home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5

Евгений Антонович Савчук проснулся рано. Осторожно, чтобы не разбудить жену, на цыпочках прошел на кухню. За окном висели черные, тяжелые тучи. Лил густой дождь, и вода в лужах пузырилась. На березе, росшей у дома, нахохлившись, чирикали воробьи.

Он налил стакан кефиру, выпил. Из комнаты донеслись шаги, и на кухне появилась жена.

— Рано встала, Машенька, — сказал он. — Поспала бы еще. Ведь только шестой час.

— Нужно пораньше в клинику. Сложная операция... Кстати, когда ты едешь на Север?

— Скоро... Уже скоро...

Командировки у мужа были частыми, особенно в последние годы. Неделями он не бывает дома. А то вдруг улетит срочно, в ночь. Так и под Новый год было. Нарядили елку, она поехала за внуком, а вернулась — на столе записка:

«Машенька, я улетел. Далеко улетел. Там уже солнце...»

— А Юля Журавлева все там же, на Севере? — вдруг спросила жена.

Савчук засмеялся:

— Не ревнуешь ли? Эх, Машенька, как порой мы глупы. Да, да, глупы, как пингвины. Впрочем, нет, пингвины вовсе не глупые.

Она насмешливо спросила:

— Ревную? Не смеши меня... А на Север я бы тебя не пустила. Ведь это там был у тебя сердечный приступ? Боюсь за тебя...

Савчук знал, что если она пожалуется адмиралу, то его могут и не пустить. А оружие уже почти готово к испытаниям.

— Переутомился я тогда. — И, ласково тронув ее за плечо, сказал, что будет себя беречь. Ну, а Север его здоровью никогда не вредил. Ведь исходил он на подводной лодке в тех суровых краях тысячи миль. — Север — моя юность, ты это сама знаешь...

— С годами все мы осторожничаем...

...Савчук подошел к окну. Маша, раскрыв зонтик, спешила к троллейбусу. Он никогда не переставал восхищаться ее подвижности, энергичности. Все у нее получалось как-то быстро и ловко. Это он заметил еще там, в Мурманске, когда попал в госпиталь — ранило в правую ногу. Боялся, что могут ампутировать. И тогда — прощай, корабль, прощай, море. Помнит еще, Маша сказала ему: «Что, милок, приуныл?» Главный хирург долго и нудно осматривал его и все щупал ногу. Щупал и, глядя сквозь стекла очков, усмехался:

— Так, так, стало быть, отбегался. А что, парень, опять хочешь на корабль?

Страшная догадка словно током пронзила все его существо.

— А что?

— Ишь, любопытный какой. Раз уж сюда попал, молчи. Тут я, доктор Кашуба, хозяин. Не слышал о таком? Теперь будешь знать. Ну, как? — Он стал массировать ногу.

От сильной боли Савчук сцепил зубы, но когда доктор нажал пальцами повыше колена, он вскрикнул:

— Ой, больно!.. Что вы, доктор, у вас есть сердце?

— А вот и нет сердца, — улыбнулся хирург. — Плохи у тебя дела, морячок. Боюсь, ампутировать придется... М-да, может быть гангрена...

Стоявшая рядом Маша молчала, глядя то на Савчука, то на хирурга.

— Да-с, гангрена...

— Виктор Лазаревич, — сказала наконец Маша. — У нас ведь был такой случай, помните? Разрешите мне сделать операцию?

Главный хирург не устоял и в конце концов согласился. Савчук сердечно сказал ей:

— Спасибо вам. А уж если останусь без ноги, не терзайтесь — сам виноват...

Главный хирург прошелся по палате, о чем-то размышляя, потом вдруг спросил:

— Морячок, у тебя есть кто из близких?

Савчук задумался, брови нахмурил, и не хотелось ему говорить о своей невесте, да надо, может быть, она приедет сюда, и ему будет легче. Да, конечно же, с ней ему будет легче.

— Есть, доктор. Юля, невеста моя. Она тут неподалеку, в Полярном.

— Она сможет сюда приехать?

— Конечно! — глаза у Савчука загорелись. — Как только узнает, что я ранен, сразу же приедет. Я напишу ей. Написать?

— Да. И немедленно...

Дней через пять в госпиталь пришел ответ:

«Юля Журавлева выбыла неизвестно куда».

Савчуку до слез было обидно; уехала, даже не подождала, когда он вернется с моря. А ведь говорила ему, что любит...

Савчук до крови закусил губы, едва сдерживая слезы.

Главный хирург сделал операцию сам. Савчук лежал в отдельной палате, и Маша после дежурства часами просиживала у него. Иногда приносила что-нибудь вкусное:

— Ешь, набирайся сил, а то на лодку слабых не берут.

Однажды, когда на дворе металась пурга, она принесла ему букет хризантем.

— Генерал прилетел из Москвы, цветы преподнес. Пусть у тебя стоят.

На другой день она не пришла к нему. Не пришла и на третий день. Савчук не выдержал, спросил у сестры, где Маша. Та сказала, что уехала в Москву.

— Зачем?

— А ты спроси у начальника. Он ее посылал — ему и знать, зачем. С генералом улетела...

Что-то тревожно-щемящее шевельнулось у него в груди, и всю ночь Савчук не спал. Днем его смотрел главный хирург и сказал, что все идет хорошо. Повезло морячку, заживает нога.

— А ты, вижу, загрустил. На корабль тянет?

— Скажите, доктор, через неделю меня выпишут?

— Ишь, шустрый какой! Еще полежишь!..

По ночам Савчуку снилась Маша. Улыбающаяся и чуточку грустная.

«К чему все это? — сердился он в душе. — Не нужна она мне. И я не нужен ей. У нее есть кто-то, а я, дурень, пекусь...»

Как-то сестра повела его на процедуры в соседний корпус. Когда вернулся, увидел на столе картину. На ней было запечатлено море — тихое, робкое. У причала — подводная лодка. Солнечные лучи дробились на ее палубе.

— Машина работа, — сказала няня. — Она у нас художница.

У него гулко забилось сердце:

— Приехала? — И весело добавил: — А то хотели уже розыск объявлять.

— Не шути, морячок. Тошно ей, Маше. Она мать похоронила...

«Вот оно что, а я-то, костыль, что подумал...» И от злости на самого себя прикусил губу.

Утром она пришла к нему, опечаленная, грустная. Он взял ее руку и тихо сказал:

— Крепись, Маша.

Выписывался Савчук апрельским днем, пролежав в госпитале три месяца. Ему предоставили краткосрочный отпуск по болезни. Собрал он свои нехитрые пожитки, сложил в старый потертый чемодан. Решил съездить домой к матери, а там видно будет... И вдруг в палату вошла Маша. Сняла белую шапочку, и он увидел на ее висках седину. Ласково дотронулся рукой до ее волос.

— И у вас седина... — печально улыбнулась Маша. — Это в том походе, да?

— Откуда вы знаете? — удивился он.

— История вашей болезни у меня...

Она помолчала.

— Лодка что, погибла?

— И лодка, и люди. — Голос Савчука дрогнул.

Она поняла, что ему нелегко говорить, и не стала продолжать разговор, хотя очень хотела узнать, как ему удалось избежать смерти. Но Савчук заговорил сам. Он сказал, что лодка не могла всплыть и командир послал наверх его и боцмана, чтобы добрались к своим и сообщили о судьбе корабля...

— Я и не думал, что живой останусь... Будто воскрес, с того света вернулся...

Маша не сводила с него глаз. А Савчук рассказывал, как вышел наверх через торпедный аппарат, как попал на пустынный остров, питался ягодами, травой, как добирался к своим.

В тот день Маша пригласила его к себе в дом неподалеку от рыбного порта...

Сколько с тех пор времени прошло, а все ему помнится до мельчайших деталей...

...Савчук поглядел на часы. Скоро девять. Дождь перестал, небо заголубело, в окно заглянуло солнце, ярко-белое, умытое росой. Позавтракав, он взял портфель и вышел во двор. У подъезда его ждала машина. Усевшись рядом с водителем, Савчук коротко бросил:

— В штаб!

«Волга», урча, рванула с места и побежала по серому асфальту, еще не высохшему от дождя.

В кабинете он так увлекся чертежами, что и не слышал, как скрипнула дверь и к нему вошел контр-адмирал Рудин. Был он высок ростом, седоголов, с карими глазами, которые всегда добродушно светились.

— Что, все еще корпишь? — спросил он Савчука и присел рядом.

Савчук удивился приходу адмирала: время было позднее. Все сотрудники уже давно разошлись по домам. Савчук тоже собирался уйти пораньше (сразу после обеда Маша поехала на дачу, дописывать картину — она давно работала над ней, все яснее вырисовывался тот самый подводный корабль, на котором плавал отец Петра Грачева. Савчук решил отвезти эту картину матери героя).

— Был я у главкома. — Адмирал закурил. — Приказано форсировать работы, Евгений Антонович.

Савчук наморщил лоб.

— Понимаешь, расчеты показывают, что радиус действия мины можно значительно увеличить по сравнению с тактико-техническим заданием.

Из всех конструкторов, с которыми Рудину когда-либо довелось работать, Евгения Антоновича он ценил больше других. Как-то авиаторы производили торпедные атаки. Из пяти торпед, выпущенных самолетами, две при соприкосновении с целью не взорвались. На место прибыли представители завода, но причину, не смогли выявить. Обратились к Савчуку, предлагали доставить торпеды на завод, чтобы ему не ехать так далеко. Однако он сказал, что оружие надо смотреть там, где оно отказало, и поехал на Север. Ему удалось обнаружить конструктивный недостаток. Все легко устранили на месте.

Подготовка к испытаниям нового оружия подходила к концу, и Савчук все больше волновался. Он не забыл тех тревожных дней, когда его детище — самонаводящая торпеда показала свой «характер», и ему пришлось еще немало повозиться с ней. В нее он вложил часть своей души, и был рад не только тому, что ее приняли на вооружение, но и что выполнил свой долг перед погибшими товарищами, с которыми плавал на подводной лодке. Когда еще были живы ребята, он говорил им, что обязательно создаст такую мину, которая сама будет искать лодки врага, находить их и уничтожать.

Рудин загасил окурок в черной пепельнице, стоявшей на краю стола.

— Ну, а как мина?

Савчук весело подмигнул адмиралу, мол, нашел «зацепку», и теперь прибор не хандрит. Так что через месяц-два можно ехать на Черное море.

— Да? Сразу бы так. — Адмирал встал, прошелся по кабинету. — Но поедем мы не на Черное море, хотя я там давно не был.

— Что, другой маршрут? — насторожился Савчук.

Рудин хитровато прищурил глаза:

— На Север хочешь?

Север... Гулкий, вьюжный. Гранитные скалы с птичьими базарами и полярная тундра. Кипящее море и ледяная Арктика. Июньские снегопады и полярные ночи... Там, в Заполярье, Савчук делал свои первые моряцкие шаги. Все, чем он жил когда-то на Севере, накрепко осело в нем, и теперь, если заходил разговор о тех суровых краях, Савчук видел себя на кораблях, в море, на подводной лодке, в минно-торпедном отсеке. Все ему там до боли знакомо; и люди, и корабли, и море жили в нем, как живут в сердце матери дети, которым она отдает себя и свою жизнь без остатка. Савчук не знал, чем объяснить такую привязанность к Северу — ведь не только в Заполярье есть море и корабли, есть добрые люди; может быть, потому только, что на Севере он получил боевое крещение? Он не знал, как это назвать — привязанностью или любовью, но чувствовал всем своим существом: Север — это наиболее памятная веха его жизни, когда молодость и зрелость характера сливаются воедино, когда прожитые дни оставляют глубокий след в душе. Навсегда остались в сердце Савчука места, где воевал.

— Ну так как, Север? — вновь спросил Рудин, хотя не сомневался в том, что конструктор поедет туда; Савчук уже бывал там, все лето провел на «Бодром», а когда вернулся, то прямо заявил Рудину: «На Севере я встретился со своей юностью». Адмиралу были понятны его чувства: на «Бодром» Савчук встретился с сыном командира подводной лодки капитан-лейтенанта Василия Грачева — Петром Грачевым; и, конечно же, не обошлось без воспоминаний: Савчук служил под началом Грачева-старшего, и ему было о чем рассказать сыну героя; знал Савчук и адмирала Журавлева, а еще больше привязан он к его жене Юле, с которой его свела судьба, а потом и развела... Ну, а что касается «Бодрого», то лучшего ему корабля и не надо: Скляров, этот «тонкий психолог моря и корабля», как выразился Савчук в разговоре с адмиралом, сделал все, чтобы испытания самонаводящей торпеды прошли успешно. И сейчас он попросил, чтобы все работы проводились на «Бодром».

— Что, полюбился Скляров, да? — засмеялся Рудин. — Этот офицер и мне по душе. Кстати, на днях я еду на Северный флот, постараюсь побывать на «Бодром». Буду просить адмирала Журавлева выделить для проведения испытаний «Бодрый». Но я не уверен, что Скляров будет этому рад. Командир он боевой, жаждет торпедных атак, поединков, а у вас работа иная, и ее надо делать мужественным сердцем.

— Да, хочешь не хочешь, а рисковать придется, — согласился Савчук. — Мое дело — мина, а все остальное — ваша забота, Илья Павлович. На флоте вас знают, ценят...

Рудин протестующе поднял руку:

— Не надо, Евгений Антонович, всякие похвалы не в моем вкусе. Кто морской витязь, так это ваша светлость, — адмирал добродушно улыбнулся, блестя белыми зубами. — А насчет «Бодрого» я постараюсь все устроить. Раз уж ты, морской витязь, просишь, я переговорю со Скляровым. Не так давно, — продолжал Рудин, — я виделся с адмиралом Журавлевым. Хвалит «Бодрый». Значит, дела у Склярова идут хорошо.

«Витязь... — усмехнулся в душе Савчук. — Какой к чертям я витязь?! Ну, тонул в лодке, разоружал мины и торпеды... А кто не рисковал? Нет, я самый обыкновенный. Вот Маша — она у меня необыкновенная...»

Словно догадавшись о его мыслях, Рудин спросил:

— И Машу с собой возьмешь?

Савчук сказал, что она уже была на Севере. Морякам «Бодрого» подарила картину.

— Она все еще ведущим хирургом в клинике? — спросил адмирал.

— Там. Ей очень тяжело, — отозвался Савчук. — Много приходится оперировать. Собирается уходить на пенсию. Признаться, и я об этом подумываю.

Рудин наклонился к нему.

— Никуда ты отсюда не уйдешь. Не сможешь уйти. Связаны мы с морем накрепко. И моряки знают и любят тебя. Новая мина принесет тебе еще большее уважение и еще большую славу. Савчук рассердился:

— Илья Павлович, да вы что? О какой славе речь? Не ради славы мы трудимся.

— Верно, не ради славы. Но когда особенно хорошо трудишься и добиваешься чего-то выдающегося, она сама тебя находит.

— Да, конечно, — смутился Савчук. — Не о ней думаешь, а о деле. И на войне о ней мы не думали, когда рисковали, крови и самой жизни не щадили. Да, Илья Павлович, вы давно обещали рассказать мне о годах службы на Балтике. Про мины всякие. И воевать вам приходилось, не так ли?

— А что, разве я один воевал? — лицо адмирала стало серьезным, каким-то настороженно-неприступным, как перед боем. — Не привык я как-то о себе рассказывать. Но если ты просишь... — Он передохнул. — У меня, как, видно, у каждого, кто видел рядом костлявую, война вот тут сидит... — Адмирал ткнул пальцем себе в грудь. — Ты ведь знаешь, я минером тогда был. В сорок первом корабли вышли на траление в район острова Соммерс. На первом же галсе подсекли три мины, на втором — две, а три взорвались в тралах. Мы море утюжим, а с острова фашисты бьют из орудий. Кругом снаряды рвутся, осколки свистят, а мы тралим. Уклонялись от обстрела — и наскочили на мину. Катер ко дну пошел. Не знаю, как я жив остался. На всю жизнь соленой воды напился... — Рудин сделал паузу. — На Балтике, скажу тебе, немцы преподали нам хороший урок: в первый день войны их авиация на кронштадтских фарватерах, у выходов из баз и на основных сообщениях флота выставила новые мины — магнитные. Иные командиры растерялись, а кое-кто плюнул на эти мины, мол, нас не возьмешь. Поплатились и те, и другие: в ночь на двадцать третье июня в устье Финского залива подорвался крейсер «Максим Горький», а эсминец «Гневный» затонул.

— И не мудрено! — воскликнул Савчук. — Балтику фашисты засорили изрядно: выбросили более двадцати пяти тысяч мин лишь за год. И что делали, стервецы? Ставили мины на мелководье, в акваториях портов. А тралов против магнитных мин у нас не было. В июле сорок первого вызвали меня в штаб флота, дали краткое описание баржи, оборудованной для траления магнитных донных мин на Черноморском флоте, и сказали: «Изучи — и внедри у нас». Это уже потом изготовлен был безобмоточный трал...

— Ну и что, катера оборудовали?

— Катера? — Рудин усмехнулся. — Где их взять было столько! Металлические баржи рельсами наполняли, всяким железом, а буксировали деревянными тральщиками. На моих глазах один такой тральщик подорвался... — Адмирал ненадолго умолк в раздумье. — А знаешь, Женя, мы умудрились применять против мин и «морские охотники». На полном ходу они создавали шумы, и мины взрывались. Труднее пришлось с минами, у которых был комбинированный взрыватель. Вытраливали их электромагнитной баржой. Катер-охотник сопровождал ее и создавал акустическое поле.

— А мы на Севере нередко уничтожали мины глубинными бомбами, сбрасывая их с кораблей, — сказал Савчук. — Тоже досталось...

Адмирал замолчал. Быть может, вспомнил он тот огненный рейс, когда пришлось ему участвовать в перебазировании флота из Таллина в Кронштадт. Между островами Керн и Вайндло немцы выставили около двух тысяч мин, а следовало провести здесь около двухсот кораблей и судов. Днем 28 августа корабли снялись с якорей. Флагманским в конвое шел штабной корабль минной обороны флота «Ленинград-совет».

— А знаешь, кто был его командиром? — Рудин сел на диван. — Амелько, нынешний адмирал. А я был рядом. Помню его слова: «У нас, матросы, один курс — Кронштадт. Мин у нас на пути предостаточно. Но мы проведем корабли. Должны провести!» Так вот, слушай дальше. Идут, значит, корабли за флагманом. И вдруг взрыв. В трале соседнего тральщика рванула мина. Но самое страшное было впереди, когда под вечер, миновав остров Керн, корабли вошли в плотное минное заграждение. Что тут было!.. Тяжко даже вспоминать. Несколько тральщиков подорвалось и затонуло. Многих моряков так и не удалось спасти. А тут с мыса Юминда бьют по нам фашистские орудия. Крики, стоны, мольбы о помощи. Только что сделаешь? А когда совсем стемнело, еще хуже нам пришлось. Тралы подсекали мины, а расстреливать мы их не могли — не видно было.

— И корабли рядом...

— В том-то и дело. Пришлось застопорить ход и стоять до утра. А на рассвете мы не могли сразу сняться с якоря: всюду у бортов мины. Матросы их шестами отталкивали... Добрались до острова Вайндло, а тут налетели самолеты и давай нас бомбить. В тральщик угодила бомба, меня задел осколок... — Рудин сделал паузу. — На этом переходе мы потеряли немало кораблей, но спасли основные силы флота. Блокировать минным оружием наш флот фашистам так и не удалось. Не удалось это им сделать и на Черноморском флоте. На минах подорвались лишь буксир, плавучий кран и эсминец.

— Я помню, — продолжал адмирал, — как вскоре на флот прибыла группа ученых из Ленинграда во главе с Курчатовым. Вместе с флотскими минерами они разгадали секрет устройства новых немецких мин, нашли способы их траления. Но это далось дорогой ценой, люди жертвовали жизнью — у каждой мины было хитрое защитное устройство. — Рудин немного помолчал. — И все же немцы обогнали нас в минном деле и сумели сохранить секрет.

— Не знаешь, как случилось? — удивленно сказал Савчук. — Мы собирались бить врага на его территории, то есть только наступать. Это определялось и нашей военной доктриной.

— Неубедительный довод, — возразил Рудин. — Мины нужны и наступающему. Немцы ими немало урона нам причинили. Дело не в доктрине.

— Конечно, главная причина не в ней, — вздохнул Савчук. — Просто у нас еще не было больших возможностей, чтобы создать все необходимые средства борьбы на море. А что касается доктрины, я за решительные действия в войне, за наступление, но в сочетании с сильной обороной! Но кое-кто об этом тогда забыл...

— Кто же, Сталин?

Савчук насмешливо скосил глаза.

— В свое время было модно во всех грехах обвинять Сталина. И ты к этому клонишь? Нет, и без Сталина у нас было кому отвечать за разработку военной доктрины. Но главное ведь не это, главное, что мы победили. Помнишь, праздничный приказ Верховного Главнокомандующего по случаю Дня Военно-Морского Флота в сорок пятом? В нем были такие слова: «Военно-Морской Флот выполнил до конца свой долг перед Родиной». Я. как моряк, этим горжусь!

Савчук закурил. Он подумал о том, что самая дальняя дорога начинается с первого шага. И в ученом мире нечто подобное; самое сложное и грозное оружие начинается с малого. И когда они заговорили о минном оружии, Савчук не мог не вспомнить, что самую уникальную конструкцию подводной лодки придумал русский генерал Шильдер.

— Генерал, да еще инженерных войск, — заметил Рудин.

Савчук сказал, что на этой лодке интересно срабатывала мина. Она висела на гарпуне, в носу лодки. По замыслу конструктора, гарпун вонзался в борт вражеского судна, лодка давала задний ход, разматывая за собой тонкий электропровод. И когда она уже находилась на безопасном расстоянии, нажималась кнопка, и ток от гальванической батареи взрывал мину. Примитивно, конечно, но для того времени мина считалась совершенством.

Рудин ничего не ответил, он подошел к карте, висевшей на стене, и устремил взгляд на Арктику.

— Ты не читал книгу Джорджа Стала, бывшего командира американской подводной лодки «Морской Дракон»? — неожиданно спросил адмирал.

— Как же, читал. Это ведь он совершил поход подо льдами Канадского архипелага к Северному полюсу.

— Да, да, верно. — Рудин кивнул на карту. — Видишь Арктику? Так вот, по словам Джорджа Стила, подводные лодки могут вести огонь баллистическими ракетами из Арктики прямо в сердце Северной Америки или Евразии. Главное — Арктика как стартовая позиция очень удобная, подводные лодки укрыты ледовой шапкой полюса. А раз так, то, мол, Арктика становится потенциальным океанским театром боевых действий. Чуешь, куда он клонит? И не случайно, что в последние годы натовские подводные лодки все чаще заходят в самые отдаленные точки Мирового океана. Джордж Стил призывает лучше изучить Арктику, на случай боевых действий. Я читал его книгу, — продолжал Рудин, — и вспомнил, как в феврале тридцать восьмого года подводная лодка «Красногвардеец», под командованием старшего лейтенанта Виктора Котельникова, шла на выручку папанинцам. Мы держали связь с лагерем полярников и были в курсе событий. Шли в надводном положении. Был сильный шторм. На одном из участков пути появились огромные массивы льда. Вот тогда-то «Красногвардеец» совершил первое подледное плавание под арктическими льдами на глубине пятидесяти метров. Так что Арктика нам не в новинку. Да, — спохватился адмирал, — я тебе хотел что-то показать...

Он достал из портфеля пожелтевшую фотокарточку. На ней Рудин был заснят вместе с каким-то капитаном 3 ранга.

— Кто это? — спросил Савчук.

— Мой крестник по Балтике Саша Маринеско...

Савчук немало слышал об этом командире знаменитой подводной лодки С-13. Это он, Маринеско, в условиях жестокого шторма на Балтике в конце января 1945 года смело торпедировал фашистский лайнер «Вильгельм Густлов», на борту которого было около шести тысяч гитлеровцев, половина из них составляла цвет немецкого подводного флота. Лайнер вышел из Данцига в сильном охранении кораблей. Но советский командир лодки Маринеско сумел перехитрить врага. Гибель «Вильгельма Густлова» потрясла Гитлера. В ярости он приказал расстрелять командира конвоя, а в Германии был объявлен трехдневный траур. Вскоре после этого, 9 февраля, Маринеско потопил транспорт «Генерал Штойбен»; вместе с судном ушли в пучину три тысячи шестьсот гитлеровских солдат и офицеров. За один только поход экипаж лодки уничтожил восемь тысяч гитлеровцев!

— Недавно я прочитал книгу «Гибель «Вильгельма Густлова», которая издана в ФРГ, — продолжал Рудин. — Написал ее Гейнц Шен, бывший гитлеровский офицер, который был на лайнере и чудом спасся. Так вот, он пишет, что, мол, если считать этот случай катастрофой то это, несомненно, была самая большая катастрофа в истории мореплавания, по сравнению с которой даже гибель «Титаника», столкнувшегося в тринадцатом году с айсбергом, — ничто. Гейнц Шен прав, ведь на «Титанике» погибли лишь тысяча пятьсот семнадцать человек.

— Ты его хорошо знал? — спросил Савчук. — Сашу?

— Очень даже. — Рудин спрятал фотокарточку в портфель. — Это мне вчера ребята прислали. Если все будет хорошо, то осенью съезжу на Балтику. Есть у меня задумка написать о лодке книгу.

Оба замолчали.

— Однако ты тоже не спешишь домой, — заметил Савчук, посмотрев на часы. — Уже скоро двенадцать.

— Не спешу, да и что делать дома одному? Жена защитила докторскую, сейчас на Кубе. Уехала на три месяца.

Рудин сказал, что пока на заводе изготовят опытный образец мины, пройдет с месяц, если не больше, и, конечно же, Савчук тоже может отдохнуть.

— Поезжай в Сочи. Погода там сейчас отличная.

Рудин подошел к окну. Далеко в ночной темноте на Ленинских горах светились огни.

В кабинет вошел дежурный и доложил, что адмирала вызывает к телефону главком. Рудин взял фуражку и вышел.

Савчук остался один, устало поглядел на прибор. А что, если опять закапризничает? Ну что ж, так, видно, бывает и у других конструкторов. Не сразу был построен и космический корабль. «А все же сделаю как надо. И мина будет!» Савчук стукнул ладонью по столу, да так, что услышали в другой комнате, и сразу же к нему вошел дежурный.

— Вызывали? — спросил он.

Савчук нашелся:

— Где Рудин?

— Адмирал уехал.

Савчук встал.

— Пора и мне.

Он оделся и вышел. Машина стояла у подъезда. Савчук велел ехать на дачу. Ему было неловко от мысли, что, наверное, Маша не дождалась его и уже спит. Утром она обязательно спросит, почему задержался и почему не позвонил ей. Позвонить бы мог — позабыл. Но Маша должна его понять. Сама ведь говорила, что легче операцию сделать, чем изобрести прибор.

Вскоре «Волга» свернула с шоссе и въехала в лес. У дачи Савчук вылез из машины, поблагодарил шофера и, застегивая пальто, торопливо пошел по узкой тропинке к крылечку. В окне он увидел свет. «Наверное, уснула, а свет выключить забыла», — подумал Савчук.

Открыв дверь, на цыпочках вошел в комнату. Неожиданно раздался голос жены:

— Я все слышу, можешь не прыгать...

— А я полагал, что спишь, — отозвался он и вошел в кабинет.

На полу стоял мольберт, и Маша медленно и осторожно наносила на холст краски. Она уже почти заканчивала картину. С холста на Савчука смотрел капитан-лейтенант Василий Грачев. Он стоял на мостике подводной лодки. Вдали за его спиной неуемно пенилось море. Солнце висело над скалой, и его оранжевые лучи освещали все вокруг — и море, и бухту, и корабли, и даже лицо командира лодки. Лицо было цвета бронзы, волевое, энергичное. Таким оно запомнилось Савчуку навсегда. И сейчас он будто наяву видел Грачева, слышал его звонкий голос... В тот роковой день, когда лодка затонула, Грачев был особенно веселым — торпедировали фашистский транспорт! Лодка погрузилась, чтобы уйти от кораблей охранения. Но они преследовали ее. Глубинные бомбы рвались все ближе и ближе. Но Грачев перехитрил врага. Лодка находилась в районе сильного течения. Командир приказал боцману нырять на большую глубину. А потом инженер-механик выпустил немного масла. Течением его отнесло в сторону, и немцы, обнаружив на поверхности масляные пятна, прекратили преследование. В тот день наша разведка перехватила радиодонесение командира конвоя об «уничтожении» советской подводной лодки.

— Ты о чем задумался? — спросила его жена.

— О Васе Грачеве... Столько лет прошло, а все не могу свыкнуться с мыслью, что его нет.

Маша отошла в сторонку.

— Похож? — спросила она.

— Как живой. Ох и обрадуется Любовь Федоровна подарку.

— Ты когда едешь в Сочи? — спросила Маша.

Он сказал, что завтра получит путевку в санаторий, а дня через два можно брать билет.

— На самолет?

— Нет, Маша, поеду поездом, — он устало присел на стул. — Заеду к жене Грачева, отвезу ей картину, может быть, какая помощь ей нужна.

— Да, конечно, — согласилась жена.

Савчук сообщил ей новость — командиру героической лодки скоро поставят памятник. Там, на Севере, в бухте. Уже есть решение командования флота. Летом скульптор поедет туда.

— А деньги? — спросила жена.

— Флот выделил. И часть моих. Лауреатских... Не возражаешь? Только ты уж, пожалуйста, Петру не проговорись.

Маша взяла кисть.

— Ну, ладно, иди отдыхай, а я еще посижу над картиной.

Савчук уже лег, когда жена вспомнила, что от Кати пришло письмо.

— Там оно, на столе, — сказала она.

Он уселся на краю кровати, включил ночник. Осторожно надорвал конверт.

«Дорогой Евгений Антонович!

Спасибо за подарок, я так была счастлива получить его именно от вас в день рождения. Сразу не смогла ответить. Вы уж не сетуйте, пожалуйста. Мне очень понравилось у вас на даче, и я хотела бы вновь приехать. Вы обещали съездить со мной в Ясную Поляну, где жил Лев Толстой. Не раздумали? Конечно же, нет, я вас знаю, вы очень добрый и хозяин своего слова.

И еще хочу сказать вам, что собираюсь замуж... Мама ничего не знает, это я только вам открылась.

Я долго не писала, потому что мама болела. Сейчас ей легче. Мама все о вас спрашивает. Вы собираетесь к нам?

А к вам я могу приехать? Не станет ли сердиться Мария Федоровна?

Простите за беспокойство, Евгений Антонович.

Катя-незабудка.

P. S. На днях я листала мамин альбом. В нем есть ваше фото в морской форме. Вы такой симпатичный! Теперь эта карточка у меня».

Савчук свернул листок и прилег на подушку.

«Просится в гости, — размышлял он. — Пусть приезжает. Но почему она думает, что Маша может рассердиться?»

Он позвал жену. Она присела рядом на стул.

— Тут есть и о тебе. — И Савчук протянул ей листок.

Маша читала письмо, а он не сводил с нее глаз. Прочитав письмо, сказала просто:

— Пусть приезжает. — Она улыбнулась. — И замуж ей идти пора. Девушка она хорошая, достойна большого счастья.

Савчук нежно привлек жену к себе.

— Я знал, что и тебе Катя приглянулась.

Маша вышла в другую комнату, а он загасил ночник и снова лег. Но ему не спалось из-за письма. У Юли, видно, был приступ. Она и раньше болела, но скрывала это. От нее долго не было вестей. Разве не могла написать? И фотокарточка Савчука не случайно попала к ней. Тогда, много лет назад, он полюбил Юлю, но судьба распорядилась по-иному. Он жалел, что она не стала его женой, но он был рад, что она нашла себе замечательного человека. Адмирал Журавлев очень был привязан к ней, и в Кате души не чаял. А как он страдал, когда во время практики в Саянах она упала со скалы и сломала себе ногу. В те дни на флоте проходили большие учения, и ему, командиру соединения, надо было все время находиться в море. И все же обратился к командующему флотом с просьбой разрешить слетать в Ленинград, где Катя лежала в гипсе...

До утра Савчук так и не уснул.


предыдущая глава | Тревожные галсы | cледующая глава