home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Блокнот

Перевод Н. Хотинской

Мне было девятнадцать, когда я познакомился с Бастианом Пикером. Это был заносчивый и самодовольный молодой человек, всегда одетый с иголочки, со смазливым лицом и буйной шевелюрой, которую он редко причесывал. Годами он недалеко ушел от меня, но мне казался из другого поколения: так воспринимаешь в школе учеников старшего класса, хоть старше они всего на год.

Этот щеголь бросил университет, не доучившись, ради страсти к литературе: при знакомстве он называл себя «начинающим писателем», так представился и мне. Он еще ничего не напечатал, но якобы работал над большим романом, переплетая вымысел с автобиографией, и уверял, что роман этот имеет все шансы стать сенсацией, когда выйдет в свет. Пока же он старательно создавал себе репутацию статьями о чужих книгах и пробивался в бомонд, проводя ночи напролет в артистических кафе и вращаясь в кругах, близких к самым уважаемым на тот момент литераторам.

Надо сказать, ему это удавалось: не было такого литературного вечера, на который бы его не пригласили, выставки, на вернисаже которой он бы не засветился, журналиста, который не называл бы его по имени и не сплетничал с ним о других писателях его возраста, — Бастиан в этом спорте блистал, хотя сам еще никак не проявил себя. Я часто спрашивал его, как, при такой насыщенной светской жизни, он находит время для творчества. Он хвастливо отвечал, что почти никогда не спит и что огромный талант позволяет ему многого добиться, работая мало. «Кто-нибудь другой, проведя час за письменным столом, выжмет из себя полтора десятка строк, которые назавтра еще придется править. А я могу за тот же час написать десять почти безупречных страниц, а то и пару четверостиший для новой поэмы вдобавок».

Правда, однако, оказалась совсем иной: Бастиан, как он сам признался мне однажды вечером в сильном подпитии, написал лишь жалкую горстку черновиков, которые почти сразу комкал и выбрасывал; что же до множества сюжетов, якобы имевшихся у него в загашнике, которые оставалось только занести на бумагу, их попросту не было. Велеречивый Бастиан Пикер был начисто лишен воображения и не мог написать даже короткого рассказа, настолько ему не хватало идей. Его горькие жалобы так тронули меня, что я готов был немедленно предоставить их ему, но воображение не являлось и моей сильной стороной — к тому же я бы его этим обидел.


Бастиан был уверен, что нашел решение своей проблемы, когда втерся в круг Великого Леопольда Акселя, самого прославленного австрийского писателя той поры. Этого бывшего дипломата, выходца из знатной семьи, боготворила вся младая поросль, хотя иные гордыни ради выискивали погрешности в его стиле. Я тоже прочел все книги Акселя и почитал его достойным наследником классиков минувшего века. К тому же мэтр был ревностным католиком и сам говорил, что долгое время колебался между литературным и духовным поприщами; он посвятил ряд эссе вере и богословию (как раз вскорости ожидалось новое) и был накоротке со всеми епископами Германии и Австрии.

Аксель жил в Вене и активно участвовал в литературной жизни своего времени. Он вел колонки в нескольких газетах, входил в жюри многих премий и привечал молодых писателей, всячески наставляя их и поощряя. Бастиан из кожи вон вылез, чтобы быть допущенным в эту компанию; Аксель проникся к нему симпатией и стал регулярно приглашать на обеды, которые устраивал у себя на Паризергассе, в двух шагах от Дворца правосудия, — надо ли говорить, что обеды эти пользовались большой популярностью.

Не в пример Бастиану, Аксель был наделен поистине безграничным воображением. В его библиографии насчитывалось около двадцати романов, больше сотни рассказов и повестей, и ни одну его вещь нельзя было назвать банальной. Это само по себе ошеломляло, и я недоумевал: откуда он берет столько сюжетов? У Акселя был блокнот в кожаном переплете, с которым он не расставался — держал его всегда под рукой, в кармане пиджака, и выхватывал всякий раз, когда ему приходила идея, чтобы немедленно ее записать. Я где-то читал, что у Чехова был такой блокнот и он, доставая его иной раз из ящика стола и гордо им помахивая, говорил: «Сто сюжетов! Да-с, сударь! Вам, нынешним, со мной не тягаться! Если угодно, могу продать один-другой!» Вот и Аксель вел себя подобным образом. За обедом у себя дома или сидя в кафе он зачастую прерывал беседу, нацеплял на нос очки и, достав блокнот, торопливо черкал в нем несколько слов, стараясь, чтобы окружающие их не увидели. «Продолжайте, продолжайте», — говорил он, записывая; и собеседники неизменно задавались вопросом, что же они могли интересного сказать и, главное, как это будет отражено в новой книге мэтра. Случалось и так, что он извлекал блокнот лишь в конце трапезы и ручкой, которую приносил официант на блюдечке вместе со счетом, принимался записывать, по его словам, все сюжеты, которые услышал за обедом. Блокнот стал его неотъемлемой частью, представить, что он вышел из дому, не взяв его с собой, было не менее дико, чем явись он голым на концерт.

Нетрудно догадаться, с каким вожделением смотрел Бастиан на эту тетрадку, полную идей и сюжетов: материала бы там за глаза хватило, чтобы писать всю оставшуюся жизнь. Завладеть блокнотом — сначала это было для него несбыточной мечтой: так мы порой строим планы путешествий, зная, что никогда их не осуществим. Однако, думая об этом неотступно, он в конце концов убедил себя, что это для него единственный выход, и блокнот стал его идефикс. Он должен был похитить его во что бы то ни стало. Бастиан поделился со мной своим планом однажды вечером, когда мы обедали в кафе на Зайлергассе. Я нашел идею порочной и попытался его отговорить.

— Но послушай, — сказал я ему, — неужто ты пойдешь на такое — украсть у Акселя его замыслы?

— Он сам говорит, что замыслов у него сотни и тысячи! — возразил Бастиан. — Ну украду я их — ему ничего не стоит завтра же начать новый блокнот, и через две недели он будет полон! И потом, будет знать, как дразнить нас, присваивая наши идеи по ходу разговоров.

Я почесал в затылке:

— Хорошо, допустим, тебе удастся стянуть у него блокнот, хотя, на мой взгляд, это невозможно; он же поднимет такой шум, что об этом узнает вся Вена. А когда ты опубликуешь рассказы, написанные по его сюжетам, он все поймет и разоблачит тебя.

— Я не так глуп, — самоуверенно ответил Бастиан. — Во-первых, я немного изменю фабулы, так что не подкопаешься, да и имена персонажам, само собой разумеется, дам другие. Понимаешь, все, что мне нужно, — это отправные точки, а дальше, я уверен, мое собственное воображение проснется от этого стимула, заработает и разовьет сюжеты Акселя так, как ему самому и не снилось. Я перемешаю его сюжетные линии, видоизменю фон, в общем, комар носа не подточит. — Он помолчал немного и добавил: — И потом, даже если у него возникнут подозрения, как он докажет, что я украл его замыслы? Ха! Разве я виноват, что нам с ним приходят одни и те же идеи? Это значит, что я писатель не хуже его, вот и все.

С этими словами Бастиан доел десерт, осушил свой стакан, надел шляпу и откланялся. Он не переубедил меня, я по-прежнему считал, что украсть блокнот Акселя — плохая идея, но, поскольку мне не удалось его образумить, оставалось только с нетерпением ждать, что же он предпримет.


Осуществить план, как это можно было предвидеть, оказалось нелегко. Аксель, если помните, всегда держал блокнот в кармане пиджака, прятал его туда сразу же, закончив писать, и никогда не оставлял на столе или барной стойке, откуда его можно было незаметно взять, случись писателю на минутку отвернуться. Бастиан старался по возможности чаще бывать в его ближайшем окружении, дабы не упустить случая. «Рано или поздно он забудет убрать блокнот в карман, — говорил он, — а я тут как тут!» Он следовал за Акселем повсюду: в рестораны и кафе, в церкви, где тот слушал мессу пять раз в неделю, в библиотеки, куда он ходил работать во второй половине дня. В тишине и полумраке читального зала Бастиан садился недалеко от него и, прячась за каким-нибудь томом, взятым наобум с полки, поглядывал краешком глаза, готовый коршуном кинуться на предмет своего вожделения. Не знаю, сколько часов провел он так, стоически ожидая судьбоносной минуты, когда Аксель оставит блокнот без присмотра.

— Он человек педантичный и аккуратный чрезвычайно, — рассказывал мне Бастиан. — Садится всегда за один и тот же стол, заказывает нужные книги и погружается в чтение. Чаще всего он делает записи на отдельных листках, а потом складывает их в картонную папку. Какие он там проводит изыскания — не знаю, на папках ничего не написано; знаю только, что книги он заказывает по истории религии и философии, так что могу предположить, что речь идет об эссе, о котором он говорит уже несколько месяцев.

— А блокнот?

— Им он пользуется редко. Иногда я вижу, как он шарит в карманах, достает какие-то клочки бумаги и скрупулезно раскладывает их на столе. Потом засовывает руку во внутренний карман пиджака, и у меня сердце едва не выскакивает из груди, потому что я знаю, что блокнот лежит там. Он достает его, открывает, берет ручку и что-то пишет. Такое впечатление, будто переписывает с разложенных обрывков.

— Может быть, он записывает свои идеи на ходу, на трамвайных билетах и счетах, а потом в спокойной обстановке переносит их в блокнот?

— Может быть. Как бы то ни было, закрыв этот окаянный блокнот, он сразу же убирает его во внутренний карман. А если и нет, то держит под рукой, и невозможно стащить его так, чтобы он не заметил.

— Досадно.

— Действительно. Вчера, правда, я было подумал, что мой час настал: около пяти, просидев над книгами полдня, Аксель достал блокнот и черкнул там несколько слов. Потом, закрыв ручку колпачком, он взял свою трубку и кисет с табаком, встал, скрипнув стулом, и покинул читальный зал. Я бросился к его столу — блокнот лежал там.

— И что же, ты сумел им завладеть?

У меня дух захватило от возбуждения.

— Увы, нет, — вздохнул Бастиан. — Когда я уже протянул к нему руку, откуда ни возьмись появился Аксель: он забыл спички в кармане пальто. Пришлось ломать комедию. «Господин Аксель, — воскликнул я, — какая приятная встреча!» — и наплел, что собираю материал для моей книги. Он ответил, что это похвально, что изучение первоисточников служит хорошей опорой молодому писателю, и прочее в том же духе.

— Ну а дальше? Ушел он курить свою чертову трубку?

— Да, но мне волей-неволей пришлось пойти с ним. Впрочем, если бы я и смог остаться в читальном зале и украсть блокнот, он бы сразу заподозрил меня.

Бастиан залпом осушил стакан виски (пил он непомерно много в последнее время).

— Да и все равно он спрятал блокнот во внутренний карман, перед тем как мы вышли.


Эта комедия продолжалась почти полгода. Помешавшись на блокноте, содержавшем сюжеты книг, Бастиан полностью подстроил свою жизнь под Акселя, больше всего боясь не оказаться рядом, когда предоставится вожделенный случай. Я часто думал, что, посвяти он всю свою энергию сочинению собственных историй, а не попыткам украсть чужие, мог бы уже написать целый том. Но когда я говорил это Бастиану, тот делал вид, будто не слышит: он окончательно смирился со скудостью своего воображения и думал лишь о том, как бы присосаться к чужому. Мне казался все более сомнительным выбранный им путь в литературу, и я говорил себе, что это, пожалуй, не очень красиво.

И все же Бастиану удалось наконец завладеть блокнотом. Я сидел в кафе, когда он вдруг вбежал в крайнем возбуждении. Увидев, что я занят беседой с девушкой, он проявил такт и не стал нас прерывать, а только, облокотившись на стойку бара, уставился на меня с блаженной улыбкой и нежно погладил карман своего плаща, давая понять, что блокнот там. Беседа моя с девушкой затянулась; Бастиан расплатился и ушел, помахав мне рукой: мол, зайди вечером.

Около восьми я был у его дома. Мне так не терпелось узнать содержимое блокнота, что по лестнице я взбежал, прыгая через ступеньки. Запыхавшись, я остановился перед дверью Бастиана на шестом, последнем этаже и позвонил, ожидая увидеть сияющее лицо молодого человека, примирившегося с литературой и готового немедленно сесть за первую главу своего первого романа. Он открыл дверь — странное дело, вид у него был обескураженный. В квартире царил кавардак, как после бурной ссоры. Я не решался спросить о причинах его настроения и этого беспорядка.

— Ну, так что блокнот? — удалось мне наконец выговорить.

— Блокнот? А! Блокнот! Кладезь идей великого Акселя! — выпалил он. — Вот, сам посмотри!

Он поднял с пола блокнот и швырнул мне, словно какой-нибудь трамвайный билет. Я открыл его наобум и начал читать, не веря своим глазам. Бастиан, кипя от возмущения, метался по комнате, ругаясь на чем свет стоит:

— Тысяча сюжетов, как же! Самая обыкновенная расходная книга, только и всего! Этот старый жмот скрупулезно записывает все свои траты до последнего пфеннига! Каков скупердяй! Гарпагон, пропади он пропадом! Газеты, книги, обеды, портной, электричество — все здесь, и даты указаны! Иногда даже время!

Я был ошеломлен; перелистал страницы, хотелось верить, что хоть пара-тройка сюжетов все же где-то прячутся, но везде были только безукоризненно ровные колонки цифр.

— Не может быть, — выдохнул я. — Он с самого начала всех дурачил?

— С самого начала, и меня первого, — прорычал Бастиан.

Вне себя он бросился к книжному шкафу и принялся методично рвать книги Акселя, которые у него были. Успокоился он, только изорвав их все в мелкие клочки. Это плачевное фиаско положило конец его литературным амбициям; на следующий же день он принял решение заняться политикой и основал новую партию, первым членом которой стал я. Акселю он, правда, отомстил, обнародовав, благодаря дневнику, кое-какие подробности: читающая публика узнала, что великий писатель и ревностный католик дважды в неделю ходит к шлюхам в бордель на Верайнзгассе и обходится ему это ровно в двести марок каждый месяц. На фоне скандала совершенно незамеченным прошло опубликованное эссе о нравственности и вере, работу над которым бедняга завершал несколькими месяцами раньше в библиотеке под завистливым взглядом своего тогдашнего поклонника.


V. Две маленькие неточности | Кровожадные сказки | Невероятный Пьер Гулд Перевод Е. Клоковой