home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Действие второе

Библиотека. Кроме книжных шкафов и т. п. в библиотеке должна присутствовать конторка, за которой находится С ее ил и; хорошо, если конторка будет похожа на закрытую со всех сторон кафедру.

Сесили. Итак, продолжим.

Война застала Ленина и Крупскую в Галиции, которая тогда принадлежала Австро-Венгрии. После непродолжительного пребывания в лагере для интернированных их выпустили в Швейцарию, где они поселились в Берне. В шестнадцатом году Ленин перебирается в Цюрих, поскольку там была лучшая библиотека…

На сцене включается свет, и мы видим библиотеку.

…намереваясь провести в этом городе не более двух недель. Но Цюрих понравился и ему и Наде, и они решили поселиться в нем на более длительный срок. Сняли комнату по адресу Шпигельгассе, четырнадцать, в доме сапожника по фамилии Каммерер. Во время войны Цюрих притягивал, словно магнит, беженцев, изгнанников, шпионов, анархистов, художников и радикалов со всей Европы. Здесь можно было видеть Джеймса Джойса, воздвигавшего у всего мира на глазах основание для памятника, на котором зиждется бессмертная слава его создателя, – книги, ставшей известной человечеству под названием «Улисс». Здесь, в погребке «У молочника» по адресу Шпигельгассе, один, каждый вечер собирались в своем «Кабаре Вольтер» дадаисты под предводительством темноволосого, похожего на мальчишку и никому тогда еще не известного румынского поэта…

Мы видим Джойса, проходящего между шкафами; затем Карра, который идет за ним следом; на этот раз он одет в куртку, кремовые фланелевые брюки, соломенную шляпу; в глазу монокль, а в руках огромные ножницы, которыми он демонстративно щелкает в воздухе. Джойс и Карр скрываются из вида.

Сесили. Каждое утро в девять часов, сразу после открытия, Ленин появлялся в библиотеке.

Появляется Ленин; он говорит по-русски: «Здравствуйте!»

Ленин занимался в библиотеке, пока она не закрывалась на обеденный перерыв, а после обеда возвращался и продолжал работать до шести, кроме четверга, который был выходным. Он работал над книгой «Империализм, как высшая стадия капитализма».

Мы видим, как Ленин работает, заваленный книгами и записями.

Двадцать второго января семнадцатого года, выступая перед эмигрантской молодежью в Цюрихском народном доме, Ленин сказал: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Мы все тогда думали так. Но не прошло и месяца, как один польский товарищ по фамилии Вронский ворвался к Ульяновым домой с новостью: в России произошла революция…

Надя входит точно так же, как в прологе. Она и Ленин повторяют весь русский диалог из пролога, но на этот раз Сесили педантично переводит их реплики для публики, не пропуская даже отдельных «да» и «нет». Ленин и Надя уходят; по пути Надя говорит Сесили по-русски «до свидания».

Как писала Надежда Крупская в своих «Воспоминаниях о Ленине»: «С первых же минут, как только пришла весть о Февральской революции, Ильич стал рваться в Россию». Но в окруженной со всех сторон воюющими державами Швейцарии такое было легче сказать, чем сделать. Россия воевала с Германией, да и союзники не слишком привечали Ленина, поскольку его отношение к войне представляло для них потенциальную опасность…

Появляется Карр, одетый в веселенькую курточку и соломенную шляпу, Карр пришел в библиотеку в качестве «шпиона» – мы видим это по его поведению, которое меняется только тогда, когда Сесили обращается к нему.

Не было никаких сомнений в том, что англичане и французы сделают все возможное для того, чтобы Ленин не покинул Швейцарию. И что они все время следят за ним. Ах!

Карр вручает Сесили визитную карточку, которую он получил от Беннетта в первом действии.

Сесили. Тристан Тцара. Дада, Дада, Дада… Младший брат Джека!

Карр. А вы – Сесили?

Сесили. Тс-с!

Карр. Да, это вы!

Сесили. А вы, судя по визитной карточке, брат Джека, декадентствующий нигилист.

Карр. Но я вовсе не декадентствующий нигилист. Пожалуйста, не думайте, что я декадентствующий нигилист.

Сесили. Если это не так, то вы самым непозволительным образом вводили нас в заблуждение. Надеюсь, вы не ведете двойной жизни, прикидываясь декадентствующим нигилистом – в частности, выставляя плоды своих теоретических изысканий в галерее на Банхофштрассе. Это было бы лицемерием.

Карр (глядя на нее с изумлением). Гм! Конечно, я бывал весьма легкомысленным.

Сесили. Очень рада, что вы это признаете.

Карр. Если вы уж заговорили об этом, должен признаться, что шалил я достаточно.

Сесили. Не думаю, что вам следует этим хвастаться, хотя, вероятно, это вам доставляло удовольствие. Вы, наверное, причинили немало огорчений вашему брату.

Карр. Что ж, мой брат тоже причинил немало огорчений мне, да и всем дадаистам. Его мать тоже не особенно от него в восторге. Мой брат Джек – простофиля, и, если вы позволите, я объясню вам почему. Он сказал мне, что вы – хорошенькая, в то время как вы на первый взгляд – самая прелестная девушка в мире. Вы выдаете книги на дом?

Сесили. Я думаю, вам не следует так говорить со мной в рабочее время. Впрочем, поскольку справочный зал вот-вот закроется на обед, я вам прощаю. Интеллект у мужчин не так часто встречается, чтобы походя пренебрегать им. Какие книги вас интересуют?

Карр. Любые.

Сесили. Неужели ваши интересы так безграничны?

Карр. Речь идет скорее о расширении кругозора. Я получил чрезмерно методичное образование, в результате чего я знаю кое-что про аардварка, слегка владею абаком и разбираюсь в абстракционизме. Аардварк, кстати, – это разновидность африканской свиньи, которая встречается по большей части…

Сесили. Я тоже прекрасно знаю, что такое аардварк, мистер Тцара. Признаюсь честно, вы мне чем-то очень симпатичны.

Карр. В области политики дальше анархизма я не продвинулся.

Сесили. Понятно. Что же касается вашего старшего брата…

Карр. Большевик А вы, я полагаю…

Сесили. Циммервальдистка!

Карр. О Сесили, не возьметесь ли вы за мое исправление? Займемся этим за обедом. Я уверен, у меня от этого разыграется аппетит. Знаете, как у меня разыгрывается аппетит, когда мне приходится отрекаться от своих убеждений за стаканом рейнвейна.

Сесили. Боюсь, что сегодня у меня нет на это времени. Ленин просит, чтобы во время перерыва я навела справки.

Карр. Ленин? Это ваша подруга? Гувернантка с опытом ищет новое место?

Сесили. Ничего подобного. Я имею в виду Владимира Ильича Ленина, который с моей скромной помощью пишет свой труд «Империализм, как высшая стадия капитализма».

Карр. Ах да – Ленин. Но, разумеется, сейчас, когда в Петербурге революция, он наверняка отчаянно рвется в Россию?

Сесили. Разумеется. Когда история революции будет написана, Швейцарии в ней вряд ли будет отведено много места. Как, впрочем, и в любой другой истории. Но все дороги для него закрыты. Придется пробираться переодетым и с фальшивыми документами. Ах, боюсь, я уже сказала слишком много! Владимир абсолютно уверен, что агенты следят за ним и втираются в доверие к его знакомым. Англичане наиболее настойчивы, хотя при этом крайне бестолковы. Только вчера посол получил секретное распоряжение не сводить глаз с морских портов.

Карр (растерянно). С морских портов?

Сесили. В то же самое время консул в Цюрихе получил целую пачку шифрованных телеграмм, содержание которых предполагает напряженную и драматичную деятельность: «Задай им жару!», «Пусть попляшут!» и «Выкинь коленце!», а также телеграмму лично от посла, в которой написано: «Сегодня вечером мысленно с вами, Хорэс!»

Карр: Подозреваю, что могу пролить свет на эту загадку. Последние недели консул участвовал в репетициях спектакля, премьера которого состоялась вчера вечером в театре «Цур Кауфляйтен» на Пеликанштрассе. Я оказался в числе приглашенных.

Сесили. Теперь мне ясно, почему он практически полностью передал дела в руки своего дворецкого, который, по счастью, симпатизирует радикалам.

Карр. Боже мой!

Сесили. Вы удивлены?

Карр. Да нет, у меня тоже есть дворецкий.

Сесили. Боюсь, что я не одобряю наличие прислуги!

Карр. Вы совершенно правы: обычно у нее нет совести.

Сесили. В социалистическом будущем ее не будет ни у кого!

Карр. И я того же мнения. И кому же дворецкий передает корреспонденцию консула?

Сесили. Вашему брату Джеку. Ах боже мой, что это я! Вы ничуточки не похожи на вашего брата. В вас есть что-то британское.

Карр. Смею заверить, я – такой же болгарин, как и он.

Сесили. Джек – румын.

Карр. Это одно и то же. Одни говорят так, другие этак

Сесили. Никогда не знала, но подозревала что-то в этом роде.

Карр. Так или иначе, я уверен, что теперь, когда премьера «Эрнеста» состоялась, консул освободит своего дворецкого от дипломатической работы. Скажу по чести, консул имел сногсшибательный успех в ответственной роли…

Сесили. Эрнеста?

Карр. Нет, того, другого.

Сесили. Но что вы имеете в виду, когда говорите «Эрнест»?

Карр. «Как важно быть Эрнестом… то есть серьезным» Оскара Уайльда.

Сесили. Оскара Уайльда?

Карр. Так вы с ним знакомы?

Сесили. Нет, в художественной литературе я успела добраться только до буквы «Г». Я не знакома с Уайльдом, но наслышана о нем, и то, что я слышала, мне не по душе. По словам Владимира Ильича, подлинное искусство – это искусство жизни.

Карр. Ars longa, vita brevis,[14] Сесили!

Сесили. Не будем вдаваться в тонкости, которые имеют значение исключительно в упадочном языке образованных классов, мистер Тцара! Я хотела всего лишь обратить ваше внимание на тот факт, что Оскар Уайльд был буржуазным индивидуалистом и к тому же всегда был разодет в прах и пух.

Карр. В прах и пух?

Сесили. Ну, или в пух и прах, если вам угодно.

Карр. Если он и был иногда слишком хорошо одет, то искупал это тем, что был бесконечно далек от политики.

Сесили. Социальная критика – единственная обязанность искусства и оправдание его существования.

Карр. Ваши взгляды на обязанность и оправдание искусства весьма своеобразны, Сесили, но, к сожалению, то, что мы именуем искусством, по большей части этой функции как раз не выполняет, что не мешает ему утолять общую для нищих и королей потребность в прекрасном.

Сесили. Во времена, когда считали, что звезды решают, кому быть королем, а кому нищим, мистер Тцара, искусство, естественно, укрепляло в первом уверенность в своем праве, а второго утешало в его горе. Но сейчас мы живем в эпоху, когда стало известно, что общественное устройство определяется материальными факторами, и на нас лежит новая ответственность – ответственность за происходящие в обществе изменения.

Карр. Нет, нет и еще раз нет, бедная моя девочка! Искусство не способно изменить общество, это общество изменяет искусство!

С этого момента спор начинает становиться все более и более ожесточенным.

Сесили. Искусство или занимается социальной критикой, или его попросту не существует!

Карр. Вы знаете Гилберта и Салливена?

Сесили. Гилберта знаю. Салливена – нет.

Карр. Если бы вы знали «Иоланту» так, как я ее знаю…

Сесили. Сомневаюсь в этом.

Карр. «Терпение»!

Сесили. Да как вы смеете!

Карр. «Пираты»! «Пинафор»!

Сесили. Возьмите себя в руки!

Карр. «Руддигор»!

Сесили. Вы в Публичной библиотеке, мистер Тцара.

Карр. «Гондольеры», мадам, в конце-то концов!

Очередной «прыжок во времени».

Сесили. Я думаю, вам не следует так говорить со мной в рабочее время. Впрочем, поскольку справочный зал вот-вот закроется на обед, я вам прощаю. Интеллект у мужчин не так часто встречается, чтобы походя пренебрегать им. Какие книги вас интересуют?

Карр. Любые на ваш вкус. О Сесили, не возьметесь ли вы за мое исправление? Займемся этим за обедом.

Сесили. Боюсь, что сегодня у меня нет на это времени. Придется вам исправляться самостоятельно. Вот статья Владимира Ильича, которую я для него перевожу. Вам, наверное, известно, мистер Тцара, что в правительствах Западной Европы в настоящее время насчитывается десять министров-социалистов?

Карр. Должен признаться, род моих занятий не давал мне возможности сосредоточиться на проблемах европейской политики. Но десять министров – это звучит впечатляюще.

Сесили. Это звучит скандально. Они поддерживают империалистическую войну. Ревизионисты, такие, как Каутский и Макдональд, отвлекают внимание рабочих от подлинной борьбы, от борьбы классов.

Карр (удивленно). Вы имеете в виду Рамсея Макдональда, Сесили?

Сесили. Ну, разумеется, не Флору Макдональд, мистер Тцара!

Карр. Но это откровенный большевик!

Сесили. Он сотрудничает с капиталистической системой и оттягивает ее разрушение. Карл Маркс доказал, что капитализм копает себе могилу.

Карр. Нет, нет и еще раз нет, бедная моя девочка! Маркс заблуждался. Заблуждался добросовестно, но от этого заблуждение не перестает быть заблуждением. К несчастью, Маркс изучал капиталистическую систему в самый неудачный период ее развития. Промышленная революция уже загнала обездоленных в трущобы городов и принудила их к рабскому труду на фабриках, но еще не успела приобщить их к благам индустриального общества. Маркс пришел к выводу, что богатство капиталистов образуется из украденной у пролетариев прибавочной стоимости. Именно так, по его мнению, устроен капитализм. Это ложное умозаключение было выведено им из другой, также ложной, посылки, утверждающей, что человеческое поведение обусловлено принадлежностью человека к определенному классу. Но и тут он ошибся: пропасть между классами стала сужаться, вместо того чтобы стать окончательно непреодолимой. Критический момент так и не наступил. Он растворился в воздухе. Процесс повернул вспять как раз тогда, когда после восемнадцати лет каторжного труда «Капитал» наконец вышел из печати: лишнее доказательство того, как слеп порою бывает творец. До чего прелестно вы сейчас выглядите, Сесили, – вы похожи на пунцовую розу!

Сесили. Потому что меня сейчас вытошнит прямо на вашу педерастическую соломенную шляпку – вы, жалкий зануда! – вы, лицемерный хвастливый хлыщ! – вы, буржуазный образованный обманщик! – вы, художник чертов! Маркс предупреждал, чтобы мы остерегались либералов, филантропов, сторонников постепенных реформ – они не добьются перемен. Их добьются только те, кто отважится пойти на лобовое столкновение с буржуазией, ибо таковы законы истории! Когда Ленину был двадцать один год, в России свирепствовал голод. Интеллигенция организовала помощь голодающим – бесплатные кухни, раздачу семенного зерна и тому подобное. Возглавил эту кампанию Лев Толстой. Ленин не принял в ней участия. Он понимал, что голод может стать движущей силой революции. Так он думал в Самаре в восемьсот девяностом – девяносто первом годах, в возрасте двадцати одного года. Совсем еще юноша, а уже понимал такие вещи, так что не говорите мне о вашей высшей морали, вы, надутый, начитавшийся Канта зануда. Вы говорите со мной о классовой борьбе, а на самом деле только и мечтаете о том, как бы увидеть меня в одних панталонах…

Карр. Неправда!

Но это правда. По мере того как Сесили продолжает свой монолог, мы постепенно получаем возможность взглянуть на нее глазами Карра. Разноцветные лучи прожекторов начинают играть на ее теле, а общий свет гаснет, за исключением луча прожектора, который направлен на Карра. Откуда-то из тысяча девятьсот семьдесят четвертого года доносятся слабые звуки биг-бэнда, играющего тему из «Звезды стриптиза». Карр в трансе. Музыка звучит все громче. К этому времени Сесили может, скажем, взобраться на свою конторку, которая, вероятно, празднично освещена на манер сцены кабаре.

Сесили. Единственное верное учение – это учение Маркса и Ленина, противопоставленное ревизионизму, оппортунистическому либеральному экономизму, социал-шовинистическому буржуазному индивидуализму, квазидадаистическому патернализму, псевдоуайльдовскому афоризму, субджойсианскому догматизму и катехизису, кубизму, экспрессионизму и ревматизму!..

Карр. Заберите… заберите все к чертям собачьим!

Обычное освещение.

Сесили. Я думаю, вам не следует так говорить со мной в рабочее время. Впрочем, поскольку справочный зал вот-вот закрывается на обед, я вам прощаю. Интеллект у мужчин не так часто встречается, чтобы походя пренебрегать им. Какие книги вас интересуют?

Карр. Книги? Какие книги? Что вы имеете в виду, Сесили? Я прочитал статью мистера Ленина, и в ней сказано все. Надеюсь, Сесили, я не оскорблю вас, если скажу честно и прямо, что в моих глазах вы зримое воплощение предельного совершенства.

Сесили. Внешнего или внутреннего?

Карр. И того и другого.

Сесили. О Тристан!

Карр. А вы, вы любите меня? Вы согласны поверить мне все ваши тайны?

Сесили. Какой вы глупый! Конечно. Я ведь жду вас уже несколько месяцев.

Карр (удивленно). Уже несколько месяцев?

Сесили. С тех пор как Джек признался мне, что у него есть младший брат, декадентствующий нигилист, моей девичьей мечтою стало познакомиться с вами, взяться за ваше исправление и полюбить вас.

Карр. О Сесили! (Карр пытается обнять Сесили, в результате чего стаскивает ее за конторку, где исчезает и сам. Впрочем, он тут же появляется оттуда.) Но, моя дорогая Сесили, неужели вы хотите сказать, что не полюбили бы меня, если бы… (и скрывается обратно)

Входит Надя, в строгом платье, с саквояжем и книгой.

Надя. С первых же минут, как только пришла весть о Февральской революции, Ильич стал рваться в Россию… Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы.

Входит Ленин, одетый во все черное, как лютеранский священник, но в белом пасторском воротничке. Они с Надей переглядываются друг с другом с выражением отчаяния на лицах. Ульяновы ужасно похожи на уайльдовскую пару – мисс Призм и каноника Чезюбла.

Но об этом можно было думать только в ночном полубреду.

Надя снимает капор, Ленин снимает шляпу и отстегивает воротничок.

Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны.

Ленин (диктует Наде, которая записывает в блокнот). Письмо Якову Ганецкому в Стокгольм от девятнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года. «Ждать больше нельзя, тщетны все надежды на легальный приезд. Необходимо во что бы то ни стало немедленно выбраться в Россию, и единственный план – следующий: найдите двух шведов, похожих на меня и Зиновьева. Но мы не знаем шведского языка, поэтому шведы должны быть глухонемыми. Посылаю вам на всякий случай наши фотографии».

При этих словах Карр выглядывает из-за конторки Сесили. На нем нет пиджака.

Карр. Двое шведских… глухонемых???

Невидимая рука утаскивает его за конторку.

Надя. План, упомянутый в этом письме, так и не был осуществлен.

Ленин извлекает из картонной коробки светлый парик и напяливает его на голову. Надя продолжает строчить в своем блокноте.

Письмо В.А. Карпинскому в Женеву, от того же девятнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года.

Ленин (диктует). Дорогой Вячеслав Алексеевич! Я всячески обдумываю способ поездки. Абсолютный секрет – следующее.

Чтобы подчеркнуть важность своих слов, Ленин ударяет кулаком по конторке Сесили, случайно нажимая на звонок. Сесили выскакивает на мгновение, но тут же, не замеченная Лениным, прячется обратно.

Ленин. Возьмите на мое имя бумаги на проезд во Францию и Англию. Я поеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу одеть[15] парик. Фотография будет снята с меня уже в парике, и в Берн в консульство я явлюсь с Вашими бумагами уже в парике.

Снова появляется Карр, на этот раз полностью одетый, и начинает подслушивать то, что говорит Ленин.

(Ленин продолжает) Вы тогда должны скрыться из Женевы минимум на несколько недель до телеграммы от меня из Скандинавии… Ваш Ленин. P.S. Пишу Вам, ибо уверен, что между нами все останется в секрете абсолютном.

Входит Тцара. Он не замечает Карра, a Карр не замечает его. Тцара подходит к конторке Сесили и нажимает на кнопку звонка. Сесили выскакивает из-за конторки.

Сесили. Джек!

Тцара (поворачиваясь на голос). Сесили!

Сесили. У меня есть для вас сюрприз. Кто бы, вы думали, у нас здесь? Ваш брат!

Тцара. Что за чушь! У меня нет никакого брата! (Поворачивается в другую сторону и замечает Карра) О, боже!

Ленин и Надя замечают происходящее и начинают смотреть тоже.

Карр. Дорогой брат, я пришел, чтобы сказать тебе, что я очень сожалею обо всех причиненных тебе в прошлом огорчениях и что я намерен в будущем жить совсем по-другому.

Сесили. Джек, неужели вы оттолкнете руку вашего брата?

Тцара. Ничто не заставит меня пожать ему руку. Он сам знает почему.

Сесили. Джек, если вы не пожмете руку вашему брату, я никогда не прощу вас.

Тцара. Не очень-то и нужно. Какое мне дело до вашего прощения? Дело в том, что он больше мне не…

В этот момент Ленин снимает парик, и Тцара узнает его.

Ах, это вы, товарищ! Вы знакомы с моим братом Тристаном?

Карр сердечно обменивается рукопожатием с удивленными Лениным и Надей, а затем протягивает руку Тцара.

Карр. Очень рад вас видеть, товарищ! И вас, жена товарища! И тебя, брат!

Тцара (пожимая руку Карру). Делаю это в первый и последний раз!

Сесили. Как приятно видеть примирение родственных сердец! Оставим их наедине друг с другом.

Надя. План, упомянутый в этом письме, так и не был осуществлен.

Ленин и Надя собирают свои вещи и уходят, Сесили следует за ними.

Карр. Она просто прелесть, эта Сесили! Я положительно в нее влюблен. И это ставит меня перед моральной дилеммой. Чтобы решить ее, я должен попробовать вот эту сдобную лепешку. Не хочешь взять вон тот сладкий пирог?

Декорации библиотеки сменяются декорациями кабинета Карра, обмен репликами продолжается.

Тцара. Но я не люблю пироги. Кроме того, я поклялся, что никогда больше не подам тебе руки.

Карр. А я и не собираюсь жать тебе руку, когда ем сдобные лепешки. Этими двумя делами нельзя заниматься одновременно. (Обращаясь к Беннетту, который входит с блюдом сдобных лепешек?) Кстати, Беннетт, нам не пишут ничего такого, что касалось бы вас и мистера Тцара?

Беннетт. Ставки на Ленина слегка упали, но вы по-прежнему можете ставить сто к одному против него, сэр.

Карр. Сто к одному?

Тцара. Поставьте десятку за меня, прошу вас, Беннетт. На то, что к Рождеству Ленин будет командовать парадом.

Карр. И за меня, Беннетт, тоже десятку. На то, что Ленина отправят на свалку истории.

Беннетт. Хорошо, сэр.

Беннетт выходит. Карр и Тцара берут с подноса по сдобной лепешке.

Тцара. Я шокирован, Генри. Неужели ты позволишь так называемому долгу встать на пути у твоей любви к Сесили Каррутерс?

Карр. Я не могу принять решение, пока не покончу с лепешками! (Он берет с подноса еще одну лепешку?)

Входит Надя, одетая в дорожный костюм. В руках у нее чемодан и пара свертков. Где пролегает граница между кабинетом и библиотекой, в этот момент не вполне ясно.

Надя. В тот же самый день, девятнадцатого марта, произошло общее собрание представителей различных групп русских политэмигрантов, находившихся в Швейцарии. На нем обсуждались пути и способы возвращения в Россию. Мартов выдвинул проект – добиться пропуска эмигрантов через Германию в обмен на интернированных в России германских и австрийских пленных.

Входит Ленин, одетый также по-дорожному и с багажом в руках.

Ленин. Двадцать первое марта, письмо Карпинскому в Женеву. «План Мартова хорош: только мы (и Вы) не можем делать этого прямо».

Надя. В итоге переговоры взял на себя председатель Циммервальдского комитета товарищ Гримм. Двадцать пятое марта. Телеграмма Ставки Германского верховного командования Министерству иностранных дел в Берлине: «Не имеем возражений касательно транзита русских революционеров, если таковой будет произведен под конвоем в специальном поезде».

Карр (поедая сдобную лепешку). Постарайтесь меня понять: я обожаю Сесили, но американцы вот-вот вступят в войну. Будет крайне глупо, если в этот момент какие-нибудь большевики заставят Россию выйти из игры. Это могло бы полностью изменить весь ход событий. Поймите, я всегда выступаю за правое дело. Вы же помните подлую маленькую Польшу – нет, не Польшу, ту, другую…

Ленин. Телеграмма большевикам, отъезжающим из Скандинавии в Санкт-Петербург: «Notre tactique: m'efiance absolue, aucun soutien nouveau gouvernement, Kerensky surtout soupconnons, armement proletariat seule garantie, 'election imm'ediate douma de Petrograd aucun rapprochement autres partis».[16]

Карр. В любом случае, в соответствии с марксистской теорией, диалектика истории привела бы к тому же результату с ним или без него. Если бы Ленина не существовало, его необходимо было бы выдумать.

Ленин. Телеграмма Ганецкому в Стокгольм: «Завтра уезжает двадцать человек».

Карр. И кроме того, я не понимаю вашего интереса. Все эти заигрывания с марксизмом – чистое сумасбродство. Вы – крайне милый буржуа, которому маменька выхлопотала освобождение от труда. Случись революция, вы не будете знать, что делать и куда бежать. Вы – ничто. Меньше чем ничто – художник. Эти парни сделают реальностью ваши мечты о многоцветном мочеиспускании: вы будете мочиться кровью.

Тцара. Художники и интеллектуалы станут совестью революции. С твоей стороны совершенно бессердечно съесть все лепешки и оставить мне сладкий пирог.

Надя. Девятого апреля в два тридцать пополудни путешественники выехали от ресторана вокзала Царингер. В путь отправились по-русски – нагруженные подушками, одеялами и прочими пожитками. Ильич был в котелке, зимнем пальто и прочных башмаках на толстой подошве, которые сделал ему наш квартирный хозяин сапожник Каммерер. Телеграмма сестре в Санкт-Петербург.

Ленин. «Приезжаем понедельник ночью одиннадцать. Сообщите «Правде».

Тцара (вставая). Ну что ж, поступайте как знаете. Мы, дадаисты, считаем, что история тоже появляется из шляпы.

Карр. Боюсь, что для дадаистов в коммунистическом обществе не найдется места.

Тцара. Именно поэтому мы за коммунизм. В буржуазном обществе нам слишком просторно. (Уходит?)

Надя. Поезд отбыл в три десять, как и было запланировано.

Надя и Ленин уходят. Отдаленный звук отправляющегося поезда.

Возможно, видно, как он отходит от платформы. Сесили, стоя на платформе, машет красным платком вслед уходящему поезду.

Карр (решительно). Окончательное решение созрело в моем мозгу: его надо остановить любой ценой. Русское правительство состоит из умеренных патриотов. Князь Львов – умеренный консерватор, Керенский – умеренный социалист, а Гучков – просто деловой человек. Все это создает многообещающие предпосылки для построения демократического общества западного типа и для победоносного завершения войны на Восточном фронте, вслед за чем последует бурное развитие торговли. Я должен немедленно телеграфировать послу в Берн. (Уходит.)

Все погружено в темноту; луч прожектора на Л е н и н е. Существует широко известная фотография Ленина, обращающегося с речью к народу в мае 1920 года, – «лысый, с бородкой, в костюме-тройке», по описанию Карра; он стоит слегка наклонившись вперед, словно моряк в шторм, подбородок выпячен вперед, руки вцепились в край трибуны, которая ему по пояс, в правой руке зажата кепка… фотография знаменитая, и небезосновательно. Ленин, застывший в позе оратора, остается на сцене один.

Ленин (декламирует). Ну а если низшие сословия не будут подавать нам пример, то какая от них польза? У них, по-видимому, нет никакого чувства моральной ответственности. Проиграть одну революцию можно из-за невезения. Но проиграть две – это уже отдает беспечностью!

Входит старый Карр, на ходу сверяясь с потрепанной книгой.

Старый Карр (входя). Нет, нет, постойте! Извините, вы, наверное, заметили? «Ага! – подумали вы. – Он снова все перепутал, этот старый хрыч!» Правильно! – впрочем, с кем не бывает? Итак, начнем с самого начала: шестнадцатое апреля, Ленин в Санкт-Петербурге, ваш покорный слуга держит все под контролем. Мне удалось чертовски близко подобраться к нему, по пути завести роман с одной молодой особой. На самом деле мне ничего не стоило покончить с большевизмом в самом зародыше, но! – но меня разрывали противоречия! С одной стороны – будущее цивилизации. С другой стороны – мои чувства к Сесили. К тому же не забывайте: он тогда еще не был Лениным! То есть я хочу сказать, кем он тогда был? Да никем! И вот я стою на распутье, судьбы миллионов людей зависят от моего малейшего движения, другой бы на моем месте сошел с ума – да, кстати, прошу прощения за эпизод со сдобными лепешками. И вот в такой ситуации… В какой ситуации? Ах да! (Карр открывает книгу и ищет в ней соответствующее место.) Ленин о литературе и искусстве.

Карр остается на сцене с книгой, Ленин начинает свою речь с начала.

Ленин. Литература должна стать партийной… Долой литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» одного-единого, великого социал-демократического механизма… Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами – все это должно стать партийным, подотчетным… Мы хотим создать, и мы создадим свободную печать не в полицейском только смысле, но также в смысле свободы от капитала, свободы от карьеризма; мало того: также и в смысле свободы от буржуазно-анархического индивидуализма.

Входит Надя, держа в руках издание этой работы Ленина.

Надя. Ильич написал эту статью во время революции тысяча девятьсот пятого года.

Ленин (продолжает). Каждый волен писать и говорить все, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди антипартийных взглядов… Во-вторых, господа буржуазные индивидуалисты, мы должны сказать вам, что ваши речи об абсолютной свободе одно лицемерие. В обществе, основанном на власти денег, в обществе, где нищенствуют массы трудящихся и тунеядствуют горстки богачей, не может быть «свободы» реальной и действительной. Партийная литература будет свободной литературой, потому что не корысть и карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды.

Свет на Ленине гаснет.

Карр. И дальше все в том же духе, но вот есть там одна фраза насчет полной, абсолютной чепухи – постойте… (Он листает книгу)

Надя. Ильич не так уж много писал об искусстве или литературе, но любил их. Охотно ходил Ильич в разные кафе и театры, иногда даже в мюзик-холл, где особенно ему нравились клоуны. А когда мы смотрели в Лондоне в седьмом году La Dame aux Camelias, он даже прослезился.

Карр (сентиментально). Ах, La Dame aux Camelias…

Надя. Ильич восхищался Толстым, особенно ему нравилась «Война и мир». Но тем не менее в своей статье к восьмидесятилетию Толстого он написал…

Ленин (входит и становится рядом с Надей). …С одной стороны, гениальный художник; с другой стороны – помещик, юродствующий во Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, – с другой стороны, истасканный истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками». Толстой отразил скрытую ненависть и надежду на лучшее будущее, но, в то же время, наивные мечтания и политическую незрелость, которая была одной из главных причин поражения революции девятьсот пятого года.

Карр (найдя нужную страницу). Вот она!

Надя. Тем не менее он уважал Толстого за его приверженность к традиционным ценностям в искусстве. Новое искусство казалось ему чуждым и непонятным. Клара Цеткин вспоминает, как Ильич однажды взорвался по этому поводу.

Ленин и Карр. Полная, абсолютная чепуха!

Ленин. Мы – хорошие революционеры, но это вовсе не значит, что мы обязаны восхищаться современным искусством. Что касается меня, то можете считать меня варваром.

Ленин и Карр. Экспрессионизм, футуризм, кубизм… Я их не понимаю, и они не доставляют мне никакого удовольствия.

Карр. Именно это я и пытался объяснить. За исключением политических взглядов, Ленин был совершенно нормален.

Ленин. Пятнадцатое сентября тысяча девятьсот семнадцатого года, письмо Горькому: «Дорогой Алексей Максимович… Я вспоминаю особенно мне запавшую в голову при наших разговорах (в Лондоне, Капри и после) Вашу фразу: «Мы, художники, невменяемые люди».

Карр и Ленин (одновременно). Вот именно!

Ленин. Невероятно сердитые слова говорите Вы по какому поводу? По поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят несколько дней в тюрьме для предупреждения заговоров, грозящих гибелью десяткам тысяч рабочих и крестьян. Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость! Несколько дней или хотя бы даже недель тюрьмы интеллигентам для предупреждения избиения десятков тысяч рабочих и крестьян! «Художники невменяемые люди».

Карр. Другими словами, все то же самое освобождение от труда, выхлопотанное маменькой!

Ленин. «Не раз и на Капри и после я Вам говорил: Вы даете себя окружить именно худшим элементам буржуазной интеллигенции и поддаетесь на их хныканье. Ей-ей, погибнете, ежели из этой обстановки буржуазных интеллигентов не вырветесь! От души желаю поскорее вырваться. Лучшие приветы! Ваш Ленин. P.S. Ибо Вы совсем не пишете!»

Надя. Однажды в девятнадцатом году нас позвали в Кремль на концерт, где артистка Гзовская декламировала Маяковского… Маяковский пользовался известностью еще до революции: намалевав на щеке синюю розу, он выкрикивал свои ломаные строчки, облаченный в желтую кофту. Ильич сидел в первом ряду, немного растерянный от неожиданности и недоумевающий.

Ленин. Записка комиссару народного образования АЗЛуначарскому: «Как не стыдно голосовать за издание новой книги Маяковского в 5000 экз.? Это вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность!»

Карр (вместе с Лениным). Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность.

Ленин. «Маяковского высечь за футуризм».

Карр. Маяковский застрелился в тысяча девятьсот тридцатом году. Тцара разжирел к старости и умер в Париже в тысяча девятьсот шестьдесят третьем. В современном искусстве, как вы сами видите, главное – оказаться в нужное время на нужном месте.

Надя. Еще в Лондоне в тысяча девятьсот третьем году Ленин жалел, что не может очутиться в России и посмотреть «На дне». После революции мы все же увидели этот спектакль. Излишняя театральность постановки раздражала Ильича. После «На дне» он надолго бросил ходить в театр. Ходили мы с ним как-то еще на «Дядю Ваню» Чехова. Ему понравилось. И наконец, последний раз мы ходили в театр уже в двадцать втором смотреть «Сверчка на печи» Диккенса. Уже после первого действия Ильич заскучал, стала бить по нервам мещанская сентиментальность Диккенса. А когда начался разговор старого игрушечника с его слепой дочерью, не выдержал Ильич, ушел с середины действия.

Издалека доносятся приглушенные звуки «Аппассионаты» Бетховена. Карр закрывает свою книгу и вздыхает.

Карр. Да, с удовольствием бы поболтал сейчас со стариной Лениным! Мы поужинали бы с ним в кафе за беседой о литературе и искусстве, прогулялись бы по Банхофштрассе, обсуждая Толстого и Дости – ну, того, другого. С Тцара и Джойсом так не получалось – у них что-то свое было на уме, трудно было их порой понять. Но мы с Лениным… если бы я только знал! Но он сел на поезд, а потом было уже слишком поздно. Жаль! (Карр выходит на авансцену?)

Надя. Помню как-то вечером в доме наших московских друзей мы слушали сонату Бетховена…

Ленин. Ничего не знаю лучше Appassionata, готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди.

Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм, гм – должность адски трудная.

Карр покидает кабинет. Ленин покидает библиотеку. Музыка продолжает звучать.

Надя. Однажды, когда Ленин сидел в тюрьме в Питере, он написал мне и попросил, чтобы я приходила и в определенный час стояла на одной из плит мостовой на Шпалерной. Когда заключенных выводили на прогулку, то из окна коридора эта плита была видна. Несколько дней подряд я приходила и стояла. Но Ильичу так и не удалось меня увидеть. Что-то помешало, не помню уж что.

«Аппассионата» звучит в темноте все громче и громче; в это время библиотека сменяется комнатой. На сцене – Гвендолен; она сидит. Стол накрыт для чаепития. «Аппассионата» дурацким образом переходит в мелодию куплетов «Мистер Галлахер и мистер Шин». Входит Беннетт, за которым следует Сесили. Следует подчеркнуть то, что последующий диалог воспроизводит метр и рифму куплетов. Каждая строфа состоит из десяти стихов, первый из которых – не связанный рифмой зачин.

Беннетт. Мисс Каррутерс…

Сесили. Сесили Каррутерс…

Гвендолен. Так вы, милочка, значит, Сесили?

По заверениям брата,

В семьях аристократов

Многих девочек так окрестили.

Сесили. Ах, мисс Карр, вы меня согласились принять!

Это – честь для меня, ах, не надо вставать!

Я любезностью вам отвечаю…

Гвендолен (Беннетту). И еще одну чашечку чаю… Сесили. Я не знаю, с чего и начать…

Гвендолен. Мисс Каррутерс, Сесили Каррутерс!

Зовите меня просто Гвен,

И будьте как дома,

Словно я вам знакома

С детских лет, а условности – тлен.

Сесили (изображая светскую даму).

О Гвендолен, о Гвендолен!

Вы взяли мое сердце в плен…

Во имя дружбы и любви

Зовите просто Сесили

Меня…

Гвендолен. Я, конечно, согласна!

Сесили. Ну и прекрасно, Гвендолен.

О Гвендолен, о Гвендолен!

Нам уже доводилось быть,

Быть вместе в одном странном месте,

Где я вяну среди мрачных стен.

Гвендолен. Ах, милочка, как я могла позабыть!

О Сесили, о Сесили!

Надеюсь, вы меня простили?

Ну, так все ли в порядке

В вашем Цюрихском банке?

Сесили. В библиотеке, Гвендолен…

Гвендолен. В библиотеке, Сесили!

Сесили. О Гвендолен, о Гвендолен!

Хоть неловко мне вам говорить,

Но абонементную плату

За «Одиссею» Гомера и подшивку «Айриш таймс»

За июнь девятьсот четвертого года

Вы должны уж давно заплатить.

Гвендолен. О Сесили, о Сесили!

Мой приятель, он пишет «Улисса», и

Мы ужасно огорчены

Тем, что книги просрочены…

Сесили. С октября, Гвендолен!

Гвендолен. С октября, Сесили…

Входит Беннетт с чайной чашкой. Следуют звуки наливаемого чая, отхлебываемого чая, не говоря уж о позвякивании ложечек и т. д., но воздержимся от детального описания этих звуков.

О Сесили, о Сесили…

Кстати, как там ваш друг из России?

Тот, что возле шкафов «Экономика»

Все сидел между буквами А и К…

Сесили. Ах, я плакать хочу от бессилия!

О Гвендолен, о Гвендолен,

Большевистской он партии член

И уехал сегодня обратно в Россию,

Но в России он к осени станет всесильным.

Гвендолен (неискренне). Ну конечно, Сесили!

Сесили. Клянусь, Гвендолен!

Беннетт выходит.

О Гвендолен, о Гвендолен,

Вы бы знали, как он был рад,

Когда все, кроме мистера Тцара,

Большевики уселись на старый

Паровоз, что повез их в родной Петроград!

Гвендолен. О Сесили, моя Сесили,

Вы мне только что сердце разбили…

Большевик! Неужели он тоже?…

Большевик! Совсем не похоже.

Сесили. Без сомнения, Гвен.

Гвендолен. Вы меня поразили.

О Сесили, моя Сесили,

Не прощу я его и вовек

И встречаться не стану

Больше с этим Тристаном!

Сесили. Как с Тристаном? Его имя – Джек.

О Гвендолен, о Гвендолен,

Два брата Тцара в этом поколении…

Гвендолен. Я не знала о брате Тристана.

Сесили. Что поделать, семейная тайна…

Гвендолен. Удивительно, Сесили.

Сесили. Поразительно, Гвендолен.

О Гвендолен, о Гвендолен,

Я открою вам первой секрет:

Тристан разделяет убеждения брата

Во всем, что касается пролетариата,

И он сам признался мне в этом…

Гвендолен (встает, потом снова садится).

О Сесили, о Сесили!

Мой Тристан пишет лишь о любви,

И в его артистической шляпе

Места нет ни одной грязной лапе

Пролетария.

Сесили. Гвен!

Гвендолен. Сесили!

О Сесили, моя Сесили,

Вы стали жертвой заблуждения.

Тристан излил мне свои чувства:

Искусство ради искусства

Есть и будет его убеждение.

Сесили. О Гвендолен, о Гвендолен,

С тех пор он стал другим совсем.

Он сказал мне без огорчения,

Что искусство – лишь способ решения

Социальных проблем.

Гвендолен (ледяным тоном). О Сесили, о Сесили!

Больно слышать мне ваши признания;

Ведь, читая «Улисса»,

В экстазе он бился

От идеи потока сознания.

Сесили. О Гвендолен, о Гвендолен,

Я не верю в правдивость описанных сцен:

Только классовое сознание

У Тристана найдет понимание…

Гвендолен. Класса горничных?

Сесили. Как, Гвендолен?!

Гвендолен (вставая). Мисс Каррутерс!

Сесили (жестко). Что вам, мисс Карр?

Гвендолен. Не хочу вас больше держать.

Сесили. И надеюсь, что впредь

Вы не будете сметь

Книги вовремя не возвращать.

Мисс Карр. (Откланивается и направляется к двери?)

Гвендолен. Мисс Каррутерс,

Может, я и вышла чуть из

Себя, но ваш моветон…

Сесили. Да чего там, мисс Карр – Тристан]

Входит Карр. Пауза.

Гвендолен (с осуждением). Это мой брат.

Сесили. Ваш брат?

Гвендолен. Да. Мой брат, Генри Карр.

Сесили. Вы хотите сказать, что это не художник, не Тристан Тцара?

Гвендолен. Совсем даже нет. Мой брат – британский консул.

Карр замирает в стойке, как охотничий пес. Он держит под мышкой папку, которую передала ему Сесили в библиотеке. Беннетт открывает дверь.

Беннетт. Мистер Тцара…

Входит Тристан. Беннетт удаляется. У Тристана под мышкой его папка.

Гвендолен. Тристан! Мой Тристан!

Сесили. Товарищ Джек!

Гвендолен. Товарищ Джек?

Сесили. Да, джентльмен, который сейчас обнимает вас, – выдающийся вождь Циммервальдской левой фракции.

Гвендолен. Это ведь то же самое, что большевики?

Сесили. Они приняты в нашем доме.

Гвендолен. Мы обе жестоко обмануты. Бедная моя оскорбленная Сесили!

Сесили. Дорогая обиженная Гвендолен!

Девушки направляются к двери.

(Спохватившись?) Есть один вопрос, который я хотела бы задать мистеру Карру.

Гвендолен. Прекрасная идея! Мистер Тцара, я хотела бы задать вам один вопрос.

Сесили. Каково на самом деле ваше мнение по поводу эссе, которое я дала вам прочесть?

Гвендолен. Что вы честно думаете по поводу главы, которую я показала вам?

Карр (медленно и запинаясь). Очень… хорошо написано… Интересный стиль…

Тцара (медленно и запинаясь). Очень… хорошо написано… Богатый материал…

Сесили. Но никуда не годится как социальная критика???

Гвендолен. Но никуда не годится как искусство для искусства???

Карр (потеряв выдержку). Полная чушь! Он безумец!

Тцара. Ахинея! Невозможно читать!

Гвендолен и Сесили. Ах! Лицемеры!

Карр. Прости меня, это из-за любви!

Гвендолен и Сесили. Из-за любви?

Гвендолен. Он прав…

Сесили. Да, прав.

Синхронно они направляются к мужчинам, но затем так же синхронно изменяют свои намерения.

Гвендолен и Сесили. Но различие в нашем интеллектуальном развитии по-прежнему встает между нами непреодолимым барьером!

Дверь закрывается за девушками.

Карр и Тцара усаживаются на стулья.

Карр. Кстати, до меня дошли слухи, что Беннетт показывал вам мою частную переписку.

Входит Беннетт с двумя бокалами и бутылкой шампанского на подносе. Начинает разливать шампанское по бокалам.

Тцара. Он симпатизирует радикалам.

Карр. Трудно найти большего радикала, чем слуга, на свободу которого распоряжаться хозяйским шампанским только что посягнули.

Тцара. Я того же мнения.

Карр. Надо положить этому конец.

Тцара. Уволить его?

Карр. Нет, покупать больше шампанского.

Тцара. Нам, румынам, предстоит еще учиться и учиться у вас, англичан.

Карр. Наверное, вы ужасно тоскуете по Софии?

Тцара. Вы имеете в виду Гвендолен?

Карр (недовольно нахмурившись, поправляется). Я имею в виду Бухарест.

Тцара. Ах да, да, наш балканский Париж…

Карр. Дурацкое место для Парижа, верно? (Делает глоток?) Это что, «Перрье-Жуэ», «Брю», « 89» в конце концов????!!!

Беннетт. Нет, сэр.

Карр (с таким видом, словно увидел надпись на стене). Все кончилось?…

Беннетт (безжалостно). Боюсь, что так, сэр.

Карр. Очень хорошо, Беннетт.

Беннетт. Я положил телеграммы и газеты на буфет, сэр.

Карр. Есть что-нибудь интересное?

Беннетт. «Нойе цюрихер цайтунг» и «Цюрихер пост» сообщают о пьесе, сыгранной вчера вечером в театре «Цур Кауфляйтен», которую они считают лучшим и худшим, соответственно, событием театрального сезона в Цюрихе. «Цайтунг» особо отмечает ваш личный триумф в ответственной роли. Министр послал поздравительную телеграмму, в которой также благодарит вас за направленное ему приглашение. Он просит вас любой ценой не дать мистеру Ульянову покинуть Швейцарию. (Выходит?)

Пауза.

Карр. Ирландский хам!

Тцара. Русский…

Карр. Да нет, я об этом, как его там – Дейдре?

Тцара. Бриджет?…

Пауза.

Карр. Джойс!

Тцара. Джойс!

Карр. Хам. Четырехглазое ирландское чучело… Подошел ко мне в гримерке и вручил десять франков словно чаевые! Даже и глазом не моргнул! Пропойца!

Входит Беннетт.

Беннетт. Мистер Джойс.

Входит Джойс; он крайне возбужден.

Джойс. Где ваша сестра?

Карр. Ее деньги в надежных руках.

Джойс. Я хочу задать вам…

Карр. Нет, это я хочу задать вам один только вопрос: не могли бы вы, черт вас побери, хотя бы раз надеть пиджак в тон брюкам??

Разумеется, Джойс снова одет в пиджак и брюки от разных костюмов: только если в первом действии пиджак был, скажем, черным, а брюки коричневыми, то теперь – наоборот.

Джойс (невозмутимо). Если бы мне это удалось хотя бы раз, мне бы это удавалось всегда. Весь мой гардероб перепутался в Триесте; однажды ночью соответствие между его взаимодополняющими элементами было необратимо нарушено. А теперь – не соизволите ли вы вернуть мне двадцать пять франков?

Карр. Какие двадцать пять франков?

Джойс. Я выдал вам восемь билетов, чтобы вы продали их по пять франков каждый. У меня записано, что вы вернули мне только пятнадцать франков.

Карр. Я истратил более трехсот пятидесяти франков собственных денег для того, чтобы ваша бездарная постановка могла похвастаться хотя бы одним персонажем, который знает, зачем люди ходят к портным. Если вы надеетесь получить от меня оставшиеся двадцать пять франков, то вам придется встречаться со мною в зале суда. (Отчетливо и внятно.) Вы – мошенник и хам!

Тцара (вручая Джойсу его папку). Кроме того, пишете вы, надо сказать, так же безвкусно, как и одеваетесь. Используемые вами словосочетания неуклюжи, но при этом, увы, не случайны. Вашу прозу нельзя назвать ни обаятельной, ни вульгарной – от нее остается такое ощущение, словно тебя заперли в одну камеру с маньяком, который бредит то на одну, то на другую тему.

Входят Гвендолен и Сесили. Джойс рассматривает рукопись.

Джойс. Кто дал вам читать эту рукопись?

Гвендолен. Я!

Джойс. Мисс Карр, не вам ли я давал перепечатать главу, в которой приключения мистера Блума соответствуют гомеровскому эпизоду с быками Гелиоса?

Гвендолен. Да, и глава эта просто восхитительна!

Джойс. Тогда почему вы вернули мне вместо этого какой-то злобный пасквиль, в котором в числе прочего доказывается, что Рамсей Макдональд – лизоблюдствующий прислужник буржуазии?

Гвендолен. (Ох!)

Тцара. (Что?!)

Сесили. (Ой!)

Карр. (Ах!)

Джойс (громко). Мисс Карр, где отсутствующая глава?

Карр. Извините, вы, кажется, сказали «Блум»?

Джойс. Да, сказал.

Карр. И речь идет о бессмысленно длинном отрывке, написанном путаным стилем и имеющем какое-то отдаленное отношение к акушерскому делу?

Джойс. Речь идет об отрывке, в котором благодаря мастерству автора вся стилистическая гамма английской литературы от Чосера до Карлейля использована для описания событий, происходящих в дублинском родильном доме.

Карр (показывая на свою папку). Похоже, что мы говорим об одном и том же.

Гвендолен и Сесили обмениваются папками с криками прозрения. Карр и Тцара подходят к ним. Следует быстрый, но формальный обмен радостными объятиями, сопровождаемый восклицаниями: «Сесили! Гвендолен! Генри! Тристан!»

Музыка, типичная для того времени. Освещение меняется. Короткая танцевальная интермедия. Тцара танцует с Гвендолен, Карр – с Сесили. Джойс и Беннетт танцуют каждый сам по себе. Карр и Сесили, танцуя, удаляются. Остальные продолжают, тоже постепенно удаляясь со сцены. Когда не остается никого, на нее возвращаются, по-прежнему танцуя, старый Карр со старой Сесили.

Старой Сесили, как и старому Карру разумеется, под восемьдесят. Они с трудом делают несколько па и останавливаются.

Старая Сесили. Нет, нет и еще раз нет! Какая жалкая ложь! Я не спорю, судебное дело было, и в нем действительно фигурировали твои брюки, но ты никогда не был знаком с Владимиром Ильичом, а того, другого, я вообще не помню. Джойса я помню, тут ты прав, и он действительно был ирландцем и носил очки, но ты с ним познакомился на год позже, в восемнадцатом, когда пломбированный вагон давным-давно уже увез Ленина. Я махала ему на прощанье красным платочком и кричала «Да здравствует революция!», а он махал мне котелком. «Да, – я тебе сказала. – Да!», когда ты спросил меня, но к тому времени, когда ты играл Алджернона, Ленин уже был вождем миллионов…

Карр. Алджернон – вот как его звали.

Старая Сесили. Я же говорю тебе: это было годом позже…

Карр. Годом позже чего?

Старая Сесили. Ты никогда не встречался с Лениным.

Карр. Нет, встречался. Я видел его в кафе. Я их всех знал. Это входило в мои обязанности.

Старая Сесили. И ты никогда не был консулом.

Карр. А я этого и не говорил.

Старая Сесили. Говорил.

Карр. Может, лучше чаю выпьем?

Старая Сесили. Консула звали Перси, а фамилии не помню…

Карр (бормочет). Беннетт.

Старая Сесили. Что?

Карр (вспыльчиво). Я сказал, что его фамилия была Беннетт!

Старая Сесили. Ах да… Беннетт…

Пауза.

Кроме того…

Карр. Мы чай будем пить или нет?

Старая Сесили. И я никогда не помогала ему писать «Империализм, как высшая стадия капитализма». Он написал эту книгу годом раньше, в шестнадцатом.

Карр. Сесили! Если бы я знал тогда, какой невыносимой занудой ты станешь! (Вскипая.) Там я не был, с тем незнаком, шестнадцатый год, семнадцатый… Ну и что с того? Я там был. Они там были. Они уехали. Мы уехали. Все уехали.

Старая Сесил и. Нет, мы не уехали. Мы остались. София вышла замуж за того самого художника. Я вышла замуж за тебя. Ты в пьесе играл Алджернона. А остальные все уехали.

Свет падает в основном на Карра и постепенно гаснет.

Карр. Великие дни… Цюрих во время войны. Беженцы, шпионы, изгнанники, художники, поэты, писатели, радикалы всех сортов. Я всех их знал. Спорили допоздна… в «Одеоне», на «Террасе»… В Цюрихе во время войны я научился трем вещам. Вот, я записал их здесь. Первое – или ты революционер, или нет, а если нет, то ты вполне можешь быть кем угодно, даже художником… Второе – если ты не можешь быть художником, то вполне можешь быть революционером… А третье… Третье я забыл.


Действие первое | Травести | Примечания