home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Мы не успели еще толком разобраться с маршрутом, которым колхозники рекомендовали нам двигаться, как в кабинет председателя ДОСААФ влетел какой-то запыхавшийся паренек с красной повязкой на рукаве и «ксюхой» на боку:

— Петр Сергеевич, разрешите?.. Ой! Там… Там… Домостроев приказал пионеров срочно в Краеведческий музей везти! Там такое!..

Я не успел еще ничего сообразить, а уже на ногах и в руках трофейная «Гроза». Клацнул взводимый затвор…

— Охолони, мальчик! — Никольский поднялся во весь свой немалый рост и навис надо мной, словно гигантский медведь, что с недавних пор все чаще появляются в наших лесах. — Неизвестно ведь, что случилось. Говори толком, — обернулся он к парню, — что там?

Лицо у парня обиженно вытягивается. Сбиваясь и запинаясь, он бормочет, что Домостроев ничего толком не сказал, а только велел, чтоб пулей… чтобы прямо сейчас… немедленно… а почему — он и не знает.

— Стрельба была? — грозно спрашивает паренька Метелкин.

— Какая стрельба? — паренек теряется еще больше. — Где?

— В пи… то есть в Караганде! Ты что — контуженный?!

— Послушай, что ты мямлишь, как отказник на допросе? Ты комсомолец или где?! — рычит на него Сергачев. — А ну, подтянись и четко доложи: что там, во имя всех святых, стряслось?!

Парень встал по стойке «почти смирно», одернул камуфляжную куртку, перебросил автомат на грудь. Вдохнул побольше воздуха:

— В Краеведческом что-то произошло. Пионеры кричали так, что за километр слышно было. Туда на «уазике» примчались Домостроев и Гольчукова на своей «волге». Я был назначен сегодня в музей. Начкар приказал взять мотоцикл — и за пионерами, в Правление. Все.

— Так, — Никольский поворачивается ко мне. — Ну и чего ты дергаешься? Что, думаешь у нас тут засада? Специально на пионеров поставленная?

Так я не думаю. Но все равно: случилось что-то совершенно непонятное, раз наши в музее орать стали. Надо ехать, разбираться.

Негуляев, судя по всему, придерживается того же мнения, потому как убрал «стечкина» в кобуру и теперь выжидательно на меня смотрит.

Я ставлю «Грозу» на предохранитель и обращаюсь ко всем присутствующим:

— Едем?..

Когда мы подъехали, около музея, который находится в усадьбе «Муромчанка», уже собралась изрядная толпа. Возле дверей стоят «уазик» — видавший виды, но, должно быть, надежный, и почти новая, несмотря на свой изрядный возраст, «волга» серого цвета. Увидев ее, Негуляев хмыкает. Я заинтересованно наклоняюсь к нему, и он тихонечко поясняет:

— Леш, а у Махрова — тоже серая «волга». Они чо, сговорились?

В сопровождении Никольского, Метелкина, Сергачева и Главного лесничего — Зиля Ильдаровича Шакирова, который в колхозе отвечает не столько за охрану лесов, сколько за оборону границ, мы быстро входим в музей. Зал, еще один зал, лестница, зал…

— Леша! — навстречу мне кидается Чайка. — Лешенька, Лешенька, ты посмотри! Ты только посмотри, что у них тут!..

Она вцепляется в рукав моей юнгштурмовки и тащит меня к витрине. Ну и что? Старые фотографии, еще дотемных времен… ЧТО-О-О?!!

За стеклом витрины лежит фотография, которой здесь просто не должно быть! Мы все — все сколько нас тут ни есть хоть один раз в жизни да видели ее. А некоторые — я в том числе — видели эту фотографию неоднократно…

Это фотография из кабинета Деда Афгана. Она стоит на его столе, и изображены на ней полдесятка солдат Советской Армии с Дедом Афганом — тогда еще просто капитаном Остапенко — посередине. Это он снялся со своими солдатами в Афганистане. У них за спиной — боевая машина пехоты, в руках — автоматы, пулеметы, на головах — смешные шляпы-панамы со звездочками… А что под фотографией написано? ЧЕГО?!!

Надпись под фотографией гласит: «Первоколхозники Семен Николаевич Кузнецов и Федор Иванович Литвяк с боевыми товарищами во время выполнения интернационального долга в Народно-Демократической Республике Афганистан. 1986».

Вот так… Значит… Ого-го… Ну…

Вот такие мысли, а вернее — их обрывки носились в моей голове, когда…

— А ну-ка, расступись, товарищи, позвольте-ка пройти — раздается звучный голос и на пороге зала появляется Домостроев.

Рядом с ним с трудом переставляет ноги о-очень пожилой человек — совсем старик. Он опирается на палку и при каждом шаге тяжело отдувается — сказывается подъем по лестнице. Голова с пергаментной кожей, венчик седых волос, подслеповатые глаза… Домостроев осторожно поддерживает его за локоть, а сзади виднеются две женщины в белых халатах. Врачи. Интересно, что им здесь надо? И кто это вообще?..

— Разрешите, товарищи пионеры, представить вам персонального пенсионера союзного значения, первоколхозника и боевого соратника Деда Афгана — Вождя и Основателя Пионерии — произносит Владимир Алексеевич, остановившись перед нами не доходя пары шагов.

— Литвяк Федор Иванович — неожиданно твердым голосом представляется старик. — А вы, внучата, значит ротного нашего огольцы? Эк Евгень Ваныч потрудился… Это скольких же детишек настрогать смог, что внучат поболе взвода? Ну да помню, как же… Охоч он был по женской-то части, охоч…

И, недоговорив, старик заливается сипловатым смехом. Домостроев принимается объяснять ему, что мы — не родные внуки и внучки Деда Афгана, но это не имеет никакого значения. По крайней мере — для нас!

— Дедушка, а вы с Дедом Афганом вместе долго воевали? — спрашивает Чайка нерешительно.

— А? Ну, как сказать: вот как в нашем полку командиром подполкана Долича поставили, так и я приехал. А было это, стало быть, в восемьдесят пятом — он переводит дух. — А в восемьдесят шестом, уже перед самым дембелем, я в госпиталь загремел, в самый Ташкент. Так что года полтора, внучка, года полтора… Ничего плохого про него не скажу: дельный был ротный. Уважали мы его — надежный был мужик. Потом я его еще в девяносто восьмом встречал, аккурат за месяц до дефолта… Посидели, выпили, вспомнили ребят…

— Дедушка, а вы тоже десантником были? — вылезает с вопросом Сенька Добровольский.

— Почему десантником? — изумляется первоколхозник. — Я в мотострелках служил, как и Евгений Ваныч, светлая ему память. В триста девяносто пятом мотострелковом полку двести первой мотострелковой дивизии.

Как так? Дед Афган же вэдэвэшником был? Может, это — не тот? Может, другой?..

Ну да! А фотография? И, кстати, если уж на то пошло: я ж картинки видел старинные. Десантники в голубых беретах ходили, а эти все — в панамах. И фотографии Деда Афгана — то в панаме, то — в фуражке, то — в каске…

— Нет… Переживал ротный, конечно, что не в десантуре он служит. Все рвался доказать, что зря его в Рязань не приняли. Вот и занимался, тренировался… Сперва сам, а потом и за солдат взялся… Нас так выдрочил, что мы, когда схватились с десантерами — так их отму… — он сбивается и смущенно кашляет, но тут же выправляется, и гордо заканчивает, — ремнями их километра три гнали. А то и больше.

— Леш, — тихо шепчет Катя, — это ж надо обязательно нашим сообщить. А то получается, что мы сами Деда Афгана оболгали… Надо, чтоб все правду узнали…

Ага, правду… Интересно, а как с памятником быть, который в столице — Галиче стоит? Там Дед Афган, между прочим, в берете десантном изображен. Памятник переделывать? А бюсты, там где он тоже в берете? Изъять? Это сколько ж работы впустую?.. Кому такая правда нужна?..

Но все равно: встретить живого соратника Деда Афгана, это, я вам доложу… Ну, вот как если бы к Алеше-найденышу один из этих… как их там… «пап под столов», что ли?.. Нет, вроде как-то не так… Автостолов?.. Тоже не то… В общем, если бы к нему привели одного из тех, кто его Христа живым видел и под его командой служил. Представляю, что бы было!..

Мы мучили старика бесконечными вопросами, требовали самых мельчайших подробностей и даже самых незначительных фактов, пока, наконец, после полутора часов бесконечных расспросов, вопросов, восхищений и восторгов, не вмешались врачи, которые заявили, что Федор Иванович устал, что ему немедленно необходимо отдохнуть. Мы расстались, получив от старика заверения, что при первой же возможности он отправится в Пионерию, посетить мемориал Деда Афгана и встретится с нашими ребятами. Он уходил, тяжело приволакивая ноги, опираясь на свою палку, отдуваясь после каждого шага, а мы стояли под салютом и, замерев, смотрели, как перед нами идет наша славная история…

Должно быть, Федор Иванович успел покинуть не только зал, но и само здание музея, когда нас, наконец, отпустило. Мы зашевелились, мальки уже начали переговариваться, и тут к нам подошли Никольский и Метелкин:

— Вот что, товарищи, сейчас решено отвезти вас на МТС, на речной порт. Там вы кое-что увидите, а после этого уже будем дальше решать вопрос с вашим движением в Артек.

И мы поехали…

Ехать оказалось довольно долго — около часа. Везли нас по хорошей прямой дороге, не только засыпанной щебнем, но кое-где даже забетонированной. В конце одного из таких забетонированных участков большая группа людей старательно выравнивала дорогу, подсыпала гравий, а человек пятьдесят, впрягшись в дорожный каток, с равномерным уханьем тащили его, трамбуя полотно. Человек тридцать колхозников с оружием наперевес стояли по сторонам, наблюдая за порядком…

Наш сопровождающий Иван — крепкий парень примерно моих лет, но с комсомольским значком на груди — махнул рукой и сообщил:

— Лишенцы. Из Магадана.

— Откуда?!

— Ну, из Магадана, — и, видя наше изумление, пояснил, — Усадьба у нас есть такая, Магадан. Лишенцы там живут.

Из дальнейшего рассказа мы выяснили, что усадьба Магадан состоит из центра — собственно Магадана и выселок — БАМа, Колымы, Норильска и, напомнивших нам о далеком доме, Соловков. Лишенцев распределяют по выселкам, и там, под строгим конвоем, они ударным трудом встают на путь исправления. Вот эти, к примеру — бамовцы. Они дороги строят…

Неожиданно со стороны раздались крики, шум и мы, словно по команде, повернулись туда. Иван заколотил ладонью по крыше кабины, машина затормозила. Сзади встал второй грузовик с остальными. В ответ на наши вопросительные взгляды, Иван коротко кивнул и первым выпрыгнул из кузова.

Мы подошли к нескольким колхозникам, с трудом удерживавшим смуглого седоватого мужчину лет тридцати в камуфляже и тюбетейке, изо всех сил рвавшегося к нескольким таким же смугловатым седоватым мужикам в брезентовых робах, оттесняемых в сторону двумя автоматчиками. Иван, на рукаве которого красовалась нашивка замбрига — заместителя бригадира, шагнул вперед:

— Чего случилось, товарищи? О чем шумим?

Мужчина в камуфляже рванулся к Ивану:

Один из мужчин в робах вдруг бросил что-то на непонятном языке, от чего человек в тюбетейке еще сильнее забился в руках державших его товарищей. Иван хотел что-то приказать, но к нам уже подлетел верховой, спрыгнул с коня и остановился перед «тюбетейкой»:

— Что опять стряслось? — выслушав сбивчивый рассказ, распорядился — Этим выдать лопаты и вон туда, к березкам. Иргашев, давай-ка сюда…

Он вытащил из планшета лист бумаги с отпечатанным текстом.

— Подтверждаешь, что лишенцы номер два-сто тринадцать, шесть-семьсот одиннадцать и четыре-пятьсот девяносто три злостно уклоняются от исправления, оскорбляют колхозников и колхозный строй, упорствуют в своих враждебных заблуждениях? Подпиши здесь… Десятник! Подтверждаешь? Подпиши… Товарищ замбриг, вы присутствовали? Нет? Извините… Варенцов! Присутствовал? Подпиши…

Он расправил лист с подписями. Затем повернулся к остальным:

— По решению тройки, утвержденному начальником охранного звена Якушевым, лишенцы номер два-сто тринадцать, шесть-семьсот одиннадцать и четыре-пятьсот девяносто три признаны виновными в клевете на колхозный строй и колхозников, в уклонении от советского строительства, в ведении подрывной деятельности против Советской власти. Приговор: лишенцы номер два-сто тринадцать и четыре-пятьсот девяносто три — высшая мера социальной защиты, лишенец номер шесть-семьсот одиннадцать — сорок пять суток штрафного режима. Приговор привести в исполнение немедленно.

— Товарища звеньевой, — Играшев подался вперед, — разрешите мне?

— Нет, Алишер — Якушев положил руку на плечо «тюбетейке», — а то это будет уже не социалистическая законность, а примитивная месть. Варенцов, Петрушин, Славук — исполнить, старший — Варенцов. Номера шесть-семьсот одиннадцать использовать при копании ямы, связать потом.

Трое названных выдернули из толпы лишенцев тех самых — смуглых, и повели их к стоявшей в стороне группе берез. А Звеньевой Якушев повернулся к нам:

— Вы, товарищи пионеры, не подумайте: у нас такие чэпэ — редкость. Хотя, конечно, бывают…

Он немного помолчал и продолжил:

— Алишера жалко. Он уже семь лет, как полноправный колхозник, три почетные грамоты, благодарность от Правления, а тут — такое.

— Товарищ звеньевой, а он что — не из колхоза? — не удержавшись, спросил Тихонов, хотя и так было понятно, что Иргашев — не местный.

— Нет, он из Узбекистана. Да вон, хотите — поговорите с ним сами. Алишер! Алишер!

Иргашев подходит к нам. Он уже почти успокоился и теперь, широко улыбаясь, протягивает руку и старательно выговаривает:

— Здравствуйте, товарищи пионер, здравствуйте. Иргашев Алишер, старший колхозник…

Он охотно рассказывает нам, как одиннадцать лет тому назад попал в плен бригаде «Комсомольского прожектора», как после четырех лет лишенства был переведен в колхозники, как вступил в комсомол, а потом — и в партию, как ходил за зипуном в Узбекистан и Таджикистан, как был ранен, получил первую почетную грамоту, влюбился, женился. Он производит впечатление доброго и хорошего человека, о чем мы ему и сообщаем. Он улыбается еще шире:

— Обратно с Артек пойдете — к нам в дом приходите. Плов сварю — никогда такой не кушали!

В этот момент сухо трескают очереди. Возле берез стоят трое колхозников, а один лишенец зарывает невидную отсюда яму. Вот так…

… Мы едем дальше. Дорога взбегает на холм, откуда открывается вид на Оку. У берега — пристань, возле которой застыли два странных корабля, с вытянутыми, похожими на акульи морды, носами. На них видны башенки с пулеметами или мелкокалиберными пушками. А дальше…

Я протер глаза. Не может быть. На воде лежал очень большой — много больше кораблей — странный самолет. В передней части какие-то трубы — возможно, двигатели. На верхней части фюзеляжа тоже башенки с пулеметами. Огромный, просто исполинский самолет кажется сказочным, но сколько я не щурюсь и не зажмуриваюсь, — он не исчезает…

— А это товарищи пионеры, наши «Ракеты» и наш «Лунь», — сообщает Иван. — Нам — туда.


Глава 4 | Будь готов! | Глава 6