home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



15 апреля, понедельник

Два выходных дня и понедельник Себаштиану провел в Лондоне. Самолет компании «Бритиш эйрвейс» приземлился в десять тридцать вечера в пятницу, за день до того, когда Монтанья расстался с жизнью. Португалец отделился от основного потока пассажиров, которые приготовились, выстроившись вдоль ленты транспортера и вооружившись терпением, получать багаж: ожидание, как обычно, могло продлиться бесконечно долго. Себаштиану избежал этой участи, так как его вещи спокойно лежали в лондонской квартире и вся кладь состояла из небольшой дорожной сумки и портативного компьютера. Если он намерен пожить в Мадриде какое-то время, помимо прочего, ему придется взять с собой чемодан.

Себаштиану предпочел добираться домой на метро: скоростной поезд по прямой ветке быстро доставит его из аэропорта в Вест-Энд. Поездка на такси стоила бы ему около часа времени и небольшого состояния. Профессор оказался среди сотен людей, возвращавшихся из разных мест в город после недели напряженной рабочей недели. Мужчины и женщины в темных деловых костюмах, сжимавшие в руках папки и портфели, возвращались к домашнему очагу. «К домашнему очагу», – повторил про себя Себаштиану. Где же он, его очаг?

Светлокожие британцы, индийцы, пакистанцы, африканцы, выходцы с Востока… Пестрая палитра оттенков кожи и рас, варившихся в одном котле, являлась отражением космополитичной культуры Лондона; ни в одном другом европейском городе «единство человеческого рода» не проявляется столь наглядно. Себаштиану подумал, что в этом смысле жизнь в Мадриде устроена намного проще: ей не хватало колорита, разнообразия, выбора.

Себаштиану купил в автоматической кассе билет и вышел на платформу. Во время перелета из Мадрида он, стараясь расслабиться, думал о Беатрис и ее неотразимой чувственности, а также о Морантесе, превратившемся в волка-одиночку после смерти жены и объявившем личный крестовый поход против зла и насилия. Он размышлял о старых эрудитах, друзьях отца, членах ученого общества, помимо воли оказавшихся вовлеченными в игру. И о Каине.

Во всех преступлениях присутствовала одна общая деталь, являвшаяся тем камнем преткновения, о который он постоянно спотыкался в своих рассуждениях; эту деталь невозможно было истолковать как случайное совпадение, и она не давала ему покоя, словно осколок стекла, засевший в подсознании. Именно она занимала его мысли, когда он садился в поезд, пристраивал сумку с ноутбуком под сиденьем и располагался сам. Ему предстояло ехать меньше двадцати минут.

«В трех случаях на месте преступления были найдены доказательства, что убийцы страдали гипергликемией или диабетом».


Вечер пятницы, субботу и воскресенье Себаштиану провел в городской квартире, подбирая материалы, которые могли пригодиться в Мадриде, размышляя и читая книгу отца о латеральном мышлении на случай, если на ее страницах вдруг покажется конец запутанной ниточки, слабый след или намек. Ничего подобного он не нашел, но пришел к выводу, что книга замечательная.

Наконец наступил понедельник. Себаштиану вышел на станции «Уоррен-стрит». До университета было минут десять ходьбы. Утро радовало великолепием: сияло солнце, и воздух даже в самом центре Лондона, города смога, был чистым и свежим. Лишь вдали, на востоке, клубились облака. Весна решительно вступила в свои права, принарядив деревья, и город щеголял сочной молодой зеленью. Лондонцы, страстные садоводы, выставили на балконы цветочные горшки. Весна – лучшее время года в Лондоне. Вскоре наступит лето, поднимутся влажные испарения от Темзы, и в городе с тринадцатимиллионным населением воцарится удушающая атмосфера.

Университетский колледж Лондона был основан в 1825 году по настоянию шотландского поэта Томаса Кемпбелла, который обратился с призывом об учреждении университета в столице государства к Генри Брогхему, члену парламента. В ту эпоху в Англии существовало только два университета: Оксфорд и Кембридж, куда допускались исключительно протестанты. Университетский колледж Лондона явился первым учебным центром, принимавшим студентов всех вероисповеданий, что в ту пору стало поводом для яростной критики.

Себаштиану шел от метро по Говер-стрит, встречая по пути студентов разных национальностей: одни задерживались на террасах кафе, чтобы насладиться прекрасной погодой, другие спешили на занятия. Две девушки, индианки, весело смеясь, вышли из здания биологического факультета и, узнав профессора, поздоровались с ним.

Говер-стрит – небольшая улица. Ее ширины едва хватает на две полосы, с двух сторон она зажата трехэтажными домами, в основном принадлежащими университету. С архитектурной точки зрения эти строения не представляют собой ничего выдающегося, но зато весьма функциональны. Тут размещаются различные факультеты, научные библиотеки и студенческие общежития. Университетский комплекс раскинулся на много кварталов и насчитывает десятки зданий и построек, включая Британский музей, Британскую библиотеку и так называемый Лондонский госпиталь, которые находятся в том же районе Блумсбери. Центральный вход поражает воображение: широкая аллея из красной глины, окруженная парком и роскошными соснами, ведет к главному зданию: грандиозное викторианское сооружение увенчано куполом и украшено с фасада десятью колоннами, устремленными в небо. В штате университета работают более четырех тысяч профессоров, обучающих свыше семнадцати тысяч студентов.

Но с Себаштиану случилась метаморфоза: он вдруг понял, что больше не принадлежит этому миру. Жизнь, которую он вел последние годы – устоявшаяся, размеренная (и унылая), рассыпалась, словно карточный домик. После поездки в Мадрид он почувствовал себя здесь чужим.

Себаштиану повернул с Говер на Торрингтон-стрит, и ноги, как будто узнав дорогу, сами понесли его к отделению антропологии, располагавшемуся рядом с библиотекой Ватсона и Музеем египетской археологии. Отделение занимало здание начала века, из красного кирпича с большими окнами, густо увитыми зеленым плющом. В его стенах обосновались кафедры биологической антропологии, материальной культуры и социальной антропологии. Кафедра социальной антропологии и явилась в свое время решающим аргументом для Себаштиану, чтобы поселиться в Лондоне.

Португалец взошел на крыльцо, гадая, что преподнесет ему судьба. Он не спеша проделал путь наверх до своего кабинета, и его шаги гулко отдавались на голом деревянном полу. Итак, еще не пробил полдень, когда он открыл дверь кабинета и увидел Шеррил, секретаршу, сидевшую за его компьютером. Она оторвалась от монитора, занимавшего львиную долю письменного стола, прекратила печатать и воззрилась на профессора с изумлением.

– Тебя круглые сутки разыскивает весь университет, – сообщила Шеррил вместо приветствия. Она была рыжеволосой шотландкой с белой прозрачной кожей и говорила с северо-английским акцентом.

Себаштиану снял пальто и водрузил его на старую вешалку, прятавшуюся за дверью.

– За дело, – сказал он.

Формально Шеррил не была личным секретарем Себаштиану, она работала в канцелярии отделения, но профессор разрешал ей пользоваться своим компьютером в любое время. Сослуживицы Шеррил непрерывно курили, и табачный дым густым туманом стлался по комнате, а она, как это свойственно бывшим заядлым курильщикам, не переносила запаха табака. Кабинет Себаштиану служил ей убежищем.

Кабинетом называлась комнатушка на третьем этаже, ужасно захламленная, увешанная дипломами, забитая книгами и множеством бумаг, беспорядочно громоздившихся по углам на полу. На нескольких деревянных стульях высились стопки журналов, которые Себаштиану однажды надеялся разобрать. Окно выходило на прямоугольный сквер позади здания, где студенты обычно перекусывали в хорошую погоду. Садовник, старик, казавшийся ровесником университета, поддерживал в идеальном состоянии парк и бугенвиллии, украшавшие фасад.

Шеррил встала, уступая Себаштиану место за компьютером. Затем она сняла горку журналов со стула, положила их на полку и села по другую сторону стола, напротив профессора. Пока Себаштиану вводил пароль в систему компьютера, Шеррил открыла блокнот и стала зачитывать свои записи, вводя его в курс дел.

– Заведующий отделением звонил тебе сотню раз, – сказала она под конец. – Я уже замучилась придумывать отговорки. – Она посмотрела на Португальца поверх очков в роговой оправе. – Ты уезжаешь на похороны и в результате ввязываешься в расследование без ходатайства Интерпола. Как там в Мадриде? Ты не слишком-то загорел.

Себаштиану (равно как и остальных ученых, участников программы Интерпола по оценке патологии поведения) нередко привлекали к расследованию уголовных дел. Но при этом в университет всегда предварительно направлялось официальное ходатайство. Так работала система.

– Дожди лили как из ведра. Я никак не мог уехать. И я поговорю с шефом прямо сейчас. Пожалуй, мне пора взять отпуск.

Шеррил недоверчиво вскинула брови.

– Мистер трудоголик? Отпуск?

Секретарша потратила много усилий, уговаривая его устроить себе заслуженные каникулы. Последние годы он работал как сумасшедший, до полного изнеможения. Он занимался расследованиями, сотрудничал с детективными агентствами, где вечно не хватало кадров, а ему и в голову не приходило ответить отказом на их просьбы о помощи. Также он издал несколько книг, которые писал по ночам, читал лекции, ездил на конференции и успевал расправиться еще с тысячей важных дел. Из-за всего этого у него не оставалось ни минуты свободного времени, чтобы хотя бы минимально упорядочить собственную жизнь. Шеррил, порой проявлявшая материнскую заботу (раз в неделю она подкармливала его мясным пирогом или ростбифом с кровью), запретила ему работать по выходным и часто ругалась, обнаружив на рабочем месте после бессонной ночи – когда он засиживался за каким-нибудь проектом.

– Кроме того, накопилась масса звонков от других преподавателей, – сказала она и перечислила имена. – Питер сходит с ума, разыскивая тебя. Я ему объясняла, что ты в Мадриде, но он не скачет от счастья, что на него одного свалилась вся твоя нагрузка.

Себаштиану закрыл глаза, сжал руками виски и тихонько зарычал. Питер, молодой преподаватель и ассистент, был его заместителем. Именно ему поручалось вести занятия вместо Себаштиану, когда тот отлучался из города.

Каин и Беатрис. Мадрид, как ураганный вихрь, закрутил и поглотил его. Рутинная, одинокая и монотонная жизнь в Лондоне показалась ему невыразимо тоскливой на фоне событий последних недель.

– Где сейчас Питер?

– В аудитории. Антропология у второго курса.

Одна из тем Себаштиану. Португалец вздохнул и задумался, как отблагодарить ассистента.

– Эндрюз у себя? – поинтересовался он. Заведующего отделением звали Эндрюз.

Шеррил кивнула.

– Вот и ладно, – сказал Себаштиану, поднимаясь. – Я хочу зайти к нему, и если ты выловишь Питера, передай, чтобы подождал меня здесь. Скоро вернусь.

Португалец вышел из комнаты и поднялся на четвертый этаж, в администрацию. Разговор с заведующим получился тяжелым. Тот выражал недовольство (и не без оснований) исчезновением одного из ведущих преподавателей, причем снова из-за криминального расследования. Он не подозревал, что следствие проводилось вовсе не Интерполом, и Себаштиану не стал указывать шефу на ошибку. В итоге Португалец удалился с поля боя невредимым, пообещав обеспечить себе замену на занятиях по всем направлениям на время отсутствия, а также держать в курсе своих перемещений секретаря. Он покинул кабинет руководителя с победой в кармане и отправился на поиски многострадального ассистента.


В середине дня Себаштиану воздержался от посещения индийского ресторана, где обычно обедали его коллеги, и предпочел пройти два квартала до суши-бара. Португалец не испытывал желания вести светские беседы или отвечать на вопросы любопытных. Ему не терпелось побыстрее утрясти формальности, чтобы вернуться в Мадрид и продолжить расследование и, кто знает, возможно, начать новую жизнь. С детства, насильно оторванный от своих корней, он привык неприкаянно плыть по течению, куда глаза глядят. Смерть матери и равнодушие отца стали началом долгого периода одиночества, и в результате его личная жизнь сложилась не лучшим образом. Он даже не мечтал осесть где-нибудь навсегда и пустить корни.

Работа в университете не вызывала у него бурного восторга, но все-таки была интересной. И еще его устраивала атмосфера в Университетском колледже Лондона, относительно спокойная по сравнению с другими университетами, где конкурентная борьба достигала более высокого градуса. Это позволяло ему большую часть времени посвящать своим личным планам.

Периодически на горизонте возникали какие-то женщины. Себаштиану был привлекательным мужчиной и пользовался успехом, но ощущение одиночества только усугублялось с каждым расставанием. Он подумал о Беатрис и о том, как мало между ними общего: страсть к детективным расследованиям и один-единственный вечер вдвоем под аккомпанемент джаза. От воспоминания о поцелуе после презентации книги Орасио и нашептанном обещании тотчас участилось сердцебиение. Безмятежный спонтанный поцелуй, без вымученности нарочитой страсти. Он опустил веки и представил миндалевидные глаза Беатрис, светло-карие, медовые, полные жизни и огня. Их обжигающий взгляд выдержать было очень нелегко. И неуловимое преображение ее вечной полуулыбки в смех. Улыбка в глазах Беатрис выражала состояние ее души.

В половине второго Себаштиану закончил обедать и вернулся в свой кабинет. Шеррил там не оказалось, но он нашел на столе записку: «Возвращайся в Мадрид и загори как следует, но больше не пропадай».

Он оценил открывающиеся перед ним перспективы. Например, вновь поселиться в Мадриде. Уже давно ректор кафедры антропологии Автономного университета Мадрида упорно уговаривал Себаштиану прочитать курс в подведомственном ему отделении: большой преподавательский опыт, работа в качестве эксперта-криминалиста, дюжина опубликованных книг делали профессора ценным кадром.

Португалец осознавал, что чем дальше, тем больше он прикипает сердцем к дому на Олавиде и постепенно начинает воспринимать его как родной очаг.

Его отец.

Умом он понимал, что слишком строго судил память своего отца, позволив иррациональным чувствам одержать над собой верх, и это его бесило. Что он еще должен был думать о роли отца в самоубийстве матери? Себаштиану со вздохом подумал, что несправедливо взваливать всю вину на отца. Полной неожиданностью явилась для него та искренняя привязанность, которую питали «Друзья Кембриджа» к отцу. Раньше он считал, что у человека мрачного и нелюдимого (каким он стал после смерти матери) не может быть друзей. И все же рафинированные и широкообразованные члены философского общества не скрывали своего уважения к нему. Может, они разглядели в нем замечательного человека, которого Себаштиану знал и любил в детстве, а потом полжизни пытался забыть? Невероятно, чтобы люди безупречных душевных качеств восхищались равнодушным существом, хладнокровно бросившим сына-подростка. Себаштиану предстояло открыть в Мадриде немало тайн.

И возможно, познать себя.


Два часа спустя Себаштиану ушел из университета. Путь его лежал в центральный комиссариат, где он планировал встретиться со своим коллегой – через него Португалец обычно поддерживал связь с Интерполом.

Через полчаса профессор прибыл на место. Таксист высадил его у входа, и он не мешкая взбежал по лестнице, очутившись в приемной, маленькой, функциональной, пропитанной застоявшимся запахом пота. Себаштиану подошел к дежурному, сидевшему за деревянной стойкой, и предъявил документы. За спиной полицейского на стенде висели фотографии разыскиваемых и задержанных преступников. Правее помещалась еще одна серия фотографий. Эти люди проходили совсем по другим сводкам: пропавшие без вести молодые люди и дети, которых, увы, могут не найти никогда. Полицейский поднес удостоверение к сканеру, чтобы сохранить изображение в журнале посещений.

– Вы к кому идете?

– К инспектору Дэнни Мактиру.

Мактир, шотландец под два метра ростом и весом в сто килограммов, выступал в роли связного с мировым агентством по криминологии. Полицейский кивнул, поднял телефонную трубку и набрал три цифры. Понизив голос, он коротко переговорил с кем-то и, положив трубку, сказал:

– Инспектор к вам сейчас выйдет. Подождите здесь, пожалуйста.

В самом деле, вскоре могучий шотландец показался на пороге двери, которая вела в служебные кабинеты комиссариата.

– Себаштиану! – воскликнул он, по обыкновению, поставив ударение на вторую гласную. – С чем пожаловал в нашу скромную обитель?

Они поздоровались, крепко пожав друг другу руки. Инспектор щеголял в коричневых вельветовых брюках (причем его живот слегка нависал над ремнем) и клетчатой фланелевой рубашке. Светлые волосы он стриг очень коротко. Мактир был классным профессионалом.

– Ничего особенного, Дэнни. Мне нужно заглянуть в базу данных ВИКАП.[69]

Агент схватил его за локоть и потащил к служебной двери.

– Никаких проблем. Пойдем, я пристрою тебя за какой-нибудь терминал. – Он прищурился и состроил подозрительную мину. – Ты впутался во что-то, о чем я не знаю? Смотри, если это так…

– Куда же я без тебя, Дэнни, – со смехом отвечал Себаштиану.

Они вошли в комнату, до отказа забитую столами и детективами. Некоторые подняли взгляд при их появлении, но в комнате царили шум и неразбериха, так что большинство просто не обратило на них внимания. Они протиснулись к столу, загроможденному ворохом бумаг.

– Как вижу, проблема порядка по-прежнему стоит остро, Дэнни, – весело заметил Себаштиану.

Мактир передернул плечами и расчистил место перед компьютером, убрав часть бумаг в ящик. Наконец он уселся.

– Итак, рассказывай.

Себаштиану вкратце поведал о серии жестоких убийств в Мадриде, о Каине и отряде убийц. В течение получаса они обсуждали это преступление, наконец Дэнни встал, уступая Португальцу место.

– Действуй. Пароль ты знаешь.

– Спасибо, Дэнни. Я твой должник.

– Главное, поймай выродка. Я буду вон там, дай мне знать, когда закончишь.

Себаштиану вошел в систему, набрал свой обычный пароль и подождал, пока машина его распознает и на мониторе появится курсор, подтверждающий готовность выполнять его команды. Он улучил момент и бросил взгляд на детективов, собравшихся в комнате. Португалец приметил несколько знакомых лиц, но полицейские с головой ушли в работу, и он предпочел им не мешать.

Он вновь сосредоточил внимание на компьютере. Информационная система ВИКАП представляла собой программу поиска преступников, занесенных в базы данных ФБР и Интерпола, и применялась для идентификации лиц, подозреваемых в совершении особо опасных преступлений, сопряженных с насилием. Ее использовали различные правоохранительные подразделения во всем мире, пополняя колоссальную базу данных именами, характеристиками «почерка» преступников, перечнем вещественных доказательств и оставленных следов – иными словами, материалами, полезными для раскрытия преступлений. Система сопоставляла аналогичные эпизоды в мировом масштабе, используя исходные данные анкеты, которую заполняли следователи, и таким образом помогала разрешить сотни загадок. Себаштиану постарался дать на обработку наиболее полную информацию, отметив максимальное количество пунктов вопросника, и задав сравнительный поиск. По прошествии двух часов результат все еще был отрицательным. Он проверил различные базы альтернативных данных, пытаясь найти аналогичные схемы преступления или подходящих по «почерку» фигурантов, но безуспешно.

Наконец он вошел в главную поисковую программу системы и в качестве ключевых слов выбрал «ролевые игры» и «Божественная комедия». По первому словосочетанию система выдала десятки ссылок, но… Он выругался.

– Как дела?

Себаштиану откинулся на спинку стула и потянулся. Фыркнув, он поднял усталые глаза на Мактира.

– Абсолютный ноль.

– Послушай, пришли мне по электронной почте все, что у тебя есть, и я обещаю потратить на это несколько часов. Вдруг я раскопаю что-нибудь, что ты упустил.

Себаштиану согласился и в то же мгновение неожиданно вспомнил одну вещь.

– Да, где можно получить справку о свойствах инсулина?

Мактир присел на край металлического стола.

– Инсулина?

– Видишь ли, тут такая загвоздка: либо все преступники до одного – диабетики, либо я чего-то недопонимаю.

Португалец рассказал о следах, найденных рядом с телами убитых на месте преступления. Когда он закончил, Мактир вскинул голову, пробежал взглядом по залу и громко позвал своего помощника, в тот момент полностью поглощенного своим компьютером. Парень, которому можно было дать от силы года двадцать два, откликнулся немедленно. Мактир представил их.

– Ричард, наш собственный и самый молодой гуру в непостижимом мире Билла Гейтса. Профессор Сильвейра, один из наших советников в таинственной области поведения человека. Байты против социальных отклонений. Восхитительно.

Ричард и в самом деле выглядел типичным студентом какого-нибудь факультета информационных технологий. Он, волнуясь, поздоровался и стоял в ожидании распоряжений.

– Ричард, мне нужна информация об инсулине, – сказал Себаштиану.

– Понятно. Позвольте, я сяду.

Компьютерщик занял место Себаштиану у монитора и принялся терзать клавиатуру. Себаштиану поглядывал ему через плечо, но сообразил только, что тот вышел из системы ВИКАП и вошел в другую директорию. Интерфейсы на экране мелькали с головокружительной скоростью. Сайты, связанные с фармакологией… Себаштиану покосился на Мактира, и тот ему подмигнул.

Ричард, продолжая нажимать клавиши и периодически умолкая, детским голосом давал пояснения:

– Совсем недавно мы получили доступ к объединенной базе данных Скотланд-Ярда, антитеррористических подразделений, Европола и МИ5… Конечно, к той части, которая не подпадает под определение государственной тайны… Чудесно… Вот, пожалуйста… Инсулин, – сообщил он. – Тут достаточно информации, но ничего сверх того, что можно найти в любом учебнике по медицине. Что именно вас интересует?

– Взгляни, не упоминается ли инсулин в связи с каким-нибудь зарегистрированным преступлением, – вмешался Мактир.

– Нет, – возразил Себаштиану. Он не знал, может ли инъекция инсулина, сделанная здоровому человеку, привести к смерти, но его это и не занимало. Жертвы погибли по другой причине. – Не считая лечения диабета, он имеет еше какое-нибудь применение?

Ричард снова застучал по клавишам. Вскоре на мониторе открылось новое окно.

– Похоже, да… Мы забрались в базу данных по психиатрии.

Внезапно Себаштиану стало жарко. Он понял, что загадка инсулина решена. Он положил руку на плечо компьютерщика.

– Пусти меня, – нетерпеливо попросил он. Они поменялись местами, и Себаштиану углубился в чтение статьи, вывешенной на экране: «Интоксикация при лечении атипическими антипсихотическими препаратами».

Дочитав до конца, он откинулся на стуле и уставился в пространство. Сердце неистово билось в груди. «Черт побери. Черт. Черт. Черт».


Когда вечером Себаштиану вернулся домой, его ждал переполненный автоответчик. Португалец снял пиджак с шарфом и бросил их на спинку стула. Оглянувшись вокруг, он увидел одинокое, пустое жилище.

Себаштиану шагнул к автоответчику, чтобы стереть сообщения («К чему их слушать?»), но в последний момент передумал. Нажав перемотку, он уселся на бежевый трехместный диван, занимавший львиную долю пространства в небольшой гостиной. Морантес и Беатрис знали его лондонский номер. При мысли о Мадриде его охватывала тревога. Каин затаился в каменных недрах города, планируя следующее убийство. И, будто речь шла о шахматной партии, может вскоре сделать свой ход.

Себаштиану беспокойно вскочил, подошел к складному столику, выбрал бутылку солодового шотландского виски и налил выпивку в массивный бокал, до краев наполнив его кубиками льда. Растянувшись на диване, он сделал хороший глоток виски. Инсулин открыл ему глаза.

Статья называлась «Интоксикация при лечении атипическими антипсихотическими препаратами». Из ее содержания следовало, что длительное лечение шизофрении традиционными психотропными средствами, такими как галоперидол, может спровоцировать возникновение нежелательных побочных эффектов. И хотя нейролептики этой группы существенно улучшают состояние больных шизофренией, из-за стойкого привыкания к препаратам и побочных эффектов в некоторых случаях рекомендуется от них отказаться. По этой причине были разработаны новые методы лечения с помощью атипических антипсихотических средств, которые приводят к менее серьезным побочным эффектам, хотя без них обойтись не удается. Побочное действие лекарства принимает разные формы: от увеличения веса и заболеваний неврологического профиля (вроде дистонии или симптомов болезни Паркинсона) до ригидности мышц шеи и недержания мочи. Следы мочи на местах преступления!

Одним из атипических психотропных препаратов является оланзапин. Его действие выражается в блокировке определенных рецепторов головного мозга, в частности, чувствительных к допамину – химическому активатору, агонисту рецептора. При повышенном содержании допамина в крови происходит перевозбуждение означенных рецепторов.

Однако оланзапин может в зависимости от обстоятельств вызвать другую неприятность: диабетический кетоакцидоз, иными словами, симптомы гипергликемии. Как правило, речь идет о диабете второго типа; он излечивается, и для этого показан, в числе прочих средств, инсулин. Самое забавное, что в результате подобной терапии становится невозможным выявить признаки применения антипсихотических препаратов. Таким образом, думал Себаштиану, обобщая новую информацию, на фоне лечения оланзапином у больного шизофренией может развиться диабет, который лечится инсулином, что, в свою очередь, полностью камуфлирует психотропный препарат.

«Боже мой!» Внезапно он понял все. Но истина была настолько ужасной, что Себаштиану отказывался в нее поверить.

Ролевая игра оказалась ни при чем.

Убийцы – душевнобольные люди, которыми манипулировал ум воистину блестящий. Несчастные шизофреники лечились оланзапином и заполучили диабет в качестве побочного эффекта. Себаштиану почувствовал дурноту – неумолимо подкрадывалась головная боль. Каин – кукловод, управлявший марионетками.

Эмилиано дель Кампо. Врач-психиатр, связанный по меньшей мере с одной из жертв.

Хорошо знавший Данте.

И его отца.

Возможно, это было затмение, а не откровение, но что-то в глубине души подсказывало, кричало, что иного ответа не дано.

Автоответчик наконец домотал до начала записи и начал транслировать сообщения. Первые пять оставили коллеги из университета, но шестое принадлежало Морантесу. «Себаштиану, – сказал знакомый голос, – я не мог достать тебя по мобильнику. Мы взяли этого Како. Я его задержал на всякий случай и показал фотографию Монтаньи, предположив, что он мог купить спрей. Како его не опознал. Значит, Монтанья отоварился где-то в другом месте. Ему не привыкать. Перезвони мне, когда сможешь».


Кто следующий? Себаштиану с беспокойством проверил почтовый ящик мобильного телефона: любой звонок мог означать еще одну смерть. Он надеялся, что в Мадриде ничего не случится за время его отсутствия. Он подавил искушение позвонить Морантесу и поделиться своим открытием насчет оланзапина. Сначала необходимо привести в порядок свои мысли, все хорошенько обдумать и взвесить. Ошибка повлечет за собой тяжелые последствия: для его будущего, для «Друзей Кембриджа» и особенно для Беатрис и Морантеса, если они примут его гипотезу.

Седьмой круг Дантова ада расчленен натри пояса или подкруга. В седьмом круге терпят муки насильники. В соответствии с прегрешениями Данте разделяет их на три категории: насильники над ближним, над собой и над Божеством. Насильники над ближним и его достоянием (тираны и убийцы) заполняют первый пояс и погружены в кипящий поток крови Флегетон. Насильники над собой во втором поясе превращены в деревья. Их ветви и ствол – части тела и кожу – безжалостно раздирают ужасные гарпии. Это самоубийцы и моты.[70] И насильники над Божеством, обитающие в третьем поясе, помещены в жгучую пустыню, над которой проливается дождь пламени. Здесь собраны богохульники, содомиты и лихоимцы.

A priori, слишком большая и слишком пестрая компания, чтобы за всеми уследить. На первый взгляд перед Каином (Господи, неужели это и в самом деле тот, кого он подозревает!) на сей раз открывались большие возможности, но Себаштиану знал почти наверняка, что жребий падет на самоубийцу. Каин выберет того, кто пытался наложить на себя руки и не преуспел. Психологический портрет Каина обнаруживал очевидное стремление этого человека к саморазрушению.

Сидя на диване в своей квартире, Себаштиану зажег лампу и выбрал диск Фрэнка Синатры. Несколько мгновений он рассматривал вкладыш от компакт-диска, изучая удлиненное лицо с обаятельной белозубой улыбкой, шляпу, сдвинутую на одну бровь, и светлый плащ, перекинутый через плечо с нарочитой небрежностью. Зазвучали первые такты композиции «Город, который я люблю». Себаштиану сбросил ботинки, вытянул ноги, задрав их на стол, и погрузился в чтение Данте, переправившись вместе с поэтом за реку Флегетон.


За полдня до того, как Себаштиану посетило озарение в холостяцкой лондонской квартире, Беатрис перелистала материалы дела, куда она скрупулезно заносила все данные по делу, и разыскала телефон приемной доктора Эмилиано дель Кампо, взятый у Себаштиану. Она набрала номер, записанный рядом с фамилией.

– Госпиталь «Рамон-и-Кахаль». Добрый день, – ответил вежливый голос.

Беатрис попросила позвать доктора, после чего ей пришлось попытать счастья с другим номером. Как ей любезно объяснили, доктор в тот день не работал в больнице, и порекомендовали обратиться в его частную консультацию, находившуюся в угловом доме в месте слияния улицы Принсипе де Вергара с площадью Маркиза де Саламанка. Беатрис набрала второй номер.

– Доктора дель Кампо, пожалуйста, – попросила она.

– Что вам угодно? Доктор сейчас занят.

– Передайте ему, что с ним хочет поговорить младший инспектор Пуэрто. Он ждет моего звонка.

После непродолжительного молчания в трубке раздался низкий размеренный голос:

– Я Эмилиано дель Кампо. Чем могу служить?

– Насколько мне известно, Себаштиану Сильвейра уже с вами разговаривал. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов об одном из ваших пациентов.

Возникла пауза, затем из динамика послышался тот же голос:

– Думаю, у меня найдется свободное время в конце приема.

Беатрис пообещала подъехать и сделала пометку о назначенной встрече в записной книжке.


В консультацию Эмилиано дель Кампо она собиралась ехать на такси. Свой автомобиль Беатрис уступила Пабло, который в тот момент вел наблюдение за Хакобо Росом. Она поймала у дверей комиссариата первое подвернувшееся такси и назвала шоферу адрес. Молодая женщина села в машину, размышляя о шефе и своих взаимоотношениях с Себаштиану. Беатрис улыбнулась при мысли, что все еще способна на безрассудные поступки. С тех пор как она встретила этого упрямого и целеустремленного профессора, она вдруг почувствовала вкус к романтике и жизнь больше не была заполнена одними только преступниками, рапортами и следственными делами.

Ожил мобильный: звонил Пабло.

– Что у тебя? – лаконично спросила она.

– Я – чемпион. Попросту гений.

– Давай, Шерлок. Не тяни.

– Помнишь, когда мы сидели на хвосте у Роса на дороге в Моралеху, он вдруг испугался и задал стрекача?

– Помню. Ты проверил исходящие звонки с его мобильного?

– Да. Ни одного.

– Хреново.

– Погоди, Беа. Рос вообще очень мало пользуется своим мобильным, в связи с чем меня посетила блестящая идея. Говоря коротко, я навел справки в телефонной компании, и оказалось, что у матери Роса тоже есть мобильный.

– И?

– Так вот, с мобильного мамаши Рос был сделан звонок из Мадрида в 22.14. И как ты думаешь, кому?

– Опять ты за свое.

– Знаменитому и выдающемуся доктору Эмилиано дель Кампо.

Беатрис вполголоса выругалась.

– И я того же мнения. Господа из телефонной компании ввиду моей настойчивости и судебного постановления триангулировали местоположение мобильного, и выяснилось, что еще совсем недавно трубка находилась приблизительно в районе дома Роса. Мамаша Рос – я проверил – спокойненько живет у себя в деревне.

– Таким образом, – подвела итог Беатрис, – Рос пользуется телефоном, зарегистрированным на имя матери.

Что могло понадобиться Росу от дель Кампо? Или доктор лечил также и убийцу Мартинеса?

– Спасибо, Пабло. Я тебе позже перезвоню, – сказала она и отключилась.

Погрузившись в размышления, молодая женщина не замечала плотных заторов на дороге. На часах на перекрестке (табло, показывающем также и температуру воздуха) высветилось семь двадцать вечера и четырнадцать градусов. Беатрис опаздывала.

– Простите, вы не могли бы поехать другим маршрутом? У меня важная встреча через пятнадцать минут, – обратилась она к таксисту.

Водитель, мужчина лет сорока с густой бородой и зубочисткой, торчавшей в углу рта, посмотрел на нее в зеркало заднего обзора.

– Важная, говорите? Так же, как и у всех тут, кто стоит в пробке. Тут у всех до одного важные встречи.

Беатрис разозлила его бесцеремонность.

– Уже в третий раз загорается зеленый на светофоре, а мы ни на метр не продвинулись.

– Тут вы правы, сеньорита, уже в третий раз загорается зеленый. Похоже, сегодня весь город на колесах. Чем мэру следовало бы заняться, так это транспортом, вместо того чтобы рушить стены и делать дыры в асфальте на каждом шагу. Вы знаете, сколько у нас ведется строительных работ по всему городу? Эх, единственное, что я могу посоветовать, – идите пешком. Думаете, это в моих интересах, а? Я ведь предпочел бы заработать, но я человек честный. Если вам нужно успеть вовремя, на машине не выйдет. Хорошо хоть погода пошла на поправку.

Беатрис вытащила из сумочки кошелек и расплатилась с таксистом. Они находились на улице Серрано, почти на уровне улиц Ортега-и-Гассет. Движение было парализовано, в обе стороны тянулись бесконечные ряды машин с горящими фарами, выбрасывая в атмосферу белые клубы выхлопов. Беатрис энергично зашагала к площади Маркиза де Саламанка. «Вот так зрелище! – подумала она. – Даже в Рождество не бывает таких пробок».

По пути она имела возможность наблюдать толпы народа в магазинах: покупатели шли валом и выходили, нагруженные пакетами. Молоденькие девушки и женщины в строгих костюмах наводнили тротуары, вдоль которых в два ряда стояли припаркованные машины и мобильники трезвонили не смолкая.


Беатрис взглянула на бумажку, где был записан адрес, и посмотрела на противоположную сторону улицы. Здание на углу Принсипе де Вергара. Швейцар любезно ей сообщил, что консультация находится на последнем этаже, и предупредительно распахнул дверь лифта.

– Большое спасибо, – сказала Беатрис в спину швейцару, возвращавшемуся к своему столу.

Посмотревшись в зеркало в кабине лифта, молодая женщина поправила прическу. Выйдя из кабины лифта, она очутилась на элегантно отделанной площадке. Стены были обиты тканью и украшены двумя английскими акварелями, подсвеченными сверху мягким золотистым светом бра. Золоченая табличка на двери не оставляла сомнений, что Беатрис попала по адресу. Она нажала кнопку звонка, и спустя мгновение ей открыла женщина в белом и в башмаках на пробковой подошве.

– Младший инспектор Пуэрто?

Беатрис кивнула.

– Будьте так любезны, подождите несколько минут в зале. Доктор вас немедленно примет, – сказала женщина, указывая налево. Беатрис поблагодарила ее и прошла в соседний холл. Интерьер был продуман до мелочей, чтобы создать спокойную, расслабляющую атмосферу. Беатрис села на один из диванчиков, откинула голову на спинку и закрыла глаза. Она устала: столкновение со стариком в ресторанчике фастфуд и особенно самоубийство доктора Монтаньи у нее на глазах подточили ее душевные силы. Каин находился где-то рядом, но им не удавалось его схватить. Всякий раз, когда они приближались к нему, он ускользал.

Воздух наполнял слабый приятный аромат, неуловимо напоминавший жасмин или ладан. Большая картина на противоположной стене на взгляд неискушенного человека стоила, наверное, бешеных денег. Дверь отворилась, и вернулась уже знакомая медсестра. В этот раз Беатрис присмотрелась к ней внимательнее. Женщине было далеко за сорок, скорее ближе к пятидесяти. С обильной сединой в волосах и очень светлой кожей, она носила большие круглые очки, совершенно ее не украшавшие.

– Младший инспектор Пуэрто, доктор может принять вас сию минуту. Будьте любезны, следуйте за мной.

Беатрис пошла за сестрой по коридору, вдоль которого обнаружилась целая россыпь других зальчиков, где на креслах. Ждали своей очереди пациенты. По дороге она мельком увидела чей-то кабинет, декорированный с исключительным вкусом, ей встречались медсестры и деловитые молодые врачи. Коридор был широким, с высокими потолками и паркетом из ценных пород дерева, который поскрипывал при каждом шаге. На стене по левую руку в ряд, на равном расстоянии друг от друга, висели гравюры. Справа пространство занимали масштабные современные картины: масляные доски или акварельные холсты. Середину коридора украшали ваза с сухими цветами на подставочке и статуэтка, явно ценная, но Беатрис она не понравилась.

– Слишком большое помещение для консультации. Скорее похоже на клинику, – заметила Беатрис, словно размышляя вслух. – Здесь всегда так много народу?

Седовласая медсестра в круглых очках ответила, не сбавляя шага и не поворачивая головы.

– Действительно. Это настоящая клиника. – Она говорила отрывисто и отчетливо. – В штате больше двух десятков человек, включая врачей, младший медицинский персонал и администрацию. На самом деле большая часть консультаций проводится на нижнем этаже, который тоже принадлежит доктору. – Она остановилась у двери и повторила: – Нас больше двадцати человек. Случается, мы работаем двадцать четыре часа в сутки. Нам нравится наше дело.

Беатрис посмотрела ей в лицо, вежливо улыбнувшись, но улыбка застыла на губах, когда она поняла, что женщина говорила абсолютно серьезно. Медсестра показала рукой на массивную двустворчатую дверь с золочеными ручками, последнюю по коридору. Если Беатрис правильно сориентировалась, кабинет окнами выходил на площадь Маркиза де Саламанка. Медсестра деликатно постучала, выждала положенное время и торжественно распахнула створки. Застыв на пороге, она кашлянула и доложила о приходе Беатрис. Она пропустила младшего инспектора в святая святых и закрыла за ней дверь, присев в реверансе, – во всяком случае, так почудилось Беатрис.

Она шагнула в кабинет, просторную комнату с громадными окнами, сквозь которые открывался вид на большую площадь с министерством иностранных дел в глубине. Легкие занавески и тяжелые гардины, отведенные в стороны, удерживались толстыми шнурами, прикрепленными к стене. Беатрис постаралась с первого взгляда охватить как можно больше деталей. Она заметила кушетку, стеллаж с книгами и огромный телевизор с плоским экраном, а рядом с ним – отличную аудиосистему. Справа стоял стол для совещаний, за которым могли разместиться человек шесть – восемь, английский секретер внушительных размеров и буфет-бар с ликерами в бутылках толстого стекла.

В центре кабинета, напротив двустворчатой двери, внимание посетителей притягивала великолепная работа модерниста – колоссальное полотно два на три метра, изображавшее старика-рабочего, спрятавшего руки в карманы и смотревшего в вечность. Вокруг фигуры старика виднелись авторские надписи углем. Под картиной помещался старинный письменный стол, из-за которого в ту минуту поднимался доктор Эмилиано дель Кампо, протягивая Беатрис руку.

– Младший инспектор Пуэрто, счастлив познакомиться, – промолвил он.

Доктор указал на один из двух стульев у письменного стола. Беатрис приблизилась и приняла предложенное рукопожатие – короткое и твердое.

Доктор Эмилиано дель Кампо был немного выше среднего роста, довольно худощавый, с аккуратно зачесанной седой шевелюрой и ухоженной, идеально подстриженной бородой, уже обесцвеченной старостью. В нем ощущалась невероятная внутренняя сила: создавалось впечатление, будто ему подвластно проникнуть взором своих черных глаз в сокровенные тайники чужой души и увидеть, что там скрыто, – хотя бы из чистого любопытства. Дель Кампо вновь уселся в кресло, сложил бумаги, с которыми только что работал, тщательно закрыл колпачком перо «Монблан» и поднял голову. Он сердился, что его оторвали отдел, и позволил себе проявить раздражение в короткой фразе:

– Говорите, младший инспектор.

– Насколько я поняла, это вы просили Себаштиану Сильвейру о разговоре со мной. Тем не менее вы как будто удивлены моим появлением.

Дель Кампо внешне никак не прореагировал на замечание и продолжал пристально смотреть на посетительницу.

– Совершенно не удивлен, младший инспектор, – сказал он сухо, с прежним выражением лица. – Да, я сказал Себаштиану, что помогу, чем смогу, если это никак не коснется профессиональной тайны.

Психиатр налил в два бокала воду из хрустального графина и подвинул один из них Беатрис. Она улучила момент и еще раз изучила окружающую обстановку. В кабинете в маленьких и больших рамках была представлена целая коллекция разнообразных патентов, сертификатов и свидетельств, служивших поручительством квалификации дель Кампо и законности его деятельности. Очевидно, доктор пользовался уважением в научной среде. На десятках фотографий в элегантных паспарту он был запечатлен в обществе выдающихся личностей. Хотя Беатрис мало интересовалась хроникой светской жизни, она узнала на снимках известного политика, крупного предпринимателя и нескольких знаменитых спортсменов.

Она положила на стол диктофон и взглянула на психиатра, вопросительно вскинув брови:

– Не возражаете?

Дель Кампо отрицательно качнул головой, открывая ящик. Он выложил на столешницу коробочку с виргинским табаком. На подставке покоились четыре курительных трубки; он выбрал одну, с прямым мундштуком. Полностью игнорируя Беатрис, доктор открыл коробочку, взял щепотку табаку и набил чашечку трубки. Его движения были неторопливы, точны и выверены до последней детали. Беатрис наблюдала, как он достает из жилетного кармана золотую зажигалку «Дюпон» и аккуратно направляет язычок пламени в чашечку. Слегка наклонив голову, он посасывал мундштук с легким причмокиванием, раскуривая трубку. Наконец первое облако приторно-сладкого дыма поплыло и рассеялось по комнате. Беатрис спокойно ждала: в игру «у кого больше выдержки» можно играть вдвоем. Завершив ритуал, психиатр откинулся в кресле и поднял глаза на Беатрис. Она неопределенно повела рукой, намекая на интерьер.

– Очень впечатляет, – сказала она.

– Вы разбираетесь в живописи?

– Нет, – созналась она. – Но о том, что мне нравится, я имею представление.

– Разумный подход, – улыбнулся дель Кампо. Беатрис его улыбка напомнила бездушную зубастую ухмылку акулы. – Я страстный поклонник современной испанской живописи и собиратель, насколько позволяют мои скромные возможности. Чиллида, Карунчо. – Он указал пальцем на полотна. – Наши великие мастера.

Беатрис оглянулась и постаралась запомнить все, что увидела.

– Я бы предпочла начать разговор о Хакобо Росе, – сказала она вслед за тем.

Дель Кампо нахмурился:

– Я полагал, вас интересует Хуан Аласена.

– В свое время, – ответила она подчеркнуто холодно.

Дель Кампо помедлил несколько мгновений, выпуская дым с непроницаемым выражением лица, пока между ними не образовалась голубоватая завеса. Затем он выпрямился, взял телефонную трубку и попросил секретаря найти в архиве личное дело Роса. «Бинго!»

Не прошло и минуты, как в кабинет вошла секретарша и передала психиатру кремовую папочку. Дель Кампо прислонил трубку к хрустальной пепельнице, водрузил на кончик носа узенькие очки для чтения, открыл папку и, достав несколько листов, молча приступил к чтению, сопровождая этот процесс энергичными кивками.

– Хакобо Рос – пациент моего отделения, хотя им занимался не я лично, а доктор Хосе де Мигель. У этого человека серьезные проблемы, требующие продолжительного и упорного лечения. Я имею в виду, разумеется, Роса. В данном случае мы работаем в связке с врачами из отделения эндокринологии госпиталя «Рамон-и-Кахаль». Они обратились к нам за консультацией после попытки самоубийства Роса. Поводом послужил крайне унизительный эпизод, как следствие его тучности.

Он прочитал выдержку из личного дела Роса:

– Шизофрения в стадии обострения. Изменение личности. Импотенция. Мания преследования. Классическая картина, но очень тяжелая форма. Я не являюсь его лечащим врачом, – повторил он, – но не выпускаю это дело из поля зрения. Интересный случай.

– Копия истории болезни нам очень помогла бы, – прозрачно намекнула Беатрис.

Врач пронзительно посмотрел на молодую женщину.

– Поймите, это совершенно невозможно.

Он с вызовом положил папку на стол, ровно посредине между ними, как будто подстрекая протянуть руку и схватить. Беатрис показалось, что в его глазах промелькнуло затаенное удовлетворение.

– Рос звонил вам в четверг в десять пятнадцать вечера.

Дель Кампо улыбнулся и согласно наклонил голову.

– Это так. Я чувствую особую ответственность за некоторых наших пациентов. Рос относится к их числу, и ему дано разрешение обращаться ко мне или к доктору Хосе де Мигелю в любое время. Он позвонил, переживая острый приступ душевного смятения, и мне потребовалось некоторое время, чтобы его успокоить. Незначительный рецидив на фоне постоянного улучшения состояния.

– О чем вы говорили?

– Это, младший инспектор, сугубо конфиденциально. – Но через несколько мгновений он будто пересмотрел свою позицию. – Как я уже вам говорил, сеньор Рос болен шизофренией. Его картина мира строится на основе вымышленных представлений, что нуждается в коррекции. Мы кратко поговорили об одном из его страхов, наиболее… навязчивом. Он сказал, что находится за рулем, и я посоветовал ему немедленно возвращаться домой. Вы полагаете, Рос виновен в убийстве? – Не дав времени ответить, он выстрелил вторым вопросом: – Он имеет какое-то отношение к Хуану Аласене?

Беатрис помедлила немного, прежде чем ответить.

– Возможно.

– Сомневаюсь, что Рос может быть серийным убийцей. Это не соответствует его психологическому профилю.

– Не соответствует? – повторила Беатрис. – Неужели? С моей точки зрения, он достаточно не в себе, чтобы профиль убийцы-социопата подошел к нему как по заказу.

Дель Кампо погладил седую бороду, откинувшись на спинку кресла и не сводя с нее взгляда. Непроницаемое выражение его лица нервировало молодую женщину.

– Что вы знаете о безумии, инспектор?

Беатрис растерялась. Опять не позволив ей ответить, психиатр заговорил сам:

– У меня возникло ощущение, что вы недостаточно серьезно относитесь к душевным заболеваниям. Человек может пережить ампутацию, страдать неизлечимой болезнью, например, СПИДом или раком в последней стадии, но во всех описанных случаях он продолжает осознавать свои действия. Он способен отвечать за себя или общаться с другими людьми с переменным успехом. Он обладает этими возможностями потому, что адаптирован к реальности и воспринимает ее точно так же, как и все окружающие. Он не теряет человеческой сущности, свойства, отличающего его от червя или куска мрамора. Он по-прежнему остается личностью, живущей в обществе. Но люди с поврежденным рассудком, душевнобольные, являются изгоями общества. Так исторически сложилось, что подобного рода больных изолировали в особых центрах, о которых общество старается забыть. До недавнего времени посещения психиатрических больниц сводились к минимуму, более того, факт их существования признавался с большим трудом.

Врач взял трубку и снова поднес к чашечке огонек «Дюпона».

– Безумие, как его обычно называют, – продолжал он, – есть некий континуум. Это последовательность состояний, в большинстве случаев с трудом поддающихся определению, иными словами, нет способа вычислить без риска совершить большую ошибку, в какой степени один человек более безумен или здоров, чем другой. Переход в состояние безумия происходит в тот момент, когда человек начинает существовать в искаженной реальности, формируя свою реальность таким образом, чтобы обеспечить себе самый легкий способ выживания или более удобное существование, стараясь исключить фактор изменчивости, неопределенности, присущий повседневной жизни. Это приводит к уходу от истинной реальности, проблемам в общении и отношениях. Нам часто приходится лечить разнообразные формы психоза. Прежде всего мы стараемся прервать бесконечную череду ошибочных истолкований, с помощью которых больной извращает реальность и которые придают новый импульс процессу, в результате чего воображаемый мир представляется в его глазах более правдоподобным, чем реальный.

Беатрис покосилась на диктофон, чтобы убедиться, что он работает. Она стремилась встретиться с дель Кампо не столько ради информации о Росе или Хуане Аласене (ее она могла получить, хотел того доктор или нет, изъяв истории болезни по судебному постановлению), сколько для того, чтобы составить о докторе собственное мнение. Врач, казалось, глубоко погрузился в раздумья, чем она тотчас воспользовалась, чтобы продолжить осмотр кабинета.

– Следуя вашей логике, доктор, любой человек может оказаться сумасшедшим или, во всяком случае, страдать умственным заболеванием в той или иной мере.

– Опасность впасть в безумие угрожает всем нам: девяносто процентов населения страдает хотя бы одним видом расстройства рассудка, который можно диагностировать и лечить всю жизнь. Если хорошо поразмыслить, люди, чтобы выжить, вынуждены сокращать степень неопределенности, неотъемлемой от их существования. И потому они принимают решения, позволяющие думать не больше, чем необходимо, и руководствуются в своем поведении заданными моделями. Доказано, что мы ведем себя в соответствии с определенными стереотипами. С точки зрения эволюции мы совсем недавно спустились с деревьев. Примитивные инстинкты выживания глубоко пустили корни в нашем подсознании. И происходит следующее: жизнь в обществе влечет за собой конфликт между потребностями человека как индивидуума и тем, что навязывает общество. Следовательно, возникает кризисная ситуация, которая не всегда разрешается удовлетворительно.

Он прервал свою лекцию и устремил взгляд на какую-то отдаленную точку за спиной Беатрис. Она решила, что он собирается с мыслями.

– Весьма распространенная вещь – ревность, – сказал он после паузы. – Глубокое чувство собственничества наших биологических предков занесено в генетический код человека. Когда мы считаем что-то своим, мы склонны добиваться подчинения и контролировать взаимосвязи объекта с окружающим миром. Если представления о действительности одного из партнеров в паре не совпадают с этой самой действительностью, это создает предпосылки для возникновения нарушений в поведении. Предположим, что мужчина в этой гипотетической паре считает, что женщина его обманывает. На основании данного суждения ревнивый муж начинает a priori неверно интерпретировать явления окружающего мира. Когда он видит записанный телефон или адрес на клочке бумаги в сумке или пиджаке жены, он непременно заподозрит, что у нее свидание с предполагаемым любовником. Отказ жены прийти домой в середине дня неизбежно наведет мужа на мысль, что она договорилась с кем-то пообедать и скрывает это от него. Если ему в магазине улыбнется незнакомый человек, муж сделает вывод, что незнакомец в курсе интрижки жены и смеется над ним. И таким образом рассудок нашего героя искажает действительность, подгоняя ее к меркам того мира, который он создал сам и где прочно обосновался. В этот момент процесс еще обратим, но обычно он развивается дальше и выливается в ярко выраженный психоз. Неадекватный человек наслаждается, вынашивая планы возмездия, и предвкушает, как пожалеют потом виновные, что обманывали его и недооценивали. Может случиться, что такой человек, в чьем больном воображении имеется мотив, находит средства и возможность отомстить, и тогда любая мелочь может стать детонатором и послужить причиной трагедии. Мы ежедневно сталкиваемся с драмами подобного рода.

– Мне уже доводилось слышать ссылки на генетику, – сказала Беатрис. – Но я не согласна с утверждением, что наши доисторические инстинкты толкают нас на антиобщественные поступки. Это всего лишь попытки оправдать, например, насилие. Доисторические мужчины доминировали над женщинами и насильно насаждали свой род в племени. Сожалею, но я не разделяю эту точку зрения на мотивацию преступников.

С наступлением вечера кабинет погрузился в сумерки. Маленькая настольная лампа являлась единственным источником света. Лицо дель Кампо пряталось в тени. Периодически психиатр делал короткие паузы, чтобы задать должный tempo[71] пространному выступлению или отпить глоток воды. А Беатрис тем временем внимательно разглядывала лежавшие на столе бумаги, документы, записи. Именно в один из таких моментов она заметила лист бумаги, показавшийся ей знакомым. Она присмотрелась. В полутемной комнате, с того места, где она сидела, ей не удалось разобрать текст – небольшой абзац, напечатанный посередине страницы. Дель Кампо невозмутимо наблюдал за ней.

– Инспектор, вы не чувствуете себя в опасности?

– А я должна?

Психиатр положил трубку в пепельницу и открыл ящик с правой стороны стола. Беатрис не могла увидеть, что там лежало внутри. Дель Кампо вновь зажал трубку в руке.

– У вас опасная профессия, младший инспектор. Вам ежедневно приходится сражаться с личностями, привыкшими к насилию, людьми, которые не задумываясь готовы применять силу для достижения своих целей или… чтобы защититься.

Он опять пристроил трубку на прежнее место и опустил обе руки на стол. Послышался тихий стук в дверь, затем она отворилась, впустив седовласую медсестру.

– Доктор, если вам больше ничего не нужно, я ухожу.

– Разумеется. Кто-то еще остался?

Медсестра покачала головой.

– Экстренный случай внизу, но здесь, наверху, уже никого нет.

– Очень хорошо. Спокойной ночи.

Медсестра слегка наклонила голову и закрыла за собой дверь. Беатрис слышала, как ее приглушенные шаги удаляются по коридору, и смотрела на дель Кампо.

– Поговорим об опасности, младший инспектор. Учтите, что такое заболевание рассудка, как, например, шизофрения, встречается сравнительно часто. Представьте, что человека приводят в отчаяния вещи, которые ни вас, ни меня не волнуют. Представьте, что заурядное действие – открыть ящик стола – может оказаться угрожающим. Что лежит в ящике, Пуэрто? Оружие? Безобидные бумаги?

В сумерках она разглядела, как верхняя губа психиатра искривилась в циничной усмешке, и внезапно ей стало жарко.

– Мы одни с вами в консультации, – добавил он.

– Благодарю за пример, доктор, – ответила она с апломбом, хотя чувствовала себя далеко не так уверенно, как хотела показать. Чего добивается этот человек? – Если у вас в ящике оружие… что ж, я вполне способна справиться с такой ситуацией.

Доктор молчал, его руки неподвижно лежали на столе красного дерева.

– Откровенно говоря, доктор, у меня нет времени на теоретические рассуждения, – добавила Беатрис. – Я предпочла бы вернуться к основной теме моего посещения…

Дель Кампо пропустил мимо ушей ее слова.

– Просто поразительно, насколько невежественны люди в том, что касается науки. Всю свою жизнь мы стремимся найти средство от душевных болезней, которые губят мир, и, не пройдет и нескольких лет, станут подлинным всеобщим бедствием, которое сокрушит цивилизацию. Стресс, бессонница, анорексия, лудомания, депрессия – все это создал человек в XX веке. Теоретические рассуждения? Наука продвигается вперед медленно, на ощупь, но она наша единственная союзница в искоренении зла, которое мы сами сотворили. Это не теории, а способ решения проблемы. – Дель Кампо протянул руку к своему стакану с водой, тогда как другая лежала неподалеку от выдвинутого ящика. – Я говорю «способ» в единственном числе, потому что, не сомневайтесь, есть и другие, порой более… радикальные.

Беатрис подметила угрожающую перемену в докторе: в его тоне проскальзывали отголоски пробуждающейся ярости, неистовства, на что прежде не было даже намека. От одного только тона температура в комнате могла бы понизиться на несколько градусов.

– О чем вы говорите?

По его лицу тенью скользнуло странное выражение.

– Я говорю о лечении, младший инспектор. Иногда я прихожу к выводу, что всем нам нужно лечиться. Возможно, человечеству жилось бы немного лучше, если бы в рацион его правителей входили лексатин, орфидал или валиум. У меня исключительно богатый практический опыт, и мое мнение таково: цель оправдывает средства, за редчайшим исключением.

Он умолк, наливая воды в опустевший бокал.

– Иными словами, младший инспектор: людей необходимо лечить вопреки их воле.

Беатрис твердо решила сменить тему, проигнорировав слабо завуалированные угрозы врача, и таким образом попытаться ослабить нараставшее напряжение.

– У меня не очень много времени, доктор, и я хотела бы все-таки поговорить о Хуане Аласене: тип личности, вкусы, общительность, в конце концов, все, что вы можете рассказать мне, не нарушая профессиональной этики, и что может помочь делу.

У доктора сделалось недовольное лицо, и он заморгал. И наконец улыбнулся.

– Преподаватели, сами того не желая, привыкают постоянно кого-то убеждать, прибегать к риторике и диалектике, что не может не сказываться на общем стиле беседы. Догадываюсь, что временами это бывает некстати. Надеюсь, я вас не утомил. Тот, о ком вы спрашиваете, был человеком с низкой самооценкой. На фоне чего очень часто развивается лудомания.

– Это нам уже известно. Позвольте, я задам еще один вопрос: почему вы не сказали Себаштиану Сильвейре, что он лечился в вашей консультации?

Эмилиано дель Кампо усмехнулся, не разжимая губ.

– Я уже все объяснил Себаштиану.

– Надеюсь, вы не откажетесь повторить, – мило улыбнулась Беатрис.

– Хотя его отец – мой друг и первый попросил меня о врачебном вмешательстве, Хуан взял с меня слово, что его лечение будет строго… – он поискал подходящее определение, – конфиденциальным. Я не имею обыкновения нарушать обещания или выдавать профессиональные тайны.

Беатрис почувствовала, что с нее довольно. Она взглянула на часы и решительно встала.

– Я заняла у вас слишком много времени, доктор. Вы были весьма любезны и очень помогли. Полагаю, что больше не придется вас беспокоить.

Пока она это говорила, Эмилиано дель Кампо резко захлопнул ящик. Он пожал протянутую ему руку и заявил:

– Было приятно с вами побеседовать. Я провожу вас к выходу.


Поздно вечером в понедельник Себаштиану вышел из международного терминала аэропорта Барахас. Он глубоко вдохнул свежий воздух и почувствовал себя обновленным просто потому, что ступил на землю этого города. Вокруг него деловые мужчины и женщины, измотанные работой и перелетом, усталой походкой направлялись к стоянке такси: выстроившиеся в длинный ряд машины дожидались пассажиров, готовые развезти их по домам. Себаштиану закинул дорожную сумку на плечо, поднял увесистый чемодан с одеждой, взятой с запасом на долгий срок, и шагнул на улицу. И там, у балюстрады, с вечной своей насмешливой улыбкой, стояла Беатрис.

– Сопровождение заказывали, профессор?

Себаштиану радостно улыбнулся:

– Вот так сюрприз.

– У меня есть связи, и когда я узнала, что ты возвращаешься этим рейсом… Ну, я подумала, что в последний раз мы не оказали тебе торжественной встречи, какая положена знаменитости.

Красный «сеат» был припаркован в зоне погрузки и разгрузки, и они подошли к машине в тот момент, когда жандарм начал проявлять к ней интерес. Беатрис показала свой жетон. Жандарм взял под козырек и отвернулся.

Себаштиану поставил сумку на заднее сиденье, «Самсонайт» – в багажник и устроился рядом с водителем, предвкушая возвращение на Олавиде. Они выехали из аэропорта молча, и только через несколько километров Беатрис открыла рот:

– Как там в Лондоне?

– Солнечно. Уныло. Пусто. Масса неожиданного.

– Неожиданного?

– Новостей, которые нам надо обсудить, – пояснил Себаштиану, подразумевая оланзапин и его использование для лечения психических заболеваний.

Беатрис, уже встроившаяся в ряд на улице Марии де Молина, искоса взглянула на него.

– Каждый раз, когда ты так говоришь, приятель, ты взрываешь бомбу.

Себаштиану фыркнул, откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Он намеревался поделиться с ней тем, что узнал об оланзапине и его применении в психиатрии позже, у себя дома, с бокалом в руке.

– Расскажу, когда приедем.

– Ладно. Взамен я порадую тебя тем, что раскопала сама.

– Морантес сказал, что Монтанья наложил на себя руки.

Беатрис вздохнула.

– Точно. Но есть еще новости.

В квартире на Олавиде Себаштиану пропустил Беатрис вперед и нажал старый выключатель, зажигая огромную люстру, свисавшую с потолка в прихожей. Проводив женщину в гостиную, он отнес сумку с чемоданом в свою комнату. Вернувшись, он задержался у деревянного буфета-бара и открыл облупившуюся с годами дверцу.

– Выпьешь рюмочку?

Беатрис, бродившая по гостиной, с любопытством разглядывая семейные фотографии, повернулась к нему:

– Налей мне что-нибудь.

Себаштиану изучил содержимое бара и отставил две пустые бутылки, покрытые пылью. В конце концов нашелся «Макаллан», любимый напиток отца, двадцатипятилетней выдержки – не меньше.

– Виски с… водой, – добавил профессор, припоминая содержимое холодильника.

Направляясь по коридору в глубь дома, Португалец думал о Беатрис. Поймав свое отражение в старом зеркале, он пригладил волосы. Двойник мог похвастаться двухдневной щетиной и на обольстителя никак не тянул. Смиренно признав этот факт, Себаштиану возобновил путь на кухню.

Вернувшись, он обнаружил, что Беатрис по-прежнему с увлечением изучает гостиную. Особенно ее заинтересовала библиотека, заполнявшая массивный стеллаж красного дерева, которую отец собирал на протяжении многих лет. Склонив голову, Беатрис читала названия на корешках справочников, поэтических сборников и сочинений классиков. Себаштиану хранил эти книги здесь, и ни разу у него не возникло желание увезти их в Лондон, несмотря на то что был страстным библиофилом. Он подошел к Беатрис с двумя наполненными бокалами.

– Что ты хотела рассказать?

– Давай выпьем по глоточку виски и поговорим. Мне нужно немного расслабиться, или я упаду в обморок.

Много раз Себаштиану будет потом вспоминать, что же произошло дальше, пытаясь восстановить по крупицах и бережно сохранить мгновения счастья, и ему это так и не удалось. Но результат был очевиден: неведомо как, Беатрис очутилась в его объятиях.

Позднее, спустя длительное время, они лежали, прижавшись друг к другу, в его старой комнате, и Себаштиану предпринял первую попытку реконструировать цепь событий. Но он не мог сосредоточиться, ощущая прикосновение бедра Беатрис к своему паху и волну шелковистых волос у себя на груди. Он слегка приподнял голову, чтобы почувствовать благоухание кожи и аромат мыла, смешанные с запахом влаги ее лона. Он вздохнул, обессиленный страстью и неистовым совокуплением. Стремительным, бурным, с мощным взрывом в конце, оставившим его бездыханным.

– Я догадываюсь, что неприлично давать оценку таким вещам, но у меня нет слов, – шепнул Себаштиану.

– Мы в двадцать первом веке, приятель, – ответила Беатрис, зашевелившись на нем. Она близко заглянула ему в глаза и добавила: – Об этом разрешается говорить.

Она удобно устроилась сверху и провела кончиком пальца по его губам. Нежность ее кожи и щекотание волос на лобке не давали остыть возбуждению. Себаштиану потерялся в миндалевидных светло-карих глазах, горевших необыкновенно ярко. Тайный внутренний огонь, отблески которого угадывались в зрачках Беатрис, навел на мысль об утрате, и думать об этом было невыносимо больно. Он легко мог ее потерять: его любовные связи оказывались всегда мимолетными: страсть быстро вспыхивала и быстро угасала. Португалец возлагал ответственность за это на судьбу. Иными словами, ему не везло.

Себаштиану поднял руку и погладил ее лицо, убрав выбившуюся прядку волос, приставшую к уголку рта. Потом он заговорил, пытаясь выразить то, что чувствовал, вглядываясь в ее черты и восхищаясь маленькими недостатками, ставшими заметными с близкого расстояния. Слова давались с трудом и звучали по-детски. Наконец он улыбнулся и сдался:

– Чушь какая! Не могу выразить.

Беатрис принялась ритмично двигаться на нем, и он немедленно почувствовал, как оживает его член.

– Несомненно, – прошептала она ему на ухо. – Между прочим, я навестила твоего друга дель Кампо. Странный тип. Нам надо поговорить. У него на столе я заметила одну записку.

Себаштиану попытался вникнуть в смысл ее слов. Он скользнул ладонями по ее спине, спустившись к ягодицам, и позволил пальцам пропутешествовать дальше, погрузив их в ее влажное лоно. Беатрис часто задышала у него над ухом, мгновенно вызвав у него эрекцию.

– Записка, – выдохнула она снова, – очень похожая на… «предсмертные», найденные… ой, что ты делаешь?

Себаштиану схватил ее за бедра и приподнял, чтобы снова войти в нее.

– Потом расскажешь, – сказал он.


Глава 4 | Девятый круг | 16  апреля, вторник