home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Просто друзья

15 июля 1992 года

Острова Додеканес, Греция

А бывает, проснешься, и все идеально.

Это славное ясное утро Дня святого Свитина застало их под бескрайними голубыми небесами без малейшей угрозы дождя на палубе парома, медленно бороздящего воды Эгейского моря. В новых солнцезащитных очках и летней одежде, они лежали рядом под утренним солнцем, отсыпаясь после вчерашней попойки в таверне. На второй день десятидневного отпуска на островах установленные правила были по-прежнему в действии.

Это было что-то вроде женевской конвенции для «просто друзей» — свод основных запретов, составленный до отъезда с той целью, чтобы отпуск прошел без осложнений. Эмма снова была в свободном плавании: короткий и непримечательный роман со Спайком, специалистом по ремонту велосипедов, чьи пальцы постоянно пахли водоотталкивающим спреем, закончился без особых сожалений для обеих сторон, но благодаря нему у нее хотя бы повысилась самооценка. Да и велосипед ее теперь был в отличной форме.

Декстер, в свою очередь, перестал встречаться с Наоми, потому что отношения, по его словам, стали «слишком напряженными», что бы это ни значило. После Наоми была Аврил, затем Мэри, Сара, другая Сара, Сандра и Иоланда, и вот теперь настал черед неистовой Ингрид, ныне модного стилиста, а прежде модели, которая была вынуждена покинуть подиум, потому что — об этом она сообщила Эмме с полной серьезностью — у нее «слишком большая для манекенщицы грудь». Декстер при этом выглядел так, будто он вот-вот лопнет от гордости.

Ингрид была из тех не стесняющихся своей сексуальности девушек, у которых лифчик выглядывает из-под одежды. И хотя Эмма ни в коем случае не составляла для нее конкуренции (впрочем, как и остальные женщины на этой Земле), было решено, что для всех сторон будет лучше, если некоторые вещи прояснятся до того, как Эмма с Декстером наденут одежду для плавания и нагрузятся коктейлями. Было маловероятно, что между ними что-то произойдет — окошко вероятности закрылось много лет назад, и у них давно выработался друг на друга иммунитет. Они были просто друзьями, и ничего больше. И тем не менее однажды в пятницу июньским вечером Декстер и Эмма сели на террасе паба в Хэмпстед-Хит и составили правила.

Правило номер один: разные комнаты. Что бы ни случилось, не должно быть никаких общих кроватей, двуспальных или односпальных, никаких объятий и телячьих нежностей по пьяной лавочке — они уже не дети.

— Я вообще не вижу смысла в телячьих нежностях, — заявил Декстер.

— У меня от телячьих нежностей живот болит, — заметила Эмма. И добавила: — Не флиртовать. Правило номер два.

— Я никогда не флиртую, так что… — Декстер потерся ногой о ее щиколотку.

— Я серьезно — никакого баловства после пары коктейлей.

— Баловства?

— Ты знаешь, о чем я. Никаких штучек.

— Штучек… с тобой?

— Со мной, не со мной — неважно. Пусть это будет правило номер три. Не хочу сидеть кислая, как лимон, пока ты там натираешь Лотте из Штуттгарта маслом для загара.

— Эм, этого не случится.

— Не случится. Потому что теперь это правило.

Правилом номер четыре, по настоянию Эммы, запрещалась всякая обнаженка. Никаких купаний голышом — неизменно скромный и прикрытый внешний вид. Она вовсе не собирается глазеть на Декстера в трусах, в душе или, не дай бог, в туалете. В отместку Декстер предложил правило номер пять: никаких настольных игр. Все больше и больше его друзей в последнее время увлеклись «Скрэбблом», причем играли в него с видом саркастичных умников, зарабатывая тройные очки. Однако Декстеру казалось, что эта игра придумана с одной лишь целью: заставить его мучиться от скуки, при этом чувствуя себя идиотом. Так что никакого «Скрэббла», и уж тем более пазлов, пока он жив.

И вот во второй день отпуска, не нарушив пока ни единого правила, они лежали на палубе допотопного ржавого парома, который, пыхтя, тащился с Родоса к островам Додеканес. Первый вечер они провели в старом городе, пили сладкие коктейли, которые подавали в выскобленных ананасах, и всё не могли перестать улыбаться от новизны происходящего. Паром ушел с Родоса затемно, и теперь, в девять утра, он и она тихо лежали с похмельной головой; вибрация мотора отдавалась в их вспученных булькающих животах, и они ели апельсины, молча читали, молча сгорали, абсолютно счастливые в молчаливой компании друг друга.

Декстер сломался первым, вздохнул и положил книгу на грудь — «Лолиту» Набокова, подарок от Эммы, которая самоназначилась ответственной за пляжное чтение, в результате чего целая куча книг, настоящая мобильная библиотека, заняла почти весь чемодан.

Прошла минута. Он снова многозначительно вздохнул.

— Что с тобой? — спросила Эмма, не отрываясь от «Идиота» Достоевского.

— Не могу это читать.

— Это шедевр литературы.

— У меня от него голова болит.

— Надо было взять какую-нибудь книжку с картинками.

— О, в целом мне нравится…

— «Очень голодная гусеница»[15] тебе бы подошла.

— …просто она однообразная какая-то. Какой-то чувак все время рассуждает о том, какой он озабоченный.

— А мне казалось, ты найдешь в этом что-то созвучное для себя. — Она приподняла очки. — Это очень эротичная книга, Декс.

— Разве что для любителей маленьких девочек.

— Напомни-ка, за что тебя уволили из английской школы в Риме?

— Эм, ей было двадцать, сколько раз можно повторять!

— Тогда спи. — Она взяла свой русский роман. — Фарисей.

Он снова откинулся на рюкзак, но рядом присели двое, закрыв ему солнце. Девушка была симпатичной, хоть и дерганой, а парень был крупным, светлокожим, почти снежно-белым на утреннем солнце.

— Простите… — произнесла девчонка с деревенским акцентом.

Декстер прикрыл глаза рукой и широко улыбнулся:

— Привет.

— Вы не тот парень с телевидения?

— Возможно, — ответил Декстер, снял солнцезащитные очки и, рисуясь, тряхнул головой. Эмма простонала.

— Как это шоу называется? «зашибись!» — Название его шоу всегда писалось с маленькой буквы: заглавные временно вышли из моды.

Декстер поднял руку:

— Виновен!

Эмма прыснула, и Декстер одарил ее уничтожающим взглядом.

— Книжка смешная, — пояснила она, помахав томиком Достоевского.

— А я так и знала, что видела вас по телевизору! — Девушка толкнула локтем своего спутника. — Ну, что я тебе говорила?

Розовощекий смущенно поежился и что-то пробормотал. Повисла тишина. Декстер услышал пыхтение моторов и понял, что раскрытая «Лолита» по-прежнему лежит у него на груди. Он тихонько сунул книгу в сумку.

— Так вы отдыхать приехали? — спросил он. Вопрос был риторический, зато это позволило ему вжиться в свой телевизионный имидж классного простого парня, которого ты только что встретил в баре.

— Да, — вяло сказал розовощекий.

Снова тишина.

— Моя подруга Эмма.

Эмма взглянула на них поверх очков:

— Привет.

Девушка прищурилась:

— Вы тоже работаете на телевидении?

— Я? О боже, нет. Хотя мечтаю об этом.

— Эмма работает в «Межународной амнистии», — с гордостью объявил Декстер, опустив руку ей на плечо.

— По совместительству. А так я в ресторанном бизнесе.

— Она менеджер в ресторане. Но собирается уйти. С сентября Эмма будет учиться на педагога, верно, Эм?

Эмма пронзила его взглядом:

— Почему ты так странно разговариваешь?

— Как странно? — Декстер рассмеялся, делая вид, что не понимает. Но парень с девушкой смущенно переминались с ноги на ногу, при этом заглядывая за борт — будто раздумывали, а не спрыгнуть ли им часом. Декстер понял, что пора заканчивать интервью. — Значит, увидимся на пляже? Может, выпьем вместе пивка. — Ребята улыбнулись и вернулись на свои места.

Декстер никогда не стремился быть знаменитым, но ему всегда хотелось добиться успеха, а какой смысл это делать, если никто не узнает? Люди должны об этом знать. Теперь, когда к нему пришла слава, все встало на свои места, словно известность была естественным продолжением школьной популярности. Не хотел он становиться и телеведущим, — впрочем, если спросить любого телеведущего, то окажется, что никто из них этого не хотел, — но обрадовался, когда ему сказали, что у него талант. Его первое появление перед камерой было похоже на то, как если бы он впервые в жизни сел за фортепьяно, и вдруг обнаружилось, что он виртуоз. Сама программа была не столь серьезной, как другие, над которыми он работал, и состояла всего лишь из нескольких живых выступлений, премьер видеоклипов и интервью со звездами. Признаться, эта работа не была сложной — от него требовалось лишь смотреть в камеру да время от времени покрикивать «Оторвемся!». Но это получалось у него так хорошо, так красиво, так впечатляюще.

Однако публичное признание было ему в новинку. Зная себя, он понимал, что обладает склонностью к тому, что Эмма называла «идиотской самовлюбленностью», и потому наедине с собой тренировался принимать правильное выражение лица. Декстеру не хотелось казаться неестественным или напыщенным, поэтому он научился делать лицо, словно говорившее собеседнику: подумаешь, телевидение — ничего такого. Именно такое выражение было у него сейчас, когда он надел очки и снова взялся за книгу.

Эмма с любопытством наблюдала за его представлением: как он старается казаться беззаботным, но при этом слегка раздувает ноздри и улыбается краешками губ. Она сдвинула очки на лоб:

— Ты же не изменишься, верно?

— Отчего?

— Оттого, что ты теперь знаменитость, хоть и малюсенькая…

— Ненавижу это слово — знаменитость.

— О, а как ты предпочитаешь именоваться? Звездой?

— Как насчет легендарного Декстера?

— Предпочитаю Декстера, который меня достал. Точно, как насчет Декстера, который меня достал?

— Завязывай, а, сестренка?

— Не мог бы ты прекратить?

— Что?

— Уличный жаргон, вот что. Ты же ходил в частную школу для богатеньких мальчиков, забыл?

— А я вовсе не говорю на жаргоне.

— Говоришь, когда превращаешься в мистера Телезвезду. Как будто ты продавец с рыбного рынка, который на минутку оставил свой прилавок, чтобы снять это модное телешоу!

— А ты говоришь с йоркширским акцентом, между прочим!

— Потому что я из Йоркшира!

Декстер пожал плечами:

— Я должен использовать всякие словечки, чтобы завоевать симпатии публики.

— А как насчет моей симпатии?

— Я все понимаю, но лишь ты одна из двух миллионов человек не смотришь мое шоу.

— Ах, теперь это твое шоу?

— Шоу, которое я веду.

Она рассмеялась и снова уткнулась в книгу. Спустя некоторое время Декстер снова заговорил:

— А ты правда не смотришь?

— Что?

— Меня по телевизору? «зашибись!»?

— Ну, может, пару раз видела. Включала как фон, когда разбирала счета.

— И как тебе?

Она вздохнула:

— Не в моем вкусе, Декс.

— Но скажи честно…

— Я в телевидении ничего не понимаю…

— Просто скажи, что думаешь.

— Хорошо. По-моему, посмотреть твое шоу — это все равно что час простоять под прожектором, слушая крики местного алкаша, но как я уже говорила…

— Можешь не продолжать. — Он посмотрел в книгу, потом опять на Эмму: — А я?

— Что ты?

— Я, по-твоему, хоть чего-то стою? Как ведущий?

Она сняла очки:

— Декстер, поверь, ты лучший ведущий молодежного телевидения в нашей стране, и учти, я такими словами не бросаюсь.

Он гордо приподнялся на локте:

— Вообще-то, мне больше нравится называть себя журналистом.

Эмма улыбнулась и перевернула страницу со словами:

— Уверена в этом.

— Ведь сама посуди, это же и есть журналистика. Я готовлю программу, пишу сценарий интервью, задаю все нужные вопросы…

Она задумчиво подперла подбородок:

— О да, кажется, я видела твое аналитическое интервью с Эм-Си Хаммером. Очень остросоциальный, провокационный репортаж…

— Заткнись, Эм…

— Нет, серьезно, то, как тебе удалось расспросить Эм-Си Хаммера о самом сокровенном — его музыкальном творчестве и о том, где он берет такие штаны… Это было… неподражаемо.

Он замахнулся на нее книжкой:

— Заткнись и читай дальше! — Откинувшись на спину, он закрыл глаза, Эмма взглянула на него и, увидев, что он улыбается, тоже улыбнулась.

Близился полдень, Декстер спал, а Эмма тем временем увидела издали их остров — серо-голубую гранитную массу, возникающую из самого чистого моря, какое ей когда-либо приходилось видеть. Ей всегда казалось, что такой воды не бывает, что это все обманка, существующая лишь в туристических проспектах и созданная при помощи фильтров и линз, однако сейчас перед ней было именно такое море, сверкающее на солнце и изумрудно-зеленое. На первый взгляд остров казался необитаемым, не считая десятка домиков цвета кокосового мороженого, ползущих вверх по холму от гавани. При виде всего этого сна поймала себя на том, что тихо смеется. До сих пор все ее путешествия были неудачными: до шестнадцати лет каждый год она и ее сестра дрались в фургончике в Файли[16], пока их родители накачивались спиртным, глядя на дождь из окна. Это продолжалось две недели — своего рода жестокий эксперимент с целью выяснить, что будет, если поселить много человек на ограниченном пространстве. Во время учебы в университете она с Тилли Киллик ходила в походы в Кернгормские горы[17] — шесть дней в палатке, пропахшей супами из пакетика. Она отправлялась в каждый такой поход в веселом настроении, предвкушая, что отпуск окажется настолько ужасным, что будет даже смешно, — однако он оказывался просто ужасным и ничуть несмешным.

Теперь же, стоя у ограждения и глядя на уже четко вырисовывающиеся очертания города, она начала понимать, в чем смысл путешествий: никогда она еще не чувствовала себя так далеко от прачечных-автоматов, двухэтажного автобуса, везущего ее в направлении дома, и тесной комнатушки в квартире Тилли. Тут даже воздух казался другим, причем не только на запах и на вкус — это словно была другая природная стихия. В Лондоне воздух был мутным, как запущенный аквариум, в который нужно вглядываться, чтобы что-то рассмотреть. Здесь же все было ярким, отчетливым, чистым и прозрачным.

Она услышала щелчок затвора фотоаппарата и, обернувшись, увидела, что Декстер опять ее снимает.

— Я ужасно выгляжу, — машинально сказала она, хотя, возможно, это было не так. Декстер встал у нее за спиной, взявшись за перила по обеим сторонам от ее талии:

— Красиво, правда?

— Ничего, — ответила она и не смогла вспомнить, когда чувствовала себя счастливее.

Они сошли на берег — впервые в жизни она действительно сошла на берег — и тут же окунулись в водоворот причальной суеты. Обычные путешественники и бэкпекеры пытались выторговать лучшую цену на жилье.

— А теперь что?

— Найду нам какое-нибудь жилье. Ты подожди в том кафе, а я за тобой приду.

— Только чтобы там был балкон…

— Да, мэм.

— …и вид на море. И письменный стол.

— Постараюсь. — Шлепая сандалиями, он зашагал к толпящимся на пристани туземцам.

— И не забудь! — крикнула она ему вслед.

Он обернулся и посмотрел на нее. Эмма стояла у начала волнореза, придерживая широкополую шляпу; легкий ветер дул прямо на нее, отчего четко обозначились линии ее тела под летним голубым платьем. Она больше не носила очки, а на груди у нее были веснушки, которых он раньше никогда не замечал, и розовая кожа, исчезающая под воротом платья, стала золотистой.

— Не забудь про правила, — сказала она.

— А что с ними?

— Нам нужны две комнаты. Понял?

— Конечно. Две комнаты.

Улыбнувшись, он продолжил путь. Эмма посмотрела ему вслед, затем оттащила два рюкзака вдоль волнореза к маленькому открытому кафе, где гулял ветер. Порывшись в сумке, она достала ручку и блокнот — дорогой, в тканевом переплете. Ее путевой журнал.

Открыв блокнот на первой чистой странице, она задумалась, какую бы умную мысль или наблюдение записать. Но ничего не приходило в голову, кроме слов «все хорошо». Все было хорошо, и ее переполняло новое и незнакомое чувство, что именно здесь ей положено быть.


* * * | Один день | Острова Додеканес, Греция