки в результате Семилетней войны, при ретроспективном взгляде становится совершенно понятно: в конце такого пути следует ожидать восстания колоний в Новом Свете. Но даже без кризиса, охватившего Северную Америку в результате нового налогообложения, британские министры должны были упразднить закон о деликатном финансовом балансировании. К 1760 г. акцизные и таможенные сборы составляли 68 процентов всех государственных доходов. В связи с тем, что британские рабочие могли потреблять обремененный огромным налогом импорт сахара, табака и чая, если у них имелась постоянная работа, британский экспорт оказался чрезвычайно важным. Поэтому правительство вынужденно проводило политику меркантилизма в противоположность основным экономическим направлениям столетия.

Итоги просты: нет 1759 года — нет победы в Семилетней войне, нет победы в Северной Америке, нет экспансионизма Британской Империи, нет отделившихся колоний, а значит, что вполне понятно, нет и Соединенных Штатов Америки. Последствия 1759 г. имеют важное значение. Этот год действительно стал стержнем, вокруг которого вращалась вся мировая история. Следовательно, хотя в ходе остальной части столетия произошли серьезные изменения, которые позволили Наполеону организовать частичное восстановление Франции после 1798 г. (в результате, Британская Империя оказалась не в самом безопасном положении до 1815 г.), легко понять национальное настроение в конце года побед.

В восемнадцатом столетии существовала традиция рождественских пантомим или фарсов. В декабре 1759 г. самым ярким хитом стала пьеса «Вторжение Арлекина» Дэвида Гаррика — смесь откровенного фарса и ура-патриотизма. В одном из эпизодов представления певец Ричард Чемпнесс выходил к рампе, чтобы исполнить новую песню на слова Гаррика, положенную на музыку Уильямом Бойсом под названием «Моряки британского флота». Ее исполняют и сейчас оркестры Королевского ВМФ, она имеет множество версий (как и в восемнадцатом столетии). Эти версии бесконечно адаптировались почти к любым обстоятельствам, будь то восстание колонистов Северной Америки или угроза вторжения Наполеона.

Это шовинистический и триумфальный гимн. Но в первоначальной версии в нем совершенно ясно прослеживается связь между морским могуществом, отраженным вторжением и зарождением настоящей империи. Его стоит процитировать хотя бы только для того, чтобы показать, как воспринимали год побед британские мужчины и женщины, почти опьяненные звоном колоколов и праздничными кострами:

Давайте радоваться, парни,

Мы к славе по волнам плывем,

И к году славному победу

В страну родную принесем.

Зовем мы в бой за благородство

Людей свободных, не рабов.

Никто не сделает рабами

Британцев — вольных волн сынов!

Хвала достойным нашим предкам,

Что шли в неведомую даль,

Отважным слава мореходам,

Чьи нервы крепки, словно сталь.

По океанам и пустыням

К свободе яростно рвались,

Свою нам славу завещали,

И умирая, не сдались…

(Стихи — в переводе Э.Дейнорова. — Прим. ред.)


Глава 11 Залив Киброн | 1759. Год завоевания Британией мирового господства | Первоисточники: неопубликованные