home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Луиза Карло стояла у окошка на захламленном чердаке дома ее родителей и смотрела вниз, на отца. Дерк Карло поджаривал гамбургеры на решетке для барбекю. Он стоял неподвижно и смотрел прямо перед собой. Мать Луизы, Пенни, вышла из дома с тарелкой, на которой лежали нарезанные лук, помидоры и булочки. Поставив тарелку на скамью, она замерла рядом с мужем. Некоторое время она смотрела на барбекю, потом легонько толкнула Дерка в бок и, прищурившись, перевела взгляд на чердачное окно. Луиза чуточку попятилась, чтобы мать ее не увидела.

— Ты с ней поговорил? — спросила Пенни.

— Она не слишком разговорчива, — ответил Дерк.

— Со мной она говорить не станет.

— Она вообще не разговаривает.

— С тобой могла бы поговорить.

— Ничего она мне не сказала.

— Как думаешь, почему она вернулась домой?

— Из-за Самуила этого, наверное.

— О… — Пенни плюхнулась на скамью. — Надеюсь, с ней все в порядке.

— Все с ней будет нормально. Луиза у нас молодец.

— Есть вещи, которые человеку трудно принять, — сказала Пенни.

— Знаю, — сказал Дерк и осторожно приподнял гамбургер, чтобы посмотреть, хорошо ли он поджарился снизу. В эту минуту он думал о том, что все женщины в его семействе слегка больные на голову.


По утрам Дерк Карло всегда съедал яичницу из трех яиц. Одним из самых ярких детских воспоминаний Луизы было такое: Пенни жарит отцу яичницу с пятью ломтиками бекона. Дерк сидит за столом, читает газету, и его большая рука лежит на красной клетчатой скатерти, как спящий зверь. В восемь пятнадцать он уходил в свой мясной магазин. Когда Луиза была маленькая, она упрашивала отца, чтобы он взял ее с собой. В магазине она завороженно наблюдала за тем, как отец режет телятину или говяжью вырезку, готовит фарш и протягивает покупательницам мясо, завернутое в мягкую вощеную бумагу. Еще в то время Луиза чувствовала, что все эти дамочки неровно дышат к ее отцу. Женщины из округа Датчесс слетались в мясной магазин Карло, будто осы. Разодетые в пух и прах — и все только для того, чтобы перемолвиться словечком с этим здоровенным, как бык, мясником. Дерк был ростом шесть футов, пять дюймов, и белый фартук с трудом охватывал его могучую грудь. Как бы то ни было, он словно бы не замечал отчаянных любовных сигналов, которые подавали ему все эти женщины. За все свои старания они могли получить от него только лишнюю отбивную в вощеной бумаге. «Не начинай того, чего не сумеешь закончить» — так звучало одно из излюбленных высказываний Дерка. Просто он любил жену, вот и все.

Пенни была натуральной блондинкой. У нее были широкие бедра, тонкая талия и оспинки на лице. Она слегка шепелявила. Ее щеки покрывал легкий пушок, как у персика, и от этого ее лицо казалось слегка затуманенным. Ей было непросто жить на свете. Она всегда переживала, не сделала ли что-нибудь не так, и могла несколько недель ругать себя, если у испеченного для гостей пирога получалась слишком жесткая корочка. Ее отец был вышибалой, большим человеком в городе, и он постоянно эксплуатировал дочь, пользуясь ее добротой. Она уже несколько лет была замужем, а он все еще требовал, чтобы Пенни готовила обед для него и ее брата, чтобы подвозила его домой после игры в гольф и делала для него покупки. Пенни была ковриком, о который вытирают ноги. Она была прекрасной, хлопотливой матерью и всегда посещала детские спортивные мероприятия, хотя у Луизы совершенно не было способностей ни к одному из видов спорта. Как-то раз, во время игры в софтбол, Пенни нигде не могла увидеть дочку. Ее не было даже на обычном месте — на скамейке запасных, и Пенни пошла ее искать. Наконец она обнаружила свою светловолосую хрупкую дочурку за оградой поля. Луиза лепила пирожки из глины и напевала себе под нос.

Когда Луизе исполнилось двенадцать, Пенни начала меняться. Она то и дело погружалась в раздумья и часто вздыхала. Дождливыми вечерами Луиза, бывало, неловко топталась на пороге полутемной гостиной, где ее мать сидела и слушала песню Пегги Ли «И это все?»[6]. Луиза догадывалась, что печаль матери как-то связана с умершим ребенком. У Луизы был брат-двойняшка, Сет. Он прожил всего два дня. Даже глазки не открыл. Когда Луиза смотрела на мать, ее щеки начинали пылать от стыда. Порой по ночам ей снилось, что она убила своего братика в тесной утробе Пенни. На двоих им не хватало крови и костей, вот она и сунула ручонку в грудь Сета, чтобы вытащить его сердце. А он просто смотрел на нее, немой и беспомощный, не способный сопротивляться. Луиза понимала, что они разные — хороший ребенок и плохой ребенок. Ее вина была написана кровью на ее крепком блестящем тельце, когда медсестры поспешно уносили новорожденную от матери. Луиза знала, каким бы стал Сет. Он был бы смешным и ласковым. Он давал бы ей прекрасные советы. Он бы никому не позволил обижать Пенни — а особенно Луизе. Когда Луиза была маленькая, она то и дело играла с Сетом. Она ему все-все рассказывала, она даже командовала им. В тот день, когда Пенни нашла ее за забором спортивной площадки, Луиза играла с Сетом. Он посыпал ее глиняные пирожки песком, как коричневым сахаром.

Луиза понимала, что Сет до сих пор жив в памяти матери, хотя никто в доме никогда о нем не упоминал. Неделя шла за неделей, а Пенни все тосковала. Когда Дерк возвращался домой с работы, на ужин разогревалась замороженная пицца, лазанья или гамбургеры.

В один прекрасный день Пенни начала заниматься керамикой на курсах миссис Тэлбот при Делтонской ассоциации искусств. Первые ее изделия были бесформенными, грубыми. Просто жалкими. По утрам, когда Луиза ела кашу, она смотрела на мамины шедевры, выстроившиеся на подоконнике, и они ее пугали. Она стала сторониться Пенни. Но однажды у Пенни случился прорыв. Свидетельство этого прорыва она принесла домой в коробке для торта. Коробка зловеще простояла на кухонном столе несколько часов. Пенни не открывала ее, дожидаясь возвращения Дерка с работы. Наконец Дерк и Луиза подошли к столу и замерли, ожидая, что увидят очередное уродство.


Это была пепельница. Нечто невообразимое. По краям сидели русалки — маленькие блондинки средних лет с длинными, похожими на огурцы грудями, радужно-розовыми хвостами и двойными подбородками. Изнутри пепельница была покрыта небесно-голубой глазурью, контрастирующей с розовыми рыбьими хвостами. По углам разместились экзотические цветы с зазывно раскрытыми лепестками. Луизу больше всего зачаровали четыре маленьких розовых языка, предназначенные для тушения сигарет. На них даже были видны вкусовые сосочки. Луиза и Дерк очень долго стояли и молча смотрели на пепельницу. Пенни тоже не отрывала от нее глаз. На ее маленьком пушистом личике застыло мечтательное выражение.

Пенни продолжала производить керамические изделия, и все они были восхитительно ужасны. Луиза ожидала новых творений матери со страхом и волнением. Порой ей казалось, что мать исчезла, а ее место заняла актриса, исполняющая ее роль. Доказательством этого служила керамика. Ее мать просто не могла делать такие жуткие вещицы.

Через год Пенни предложили принять участие в выставке в Делтонской ассоциации искусств. Она ужасно нервничала, но ее ожидал настоящий триумф: все изделия были проданы. Делтон был старинным фермерским городком, среди жителей которого встречались люди, жившие на Манхэттене, а сюда приезжавшие на лето. Женщины просто с ума сходили от произведений Пенни. Ее вещицы были такими смешными. И хотя покупательницы относились к ним с иронией, эта ирония была искренней — дамочки чувствовали, что нашли талантливую идиотку. Пении и Дерка вдруг начали приглашать в дома, где они раньше никогда не бывали. Богатая богема смотрела на них, как на циркачей.


Когда Луизу впервые пригласили на одно из таких сборищ, это был дом Фелисии Френч. Миссис Френч была сочинительницей исторических романов. Ей было за сорок. Острые черты лица, светлые локоны. Когда Карло подъехали к старинному фермерскому дому, по подъездной дорожке прошествовал павлин и принялся что-то клевать около шин хозяйского «мерседеса».

Стены в доме были увешаны абстрактными картинами, на полу лежали восточные ковры. Мебель была старинная, коричневая, низкая. Фелисия Френч отличалась очень высоким ростом, у нее были острые локти и коленки. Она уселась на подлокотник кресла, в котором устроился Дерк, — тощая, будто кондор-дистрофик, и начала короткими, незавершенными фразами рассказывать о том, что в данный момент она трудится над романом об одном жестокосердном герцоге из восемнадцатого века, который прикалывал девственниц к стене шляпными булавками. По крайней мере, Луиза так поняла из объяснений Фелисии. Слушая скороговорку миссис Френч, Дерк тупо смотрел в окно и прихлебывал виски. Когда Фелисия наконец умолкла, чтобы перевести дух, Дерк пару минут молчал. Наконец он сказал:

— Похоже, та еще у вас работенка.

Миссис Френч рассмеялась — звонко, как девочка, а потом принялась расспрашивать Дерка о тонкостях качества мяса.

Муж миссис Френч, Билл, был тихий мужчина невысокого роста с блестящими каштановыми усами. Он писал новеллы. Пока его жена рассказывала Дерку о своем романе, он слушал Герберта Брима, знаменитого художника, и его приятное, доброе лицо отражало усиленный интерес. Мистер Брим, крепкий мужчина лет пятидесяти с небольшим, полный, с очень маленькими ногами, говорил очень громко.

— О да, — произнес он. — У меня сейчас выставка в Лондоне. А в Нью-Йорке на прошлой неделе закончилась. Отзывы потрясающие. Вы видели рецензию в «Тайме»?

— Нет, — извиняющимся тоном ответил мистер Френч. — Мы летом газеты просто глазами пробегаем. Исключительно для того, чтобы убедиться, что мы не начали где-нибудь очередную войну.

— Ну так я вам вот что скажу: на выставку приходил Эпштейн. О, это просто фантастика! Сам Эпштейн! — покачал головой мистер Френч.

— Он написал восхитительный отзыв, — сказала мрачноватая супруга Брима, Марта, сунув в рот кусочек копченой семги. Голос у нее был скрежещущий, с легким среднезападным акцентом. — Эпштейн сказал, что Герб становится иконой абстракционизма.

— О! — воскликнул мистер Френч. — Наверное, утомительно ждать такой рецензии? Это ведь как в очереди к стиральной машине, да?

Саркастичное высказывание мистера Френча пролетело мимо ушей Брима и шлепнулось, если можно так выразиться, к ногам Мелоди Симмс, молодой феминистки, чей провокационный роман под названием «Ты» в одно мгновение стал классикой и пятую неделю возглавлял список бестселлеров в «Таймс». Миссис Симмс сидела на обшарпанном кожаном диване. На ней был аккуратный черный бархатный брючный костюм. Потягивая мартини, она улыбнулась шутке мистера Френча. Ее не слишком густые каштановые волосы обрамляли маленькую головку, будто пух одуванчика. Она алчно посматривала по сторонам чуть выпученными серыми глазами. Луиза узнала миссис Симмс, она видела ее фотографию на обложке книги. Роман «Ты» ходил по рукам среди девочек в школе, где училась Луиза. Совсем как номер «Хастлера»[7]. Луиза сумела прочесть только несколько абзацев, заглядывая в книжку через плечо Бетси Лейп (а Бетси стащила книгу у своей старшей сестры Амелии). Насколько поняла Луиза, роман был о женщине, которая путешествует по свету в поисках анонимной любви. Ей нужны только незнакомцы. Она видит мужчину в поезде и расстегивает молнию у него на джинсах, даже не спрашивая, как его зовут. Луиза не могла поверить, что перед ней сидит сама Мелоди Симмс. От смущения она покраснела.

Мистер Брим продолжал:

— А в ноябре у меня выставка в Мюнхене, а в январе…

Он вопросительно взглянул на супругу.

— В Граце, — подсказала Марта с набитым ртом.

— Точно.

Одна из картин Брима висела прямо у него над головой. Он выгнул шею и на миг задержал на ней взгляд. Он смотрел так, словно впервые увидел ее. Это был большой холст, почти целиком бордовый, не считая нескольких мелких мазков цвета фуксии. Мазки были похожи на гуппи, плавающих в пустом бассейне для акул.

Почетным гостем в этот вечер был знаменитый русский писатель, который, как говорили, несколько лет просидел в тюрьме, но при этом выглядел так, словно его там совсем неплохо кормили. У него была очень длинная борода, к которой прилипли крошки паштета из куриной печенки. Его жена была поэтессой. Загадочные, черные, как угольки, глаза, сверкавшие из-под густой челки… Зубы, желтые от табака… Вид у нее был такой, словно она собиралась весь вечер проплакать, но это ей никак не удается.

Луиза время от времени поглядывала на мать — волновалась, хорошо ли ей в таком обществе. На матери был ярко-розовый костюм. К нему она собиралась надеть шляпку в тон, и Луиза была рада тому, что Пенни забыла шляпку в машине. Она понимала, что Пенни отчаянно волнуется, но при этом еще более отчаянно ждет похвалы. Пенни пискляво, с трудом выговаривала отрывочные слова и постоянно улыбалась. К ней направилась миссис Френч в бедуинском свадебном балахоне — длинная и костлявая. Похоже, оделась так, чтобы соответствовать своим восточным коврам. Луиза безотчетно приблизилась к матери, чувствуя ее волнение.

— Ваша керамика, — сказала миссис Френч, — такая забавная, такая невероятно эротичная! Знаете, мне хочется иметь как можно больше ваших произведений!

Пенни ахнула и издала сдавленный визгливый смешок. Луиза заметила, как миссис Френч бросила насмешливый взгляд в сторону Марты Брим. К Пенни и миссис Френч с бокалом белого вина на подносе подошла Брайна Дойл, соседка Пенни (ее муж учился в старших классах с Дерком). Пенни торопливо схватила бокал, смущенная тем, что за ней ухаживает подруга. Она просто не знала, куда деваться.

— Здравствуйте, миссис Дойл, — сказала Луиза.

— Привет, Луиза, — ответила ей миссис Дойл.

Пенни хлебнула вина и немного пролила на пиджак.

— Спасибо, спасибо, — выдохнула она.

Луиза удивленно уставилась на мать — обычно за ужином та пила только молоко. После нескольких глотков вина щеки Пенни слегка порозовели, плечи расслабились. Брайна Дойл, высокая рыхлотелая женщина, зашаркала прочь в лодочках без каблуков. Она бросила взгляд на конфетницу (один из шедевров Пенни), стоявшую на рояле. Конфетница была сделана в форме рта с маленькими жемчужными зубами. Луиза заметила, что Брайна округлила глаза.

Было восемь часов вечера. Выглянув в окно, Луиза увидела, что на лужайке собрались несколько обнаженных мужчин. Первым ее порывом было закрыть ладонью глаза матери.

— О, вот и они! — воскликнул Билл Френч.

Все гости собрались у большого окна, чтобы посмотреть, что происходит на лужайке. Голые мужчины взяли друг друга за руки и закружились в золотистом свете фонарей. Их лиловые тени плясали на траве. Один, оттолкнувшись от согнутой спины другого, взлетел в воздух и кувыркнулся. Казалось, он умеет летать. Мимо танцоров царственно прошагал павлин. Все рассмеялись.

— Боже, Фелисия, ты и с птицей все отрепетировала? — спросил кто-то.

— Конечно. Божественное проявляется в мелочах! — со смехом ответила миссис Френч и искоса глянула на Дерка.

Неожиданно среди мужчин возникла обнаженная женщина с черными волосами до пояса и маленькой грудью. Мужчины принялись бросать ее, словно куклу, набитую опилками.

— Она великолепна, — сказал мистер Брим.

Пенни и Луиза во время представления неподвижно сидели на диване, но все происходящее за окном им было отлично видно в просвет между льняным пиджаком мистера Брима и свадебным бедуинским нарядом миссис Френч. Мимо Луизы и Пенни снова прошла миссис Дойл с подносом, и Пенни взяла себе еще бокал. Послышались разрозненные аплодисменты, и вдруг ни с того ни с сего Пенни истерически расхохоталась, прикрыв рот ладонью. Все обернулись и посмотрели на нее. Ее глаза остекленели, она побледнела. Смущенно улыбнувшись, она чуть шепеляво выговорила:

— Я раньше никогда не видела голых мужчин. Кроме Дерка.

Воцарившееся безмолвие наполнило сердце Луизы страхом. Мелоди Симмс заинтригованно наклонилась вперед.

— Черт, — покачал головой Дерк. — Теперь она знает, как это выглядит.

Все автоматически рассмеялись. Что бы ни сказал Дерк, его шутки сразу до всех доходили. Дерк был настоящий, и его незамутненная образованностью естественность оправдывала любые поступки, любые слова Пенни. Фелисия Френч от удовольствия даже захлопала в ладоши. Она была счастлива тем, что откопала семейку Карло.


Богемное общество зачаровало Луизу. Эти люди, похоже, никогда не смущались, не чувствовали себя неловко. Для себя она окрестила их «людьми в дождевиках», потому что всё словно бы стекало с их плеч, не задерживаясь.

Когда подошло время ужина, к гостям присоединились танцоры. Один из мужчин сидел за столом напротив Луизы и все время смотрел на нее. Около двадцати лет, русоволосый, с пухлыми губами. Его звали Питер. Он немного стеснялся, но все же спросил, как ее зовут. Луиза представила, что он — ее брат, что они уходят в потайную комнату, чтобы там посекретничать. Потом она представила, что он — не ее брат и что они уходят в потайную комнату и целуются.

Пенни продолжала пить вино. Ее внешность начала меняться. Черты лица стали грубыми, бледные щеки покрылись красными пятнами. Отбросив скромность, словно капюшон, она кокетливо хихикала в ответ на шутки мистера Брима, который то и дело ее подкалывал. Она превратилась в другого человека. Луиза бросала взгляды на Дерка в поисках помощи, но он словно бы ничего не замечал.

В какой-то момент Мелоди Симмс перегнулась через Билла Френча и спросила у Луизы:

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать с половиной, — ответила Луиза.

Мелоди устремила взгляд на Фелисию Френч и громко расхохоталась. Луиза вздрогнула.

— Обожаю, когда добавляют полгода, чтобы казаться старше! — воскликнула Мелоди и повернула голову к Луизе. — Детка. Если бы ты только знала все то, что знаем мы, ты бы пожалела, что тебе не двенадцать.

Все рассмеялись, включая Пенни. Ее губы стали красными от вина.

Перед десертом писатель-диссидент достал увесистую рукопись и начал мелодично читать по-русски. Все слушали, широко раскрыв глаза. Луиза извинилась и ушла в пустую гостиную. Теперь картина мистера Брима показалась ей другой. Это было пульсирующее красное поле, одинокое, как морское дно. Луиза долго смотрела на картину, пока ей не стало страшно. Казалось, из глубины может выскочить чудовище и сожрать ее.

Когда вечеринка закончилась, Луиза была так сердита на мать, что не могла смотреть ей в глаза. Стоило матери прикоснуться к ней, и у Луизы кожа словно вспыхивала. Пенни неровной походкой пошла с Дерком к машине. Луизе казалось, что мать исчезла, а под ее кожу забрался жуткий призрак. Луиза ненавидела это подобие своей матери так же сильно, как любила мать. Ей оставалось одно: ждать утра, когда в ее комнату с улыбкой войдет настоящая Пенни, и, если будет выходной, они пойдут прогуляться по лесу, а если день выдастся дождливый, они усядутся рядышком на диване напротив окна и будут читать. Луизе нравилось, как пахнет от матери.


Успех Пенни достиг апогея, когда ее пригласили участвовать в выставке «Искусство аутсайдеров» на Манхэттене. Ее четырехфутовое керамическое пресс-папье разместили между картиной с изображением пуделей-близняшек (работа мужчины-шизофреника) и скульптурой, изображавшей отоларингологический шпатель (ее изготовила домохозяйка из Дубука). Пресс-папье было продано коллекционеру из Женевы, который владел коллекций фарфоровых статуэток, изготовленных в восемнадцатом веке лилипутами. Коллекционер заявил, что украшенное фигурами ангелочков и маленьких коричневых мышей пресс-папье — лучшее из того, что представлено на выставке. Луиза была зачарована искусством притворства. Мало было понимать, что вещь ужасна, но при этом притворяться, будто она тебе нравится. Нет, эта вещь действительно должна была нравиться. Главное было не забывать тайно посмеиваться над ней. Иначе можно превратиться в идиота, который обожает всякое дерьмо. Пенни так нервничала во время открытия выставки, что едва держалась на ногах. Луиза почти весь вечер держала ее под руку.

В тот вечер Пенни не напилась, потому что Луиза все время приносила ей кока-колу. Напилась Пенни, когда они вернулись домой. Теперь она пила дома. Пила, чтобы расслабиться. Пила, чтобы отпраздновать. Пила, чтобы успокоиться. Мало-помалу Луиза отстранялась от матери. Когда Пенни обращалась к ней, она отвечала односложно и грубо. Дерк говорил, что это типичное поведение подростка.

Но Луиза не была похожа на подростка. В шестнадцать она выглядела на тринадцать. У нее еще не начались месячные, и врач говорил, что ей желательно принимать гормоны. Она подолгу стояла перед зеркалом и рассматривала свое тело в поисках каких-нибудь изменений.


В марте следующего года у Пенни состоялась очередная персональная выставка в Делтонской ассоциации искусств. На открытии люди разговаривали шепотом — так, будто в соседней комнате лежал покойник. Пенни ударилась в религиозные сюжеты. Над мутными озерами стояли тоскливые коричневые Девы и смотрели на свои унылые отражения. Терьеры, вставшие на задние лапы, держали в зубах Книгу Откровения. Луиза стояла у двери и слушала, что говорят выходящие из зала люди. Фелисия Френч сказала Марте Брим:

— Тоскливые пепельницы мне совсем не хочется покупать.

К концу дня Пенни осталась одна в углу. Она еще улыбалась, но в ее глазах стояли слезы. Ни одной вещи не продалось. Дерк подошел к ней и погладил по голове, вместо того чтобы обнять.

Богачи перестали приглашать Карло в гости. Пенни названивала хозяйкам богемных домов и приглашала их поужинать. Она была уверена, что произошла какая-то ошибка. Но никакой ошибки не произошло. По городу ходили шутки о Пенни и ее керамических творениях. По вечерам Пенни пьяно, заторможенно моргала, глядя в окно на темнеющее небо.

Дерк, сопя носом, жевал отбивную. Луиза сидела за столом неподвижно, уставившись в тарелку.


Делия | Семь женщин | cледующая глава