home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Токсборо находится на северо-востоке от Кингсмаркэма, прямо за границей Кента, но по суссекскую сторону от дороги М20. Когда-то этот городок — памятник старины — был необычайно красив, но еще в 1970-е, когда в нем стала развиваться промышленность, началось его уничтожение, а когда от него к автостраде проложили подъездной путь, городок был разрушен окончательно. Однако несколько соседних деревень, расположенных в отдаленной сельской местности, по-прежнему оставались изолированными и сумели сохранить свою первозданную красоту. Одна из них — Пэссингэм-Сент-Джон (по непонятной причине ее название произносилось как «Пассем-Синджен») — находилась в двух милях от станции Пэссингэм-Парк и была любимым местом состоятельных людей, совершающих регулярные поездки за город. Таких, как Питер Бакстон, который два года назад приобрел Пэссингэм-Холл, чтобы проводить там уикэнды.

Поначалу Бакстон намеревался приезжать сюда каждую пятницу вечером, а в Лондон возвращаться в понедельник утром, но очень скоро обнаружил, что вырваться в сельский Кент было не так просто, как казалось. Хотя бы потому, что по пятницам с четырех до девяти вечера на дорогах ужасные пробки. Возвращение в понедельник утром тоже было ничуть не лучше. Более того, именно в пятницу или субботу вечером их с женой часто приглашали на лондонские приемы, отказаться от которых он, предприимчивый медиамагнат, просто не мог, а о тех, что устраивались в воскресный полдень, их оповещали заранее. Особенно зимой приглашения поступали быстро и неожиданно, поэтому в Пэссингэм-Холл, где они не были уже больше месяца, удалось выбраться только в первые выходные декабря.

Дом стоял на пологом холме, поэтому Бакстон практически не боялся затопления. В любом случае, Полин, которая два-три раза в неделю приходила присматривать за домом, уже сообщила Шэронн Бакстон, что все в порядке. Ее муж тоже работал у Бакстонов подручным и садовником, но уволился в октябре, сославшись на боль в спине. Горожанин Бакстон, родом из Гринвича, уже начинал понимать: эта хворь очень распространена в сельской местности. Откажешься оплатить элементарную помощь по высшему разряду — и у всех моментально заболят спины, да так, что никто не захочет подряжаться к тебе.

Они с Шэронн приехали очень поздно ночью в пятницу первого декабря, проехали по гравийной дороге через восемь акров леса и оказались у парадной двери. Уличные фонари уже зажгли, отопление включили, а кровать застелили свежим бельем. Во всяком случае, у Полин спина не болела. Уже было далеко за полночь, и Бакстоны сразу легли спать. Назавтра обещали хорошую погоду, без дождя, а в восемь тридцать утра Питера разбудил яркий солнечный свет, струившийся из окна в спальне. Он никогда не вставал так рано по выходным, а для сельских жителей Кента это было уже позднее утро.

Он было подумал принести Шэронн чашку чая, но потом решил не будить ее. Вместо этого надел недавно купленную барбуровскую куртку на меху, зеленые резиновые сапоги — предмет одежды, необходимый для сельского землевладельца, — и вышел на улицу. Солнце светило ярко, и на небе не было ни облачка. Питер непомерно гордился своими земельными владениями, простирающимися на двадцать акров, но никому этого не показывал. Даже Шэронн не знала. Она была уверена: такая женщина, как она, обязательно должна владеть этим садом, загоном, зеленым склоном и лесом, а больше ее ничего не волновало. Они по праву принадлежали ей, звезде подиума, одной из тех моделей, которых узнавали во всей стране, если не во всем мире (что отчасти преувеличенно). Но Питер тайно гордился своей землей. Он намеревался расширить ее и уже начал вести переговоры с фермером, владельцем соседнего поля. Он мечтал следующим летом устроить огромную вечеринку с шатрами, раскинутыми на лужайках, и столами для пикника, расставленными на солнечной, усыпанной цветами поляне, на открытом пространстве в центре леса.

Именно к этой поляне он сейчас и направлялся по узкой тропинке, которая, извиваясь, вела через грабовые плантации. Питер думал, что за время отсутствия мужа Полин травяной бордюр разрастется, но он был таким, как прежде, — Питер все еще не знал, что в ноябре-марте трава почти не растет. И все равно следует найти другого садовника или лесника чем быстрее, тем лучше. Шэронн ненавидит беспорядок, запущенность и небрежность. Ей нравится, чтобы на гостей, посетивших их впервые, все производило приятное впечатление. Тропинка свернула, и он удивился, что не слышно пения птиц. Раздавался только стрекот и жужжание сверла, и он решил, что какой-нибудь фермер чинит ограду. Но то был дятел, и если бы Питер знал об этом, расстроился бы не на шутку.

Тропинка поднималась к старой каменоломне, от которой влево уходила небольшая дорожка. Питер уже собирался пойти по ней, каменоломня — старое заброшенное месторождение мела — не интересовала его, но у поворота он заметил то, на что более наблюдательный человек обратил бы внимание, едва оказавшись на тропе. На гравии были отчетливо видны глубокие борозды, оставленные колесами машины. Эти борозды не были свежими: в них еще стояла вода, хотя дождя не было уже несколько дней. Питер посмотрел назад, откуда пришел, и увидел, что следы от колес начинаются раньше. Кто-то здесь явно побывал со времени его последнего визита в Пэссингэм-Холл. Мужу Полин, по ее словам, не разрешалось садиться за руль из-за боли в спине, а сама она водить не умела. Это были не они. Конечно, это мог быть фермер, но он бы пришел пешком. Кто-то вторгся сюда незаконно. Шэронн придет в ярость…

Питер прошел вдоль борозд к самой каменоломне. Было видно, что машина переехала на другую сторону, задев заросший травой край обрыва и два молодых деревца. Внизу, где росло множество небольших деревьев и кустов, он и увидел ее — темно-синюю. Машина лежала на боку, хотя полностью так и не перевернулась: ей помешали крепкие стволы деревьев. А потом в неровном солнечном свете, посреди спокойствия и тишины, нарушаемой только стуком дятла, он что-то почувствовал. Какой-то запах. Он ощущался и раньше, просто открывшееся зрелище ненадолго приглушило все остальные чувства. Этот запах был ему знаком. Когда-то Питер был молод, беден и по воскресеньям убирал в кухне одного ресторана. Потом ресторан закрыли, поскольку в нем не соблюдались правила гигиены, но еще до того как это произошло, однажды ночью он открыл пластиковую сумку, стоявшую у стены. У него в руках был полный совок собранного с пола мусора, который надо было выкинуть. Как только он открыл сумку, из нее вырвался жуткий запах, а на дне он увидел разлагающуюся требуху, по которой уже ползали белые личинки.

Из машины, стоявшей в каменоломне, шел почти такой же запах. Питер даже не собирался заглядывать внутрь, он не желал знать, что там. Ему расхотелось идти к поляне. Надо сделать единственное — вернуться домой и позвонить в полицию. Если бы у него был с собой сотовый телефон, как это всегда было в Лондоне, он позвонил бы прямо отсюда. Просто набрал бы 999, чтобы узнать, как позвонить в местный полицейский участок. Но сельские джентльмены в барбуровских куртках не носят с собой сотовых, они едва ли знают, что это такое. Питер вернулся той же дорогой, что и пришел; у него слегка подрагивали колени. Если бы он позавтракал перед тем, как отправиться на прогулку, его бы, наверное, стошнило.

Шэронн уже встала и сидела на кухне за столом. Перед ней стояли чашка растворимого кофе и стакан апельсинового сока. И хотя ни к ее лицу, ни к фигуре придраться было невозможно, она все же была из тех женщин, которых сильно меняют, причем в лучшую сторону, одежда, макияж и прическа. Сейчас, как обычно по утрам, она была такой, как есть. Укуталась в его старый халат из шерстяного трикотажа, обулась в пушистые тапочки, лицо бледное, словно она страдала малокровием, кожа сальная, а светло-пепельные волосы торчали непослушными рожками. Может, рожки сейчас и в моде, но не когда они с одной стороны торчат вправо, а на макушке прилизаны — как пшеничное поле после урагана. Шэронн считала, что выглядит отлично в любое время дня и ночи, поэтому приводила себя в порядок, лишь когда надо было произвести впечатление.

— Что с тобой случилось? — спросила она. — Выглядишь так, словно покойника увидел.

Питер присел за стол.

— А я и увидел. Вернее, кажется, увидел. Мне надо выпить.

Последние слова для Шэронн были сигналом тревоги, так что она даже проигнорировала все сказанное до того.

— Ну уж нет. Только не в девять утра. Ты что, забыл, о чем тебе говорил доктор Клейн?

— Шэронн, — ответил Питер, наливая себе апельсинового сока — жалкую замену чего-нибудь покрепче, — в каменоломне стоит машина. Думаю, в ней кто-то есть, кто-то мертвый. Воняет просто омерзительно, как от гниющей плоти.

Она уставилось на него:

— О чем это ты?

— Говорю тебе, в машине в каменоломне мертвец. В нашей каменоломне. Там, наверху, в лесу.

Шэронн встала. Несмотря на то что он был на двенадцать лет старше, она была решительнее, он и сам это понимал. И она ни на минуту не позволяла ему забыть об этом.

— А ты заглядывал в эту машину?

— Я не смог. Думал, меня стошнит. Надо позвонить в полицию.

— Ты не смотрел внутрь, просто почувствовал вонь. Откуда ты знаешь, что там тело? Может, это просто протухшее мясо?

— Господи, дай же мне выпить. Что мясу делать в машине? Обычно в машине бывают водитель и пассажиры. Я сейчас же позвоню в полицию.

— Пит, — произнесла Шэронн голосом, больше подходящим борцам за права животных или коммунистам, но уж никак не модели, — ты не можешь этого сделать. Это глупо. Тебе-то что до всего этого? Если б ты туда не пошел — бог знает, зачем тебе это вообще понадобилось, — то никогда бы не увидел эту машину. Может, и не было никакого запаха — иногда ты такое навыдумываешь.

— Ничего я не выдумал, Шэронн. И я знаю, чья эта машина. Это пропавший синий «фольксваген-гольф», он принадлежал той женщине, похитившей детей. Об этом сообщали по телевидению, писали в газетах.

— Откуда ты знаешь? Ты что, спустился вниз и посмотрел? Нет, ты этого не сделал. Ты не можешь утверждать, что это был «гольф», это просто какая-то синяя машина.

— Я сейчас же звоню в полицию.

— Нет, ты этого не сделаешь. Во-первых, сегодня мы обедаем с Уорренами, а во-вторых, вечером приглашены на коктейль к Гилбертам. Я не хочу все это пропустить. Ты соберешь здесь всю полицию, и мы не сможем никуда пойти. Мы застрянем здесь и будем заниматься тем, что нас совсем не касается. А если в этой машине тело, в чем я очень сомневаюсь, они сразу же заподозрят тебя. Они подумают, что это сделал ты. Они всегда все сваливают на человека, который первым нашел тело. На следующей неделе они вызовут тебя на допрос, а потом потащат в суд. Ты этого хочешь, Пит?

— Но мы не можем все просто так оставить.

Когда муж произнес эти слова, Шэронн поняла, что победа за ней.

— Ты хочешь сказать, мы не можем оставить машину там, где она сейчас? Почему бы и нет? Мы к этому месту близко не подходим. — Во всяком случае, она сама не подходила, так что ей было проще. — Скоро придет весна, на деревьях появятся листья, все будет зеленым, и ты даже не сможешь разглядеть ее. Почему бы ей не стоять там годами?

— Ее может найти кто-нибудь другой.

— Ну и великолепно. Пусть кто-нибудь и найдет. Нам-то что, так ведь?

Уверенная, что теперь Питер придерживается того же мнения, она поднялась наверх, чтобы приступить к двухчасовой процедуре подготовки к обеду у Уорренов. Питер вошел в гостиную, где спокойно, без ее нравоучений, налил себе большую рюмку виски «Бушмиллз».

Очень скоро зловоние окончательно выветрилось из его ноздрей.

Они снова заговорили об этом только спустя несколько часов. Они возвращались из Троллфилд-Фарм, куда ездили на обед, машину вела Шэронн, которая никогда не пила ничего крепче шипучей воды, а Питер сейчас для этого не годился.

— Завтра я все же позвоню в полицию, — проговорил он, глотая слова. — Я скажу им, что просто ее нашел.

— Ты им не позвонишь, Пит.

— Наверное, это противозаконно — скрыфать, то есть скрывать тело.

— Нет там никакого тела. Это твое воображение.

Несмотря на то что за обедом Питер прилично перебрал, он снова пропустил пару рюмок у Гилбертов. В другой ситуации он бы более или менее придерживался ограничений, наложенных доктором Клейном, ведь ему хотелось сохранить свою печень еще на несколько лет, но не каждый же день обнаруживаешь машины с запахом гниющей плоти. Назавтра ему показалось, что он сам начал разлагаться, и он снова не позвонил в полицию — ему удалось лишь в три часа дня переместить свое измученное тело из кровати в машину, чтобы вернуться в Лондон.

«С глаз долой, из сердца вон» — замечательный трюизм с изрядной долей здравого смысла. Питер вернулся в конюшни Южного Кенсингтона, где все машины принадлежали ему, те, что были припаркованы на улице, — соседям, а деревья там росли только вдоль тротуара, и образ находки померк, словно это был сон. Может, он и впрямь выдумал этот запах? Может, он исходил вовсе не от гниющего тела, или не от человеческого тела, а от мертвого оленя или барсука в подлеске? Да что он знал обо всех этих тонкостях сельской жизни? Шэронн была права, когда сказала, что оттуда, где он стоял, невозможно было разглядеть, был это «фольксваген-гольф» или какая-то другая легковушка. Он не видел решетку радиатора и не прочел названия на крышке багажника.

Он был занятым человеком, у него всегда были дела. Всегда существовала опасность какого-нибудь переворота, который надо было предотвратить, или возможность нового слияния, которое следовало ускорить. Лишь это казалось реальным в башне с зеркальным фасадом, стоящей у Трафальгарской Площади, а события в сельском Кенте воспринимались как ненастоящие. Но всегда наступает пятница. Она, конечно, может и не наступить, но для этого либо надо умереть, либо должен случиться конец света.

Не желая касаться неприятной темы, он решил не появляться в Пэссингэм-Сент-Джоне — ну, скажем, до Рождества. Но произошло нечто странное — оно нарушило его спокойствие. Синяя машина начала мучить его. Он знал — она еще там, и он был уверен — запах исходил из нее. Шэронн была права, когда говорила про его воображение. Он был награжден или наказан богатым воображением, и оно-то сейчас увеличило машину вдвое, смело все деревья и кустарники, усиливая зловоние и делая его еще более омерзительным, распространяя его от самого источника в каменоломне до леса, вдоль по тропе и к самому дому. Он начал представлять себе, что, как только он в следующий раз приедет в свой загородный дом, когда бы это ни произошло, и свернет на дорогу, его сразу же встретит этот запах. Наступила неумолимая пятница. Он и хотел, и не хотел ехать в Кент. Вдруг он стал бояться, что машина в каменоломне помешает ему навещать его прекрасный дом и землю, отвратит его от них. А если он больше вообще не захочет ездить туда?

В ближайшие две недели Шэронн не собиралась в Пэссингэм-Холл на уикэнды. Хорошо владеть загородным домом, когда ты не часто туда наведываешься. Он нужен для того, чтобы как бы невзначай обмолвиться о нем людям, сидящим рядом за обедом. У нее было новое платье, которое она собиралась надеть в субботу вечером на благотворительный праздничный обед в «Дорчестере», а в воскресенье она пригласила на ланч свою мать, сестру и еще четверых гостей, блюда уже были заказаны. Она не собиралась ничего отменять, чтобы поехать в Пэссингэм. Питер осмелился заявить, что не пойдет с ней. Такого с ним еще не бывало. Он должен попытаться выбросить эту машину из головы, он должен опять стать беспечным и беззаботным, каким был до того, как совершил прогулку в лес утром прошлого воскресенья.


Глава 7 | Чада в лесу | Глава 9