home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

В семнадцать лет Луиза поступила в художественный колледж — исключительно со злости. Ей хотелось отомстить за мать. Через неделю после отъезда из дому по ее ногам ручейками потекла кровь. Капельки крови упали на пол — алые, как рубины.

Она познакомилась с Сэмом на первом курсе, на занятиях по рисованию обнаженной натуры. Моделью был жутко толстый мужчина. Луиза обожала эти занятия — ей нравилось рисовать человеческое тело. Сэм сидел позади нее. Он был зачарован тем, как она рисовала — почти не глядя на бумагу. Казалось, она знает, где в данный момент находится ее уголь.

Когда занятия закончились, она оставила рисунок на мольберте и пошла по коридору к лифту.

— Послушайте, извините, пожалуйста…

Луиза обернулась. Стройный молодой человек в мешковатых холщовых брюках и круглых очках махал ей рукой, стоя у входа в аудиторию.

— Вы забыли свой рисунок, — сказал он.

— О, — выдохнула Луиза и поспешила обратно. — Господи, — проговорила она, покраснев. — Спасибо.

Ей неприятна была мысль о том, что ее рисунок кто-то рассматривал. Проходя мимо Сэма, она посмотрела на него. У него было круглое, доброе и серьезное лицо. Карие глаза, темные брови, курчавые русые волосы… Он стоял у двери и смотрел на Луизу. Она сорвала рисунок с мольберта и торопливо вышла из аудитории.

После этого Сэм наблюдал за ней. На его глазах прошли три ее первых романа. Все трое были студентами, осмелившимися подойти к ней, а она их скорее принимала, чем выбирала сама. На то, чтобы с кем-то порвать, требовались усилия, а Луиза жила, чтобы рисовать. Очень часто, когда Сэм приходил на первый урок, Луиза уже сидела в аудитории. Не потому, что пришла раньше, а потому, что просидела там всю ночь. Иногда он приносил ей пончики.


Сэм влюбился в Луизу, наблюдая за ее жизнью. Желание пришло потом.

Она была очень небольшого роста — всего пять футов. Легкие светлые волосы ниспадали спутанной вуалью ниже пояса. Руки и ступни у нее были маленькие, как у ребенка. Черты лица мелкие, между бровями — крошечная родинка, глаза цвета мутного пруда. Груди маленькие и крепкие, с большими пигментными кругами и вдавленными сосками. Живот мягкий, спина немного сутулая. Ноги коротковатые, но прямые. Сэм не мог решить, красивая она или уродливая.

Наконец решив, что красивая, он приколол к ее мольберту записку:

О, красотка неземная,

Ты, наверное, из рая!

До чего же хороша…

Подскажите, кто она?[8]

Луиза прочитала записку и обвела аудиторию взглядом. На нее смотрел Сэм. Она покраснела.


Им было по двадцать лет, они жили в Нью-Йорке и стали отличной парой. Они часто танцевали, подшучивали друг над другом и вели себя, как похотливые подростки. Их любовные игры продолжались бесконечно. В какой-то момент Луиза с восторгом поняла, что Сэм угадывает ее мысли и продолжает их, а потом сама подхватывала его мысли и развивала их.

Картины Сэма были абстрактными, тонкими, просто роскошными. Он прекрасно чувствовал цвет. Сэм знал, как нарисовать красный квадрат так, чтобы в нем виделись дождевые тучи, радость, секс… Луиза любила наблюдать за тем, как он проводит кистью, обмакнутой в серую краску, вдоль красно-оранжевого пятна. Место, где краски сходились, начинало напряженно вибрировать. Если же он окружал пятно такого же цвета фиолетовой краской, цвета начинали излучать безмятежность. Через Сэма Луиза вошла в новый мир. Она стала постигать свое ремесло более глубоко и… скромно. Она ожидала от себя большего. А еще Сэм всегда мог ее развеселить.


Прошло три года, и они закончили художественный колледж. Сэм сразу поступил в магистратуру. Они перебрались в итальянский район Квинса, поближе к институту. Около домов в шезлонгах сидели старушки и смотрели на прохожих. Бывало, Луиза и Сэм выносили свои шезлонги и садились рядом со старушками. Их квартира была просторной и дешевой, со старым розовым кухонным гарнитуром и потолком из штампованной жести. У обоих были комнаты, которые они использовали как мастерские. Луиза обычно рисовала по утрам, а Сэм приходил домой пообедать. Она готовила еду, создавая необычные комбинации: резаные зеленые бананы в листьях шпината, к примеру. Пища получалась не слишком калорийная, но забавная. Потом они оба рисовали. По вечерам, в те дни, когда Луиза не подрабатывала официанткой в баре по соседству, к ним заходили поужинать друзья-художники. Освещения в квартире почти не было, и когда Сэм с Луизой готовили еду, им приходилось зажигать свечи. К тому времени, когда паста была готова, гости уже успевали напиться дешевым венгерским вином.

С некоторых пор Луизе снился один и тот же сон: она нянчит ребенка своего брата Сета. Она купала младенца. Младенец протягивал к ней ручки, которые почему-то были пластмассовыми. Луиза впадала в отчаяние, она пыталась сделать ребенка нормальным, но у нее ничего не получалось. Он растворялся в воде. В итоге она начала рисовать картины по мотивам своего сна.


В один прекрасный день Луиза вдруг осознала, что они с Сэмом уже целый месяц не занимаются любовью. Прошел еще месяц, а все осталось по-прежнему. Потом — еще один месяц. Они словно бы забывали об этом. Больше всего на свете Луизе нравилось быть ребенком рядом с Сэмом, играть по-детски, по-детски разговаривать. Она перестала ощущать желание. Как-то раз ей приснилось, что в Сэма, когда он спал, змеей прокрался Сет. Выполз из ее уха и вполз Сэму в рот.


Кое-какие мелочи в Луизе, которые раньше так забавляли Сэма, начали его раздражать. Он обнаруживал в холодильнике ее блокноты, на батареях центрального отопления — сэндвичи, на лестнице — комья слежавшейся пыли размером с крысу. Ее рассеянность все чаще вызывала у него злость. А Луиза никак не могла понять, в чем проблема. Она терпеть не могла, когда ее отчитывали. Прошел год, и за этот год они всего раз занимались любовью. Луиза решила, что ей пора жить отдельно и забеспокоилась: уж не лесбиянка ли она.


У Оливии Блэксмит был орлиный нос и волосы на лобке размером с ежа. Она работала официанткой в кафе, где пекли оладьи, рядом с новой студией Луизы в Чайна-тауне. Луизе нравилось класть голову между внушительными грудями Оливии, но она всеми силами старалась избегать орального секса. Луиза то и дело предлагала Оливии новые развлечения — кино, театр, шарады. В конце концов ей стало ясно, что она не лесбиянка, и она начала есть оладьи в другом кафе.


Бруно был художником. Прямые черные волосы ниже плеч и потрясающая фигура. Он обожал ходить с голым животом. Ее новый друг снимал квартиру вместе с другими художниками в Нижнем Ист-Сайде, в доме, битком набитом крэком. Компания жила, насмехаясь абсолютно над всем. Они иронично слушали «Ганз эн Роузез»[9], иронично играли сложнейшие гитарные композиции. Даже еда у них была ироничная: например, эклеры с сосисками. Они подолгу обсуждали поп-культуру своего детства: «США проигрывают войну во Вьетнаме; Грег Брэйди делает завивку»[10]. Они издевались над всем: над другими художниками, богачами, сумасшедшими, ведущими выпусков новостей, рекламой тампонов, поп-звездами, аквариумистами. Над всеми, кроме Уорхола[11]. Картины Бруно представляли собой искусную помесь техники Отто Дикса[12] и граффити.

Ирония давала Луизе силу. Это было удовольствие, которое возвращало ее в детство, к «людям в дождевиках», к искусству притворства. Теперь она точно знала, как притворяться, будто ей что-то нравится. Она стала в этом деле настоящим экспертом и запросто смогла бы положить на лопатки коллекционера из Женевы, собиравшего фарфоровые статуэтки, изготовленные лилипутами в восемнадцатом веке. И все же Луиза чувствовала себя чужой в компании Бруно; лицемерие было ей не свойственно, и порой она готова была расплакаться от отчаяния рядом с новыми друзьями. Однако ей нравилась громкая музыка, сигареты без фильтра и пиво. И секс. Луиза и Бруно занимались любовью постоянно — в его мастерской, в ее мастерской, в мастерских других художников, в ванных комнатах. В метро, в аптеках. Если у них не было секса три дня подряд, Луиза начинала нервничать и плакать. Бруно влюбился в нее и стал удивительно сентиментален. Луиза чувствовала, что в один прекрасный день она тоже может влюбиться в него.


Пару раз в месяц за это время она встречалась с Сэмом — либо в их старой квартире, либо в ресторане. Они разговаривали и смеялись, но их встречи всякий раз заканчивались тем, что Сэм усаживал плачущую Луизу в такси. Наполненная чувством потери, она смотрела на него через окно, и машина увозила ее. А он стоял и смотрел вслед, пока такси не скрывалось из виду.


Однажды Луиза отправилась с Бруно в магазин подержанных книг на Восемнадцатой улице. Они часто бродили по городу в поисках мест, где можно было подурачиться, и к тому же Луизе нечего было читать.

Они медленно ходили вдоль полок с книгами, делая вид, будто не замечают друг друга, и чувствуя, как их мало-помалу охватывает эротическая аура. Через некоторое время, странствуя по лабиринту стеллажей, они зашли в тупик — в маленькую комнатку, где двухметровой горой лежали книжки с такими названиями, как «Еврейские кулинарные рецепты и их связь с Талмудом» или «Дайна Шор[13]: женщина с голосом». Это было книжное кладбище. Луиза посмотрела на Бруно. Он листал книгу в твердой обложке. Наконец он оторвал взгляд от страниц и подошел к ней. На ней был длинный старый плащ. Бруно обвил руками ее талию и поцеловал в губы. Ее рука скользнула за пояс его джинсов. Положив голову на плечо Бруно, Луиза огляделась по сторонам. Ей стало жаль сваленные в кучу книжки. Глупые названия смотрели на нее, будто грустные глаза собак в приюте. Она зажмурилась и вообразила, что пришла в приют, чтобы забрать бездомную собаку, а Бруно — молодой работник этого заведения и его жутко к ней тянет. Потом она выбрала две книжки — «Как сохранить брак посредством очищения дыхания» издания тысяча девятьсот семьдесят четвертого года и руководство по разведению биглей.

Очередь к кассе была длинной. Луиза стояла одна, а Бруно обшаривал раздел книг по искусству. Когда очередь подошла, она подняла голову и увидела за кассой знакомого. Это был Майлз Коберн! С ним она потеряла девственность в семнадцать лет, когда они учились в художественном училище. Через три недели Майлз бросил ее ради пышногрудой Филлис, занимавшейся реалистической фотографией.

— Луиза? — проговорил Майлз.

Они обменялись парой неловких фраз, и Луиза ушла с Бруно. Но ей стало любопытно, как поживает Майлз, и когда Бруно отправился домой, она вернулась в магазин.

Было около шести вечера, Майлз как раз заканчивал работу. Они пошли в бар. Снова видеть Майлза было странно и волнующе. Луизе казалось, что она говорит с призраком. Их роман случился так давно — еще до Сэма. Выяснилось, что с Филлис, той самой реалисткой, они прожили пять долгих лет, после чего Майлз ушел к одной ипохондричной японке по имени Йоши. Йоши пыталась убедить его, что у нее что-то не в порядке с кишечником, а на самом деле она просто кололась крэком. Обо всем этом Майлз рассказывал Луизе торопливо, не слишком четко произнося слова, — в манере Джеймса Дина[14]. У Майлза был крючковатый нос и светло-русые волосы, а походка такая, будто он слегка выпил. Он сидел в баре под покрытым лаком чучелом рыбы-меч, и перед ним стояла наполовину опустошенная кружка имбирного эля. Он замолчал и, повернув голову к окну, стал смотреть на прохожих.

— Ты рисуешь? — спросила Луиза.

— Когда получается.

Луиза вспомнила его унылые, слабые рисунки обнаженной натуры, но прогнала от себя эту мысль. У нее было странное чувство. Она казалась себе собакой, выкопавшей забытую кость из-под земли. Она ничего не могла с собой поделать; она должна была его соблазнить. Они проговорили весь вечер и всю ночь.

— Просто представить не могу, что я тебя бросил, — сказал Майлз.

Неделю спустя Луиза ушла от Бруно, обуреваемая неофитским пылом. Следующие три недели они с Майлзом всюду ходили вместе или часами болтали по телефону. Они спали в объятиях друг друга. От его кожи пахло ее невинностью. Их близость казалась ей судьбой.

Майлз жил довольно далеко от центра, поэтому они всегда встречались в мастерской Луизы. Ей очень хотелось увидеть его работы, но прошел месяц, а она так и не побывала у него. Наконец они договорились, что она приедет к нему.

Луиза сидела в битком набитом вагоне метро, и ей было тяжело дышать от волнения. Она сама не понимала, почему так нервничает. Только через несколько минут она заметила мужчину, который стоял перед ней, держась за кожаную петлю, и не отрывал от нее глаз. Почувствовав его взгляд, Луиза подняла голову, и на долю секунды мужчина показался ей грубовато-привлекательным. Он был крепко скроен. Тяжелый подбородок, густые каштановые волосы. Черные очки, рваная серая рубашка. На потной шее болтались наушники.

Внезапно он отвел взгляд от Луизы и стал водить рукой между ног. Луиза испугалась. Рядом с ней сидел ортодоксальный еврей лет тридцати с небольшим — бледный, с тонко вырезанными ноздрями. Его пейсы были убраны за уши. Он встретился взглядом с Луизой и прошептал:

— Этот человек очень болен.

— Ага, — кивнула Луиза, пытаясь сохранять спокойствие.

А что ей было делать? Взять этого еврея под руку? Попросить, чтобы проводил до дома ее любовника?

— Я так думаю, — сказал еврей, — вам лучше выйти.

Луиза скованно улыбнулась ему. Он был такой заботливый. Казалось, что он никого не может обидеть, что он добр к своей жене. Наверное, у него было семеро детей. Он жил по правилам. У него были правила! Луизе вдруг страстно захотелось правильной жизни. Поезд остановился. Она встала и бросилась к дверям. Пятнадцать кварталов до дома Майлза она пробежала. Когда Майлз открыл дверь, она бросилась ему на шею. Он гладил ее по голове. Ей хотелось, чтобы они были женаты уже много лет, чтобы во дворе фермерского дома играли их дети. Ей хотелось сидеть перед телевизором с миской спагетти.

Оторвавшись от Майлза, Луиза обвела взглядом его квартиру.

Квартира была маленькая, солнечная. На окне стоял горшок с хлорофитумом. Комнаты были обставлены мягкой, удобной мебелью. На стенах висело несколько картин. Классические композиции: обнаженная женщина на диване, обнаженная женщина на стуле, обнаженная женщина, читающая газету. Луиза узнала манеру Майлза, которая проявилась еще в колледже, — умелое, но скупое использование красок. Искусное пятно охры — кошка. Смешение сине-голубой, ультрамариновой и ализариновой красной в равных пропорциях, ловкий мазок кистью пятого номера — и под диваном появляется густая тень, небольшое оранжево-розовое пятно становится лицом. Картины были профессиональные и скучные. Луиза была готова расплакаться. Майлз предложил ей травяного чая. Она села под хлорофитумом. Майлз встревоженно взял ее за руку.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Луиза бодро улыбнулась. Но она перестала узнавать Майлза. Он вдруг стал таким же предсказуемым и честным, как его картины.

— Я просто… где у тебя ванная?

Майлз показал. Луиза вошла в ванную, закрылась на защелку, села на край ванны и разрыдалась.


У нее не хватало храбрости порвать с Майлзом. Она просто носила свое погибшее чувство, как мертвое тело, пока наконец эта ноша не отяготила ее окончательно. Она слегла и объявила Майлзу, что некоторое время они не смогут видеться, потому что ей надо поправить здоровье. Через пару недель у Луизы завязался оживленный разговор с соседом по лестничной клетке, женатым молодым человеком по имени Эд. Эд писал роман и работал в строительной фирме. Он был среднего возраста и средней комплекции. Густые волосы, короткая стрижка, пенис в форме болотной кочки — правда, в то время Луиза этого еще не знала. Он понравился ей, большей частью, потому, что на его рабочих ботинках всегда белела пыль. Ей не хотелось читать его роман. Три дня спустя Эд позвонил в дверь Луизы в час ночи.

— Кто там? — спросила она хриплым и недовольным спросонья голосом.

— Эд. Эд Шрайвер. Если я не вовре…

Луиза открыла дверь и, не говоря ни слова, отправилась к постели. Не зная, как быть, Эд последовал за ней. Луиза улеглась на лежащий на полу матрас и, забравшись под одеяло, повернулась спиной к Эду. Миновало несколько неловких секунд. Эд пожал плечами, снял брюки и лег рядом с ней. Штор на окнах не было. Ночные огни города освещали почти пустую комнату. Посередине комнаты стояло деревянное кресло, повернутое к большой картине, закрытой куском ткани. Под окнами громко разговаривал пьяный. Так громко, что казалось, будто он находится у Луизы в ванной. Ужасный зануда. Луиза таких знала. Она терпеть не могла спать одна и была рада тому, что зашел Эд. Она позволила ему повернуть ее к себе и поцеловать.

Примерно в восемь утра, когда в окна пустой комнаты хлынул слепяще-белый свет, а вместе с ним и шум, доносящийся с Кэнэл-стрит, Луиза встала, не глядя на мужчину, лежащего в ее постели, и пошла варить кофе. Эд подпер голову локтем и огляделся по сторонам. На стенах висели картины, другие картины стояли по углам. На некоторых были изображены пожилые русалки. На других — близнецы. На полу в окружении мятых банок от колы стоял телефон.

Луиза надела рваное желтое шелковое кимоно, явно детское. С ее узких плеч оно свисало, как балахон. Отбросив за спину спутанные светлые волосы, она открыла холодильник. В нем не было ничего, кроме засохшего кочана брокколи и маленького пакетика концентрированных сливок. Она взяла пакетик и поставила на стул. Потом обернулась и уставилась на постель.

— Ты проснулся, — сказала она.

— Ммгммм, — пробормотал Эд.

Кофе закипел и начал выливаться из кофеварки.

— А ты вообще почему здесь? — спросила Луиза.

— Никак не мог заснуть. Подумал, что мы могли бы поговорить.

— О! — смеясь, воскликнула Луиза. — Что ж, теперь, пожалуй, можно и поговорить. А что с твоей женой, кстати?

— Не знаю. Что-то. Она от меня ушла.

— Наверное, вернется.

— Я так не думаю.

Вид у Эда был жалкий.

— Слушай, мне очень жаль твою следующую подружку, — сказала Луиза, — которая у тебя появится после жены.

Она принесла Эду кофе и села на матрас рядом с ним.

— Тебе не тоскливо так жить? — спросил Эд.

— Ты о чем? О мебели? Я как раз собираюсь купить стулья.

— Нет. Я вообще — обо всем.

— Честно говоря, мне все равно.

— Что ты сегодня делаешь?

Луиза пожала плечами.

— Работаю.

После этого они иногда спали вместе, если случайно встречались на лестничной клетке или если Эд звонил в дверь; но в один прекрасный день Луиза ему не открыла. К этому времени она уже встречалась с биржевым аналитиком по имени Бернард.


Тимоти был драматургом. Адам был художником. Саймон тоже был художником. Джесс — бизнесменом. Она знакомилась с ними у кого-то дома, в галереях, кафе. Иногда она просто уходила из дому, чтобы с кем-то познакомиться. Но как только эти мужчины выходили из разряда незнакомцев, чары сразу развеивались. С каждым разом процесс разочарования ускорялся.

Луизу всегда озадачивало собственное отчуждение. Она словно бы шла по жизни с потрепанной сумкой подержанных влюбленностей. Она начала думать, что с ней что-то не так, и обратилась к психотерапевту, коротышке-юнгианцу по фамилии Цвик. Он носил такие тесные льняные брюки, что Луизе было жалко его бедные гениталии. Во время сеансов психотерапии она то и дело подсознательно думала о том, как бы дать его гениталиям свободу, и в конце концов перестала к нему ходить.


Прошло пять лет с тех пор, как Луиза переехала из квартиры в Квинсе. Ей исполнилось двадцать восемь. Как-то утром они с Сэмом завтракали в кафе неподалеку от ее студии. Оба были усталые. Сэм встречался с девушкой, работавшей в редакции журнала «Немедленно под венец». Луиза прижалась затылком к стене и посмотрела на Сэма. Он посмотрел на нее и печально улыбнулся. Луиза впервые заметила во взгляде Сэма тень разочарования. Она потянулась к нему, и он взял ее за руку.

— Ты меня любишь? — спросила Луиза.

— Да.

— Больше всех?

— Да.

— Давай снова жить вместе. Поживем, пока не поймем, действительно ли любим друг друга.

Сэм колебался, но ему тоже нужно было это понять. Они подыскали для своего эксперимента квартиру, сдававшуюся на три месяца. В ней было полно чужих вещей. Пару недель они весело играли в семейную жизнь, как в прежние времена, а потом как-то раз легли рядом — обнаженные, при свечах — и долго смотрели друг другу в глаза, пока не расхохотались при мысли о сексе. Ни о каком сексе не могло быть и речи. Луиза ощутила странное облегчение. Трансформация завершилась. Они стали родственниками.


предыдущая глава | Семь женщин | cледующая глава