home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Королева бала

— Прошу меня извинить, господин Шафрот, — приближаясь к столу, по-английски проговорила Надежда Сергеевна. — Я не устояла перед ее настойчивостью. Это моя дочь Александра. Она мечтала познакомиться с вами. Но, увы, это оказалось возможным лишь на ваших проводах.

— О-о! — отозвался Вилл Шафрот. Он с юношеской живостью взглянул на девушку, остановившуюся в дверях кабинета. Госпожа Ильинская могла щебетать все что угодно, все равно ее слова проносились мимо его сознания. Какие глаза!.. Черные, блестящие и, черт возьми, они небезразлично смотрят на него. Вилла Шафрота! Что-то в них есть такое… Нет, даже в английском с его богатейшей лексикой не отыскать нужных слов. Хороша-а… Желтая шелковая шаль накинута на обнаженные плечи, короткое платьице-туника держится на тонюсеньких бретельках… А стройные ножки в черных чулках, эти высоченные каблучки — они делают незаметным маленький рост. А как раскованно держится!

Эх, знал бы мистер Шафрот, чего стоила Шурочке эта непринужденность! Никогда еще в жизни она так не трусила, как сейчас. Невнятно, словно через подушку, донеслись до нее слова плотненького американца:

— Мери Пикфорд, право…

Он вышел из-за стола и направился было к Шурочке, но вовремя спохватился. Повернул к Надежде Сергеевне и коснулся губами ее руки, блеснув изумительным пробором. Только затем подошел к дочери, которая так и замерла изящной статуэткой у двери.

— Вы очень похожи на свою мать, А-лек-сан-дра, — выговорил он, целуя руку Шурочке.

— О да, мистер Шафрот, и я ужасно горжусь нашим сходством, — также по-английски ответила Шура, продолжая робко смотреть на него и чувствуя, как все плывет у нее перед глазами.

— О-о! — от удивления сочные губы главы американской миссии сложились в трубочку. — Мисс говорит на языке Шекспира? Чудесно! Алек-сан-дра… — со вкусом повторил он и покрутил головой.

Шура вымучила улыбку и опустила глаза.

Надежда Сергеевна, волнуясь, смотрела на дочь. Изумлялась: откуда у нее такое?! У резкой, порывистой девчонки? Она не успела спросить у дочери, где та раздобыла свой маскарадный — иначе и не назовешь — наряд. Мать и дочь встретились у входа в особняк АРА всего десять минут назад. Раздеваясь в гардеробной, они успели перекинуться несколькими незначащими фразами — вокруг были разряженные гости господина Шафрота. Словно светский раут десятилетней давности. Снова офицерские мундиры, правда, не по-русски мешковатые: американцы любят одеваться свободно. Снова галстуки и стоячие воротнички. Снова длинные вечерние платья довоенных лет. Только три-четыре молодые женщины пришли в современных, не слишком приличных, по мнению Надежды Сергеевны, коротких платьицах с нелепыми бантами и поясами ниже талии. Сама она оделась на банкет с элегантной простотой: темное шерстяное платье и шелковый, того же тона, цветок у плеча. Вдове полагается выглядеть скромно. Однако же Ильинская — личный секретарь самого Шафрота, ей не пристало походить на пролетарскую замарашку. На правой руке у Надежды Сергеевны висела на ремешке узкая театральная сумочка, отделанная стеклярусом. Целуя секретаршины пальцы, Шафрот не мог не заметить ее.

— Проходите же, мисс Алина! Вы позволите так вас называть? — чуть наклонив голову, он плавно показал ей на бархатное кресло и продолжил приглашающий жест, обернувшись к матери. — Вы говорите со мной на моем родном языке, а я хотел бы сказать вам по-русски… — Щеточку усов растянула улыбка: — Отчи чиор-нии, отчи ста-ра-сс-нии, отчи джгутчии и прэ-кра-сснии…

Шурочка напряженно улыбалась. Шафрот расхохотался, Надежда Сергеевна чуть наморщила напудренный нос.

— Я знаю, что означают по-русски эти слова, — сказал с чувством Шафрот. — У вас и у вашей матери именно такие глаза.

Надежда Сергеевна покосилась на огромные напольные часы с бронзовыми фигурками: до начала праздничного вечера оставалось минут пять-десять, не больше. Она незаметно сняла с руки ремешок и судорожно сжала сумочку сразу вспотевшей ладонью. Как хорошо, что Шафрот усадил их в кресла! Сейчас она сунет сумку между спинкой и сиденьем. Вряд ли кто ее увидит. А как она туда попала? Нечаянно завалилась в щель…

Тем временем Шафрот вернулся за стол, усеянный бумагами, и принялся быстро сгребать их, собирая в одну растрепанную стопу.

— Бумаги, бумаги! — рисуясь, горестно воскликнул он. — Они убивают все время, то есть саму жизнь. И вчера, и позавчера, и, увы, сегодня. Я вынужден даже спать с ними… — Он захохотал, сверкнув безукоризненными зубами. — Вот, мисс Алина, полюбуйтесь! — И снова плавным, широким жестом он указал на диван, на горы канцелярских книг, стопу бумаг на столе, на три, а может, и четыре кожаных чемодана в углу кабинета.

Мягко, без малейшего звука, отворилась дверь. Она пропустила Александра Васильевича Бородина, одного из заместителей директора РАКПД, эсера и — о чем знали все — бывшего члена Учредительного собрания. Он был в визитке и белоснежной рубашке с широким галстуком.

— Господин Шафрот! — Бородин повернулся к Ильинской. — Переведите, прошу вас: пора к столу! Приехали советские гости… Карклин, Елисеев, один из губсоюза. Время начинать.

Шафрот выслушал перевод и закивал.

— Принимайте, рассаживайте. Я буду через три минуты. И… вот что: позаботьтесь, чтобы миссис и мисс Ильинские получили места невдалеке от меня.

Надежда Сергеевна, а за ней и Шурочка встали. Ильинская заметила, как на миг встретились взгляды ее дочери и Шафрота, и стиснула зубы. Надо стерпеть… А что-то еще дальше будет, о господи?!

«Нет, — подумала она, — когда будет проходить от стола к двери, сумочку он не увидит».

…Вилл Шафрот ценил пунктуальность: ровно через три минуты зал разразился рукоплесканиями. Зал приветствовал главу американской миссии АРА, который входил в банкетный зал, чтобы проститься со своими служащими, с голодной, грязной, опостылевшей ему Самарой, с колючими советскими властями, а возможно, что и с Россией. Он поприветствовал вставших из-за стола гостей добродушно-отеческим мановением крупной ладони и прошествовал вдоль аплодирующего зала. Мельком зацепил взглядом Шурочку и приблизился к своему месту во главе длинного, кувертов на пятьдесят, праздничного стола. Жестом — уже двумя руками — он попросил гостей сесть. Обождав, пока не утихли шарканье ног и стук стульев, он, подобно проповеднику, поднял вверх руку и проникновенно заговорил:

— Бог, милосердие, любовь объединили нас здесь сегодня, господа и товарищи, хоть это и несколько непривычно, звучит в стране, где исповедуется атеизм. И все же я повторю: да, бог, милосердие и любовь… Никогда еще активность сострадания человека к человеку не обнажалась так открыто, так ярко и предметно, как в эти страшные месяцы голода…

Надежда Сергеевна — место ей Бородин отвел не то чтобы неподалеку, а рядом с Шафротом — при первых же звуках его патетической речи тоже встала и, держась на полшага позади, громко переводила. Шуру Бородин посадил между матерью и преемником Шафрота господином Аллейном, человеком неопределенного возраста, сухощавым и чванливо молчаливым. Она чувствовала, как волнуется Надежда Сергеевна, и знала, что переживания ее вызваны совсем не напыщенной похвальбой шефа. «Она не боится, ей стыдно делать то, о чем мы ее попросили, — с жалостью думала Шурочка. — Дома с ней случится истерика, и некому будет ни успокоить, ни даже подать воды…»

Речь Шафрота для банкета была длинновата, и сентиментальный его пафос заметно поднадоел всем. Сухонький Карклин неподвижно смотрел в пустую тарелку, так ни разу и не подняв глаза на Шафрота. Елисеев из Помгола и черноусый здоровяк из губсоюза вежливо сдерживали улыбку. Кое-кто из американцев перешептывался. Один из них, набриолиненный красавчик в табачного цвета френче, поймал взгляд Шурочки и хамовато подмигнул.

Но вот господин Шафрот все-таки закончил свою утомительную речь и под аплодисменты, в которых утонул перевод Надежды Сергеевны, сел. Хлопнули пробки, шампанское зашипело и хлынуло в бокалы. Шафрот, промокая платком вспотевший лоб, снисходительно слушал, как его расхваливал от имени служащих АРА Бородин, а затем от имени голодающих масс явная подставка — жеманная старуха в крестьянской одежде, очевидно из бывших актрис. Перевод краткого и энергичного выступления Карклина, отметившего заслуги АРА в спасении голодающих детей в Самарской губернии, Шафрот выслушал настороженно. Зато остальным спичам он уделял уже самый минимум внимания. Смуглые Шурочкины плечи сильно отвлекали Вилла Шафрота от комплиментов, которые отвешивали в его адрес люди с бокалами в руках. Люди, с которыми он уже завтра днем не будет иметь ничего общего. А юная красавица… «Гм, — думал он, — а почему бы ей не сделать сегодняшний вечер истинным праздником?»

Перерывы между тостами стали чуть продолжительнее. Лязганье вилок и ножей, разделывающих колбасы, ветчину, паштеты, заливную стерлядь, балыки и копчености, бульканье льющихся в бокалы янтарных и рубиновых напитков, становящееся все большим оживление в разговорах соседей по столу… Банкетный шумок овладевал залом, и на желающего сказать очередную речь или даже тост уже косились.

Какая неловкость! Шурочка смотрела на свои пальцы: кажется, она нечаянно смазала тени, так искусно наведенные под глазами. Сердце, которое билось и без того учащенно, теперь прямо-таки затрепыхалось.

— Мама, у тебя есть зеркальце? — спросила она огорченно и… достаточно громко, чтобы ее интонацию уловил Шафрот.

— Зеркало… — смущенно пояснила Шура по-английски, когда тот с вопросительным участием повернулся к ней.

Он улыбнулся и развел руками: увы! Надежда Сергеевна взволнованно осматривала стул, приподняла край скатерти, взглянула под ноги…

— Сумочка… — расстроено пробормотала она, обращаясь к Шафроту. — Я оставила ее у вас в кресле.

— Я готов сходить за ней, — галантно осклабился американец.

— Что вы! — ужаснулась Ильинская и нервно улыбнулась. — Я схожу сама. Ключ, если позволите… — И она порывисто протянула Шафроту смугловатую, хоть и не столь свежую, как у Шурочки, руку.

Шафрот кивнул.

— Обещаю сберечь ваше сокровище… — Он расстегнул пуговицу на кармане френча, достал связочку ключей и двумя пальцами очень ловко сбросил с кольца нужный. — Надеюсь, вы найдете ее в кабинете.

Тень не тень, а подобие мимолетного недовольства промелькнуло в его глазах. Но лишь на миг.

— Пожалуйста!

Никто не обращал внимания на Надежду Сергеевну, когда она шла вдоль зала к дверям. Подвыпившие гости вставали, подходили друг к другу, но чаще всего к Шафроту. Кто-то из русских, по виду нэпман, привстав, пытался во весь голос втолковать американцу нечто приятственное сразу через несколько голов. Шафрот воспользовался случаем:

— Переведите, мисс Алина, что бормочет этот купец. И сядьте поближе, прошу вас. Приборы можно переставить.

Так и сделали: тарелочки, вилки и ножи поменялись местами. Американец и девушка оказались теперь рядом: И это было замечательно удобно для того, чтобы продолжить акцию «обольщение мистера Шафрота», от успеха которой зависела вся операция контрразведки ГПУ.

Не стоит забывать, что был еще один важный ее участник, а вернее, участница: сорокалетняя женщина в темном платье с шелковой розой у плеча. Задыхаясь от неистового сердцебиения, она быстро шла по длинному коридору, где курили и оживленно обменивались мнениями гости, проходила мимо пустых сейчас кабинетов с английскими и русскими надписями на дверях, мимо мраморной лестницы, мимо ниш с гипсовыми вазами… Шла туда, куда каждое утро приходила на работу, — в приемную своего шефа.

Приемная, как и коридор, была залита ярким электрическим светом — в АРА на экономию энергии смотрели свысока. Ильинская закрыла за собой двустворчатую застекленную дверь, прислушалась и подошла к другой — высокой, обитой красной кожей. Трясущимися руками вставила ключ в скважину, повернула. Потянула за ручку… Почему?! Дверь не отворялась! Она успела прийти в ужас, хотя тут же машинально повернула ключ на второй оборот. Дверь плавно открылась от слабого усилия… К окну! «Боже мой, боже мой», — шептала она, чувствуя, что близка к обмороку, суетливо делая то, что должно: придвинула стул к окну, взобралась на подоконник, открыла верхний, а затем нижний шпингалеты, рванула на себя раму. Раздался громкий треск отрываемых бумажных полосок. Внутренняя рама открыта, теперь за внешнюю. Верхний шпингалет, нижний шпингалет… Открывать раму уже нет сил. Но и необходимости нет тоже: контрразведчики ГПУ и Заволжского военного округа теперь легко откроют ее со двора…

Спрыгнув на пол, Надежда Сергеевна сунула ноги в туфли, бросилась к креслу, схватила сумочку… Все! Скорее назад, в зал! Если бы сейчас на пороге появился кто-то, пусть даже и не Шафрот, сердце Ильинской не выдержало бы…

О, да как же это?! Она уже затворяла за собой дверь, когда увидела, что внутренняя рама с обрывками бумажной ленты осталась открытой… Ильинская подбежала к окну, прикрыла раму, стало совсем незаметно.

Все! Бежать отсюда, из проклятого кабинета!

Но только не бежать! Необходимо взять себя в руки. — В таком состоянии показаться Шафроту нельзя.

Итак, ключ… сумочка… Хорошо бы плеснуть на лицо холодной водой… Походка, походка!.. Не надо спешить… «Все хорошо, все хорошо», — шептала она, а к горлу подступал комок, а в сердце кололо, кололо…

…Шура трусила, но уже не так, как тогда, в кабинете. «Представь, что это всего лишь любительский спектакль, — уговаривала она себя. — И у тебя роль коварной соблазнительницы кого угодно. Не думай, что это серьезно. Роль, всего лишь роль!..»

В зале было шумно. В углу хрипел граммофон, несколько пар, толкаясь боками, пытались танцевать шимми. Шафрот тяжело дышал. Ему давно хотелось расстегнуть верхнюю пуговицу френча, но он не смел: неприлично. Он пил шампанское бокал за бокалом и не пьянел. «Еще ведь ночь сидеть над отчетом, — с раздражением вспомнил он. — Проклятье! Ладно, потом, потом… Еще не сейчас, не скоро…»

— Мистер Шафрот, ваш ключ.

Ильинская с усилием отодвинула стул, села.

«Выпить шампанского… полный бокал», — вяло подумала она, но не шевельнулась.

— Да, да… — Шафрот взял ключ, небрежно опустил его в карман френча.

— Господин Шафрот, мы вынуждены уйти. Дела. Карклин и Елисеев остановились у них за спиной.

— Извините, — Шафрот встал. — Спасибо за высокую оценку моих скромных усилий. — Он сдержанно пожал руку Карклину, чуть дольше задержал ладонь Елисеева. — Завтра я отбываю московским поездом в восемь утра.

Теперь переводила только Шурочка.

— Мы знаем, — кивнул Карклин, и Шура заметила, что он изо всех сил старается на нее не смотреть. Презрение так и исходило от него: — Мы непременно проводим вас на перроне, мистер Шафрот.

Ушли совдепы… Вот и славно. Музыка? Что это? Танго? Прекрасный танец — танго!..

— Я хочу танцевать с вами, Алина… Вы позволите?

Он просит извинить, что неважно танцует. Не было возможности учиться — деловым людям всегда не хватает времени на удовольствия. Послевоенный мир только отряхивается от пепла, он еще по-настоящему и не жил… Кстати, мисс Алина может называть его просто Билли. У американцев это принято.

Шафрот испытующе смотрел сверху вниз на взволнованное тонкое лицо.

«Что ответить ему? — в смятении соображала Шура. — Наверное, надо как-то подыграть. А вот как: пусть он пожалеет несчастную девушку…»

— А я?.. Я ничего не видела. Наверное, ничего и не увижу, — тихо проговорила она и ужаснулась: до чего фальшиво! — Ни вашей прекрасной страны, ни Парижа, ни пляжей Ниццы… Скучная, серая жизнь.

Американец почувствовал, как неприятно повлажнела его рука, обнимающая гибкую спину страдающей Алины. Бедная девочка!

Умолк граммофон. Они вернулись на свои места. Зал полнился обычным ресторанным гамом.

— У меня разболелась голова, господин Шафрот, — устало проговорила Надежда Сергеевна. — Нам пора.

Злые желваки проступили на скулах шефа. «Дьявольщина, — подумал он. — Придется сесть за отчет. Так скоро…»

— Неужели вы лишите меня счастья беседовать и танцевать с вашей дочерью? — сказал он, все еще на что-то надеясь. — В мой последний, прощальный день?

— Мама! — подала голос Шурочка. — Можно я… останусь? Ненадолго…

— О-о! — Шафрот вдохновился. Сверкнула голливудская улыбка, глаза смотрели честно, они были преисполнены джентльменского благородства. — Я обещаю вам, миссис Ильинская, доставить дочь живой, здоровой и счастливой. Девушке… э-э… вашего происхождения нелегко прозябать в унылой стране пролетариев. Нужна и отдушина, не так ли?

«Ну, благодетель, погоди», — свирепо подумала Шурочка и пробормотала, все больше входя в роль обиженной жизнью:

— Мама, твоя молодость была не такой!.. Офицеры, юристы, балы, пикники… А у меня? Что у меня?!

«Комедиантка… — подумала с тоской Ильинская. — А если она… всерьез? Нет, нет, какая чушь!»

— Хорошо, — вздохнула она, и печаль ее была, увы, искренней. — Я верю слову джентльмена, господин Шафрот. Не провожайте меня, хочется в одиночестве пройтись пешком. Голова…

Бравурная полька вырвалась из трубы граммофона, когда Надежда Сергеевна покидала пирующий зал. Ее провожали глаза Шурочки и Шафрота… Впрочем, нет, Алины и Билли, которые решили сегодня… повеселиться всласть!

Шура ощущала душевный подъем: с уходом матери ей стало гораздо легче. Не так стыдно.

— Где-то есть рояль, — сказал Шафрот. — Я уверен: вы поете.

— Что вы, здесь?! — испугалась Шура.

— Спойте же, — в голосе американца прорезались нотки приказа.

«Ни за что», — решила про себя Шура. Она начинала злиться, и это, как ни странно, совсем успокоило ее.

Глаза Шафрота стали холодными. Он ждал.

«Нельзя же проваливать дело, — опомнилась Шура. — Придется петь. У, противная рожа!»

— Хорошо, — она вздохнула. — Я слышала, что вас в Самаре называют «всемогущий Шафрот». Так вот, если вы всемогущий, пусть появится гитара. Мне тоже надоела дурацкая музыка из дурацкого ящика. Я спою вам английскую балладу.

Шафрот наклонил голову. Поискал кого-то взглядом, на несколько секунд отошел.

— Всемогущим я почувствовал бы себя, если б завоевал ваше расположение, — сказал он ей на ухо, когда вернулся.

— Об этом, кстати, и баллада, — усмехнулась Шура. — Где же гитара?

Здесь, она была уже здесь: запыхавшийся человечек в синей косоворотке нес гитару через зал на вытянутых руках.

Шафрот захлопал в ладоши, и тотчас вокруг него образовалась небольшая толпа. Большинство гостей, впрочем, осмотрительно решили в столь голодное время не покидать столы.

Шура провела пальцами по струнам. Чуть расстроена… А! Неважно. Кто-то услужливо подставил стул. Шушуканье и шарканье смолкло. Она взяла первый аккорд и запела по-английски негромким, чуть вибрирующим голоском:

Любовь — в поэмах и в романах.

Таких страстей в природе нет,

Чтоб умирать по Дон Жуанам,

Травиться чтоб из-за Джульетт.

А у тебя — глаза, как сливы,

И молчаливый нежный рот…

О, как мне быть с тобой счастливым?

Тебе семнадцатый лишь год.

Баллада была, как все баллады, длинная и грустная. Старый поэт влюбился в девушку и не надеется на взаимность. Он пишет поэму, где делает себя молодым и красивым, а девушка, естественно, в той поэме влюбляется в него. Всемогущий, он бросает к ногам любимой все сокровища мира и дарует ей, поскольку поэзия влиянию времени не подвластна, вечную молодость.

Заканчивалась баллада так:

И кто-то с книжкой в изголовье

Через века, в рассветный час,

Упьется нашею любовью,

Которой не было у нас…

Шуре хлопали шумно, кто-то из русских пьяно выкрикивал «бис», хотя не понял ни слова. Вилл Шафрот заметно побледнел и уже безо всякого расстегнул верхнюю пуговицу френча. Теперь колебаний не было: эту пикантную девицу просто так он не отпустит.

— Я понял, Алина, вы пели обо мне, — сказал он, притворяясь мрачным, когда они опять оказались за столом. — Я тот старый поэт. Вы уверены, что я тоже не могу дать вам ничего, кроме слов и пустых обещаний?

И про себя усмехнулся: а плюс к тому можешь получить пять банок тушенки.

Шура пригубила шампанское и, не отрывая губ от бокала, удивленно взмахнула ресницами. «Кажется, клюнул», — с облегчением подумала она.

— Вы сами, Алина, сказали: «всемогущий Шафрот». И ничего, ни-че-го еще не потребовали. А я готов бросить к вашим ногам…

«А ведь совсем как в классической мелодраме», — Шура чуть не засмеялась.

— За ночь любви Клеопатре платили жизнью, — зловеще сказала она. — А я даже не знаю, что это такое — подарить полмира.

— Но чего же вы хотите? Вы хоть сами знаете? — угрюмо спросил Шафрот.

— Знаю! — и опять американца поразила необыкновенная живость ее глаз. — Я не хочу, чтоб, чтоб эта ночь кончалась. Даже если вся оставшаяся жизнь будет длинным, скучным коридором, то пусть хоть сегодня…

Она крепко стиснула ладони. Кажется, наступил критический момент. Смелее, Шура, смелее!..

Шафрот стиснул крутые челюсти. «А она куда покладистей, чем казалось, — подумал он. — Что ж, тем более о'кей».

— Я еще должен работать сегодня ночью. Мой отчет не готов, не хочу откладывать на дорогу, в поездах я отдыхаю. Но ваше слово — закон. Здесь все идет к концу. Куда мы едем? В рестораны? Кутить? Я готов!

Последние слова он не сказал — выкрикнул. Их услыхали многие. Слово «ресторан» было одинаково понятно и американцам и русским. Восклицание шефа многие восприняли как призыв к действию. Гости повалили в коридор, оттуда — на лестницу, в гардеробную… Извозчиков разыскивать не пришлось: по крайней мере, дюжина их дежурила возле ярко освещенного особняка американцев.

С хохотом, с пьяными возгласами, с поцелуями на ходу вываливались из резиденции АРА гости господина Вилла Шафрота.

— В «Палас»! Только туда!

— А мы хотим в «Сан-Ремо»!

— Нет, давайте в «Кавказ»!

Последними вышли из затихшего подъезда

Вилл Шафрот и Шура. Выглядели они импозантно: Шура — в длинной котиковой шубке и такой же шапочке, Шафрот — в широкоплечем пальто из толстого рубчатого драпа. Офицерскую фуражку, которую носил постоянно, даже зимой, он заменил на широкополую шляпу из велюра.

— Пусть они отъедут, — шепнула Шура, прижимаясь щекой к мягкому рукаву. — Извозчик, сюда!

Только одна пролетка и осталась не разобранной гостями. Хоть и не на шинах, но приличная — закрытая, с меховым пологом.

— Неужели вам, Билли, хочется кутить вместе с ними? — спросила Шура, приподнимаясь на цыпочки, чтоб заглянуть в глаза американцу.

В желтом свете фонаря глаза ее, как показалось Шафроту, мерцали загадочно и зовуще. Он ощутил, что в горле пересохло. Настолько неожиданной оказалась удача. Он властно притянул девушку к себе и попытался поцеловать, но Шура увернулась. Еле удержалась, чтобы не стукнуть кулачком по упитанной щеке.

— Что вы, Билли! Здесь, на глазах у швейцаров? Вы сказали, что готовы исполнять мои желания? Не так ли?

— О да!

— Тогда мы немедленно поедем к слонам!

— То есть? — Шафрот тактично ждал разъяснений.

— Билли! Представьте белый особняк, каменную богиню у входа с корзиной цветов… И слоны… Огромные, тоже из белого камня… Они смотрят друг на друга всю жизнь. А внизу, под крутизной, огромная, поблескивающая под луною Волга…

Нет, видимо, не зря занималась Шурочка в драматическом кружке. Голос ее завораживал, манил, но…

— Что же все это значит, Алина?

— Мы с вами будем вдвоем. К слонам! — и повторила, уже по-русски: — К сло-нам!

Шафрот никак не мог собрать воедино услышанное.

— Извозчик! — крикнула Шура, и тотчас пролетка подкатила ближе к подъезду. — Что, к слонам отвезешь?

— С большим нашим удовольствием! — бодро отозвался тот.

— Так едем же, Билли! — в голосе Шуры прозвучало нетерпение.

«Кажется, она готова на все», — сказал, убеждая самого себя Шафрот. Войдя в подъезд, он отдал короткое распоряжение. Шурочка, зябко окунув носик в мех, нетерпеливо цокала каблучками.

Шафрот взглянул на часы: половина второго ночи. Что ж, если он сядет за отчет даже после трех…

— Пожалуйте! — человечек в синей косоворотке, тот самый, что раздобывал гитару, вынес из подъезда увесистый пакет. — Куда прикажете шампанское, в пролеточку-с?

Шура испытывала огромное облегчение: кажется, самое сложное было позади.

Извозчик нервно заерзал на своем сиденье, когда Вилл Шафрот подхватил на руки Шурочку и отнес ее от тротуара до подножки пролетки.

— Замерзнете, барышня, — сказал извозчик и заботливо укутал ноги Шурочке — от каблуков до колен — темным бараньим тулупом. И веревочкой сверху прихватил, чтоб не развернулся.

— О'кей! — воскликнул Шафрот и лихо вскочил в пролетку. — О'кей, черт возьми!

Надо же, как повезло! Хоть последнюю ночь в этой паршивой Самаре он проживет так, что будет — ого-го! — будет, о чем порассказывать и завистливым приятелям, и на старости лет… Однако предосторожность не помешает.

Он жестом поманил человечка в косоворотке, и когда тот подскочил, ткнул себя в грудь пальцем.

— К сльо-намм… — проговорил он, старательно произнося трудное слово и не спуская внимательного взгляда с лица услужающего.

А тот подобострастно осклабился, затряс головой:

— Да-да, мистер Шафрот! Гуд, это — гуд, к слонам! Одно, значит, удовольствие с такой барышней прокатиться…

«По крайней мере, здесь будут знать, где я, — удовлетворенно сказал себе Шафрот. — Значит, слоны все-таки есть. Чья ж это вилла, интересно? А! Ладно, увидим».


Железный товарищ Шура | Операция "Степь" | К слонам!