home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 3

МИМОФАНТ


В основе — абсолютная боль.

L.A. Free Press

Как-то раз журналист Би-би-си спросил Фишера, не беспокоит ли его, что он сосредоточил свою жизнь исключительно вокруг игры. Это действительно проблема, подтвердил Фишер, «поскольку, играя в шахматы, вы теряете контакт с реальностью — не ходите на работу, не общаетесь с людьми. Время от времени я подумываю оставить шахматы, но что ещё я умею делать?» Этот ответ демонстрирует большее понимание ситуации, чем обычно приписывается Фишеру.

Даже с точки зрения других шахматистов столь глубокое погружение Фишера в шахматы было необъяснимо. Гроссмейстер Юрий Авербах рассказывает о своей первой встрече с ним на межзональном турнире в Портороже в 1958 году. Новый американский чемпион пятнадцати лет от роду был одет в свитер и джинсы — элегантные костюмы были ещё впереди. «Несколько диковатый в общении, он без всякого интереса взирал на чудесную природу лазурного берега Адриатики, ни разу не побывал на пляже, ни разу не искупался в море». Возможно, мальчик из Бруклина чувствовал себя неуютно на роскошном югославском курорте, но та же картина наблюдалась и в 1971 году, когда Фишер, которому было уже двадцать восемь, готовился к матчу с Петросяном и остановился в первоклассном нью-йоркском отеле «Шератон». Управление отеля зарезервировало ему шикарные апартаменты, встретив как звезду. Однако прекрасный вид из окна отвлекал, и Фишер отверг предложение, поселившись в простой комнате в заднем крыле.

Известно, что у него были и другие интересы. Он любил слушать музыку (особенно «Temptations», «Four Tops», джаз и тяжёлый рок), читал комиксы, даже повзрослев («Тарзан» и «Супермен»), изредка смотрел кино (большой поклонник Джеймса Дина). Ему нравились космические корабли и автомобили. Он получал удовольствие от плавания и настольного тенниса. Как-то он сразился с весьма опытным теннисистом Марти «Иглой» Райзманом, который позже писал: «Фишер играл в настольный теннис также, как в шахматы: свирепо, яростно, отыскивая в противнике самое уязвимое место. Он был беспощадным, бессовестным, хладнокровным убийцей...».

Но все эти занятия были только временным отдыхом от его всепоглощающей страсти. Отсутствие у Фишера воспитания казалось поразительным. Если с ним заговаривали, он часто не утруждал себя даже повернуть в ответ голову. Бывший президент Шахматной федерации США Дон Шульц вспоминает, как однажды обедал с Фишером и другими игроками. Если разговор уходил от шахмат, «Фишер тут же склонялся над краем стола, обращаясь к своим карманным шахматам». Если же он не выказывал равнодушия к происходившему, то часто бывал подозрителен. Один журналист писал, что Фишер, наверное, даже старого друга приветствует так, словно тот явился с повесткой в суд.

Он славился своей бесчувственностью, проявляющейся в поведении на турнирах. Его опоздание могло нарушить душевное равновесие противника, как это случилось с Решевским в Сусе, но он никогда не извинялся. Единственным объектом, к которому Фишер испытывал влечение, были шахматы. «Он сопереживал позиции с такой силой, — пишет его биограф Фрэнк Брэйди, — что можно было почувствовать, как любой недочёт в игре, например отступившая пешка или неудачный ход конем, причиняет ему почти физическую и совершенно точно психическую боль. Если бы он мог, то превратился бы в пешку и сам бы прошёл до нужной клетки. В такие моменты Фишер становился самими шахматами».

Он обладал неистощимой энергией для шахматной работы. Когда в 1959 году датчанин Бент Ларсен, бывший на восемь лет старше Фишера, помогал ему в качестве секунданта готовиться к партиям на турнире претендентов в Югославии, шестнадцатилетний подросток допоздна не отпускал его, настаивая, что всё свободное время, включая вечера, необходимо заниматься дебютами.


Как человек, живущий ради шахмат, проходит через поражение? Наблюдавшие за Фишером имели на этот счёт две точки зрения. Одни полагали, что от поражения он впадал в ступор, что оно было самым глубоким его страхом, а постоянно выдвигаемые им разного рода требования являлись сознательной или бессознательной стратегией, нацеленной на уклонение от игры. Эту точку зрения разделяли советские официальные круги. Бывший начальник отдела шахмат Спорткомитета Лев Абрамов написал статью под названием «Трагедия Бобби Фишера». Почему же «трагедия»?

Трагедия состоит в том, что Фишер боялся садиться за доску. Самое парадоксальное здесь то, что выдающийся, удивительный шахматист временами не мог заставить себя выйти на партию, а если и справлялся со своим «недугом», то был не уверен в себе до тех пор, пока не добивался победы. Думаю, это действительно был недуг.

Советский гроссмейстер и психолог Николай Крогиус соглашается с этим утверждением: «Как психологический тип, Фишер напоминает французского маршала Массену, который не мог собраться перед битвой, но полностью менялся, как только она начиналась. Наполеон говорил, что Массена демонстрировал свой талант полководца лишь с того момента, "когда начинали стрелять пушки"».

Согласно другой точке зрения, Фишер настолько был убеждён в своем превосходстве, что о поражении попросту не мог помыслить. Поэтому даже случайное фиаско наносило сокрушительный удар по его уверенности в себе. Имеется тому и реальное подтверждение: известно, что после редких проигрышей он играл ниже своего обычного уровня, с менее высоким процентом побед. После поражений легче восстанавливаются те игроки, чьё мировоззрение включает возможность собственных ошибок. Ещё мальчиком Фишер, оказываясь побеждённым в блице, где не существует пауз для размышлений, мгновенно возвращал фигуры на место и требовал играть новую партию; это наводило на мысль о глубокой психологической необходимости восстановить свой образ победителя. Часто проигрыш сопровождался слезами. Бобби плакал на турнире претендентов 1959 года, когда у него выиграл Михаил Таль. Слезы были и в следующем году, после проигрыша Спасскому в Мар-дель-Плате. Преследуемый репортёрами перед матчем с Петросяном: «Вы плачете после поражений?» — двадцативосьмилетний Фишер ответил, как дерзкий школьник: «Если я плачу, то русские после поражений заболевают».


Однако наиболее интересным в феномене Фишера было не то, как шахматы влияли на него самого, а то, какое воздействие его игра оказывала на противников, подрывая их боевой дух, заставляя чувствовать себя в тисках жестокой неведомой силы, противостоять которой человек был не в силах. «Он шахматный компьютер», — в качестве комплимента говорили его поклонники. «Он не более чем шахматный компьютер», — пренебрежительно оценивали Бобби те, кому он не нравился.

Что они имели в виду? То, что компьютеры не испытывают эмоций. У них отсутствует психологическая привязанность к определённым правилам или стилю, они играют быстро и точно. В этом смысле Фишер казался своим противникам автоматом на микрочипе. Он с удивительной скоростью анализировал позиции, а его партнёры всегда отставали по времени. Что касается шахматных компьютеров, то американский игрок Джим Шервин, хорошо знавший Фишера, описывал его как «прототип "Дип Блю"». Советские анализы его партий говорят о том, что, даже столкнувшись с неожиданной позицией, Фишер за пятнадцать-двадцать минут находил верный ход; другим гроссмейстерам зачастую требовалось в два раза больше. Он не был скован определённой психологически обусловленной системой или техникой. Возьмём лишь один пример: 22-й ход в седьмой партии с Тиграном Петросяном в матче претендентов 1971 года. Кто ещё, кроме Фишера, обменял бы своего коня на слона? Отдать активного коня за слабого слона казалось немыслимым, это нарушало самые основы шахмат, бросало вызов всему жизненному опыту! Однако, как доказал Фишер, это было абсолютно правильным решением, превратившим критическую позицию в ясное победное преимущество.

Шахматисты часто испытывают неуверенность в открытых, сложных позициях, поскольку многие боятся неизвестности. Они избегают раскрывать своего короля, опасаясь, что эта самая важная фигура неизбежно окажется под перекрёстным огнём. Здравый смысл и исторический опыт говорят о верности этого мнения. Свойственный игрокам пессимизм тревожит, изводит и предупреждает их о потенциально смертельном ходе. Но только не Фишера! Если он считал, что противник не сможет извлечь никакой выгоды из открытого положения его короля, если он не видел прямой опасности, то позволял ему стоять нахально и провокационно беззащитным.

Столкнувшись с невероятным хладнокровием Фишера, уверенность противников начинала рассеиваться. Ход, который на вид выглядел слабым, мог впоследствии оказаться сильным. В любом из них чудился глобальный замысел, недоступный простым смертным (и в этом они бывали правы). Американский гроссмейстер Роберт Бирн назвал этот феномен «страхом Фишера». Противники слабели, костюмы их мялись, на лбу выступал пот, нервная система поддавалась панике. Постепенно вкрадывались ошибки, начинались просчёты. Говорили, что Фишер гипнотизирует партнёров, подрывая их интеллект тёмной, коварной, мистической властью. Временами, особенно в долгих матчах, его соперники страдали от упадка сил. Фишер вызывал головную боль, озноб, лихорадку, повышенное кровяное давление и истощение, от чего сам практически никогда не страдал. Он любил шугать, что никогда не побеждал здорового противника.

Часть этого деструктивного влияния относилась к поведению Фишера во время игры. Высокий (182 см), уверенный в себе, он повсюду выделялся своей впечатляющей фигурой. Бывший президент Шахматной федерации США Дон Шульц говорит, что «глядя на него за доской, вы думали: "Этот парень точно выиграет"». То, что Фишер не стремился к ничьей и редко на нее соглашался (только если в позиции была какая-то неопределённость), повышало умственные усилия противников в борьбе с ним.

Писатель Артур Кёстлер, освещавший матч со Спасским в Рейкьявике, выдумал для описания Фишера неологизм «мимофант». «Мимофант — это гибрид, нечто среднее между мимозой и слоном (elephant). Такой вид раним, как мимоза, если затронуты его чувства, и толстокож, как слон, когда дело касается чувств других».

Нет сомнения, что Фишер, будучи психопатом, наслаждался ощущением полной власти над своим соперником. Такой тип личности не предполагал угрызений совести по поводу своего воздействия. В письме к приятелю-шахматисту, говоря об олимпиаде в Болгарии 1962 года, он вспоминает партию с великим Михаилом Ботвинником. В конечном итоге она закончилась вничью, поскольку Фишер попался в ловушку (после чего Ботвинник «выпустил пар из груди, уверенно встал из-за стола, словно богатырь, и ушёл тяжёлыми большими шагами»). Однако основную часть партии инициатива была у Фишера, и в письме он весело рассказывает о состоянии Ботвинника, подсмеиваясь над тем, как тот «задыхался, краснел, бледнел», и добавляет, что «он выглядел так, будто умирает».

В этом состоял парадокс. Шахматистов часто делят на объективных и субъективных: на тех, что играют против фигур, и тех, что играют против соперника. Однако в разрежённом воздухе гроссмейстерских шахмат, где стиль и дебюты каждого всем известны, не может быть такого точного деления, неизбежна смесь обоих подходов. Фишер был одним из тех, кто определённо играл против фигур. Ему были приятны страдания противника, но их не требовалось, чтобы получить удовольствие от игры. Некоторые полагали, что с точки зрения Фишера единственной неправильной вещью в шахматах была необходимость наличия живого существа по ту сторону доски, делавшего ходы.


В средней школе Эрасмус-холл интеллектуальный коэффициент Фишера составил 189 баллов, и было совершенно ясно, что он способен на великие интеллектуальные подвиги в шахматах. Фишер обладал невероятной памятью. Он мог вспомнить все сыгранные им партии, включая быстрые. Гроссмейстеры поражались, когда он напоминал о блицпартиях, сыгранных между ними более десяти лет назад. Его способности простирались и за пределы шахмат. Существует история о том, как однажды он услышал разговор на незнакомом языке, а затем повторил его целиком.

Это был интеллект, не имеющий отношения к знаниям или мудрости. Фишер не был «образован», он плохо разбирался в текущих событиях, не был «культурным» и не выражал никакого желания таковым стать. Никто бы не назвал американца зрелым, взрослым человеком. Те, кто хорошо знал Фишера, поражались отсутствию у него социального и эмоционального развития.

У него было бедное чувство юмора, он не использовал иронию или сарказм, никогда не играл словами, не каламбурил. Он всё воспринимал прямо. Югославский шахматный журналист Димитрий Белица вспоминает, как в 1959 году он ехал по Цюриху в одной машине с Фишером и будущим чемпионом мира Михаилом Талем. Водитель гнал на бешеной скорости. «Фишер сказал: "Осторожно, мы можем разбиться". И я пошутил, что если мы разобьёмся, то завтра газеты всего мира выйдут с заголовками: "Димитрий Белица погиб в автокатастрофе вместе с двумя пассажирами". Таль засмеялся, а Фишер сказал: "Нет, Димитрий, в Америке я более знаменит, чем ты"».

Многие взгляды Фишера кажутся неизменными с подросткового возраста — к примеру, его отношение к женщинам. «Женщины, они все слабые. И глупые по сравнению с мужчинами», — как-то раз сказал он. Его неловкость в общении с противоположным полом была широко известна и особенно проявлялась, если женщины мало знали или совсем не интересовались шахматами. Он считал, что женщины — это ужасное отвлечение, и Спасский должен был оставаться холостым. «Спасский сделал огромную ошибку, когда женился».

У него никогда не было подруг, хотя иногда он рассказывал о каких-то своих предпочтениях: «Мне нравятся живые девушки с большой грудью». Его любимым чтивом был журнал «Playboy». На олимпиаде 1962 года он признался Талю, что находит привлекательными азиаток, особенно тех, что из Гонконга или с Тайваня. Американские девушки слишком суетны, поскольку думают только о своей внешности. К тому же он учитывал и экономическую выгоду, связанную с выбором азиатской невесты. Он оценил дорожные расходы на неё в 700 долларов, на уровне подержанного автомобиля; а если невеста не понравится, её всегда можно отправить обратно.

В 1971 году Фишер отправился в Югославию, где остановился у Белицы, делавшего серию телепередач о великих шахматистах прошлого. Белица воспользовался помощью Фишера в анализе некоторых партий. В выходной день они решили заглянуть на конкурс красоты, проходивший в Сараево, и заказали себе кресла в первом ряду. Белица вспоминает, как в середине конкурса «Фишер внезапно вытащил свои карманные шахматы и спросил: "А что ты думаешь о ферзе на g6?"».


Ненависть была одним из механизмов, с помощью которых Фишер взаимодействовал с миром за пределами шахматной доски. Он мог бы стать гроссмейстером ненависти. Причём однажды возникнув, она уже не подвергалась переоценке; у Фишера не было концепции прощения.

После турнира на Кюрасао его подозрительность и нелюбовь к Советскому Союзу в конце концов переросла в манию. Он говорил, что его целью в отборочном цикле мирового чемпионата и в матче против Спасского было показать советским «их место». Советские шахматисты не только были «мошенниками», пользовавшимися всеми преимуществами государственной поддержки, но и представляли угрозу лично для него. Это убеждение унесло Фишера в мир фантазий: он должен был проявлять бдительность на тот случай, если ему решат что-нибудь подсыпать в еду, и тревожился перед полётами, боясь, что Советы испортят самолёт.

Он ненавидел евреев. Задолго до Рейкьявика он делал антисемитские замечания и выражал своё восхищение Адольфом Гитлером шахматистке Лине Груметт, проводившей в Лос-Анджелесе сеанс одновременной игры, когда Фишеру было семнадцать, а в 1967 году приютившей его на пару месяцев после переезда на тихоокеанское побережье. Поскольку Регина была еврейкой, по еврейским законам и сам Фишер был евреем, однако он всегда это отрицал. Обнаружив своё имя в списке знаменитых евреев «Иудейской энциклопедии», он написал редактору письмо, объясняя, насколько потрясла его такая ошибка, и потребовал в будущем исключить из энциклопедии любые упоминания о нем. Он никогда не был и не будет евреем! В подтверждение своего статуса он объявил, что не был обрезан.

Возможно, нежелание принять свою национальность было нежеланием принять свою мать, несмотря на то что она казалась далёкой от религии (хотя и обращалась за помощью в еврейские благотворительные организации ради помощи своим детям). Однако Фишер отделял ненависть к иудейству как религии и к евреям как этнической группе от конкретных людей. Он дружески общался с еврейскими шахматистами из США и СССР.


Мы уже касались главного аспекта личности Фишера. Естественно, все гроссмейстеры хотят, чтобы обстановка во время игры была максимально благоприятной. Однако в истории шахматных соревнований никто не навязывал таких условий, которых требовал Фишер, и не рисковал всем ради их достижения.

Он был очень чувствителен к шуму, освещению, цвету доски и близости зрителей. Шорохи или беспорядок в зале являлись для него не обычным раздражителем, как для большинства игроков, — они могли вызвать у него сильный стресс, уровень которого постепенно возрастал (Фишер наверняка одобрил бы немецкую книгу под названием «Руководство для зрителей шахматных турниров», состоящую из трёх сотен пустых страниц, на последней из которых было напечатано слово «МОЛЧИТЕ!»).


Бобби фишер идет на войну

Фишер в 1970 году: воля к победе.


Что касается освещения доски, оно должно было быть не слишком ярким, но и не слишком тусклым, иначе, говорил он, невозможно сконцентрироваться.

Однако сила концентрации Фишера была феноменальной. Иногда он гневно смотрел в зал, услышав шёпот или хруст конфетной обёртки, но в других случаях не обращал никакого внимания на передвижение зрителей или хлопанье дверей. В ресторанах он ставил на стол карманные шахматы и полностью отключался от окружающего мира. На турнирах шахматисты, сделав ход, могли прогуляться, посмотреть другую партию или поговорить со знакомыми соперниками. Но Фишер большую часть времени оставайся в кресле, нависая над доской или откинувшись назад: голова склонена набок, длинные ноги в больших ботинках вытянуты под столом, а глаза буквально сверлят поля доски, фигуры и их расположение.

В ответ на упрёки, как это часто бывало, что участники турнира должны играть на его условиях, Фишер мог бы вполне справедливо заметить, что именно его участие привлекает такое внимание публики; если зрителей не сдерживать, они вплотную окружили бы его столик. Пресса хотела иметь снимки не Смыслова или Геллера, не Петросяна, Ларсена, Олафссона или Портиша, а только Фишера — фотографы начинали за ним охотиться, как только он прибывал на турнир, и не отставали до самого отлёта.

В требованиях определённого освещения и отсутствия шума можно усмотреть элемент иной мотивации. Такое впечатление, что Фишер стремился к тотальному контролю. Добиваясь уступок со стороны организаторов, обеспечивая выполнение своих условий, он как бы утверждал свою власть над ними. Даже когда организаторы турнира делали всё от них зависящее, чтобы предупредить его возражения, заранее обещая, например, что публика будет располагаться далеко от сцены, Фишер все равно находил в подготовке один-два недочёта. Он то и дело испытывал их терпение: скажем, мог внезапно и без всяких объяснений передумать и либо выставить дополнительные условия, либо, наоборот, обойти молчанием ранее высказанную жалобу, словно её никогда не было.

Отношение Фишера к деньгам казалось столь же таинственным. Он полагал, что его гонорары должны быть сравнимы с доходами спортивных звёзд, таких как Арнольд Палмер или Джо Фрезер. Пусть шахматы никогда не были в том же ряду, что настольный теннис, не говоря уже о гольфе или боксе. Не важно, что шахматы с их ограниченной зрительской аудиторией и небольшой спонсорской поддержкой не имели прочной финансовой основы за пределами Советского Союза. Фишер не скрывал, что в его намерения входит разбогатеть. Он говорил об этом постоянно и настолько откровенно, что краснели даже американцы. «Меня интересуют только шахматы и деньги», — заявил он журналисту итальянской газеты «Corriere della Sera». Его вечные требования денег были ещё настойчивее в Европе, где подчёркивание финансовой заинтересованности считалось неприличным и вульгарным. Взвешивая предложенные городами-кандидатами призовые фонды за матчи претендентов с Таймановым, Ларсеном и Петросяном, Фишер заявил, что ехать надо в тот город, который больше заплатит. В письме восходящему шахматному дарованию Уолтеру Брауну, датированному январем 1971 года (он приглашал Брауна стать его постоянным менеджером и помощником), Фишер утверждает, что шахматы, по его глубокому убеждению, «всего лишь средство делать деньги». Безо всякой видимой иронии он пишет, что шахматисты не становятся богатыми, поскольку эгоцентричная природа понуждает их работать в одиночестве. Однако возможности обогащения в шахматах поистине безграничны. В шахматном бизнесе, говорит он, можно сделать 100 тысяч долларов в первый год и удвоить эту сумму в следующем.

Однако что же, кроме покупки дорогих костюмов, делал Фишер с деньгами? Он никому не помогал, он проявлял равнодушие к таким роскошным увлечениям, как опера или коллекционирование предметов искусства. У него не было машины, он никогда не путешествовал ради путешествия и, насколько известно, больше внимания уделял количеству, а не качеству еды. Создавалось впечатление, что деньги для Фишера не были связаны с материальными благами. Он всегда противился участию в рекламе, какими бы ни были финансовые доходы от неё, приходя в смятение от мысли, что кто-то ещё сделает на его имени деньги. Когда мать захотела выпустить кошельки с его профилем и автографом, он гневно отверг эту идею.

Деньги сами по себе имели отношение лишь к статусу и, как всегда, к контролю и превосходству: если ему предлагали пять, он хотел десять, если предлагали двадцать, требовал пятьдесят. Возможно, его нежелание ставить свою подпись под контрактами вырастало из страха потерять столь важный для него контроль. Каким-то образом реальная значимость происходящего не относилась к материальной стороне дела.


В прессе Фишера неизменно описывали как высокомерного, заносчивого, грубого, неуклюжего, избалованного, эгоистичного, жестокого, неприятного, тщеславного, жадного, вульгарного, невоспитанного, неуважительного, хвастливого, нахального, нетерпимого, фанатичного, дикого, склонного к паранойе и подверженного навязчивым идеям. Однако люди, знавшие его, редко говорили о нем плохо. «О, это же Бобби», — доброжелательно улыбались они, если речь заходила о том или ином странном эпизоде с его участием. Что-то в Фишере делало его вечным подростком, взывая о помощи, а не о наказании, порождая желание помочь в раскрытии его уникального потенциала и не мешать идти вперёд. Даже учитывая естественное желание многих людей быть частью свиты знаменитости, удивительно, что все в один голос отзывались: «Он был замечательным парнем», имея в виду уже взрослого Фишера.

Американский шахматист Джим Шервин говорит, что Фишер был просто «грубым мальчишкой» из Бруклина. Лотар Шмид, главный арбитр матча в Рейкьявике, пытался с пониманием отнестись к американцу, словно к ребёнку: «Он не был плохим мальчиком». Борис Спасский видел его «вечно семнадцатилетним». «Он так и не повзрослел, — вторит ему бывший капитан американской шахматной сборной Элиот Херст, — Мне бы не хотелось, чтобы у вас создался негативный образ, — он очень приятный человек». Фишер был способен на проявление искренней доброты. Ребёнком он играл на ставку доллар за партию и отдавал двадцать пять центов с каждого выигранного доллара своему прикованному к инвалидному креслу наставнику Джеку Коллинзу. На Кюрасао Фишер оказался единственным участником турнира, навестившим Михаила Таля, когда тот попал на больничную койку.

Его биограф Фрэнк Брэйди указывает, что истерики Фишера на турнирах всегда были нацелены на организаторов, а не на игроков. Ни один из них не жаловался на поведение Фишера, когда тот наконец оказывался за доской. Он был истинным джентльменом. Он никогда не позволял себе никаких «штучек»; Фишер никогда намеренно не пытался отвлечь или побеспокоить соперника. Он строго следовал правилам и требовал того же от других. В 1960 году, играя в Буэнос-Айресе с немецким гроссмейстером Вольфгангом Унцикером, Фишер коснулся пешки, намереваясь ею пойти, но туг же увидел, что ход будет иметь для него катастрофические последствия. Менее честный игрок мог бы сказать «j'adoube» («я поправляю»), что является законной возможностью прикоснуться к фигуре с целью поправить её положение. Однако Фишер пошёл пешкой и быстро проиграл. Унцикер, который всё это видел, хотя не был рядом с доской, говорит: «Если бы он сделал другой ход, я бы не стал протестовать. Но с того момента я понял, что Фишер за шахматной доской — настоящий джентльмен».


Возможно, самым удивительным проникновением в суть явления Фишера — удивительным до степени сверхъестественного — является роман Элиаса Канетти об одержимости «Die Blendung» («Ослепление»), переведённый на английский как «Аутодафе» и опубликованный за восемь лет до рождения Фишера.

Одним из центральных героев романа является Фишерле, горбатый еврей-карлик, шахматный фанатик. Вор, живущий на доходы своей жены от проституции, он мечтает победить чемпиона мира Капабланку, доведя его до слез. Он представляется так: «Вы играете в шахматы? Человек, который не играет в шахматы, не человек». Фишерле проводит полжизни за шахматной доской, и только за ней люди относятся к нему как к нормальному, или, возможно, ненормально нормальному, имея дело с его удивительной памятью на партии и неистовством в схватках.

В ходе игры партнёры настолько боялись его, что ни в чем ему не возражали... Пока противник делал ход, он мечтал о жизни, в которой бы не было ни еды, ни сна.

У Фишерле были необычайно длинные руки и абсолютная память на любую шахматную партию, которую он изучал. Он представляет себя чемпионом мира, меняя своё имя на Фишер. «У него были бы новые пиджаки, созданные лучшими портными... Огромный дворец из настоящих ладей, слонов и пешек». Фишер, у которого тоже были длинные руки и абсолютная память на партии, как-то сказал, что хотел бы нанять архитектора и построить дом в форме ладьи.

Канетти писал «Ослепление» в Вене 30-х годов, погруженной в хаос. Пророческое сходство между Фишером и выдуманным Фишерле имеет свои корни в попытках молодого Канетти найти смысл в бессмысленности человеческих действий. Каждый из персонажей романа обладает собственной перспективой и, равнодушный к внешнему миру, интересуется только своим путём. Мировоззрение Фишерле/Фишера однонаправленное; оно выражается через шахматы, руководствуясь только игрой, её властью и наградами, которые она приносит.

Комментаторы находят сходство между Фишером и Спасским, указывая на то, что Спасский тоже был вторым ребёнком, тоже вырос в неполной семье и провел свои ранние годы в бедности. На самом деле вряд ли можно найти более противоположные личности и отношение к жизни. Кроме того, американское послевоенное процветание и демократическое правление не сравнимы с ужасами сталинизма, во время которых рос Спасский, в стране, где шахматная доска защищала, прославляла и, с точки зрения советских людей, приносила богатство.


ГЛАВА 2 МАЛЬЧИК ИЗ БРУКЛИНА | Бобби фишер идет на войну | ГЛАВА 4 ДИТЯ ТЕРРОРА