home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



«Грамотный — учи, безграмотный — учись!»

Каждый день Шура принимала в коллекторе угасающих от голода детей. Их подбирали в соборных садах, в складских подвалах, на вокзале, в обезлюдевших домах. Найденышей не называли ни воспитанниками, как в детских домах, ни беспризорниками, ни даже просто детьми. В бумагах они числились «временным контингентом». Тифозных и горячечных, с лишаями и явными признаками других заразных заболеваний сразу передавали в больницы и инфекционные бараки. Но мало кого из остальных ребятишек, которых Шура купала, мазала йодом и мазью, переодевала, кормила и уговаривала уснуть, можно было назвать здоровыми. Как правило, все они были дистрофиками, отвыкшими от горячей пиши, у всех были больные желудки, они часто падали в обморок. У многих обозначились отклонения в психике — и у подростков, которые порой по — полчаса бились в истерических припадках, и у трехлетних мумий — отрешенных, не реагирующих ни на развлечения, ни на ласку.

Потом их увозили. Кого через три дня, кого через неделю-полторы. За короткое это время некоторые дети успевали оттаять, даже привязаться к Шуре и тетеньке Марусе. Таких жалко было до слез. Санитарка тетя Маруся была из сельских беженок. В Алексеевке у нее умерли две дочки, третья, четырехлетняя Глашка, кормилась здесь. Только она одна не входила во «временный контингент».

В трамвае Шурочка дремала, благо что ее остановка была конечной. Дома, помывшись и проспав без сновидений до полудня, а иногда часов до двух, Шурочка разогревала оставленный мамой суп и устраивалась на кухне с тарелкой и, что стало у нее правилом, со вчерашним номером газеты «Коммуна». Сегодняшний номер еще предстояло купить. Она давно подумывала о вступлении в комсомол и потому всерьез занималась политликбезом. Газеты ей для этого вполне хватало. Была и другая причина. Каждый день Шура видела картины человеческого несчастья, вызванные непреодолимым, казалось бы, голодом. Перечитывая строчки, отпечатанные на серой бумаге, она убеждалась, что самарцы вовсе не падают духом. Ей так приятно было узнать, что в декабре государственные предприятия города справились со своими трудными делами. То, что раньше показалось бы ей скучным и чужим, теперь интересовало и радовало. Что главные железнодорожные мастерские, например, перевыполнили план в полтора раза. Что Трубочный завод дал прирост продукции на пятнадцать процентов, а Металлический — на двадцать пять. Правда, из той же газеты она вычитывала и другое: что из-за разрухи в ведомстве губсовнархоза осталось всего-навсего 125 предприятий с 9345 рабочими, остальные трудились по найму у нэпманов во всяких щетинно-корзиночных и валяльных мастерских, на фабриках гнутой мебели и фруктовых вод, на мыловарнях и маслобойнях, в товариществах «Коммерсант» и «Свой труд». Но так или иначе, а люди работали, значит — жили. Ну а когда окрепнет госсектор, тогда и индустриальное советское завтра будет не за горами.

Она от души ликовала, когда однажды вычитала в газете, что в Самаре создан совет физической культуры. У Шуры, конечно, не было ни сил, ни возможностей влиться в число желающих укреплять свои мускулы и общее здоровье. Ну и что с того? Зато занимаются другие. Разве можно думать об общем вымирании жизни, когда читаешь такое?!

Даже невинное сообщение об экскурсии шкрабов — так теперь называли учителей — на Царев курган умилило ее. Заметку она вырезала на память. Голод голодом, а вот люди, однако, интересуются не только едой, но и историческими и природными ценностями. Значит, выдержат.

Газетные статьи товарища Антонова-Овсеенко и его брошюры о голоде она по вечерам вслух зачитывала Надежде Сергеевне.

— «К твоей совести, читатель! — „комиссарским“ голосом восклицала Шурочка, стоя посреди комнаты и воздевая по-ораторски руку. — Помните, труженики Советской России, не только судьба миллионов людей, ваших братьев, решается на Волге — на ней решается и ваша собственная судьба!..»

Надежда Сергеевна слушала и печально улыбалась.

Да, больше всего в газете писалось о голоде. И не только о помощи голодающим. Колонки маленьких заметок под черным, пугающим заголовком «Людоеды» Шура старательно обходила взглядом. Даже само страшное это слово пыталась как бы нечаянно прикрыть рукавом или салфеткой. Но увы. Она знала, что в этих коротких заметках — жуткая правда.

Раза два в неделю, и только по вечерам, к Ильинским заглядывал Ягунин. Он наконец всерьез взялся за выполнение давным-давно намеченной программы «Ликв. безг.». В клубе Второго райкома РКСМ Мишка переписал «Указатель беллетристики» — список книг, которые советовалось проработать каждому комсомольцу, желающему ознакомиться с самым полезным, что создано в мировой литературе.

В «Указателе» было девять тематических разделов. Они очень строго размечали этапы развития человеческого общества, отраженные в литературе. Первый раздел назывался «Возникновение и рост буржуазии». Чтобы уяснить эту эпоху, достаточно было прочитать четыре романа: Э. Синклера «Деньги», Ч. Диккенса «Тяжелые годы», Э. Золя «Карьера Ругонов» и «Фому Гордеева» М. Горького.

Второй раздел — «Развитие техники и машинизма» — рекомендовал «Туннель» Г. Келлермана, «Когда спящий проснется» Г. Уэллса и стихотворения современного поэта Кириллова. Кроме того, в «Указателе» содержались разделы «Классовая борьба», «Финансовый капитал», «Империализм», «Рабочая революция», «Социализм и утопия», «Разложение деревни» и «Крестьянское движение». Название книг по этим темам Мишка переписывать поленился. Успеется. Он решил читать строго по порядку. Кроме стихов Кириллова, в библиотеке Ильинских нашлись все романы двух первых разделов.

Впрочем, книжки Мишка читал, конечно же, не в гостях, а в общежитии. Да и то когда находил для этого свободное время. А его, к сожалению, у чекистов почти не оставалось. Дежурство в губчека, облава на «троглодитов», ликвидация «малины», операция по раскрытию шайки, гнавшей кишмишовую самогонку… Дела все будничные, конечно, но было их много.

В гостях у Ильинских Мишка занимался другим. Подобно школяру, сотрудник Самгубчека Михаил Ягунин, потея, зубрил азы очень древних, но революцией не отмененных наук — физики, химии, географии, математики. Все эти четыре предмета давались ему, к восторгу Шурочки, настолько легко, что они успевали «проходить» за вечер материал, который в гимназии пережевывали неделю.

— Поразительные способности к естественным наукам, — с запальчивостью делилась Шура с матерью. — Запоминает блестяще, а главное, мама, Миша знания, как шпалы, в мозгу укладывает — точно, ровненько, одна за одной…

— На чистый лист все ложится хорошо, — несколько двусмысленно поддакивала ей Надежда Сергеевна. Она тайком вздыхала, поглядывая на дочь: что Шурочка всерьез увлеклась молодым белобрысым чекистом, сомнений у нее уже не было. В принципе, размышляя отвлеченно, она могла бы согласиться, что пылкая любовь возможна между людьми, стоящими на разных ступеньках культурного и интеллектуального развития. В конце концов, в литературе всех времен и народов сколько угодно можно найти подобных романтических примеров. Но здесь, в кабинете ее мужа, тесно прижавшись плечами, уткнулись в учебник не выдуманные Гансом-Христианом Андерсеном пастушок и принцесса, не шотландский стрелок Квентин Дорвард с белокурой графиней Изабеллой де Круа, а единственная дочь. Александра Ильинская и, увы, совсем не выдуманный, громко шмыгающий носом и с присвистом тянущий чай с блюдца деревенский парень Мишка Ягунин. Нет, нет, даже мысль о том, что они могут связать свои судьбы, представлялась ей такой абсурдной, такой, как говорил покойный муж, «бредятиной», что у Надежды Сергеевны отступала даже обычная материнская боязнь — «как бы чего не вышло». Бог мой, говорила она себе, чем и кем только не увлекалась Шурочка в гимназические годы… Пусть, пусть просвещается крестьянский юноша, а дочь — умница, потому что поняла наконец-то, что между друзьями и в нынешние времена могут быть темы для более интеллигентных разговоров, чем эти споры да дискуссии о проблемах мировой революции.

Тем не менее споров все равно было вдосталь. Чаще всего они возникали из-за чересчур своеобразного отношения Мишки к истории. Точнее — к курсу истории, который они принялись изучать с Шурой, начав с Древнейших времен. Никакой мороки не было у них, пожалуй, только лишь с первобытным обществом. Ягунин поудивлялся мамонтам, искренне посочувствовал предкам, жившим в пещерах, — и только. Зато уже древняя история вызвала у них жестокие разногласия. Например, Мишка наотрез отказался не то чтобы учить античную мифологию, но и хотя бы просто ею поинтересоваться.

— А зачем, интересное дело, я про богов должен знать? Ты вот скажи, ну какая мне от них польза выйдет? — сердито спросил он, отодвигая от Шуры учебник. — Объяснишь — выучу, а нет — нет.

Шура, как всегда поначалу подчеркнуто спокойно, но потом все больше распаляясь, пыталась растолковать ему, что образованный человек обязан иметь сумму сведений… Вернее, иметь общее представление о мировой культуре…

— Чтобы за кофеем было о чем говорить, да? — Мишка покрутил пальцами возле носа. — Будто больше и не о чем, вот уж! Отряхнем этот прах с наших ног, Шура! Все, точка! Только голову забивать: А-пол-лон, понимаешь… Мер-ку-рий… «Кавказ и Меркурий» — понятно, это надо знать, пароходство такое было. А про богов — нет уж! К Александру Македонскому он отнесся с едким пренебрежением.

— Ну и что — полсвета завоевал? Куда ему столько? И все сразу же к шутам распалось. Другое дело, если б он, к примеру, эти народы освободил от ихних царей. Подумаешь, вояка! Даже про лошадь его тыщу лет вспоминают, чудаки.

Его кумиром стал, как и следовало ожидать, Спартак. Поражение своего любимца Мишка воспринял, как свое личное. Словно войско восставших рабов разгромил не Красс две тысячи лет назад, а бандиты Серова. Одного он не мог простить Спартаку: участия в гладиаторских поединках на потеху публики.

— Чем своих товарищей убивать, подобрались бы они разок к этим самым патрициям и — в шашки! А за ними бы весь римский народ пошел. Когда у тебя храбрый командир впереди, летишь следом на пулеметы — и хоть бы хны. У нас на польском фронте…

И осекся: очень не любил распространяться о неудачном польском походе, где ему из-за раны в легкое и повоевать-то пришлось всего неделю.

Но самую бурную реакцию, совсем уж неожиданную для Шуры, у него вызвала легенда о гибели Архимеда при осаде Сиракуз.

— Нет, ты подумай, Шур, ты только увидь эту картину, — расхаживая по кабинету, чуть не орал Мишка. — Ученый, без оружия, изобретал. Может, придумал бы такое, что люди совсем бы по-другому жили… Ну, может, древний автомобиль. Или дирижабль. Мозги у него работают, радуются, мысли сверкают. Ему же идея пришла! Потому он ее и на песке-то стал рисовать. И ведь просит гада: не трожь, пожалуйста, чертежи, для людей ведь они! А тот, вроде белоказака, который похваляется, что человека шашкой до пояса разрубит, — раз! И нет Архимеда. И чертежи его, гады, назло, наверное, затоптали. Так вот теперь никто и не узнает, что в них было. Эх! Вояки!

Мишку по-настоящему расстроил этот хрестоматийный анекдот, и Шура, которую его ярость сначала было рассмешила, прикусила языки не позволила на этот раз обычных своих шуток. Интуиция ей подсказала, что за вспышкой Ягунина стоит нечто большее, чем простое сочувствие античному мудрецу.

Позанимавшись часа два, они принимались пить чай. Полпайки Мишкиного хлеба — темный прямоугольничек, ровно четверть фунта — Шура густо намазывала американским джемом — чем-то вроде сладковатого жидкого клея с непривычным, не слишком противным запахом. Ту же операцию она проделывала и со своим сухим пайком, который брала на выходные. Тоже четверть фунта. К тому времени кипяток в глиняной крынке, закутанной Надеждой Сергеевной в старую скатерть, уже терял право называться кипятком — это была просто-напросто горячеватая вода. Ее закрашивали полустаканом настоя шиповника. Под углом на зеркале прилаживали учебник, и опять две головы — смоляная, с крутыми кудряшками, и лохматая, цвета старой соломы, касаясь друг друга, склонялись над книгой. Света экономно прикрученной трехлинейки им вполне хватало.

В тот вечер расстроившийся из-за Архимеда Мишка долго не мог сосредоточиться. Ему было неловко, что он раскричался: нехорошо, мать-то была в соседней комнате, слышала. И все же еще больше отвлекало его от разложения разности квадратов нечто другое. Какая-то недосказанная мысль.

Все-таки некоторое время он старался множить разные там скобки на скобки. А когда справился, воткнул ручку в чернильницу и повернул к девушке хмурое лицо.

— Ты посуди, Шура, ну что за история у людей? Что они стараются запомнить? Кто кого убивал. Кто чего разрушал. А которые строили дворцы эти и города? Во всем учебнике небось не найдешь и трех фамилий тех мастеров. А всяких разрушителей и убийц полным-полно. Тошно читать, тьфу!

Подобные мысли в голову Шурочке как-то не приходили за все годы ученья в гимназии. Она задумалась и согласилась. Однако промолчала. А потом — то ли дух противоречия ее подтолкнул, то ли роль поддакивающей учительницы ей не показалась, но Шура ответила:

— Зато взамен разрушенных потом появлялись новые города, еще красивее! Вечное обновление — разве это плохо? Московский Кремль был когда-то деревянным, а как сожгли его татары, мы каменный построили. Лучше стал? Лучше!

— Будто других делов у людей нет — только разрушать да строить, — твердо возразил Мишка. — По тебе выходит, что и нынешняя разруха в стране — хорошо. Да лучше бы мы разного нового понастроили, чем теперь горелые кирпичи подбирать.

Ягунин уткнулся в «Алгебру». Перевернул страницу, нахмурился, беззвучно зашептал.

Шура молча смотрела на него. Подперев ладошкой подбородок, она разглядывала его насупленные бесцветные брови, сердито выпяченные толстые губы, «мужественный», как она определила, Мишкин подбородок, упрямую складочку поперек лба… Ей так нравилось сидеть с ним рядышком при рыжеватом свете керосиновой лампы, вслух читать, беззлобно переругиваться, спорить, соглашаться… Нравилось всегда. Но в сегодняшнем вечере было что-то особенное. Оно, это что-то, еще не проявилось, оно как бы только оформлялось из их дыхания, из напряжения касающихся локтей, из Шурочкиного взгляда, который она никак не могла и не хотела оторвать от Мишкиного лица.

Чье-то сердце билось громко-громко, как часы. Только вот чье?

— Миша, — прошептала Шура и, замерев, закрыла глаза. — Пожалуйста… поцелуй меня…

Она услышала, как резко шевельнулся Ягунин на стуле, и еще крепче сжала веки.

Прошла секунда… вторая… третья… Пятая!!

Гневные молнии вспыхнули в мозгу Шуры Ильинской. Самолюбиво вздёрнув подбородок, она распахнула глаза и… И, кто знает, возможно, и оплеуху, а уместней сказать — пощечину получил бы деревенский невежа, не будь сейчас он так растерян и бледен. Васильковые Мишкины глаза глядели на Шуру дико, словно бы девушка попросила ее не поцеловать, а по крайней мере укусить. Столько раз — знала бы ты, Шура! — он мечтал… да только… куда там… да разве ж можно ее… другое дело — это же не в Старом Буяне в хороводе… да на всю жизнь прогонит… и увидеться не велит…

Нет, не тот вид был в ту минуту у Мишки Ягунина, чтобы гневаться на него…

— Не бойся, целуй! — залившись краской — даже слезы выступили — шепотом прикрикнула на него Шурочка и, опять крепко зажмурясь, подалась щекой вперед.

— Эх-ма! — Обхватив ее шею и тонкие плечи обеими руками, он влепил ей — и не в подставленную щеку, а в точеные напрягшиеся губы — такой поцелуй-поцелуище, что девушка замычала, закрутила головой и, с силой оттолкнув Мишку от себя, возмущенно отпрянула. Тяжелый стул грохнул спинкой об пол, и они оба с испугом оглянулись на дверь.

— Что там упало, Шура? — послышался из гостиной голос Надежды Сергеевны.

— Ничего! — яростно крикнула Шура. Казалось, она готова была сейчас броситься на Мишку, как разъяренная рысь. А тот стоял возле стола с опущенными руками и понуро смотрел в пол. Он знал: произошло нечто ужасное, чего теперь никогда уже не поправить.

Они все стояли и молчали. Сколько ж можно?! Однако, возможно, именно это и было им нужно — вот так помолчать и охолонуть. Красные пятна на щеках девушки становились розовыми, да и глаза хоть и блестели, но уже помягче. Мишка поднял голову.

— Так я пойду, значит? — буркнул он, глядя в темный угол.

— Угу…

— Тогда пойду.

Однако не тронулся с места. Чего же он ждал, интересно?

— А мне по ордеру в магазине новое пальто дали, — с фальшивым оживлением вдруг сообщила Шурочка. — Как служащей Помгола.

— В распределителе… Ты говорила.

— Что с того — говорила, не говорила! Хочешь, провожу немножко? До площади?

— Хочу-у… — ошарашен но протянул Мишка.

— Тогда жди в прихожей!

Шура выскочила в соседнюю комнату, бросила скороговоркой матери: «Я пройдусь», укуталась ее платком и, взяв коптилку, бегом вернулась в кабинет. Довольно быстро нашла на полке нужную книгу: один из пятнадцати одинаково переплетенных в кожу томиков.

— Мам, коптилку сама возьмешь, ладно? — крикнула она. Выскочила в прихожую и сорвала с вешалки пальто. — Вперед, коммунары!

Та-та-та-та — мягко застучали ее ботинки по ступенькам.

— До свидания! — крикнул Мишка, обернувшись к комнатам, и с грохотом ссыпался по лестнице следом.

Редкие снежинки падали на них с неба и с деревьев. Они шли рука об руку к освещенной фонарями площади Революции, в центре которой виднелся не так давно опустевший постамент, и старались ступать медленно-медленно. Но… до площади было всего-навсего квартал.

— Помнишь, Миша, — таинственно начала Шурочка, — я как-то посмеялась над одним стихотворением Пушкина?

— Не помню, — честно признался Ягунин.

— Я критиковала такие строчки, вот послушай:

Я знаю, век уж мой измерен,

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я.

И быстро, чтоб Мишка не успел ничего сказать, закончила: — Знаешь, почему они мне не нравились? Потому что не понимала. А теперь понимаю.

Повернулась к Мишке, взялась рукавичками за воротник и прижала голову к его груди. Ему показалось, что он расслышал…

Нет, нет, это было бы слишком невероятным!

— Знаешь, — хрипло заговорил Мишка. — Я стану строителем. Я решил. Точка! Я всю Самару перестрою… Я ее знаешь какой сделаю?

— А я — доктором… — послышался невнятный голос Шурочки, уткнувшейся лицом в его шарф… — Как папа.

— Мы с тобой будем… — Мишка вдруг вздохнул. — Эх, учиться-то сколько мне! Пока тебя догонишь, ой-ой-ой, лет пять надо! А потом еще университет! Фу, холера чертова, долго-то как!

— Миша, не браниться! Договор! — строго сказала Шурочка. — Вот тебе книга, ты должен прочитать ее раньше, чем те, которые в твоих списках. Правда, я давно ее читала, но помню, что она ну как будто о тебе! Ты мой Мартин Иден, Миша!

— Какой такой твой Мартын? — помрачнел Ягунин.

— Героя книги так зовут, глупый! — Она беззаботно расхохоталась. — Миш, давай погуляем? Долго-долго погуляем, по всему городу.

— А комендантский час? — засомневался Ягунин.

— Чудак! Ты же в ЧК! Вот и скажешь: поймал, арестовал… Велел паспорт показать…

— А паспорта нету, — подхватил Мишка, — гони монету…

И они, со смехом затянув неувядаемого «Цыпленка жареного», зашагали прямиком через площадь.


Глеб начинает розыск | Операция "Степь" | Скомканное прощание