home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



17

ПРОШЛОЕ ВРЕМЯ, ВОССОЗДАННОЕ ВНОВЬ

Зигфинн, очнувшись от сна без сновидений, чувствовал себя уставшим. У него болела спина, кровь никак не хотела бежать по венам быстрее, а от затхлого воздуха, который ему приходилось вдыхать, голова казалась невероятно тяжелой. Но когда он увидел утренний свет, его мысли тут же приобрели необычную легкость.

В комнату упал луч света, и все заиграло яркими красками. Принц поднял правую руку и почесал в затылке. Вокруг пахло цветами и пели птицы.

Жизнь. Как много жизни!

Зигфинн выпрыгнул из кровати, но тут же об этом пожалел. Грудь болела после событий прошлых дней — глупой рыбной ловли и едва предотвращенного падения Брунии в пропасть. В отполированном серебряном диске на стене Зигфинн увидел свое отражение и провел ладонью по подбородку. Борода пробивалась сильнее, чем он ожидал. И это его радовало.

Выйдя в коридор, принц на мгновение почувствовал какое-то смятение, необъяснимое одиночество. Но это чувство исчезло, когда солдаты, охранявшие его покои, приветливо кивнули ему.

Зигфинну хотелось есть. Он уже давно не испытывал такого голода. Не расчесавшись и не вымывшись, он побежал в обеденный зал, где родители как раз доедали завтрак.

— Да уж, ранней пташкой тебя не назовешь, — с деланным недовольством буркнул Кристер.

— По-моему, он вчера поздно лег спать, — заметила королева Кари, с довольным видом подставляя лицо солнечным лучам.

Зигфинн обнял обоих родителей, что делал довольно редко. Ему казалось, что прошлая ночь была долгим путешествием.

— Простите мою беззаботность.

Он быстро запихнул в себя пищу: хлеб, яйца, сыр, курицу. Сверху залил все это молоком. Казалось, что принц внезапно забыл о хороших манерах.

— Он что, собирается вырасти в богатыря? — удивился Кристер.

— Кстати, где Бруния? — вдруг вспомнила Кари. — Почему это ты проводишь время без нее?

Королева заметила влюбленность своего сына в дочь Эдельрида и знала, что эти чувства взаимны. Именно поэтому она попросила короля дружественного государства позволить их детям провести некоторое время вместе, прежде чем Брунию посватает кто-то другой.

Упоминание о Брунии привело Зигфинна в крайнее возбуждение. Он вскочил из-за стола, даже не успев дожевать.

— Бруния!

Принц сломя голову бросился бежать из обеденного зала, впрочем, точно так же, как он сюда и прибежал.

— Его обуяло безумие юности, — вздохнув, произнес Кристер и потянулся вилкой к куску жаркого.

— Он ведет себя так, как будто в его распоряжении не вся вечность, — согласилась Кари. — Но горячность — это не порок и не достоинство. Она позволяет обрести свой путь.

Взяв мужа за руку, она с любовью посмотрела на него, и Кристеру уже было не до шуток. Ему вдруг подумалось, насколько же он счастлив и какой подарок преподнесла ему жизнь.


По пути к спальням Зигфинн остановился у открытого окна и перегнулся через подоконник, чуть не вывалившись на площадь перед замком Изенштайн. Он впитывал в себя это зрелище — людей, животных, яркие краски, суету. Лучи солнца щекотали его кожу, в воздухе пахло солью и морем.

— Исландия! — во все горло заорал Зигфинн, радуясь жизни.

Некоторые из подданных подняли головы и помахали ему рукой.

Затем Зигфинн побежал дальше. Страсть ослепляла его, так что он даже забыл постучать в дверь комнаты Брунии. Ввалившись в комнату, он увидел, что принцесса спит, свернувшись под искусно вышитым покрывалом. Ему хотелось полюбоваться ею, но вскипевшая кровь не дала ему на это времени. Запыхавшись, он прыгнул на кровать, навалившись на Брунию. Сейчас он забыл о боли.

Внезапно проснувшись, Бруния обнаружила, что на ней лежит принц Исландии. Они прижимались друг к другу бедрами и грудью, переплетя пальцы. Изумленно уставившись на юношу, она ощутила необъяснимое счастье.

— Зигфинн!

Они вновь нашли друг друга — впервые выполнили обещание, которого никогда не давали. Вчера они легли спать детьми, а сегодня утром проснулись мужчиной и женщиной. Бруния погладила его по щеке.

— У тебя борода колется.

Зигфинн жадно поцеловал ее, и она приняла этот поцелуй, как будто это не противоречило правилам двора. Он не спрашивал у нее разрешения, но она бы ему все равно не отказала.

Она принадлежала ему. Он принадлежал ей.

— Ты никогда больше не уйдешь, — прошептал он ей на ухо. — Мы больше не расстанемся ни на один день.

Она обхватила его ногами, прижимаясь к нему всем телом.

— Никогда больше не буду встречать утро без тебя.

Они оба понятия не имели, что же такого произошло этой ночью, что они влюбились друг в друга настолько сильно, но оба знали, что это правильно и так должно быть.

Зигфинн обеими руками схватил тонкую ночную рубашку у нее на груди и разорвал, покрывая нежную кожу поцелуями. Бруния запустила пальцы в его волосы, прижимая его к себе. Все ее тело болело от страсти.

— Ребенок, — прошептал Зигфинн, покусывая ее сосок. — Сегодня мы зачнем ребенка.

Бруния была девственницей, но она не боялась, и слезы радости выступили у нее на глазах.

— Это будет дочь. Наша дочь.

Она уже знала имя, которое даст ребенку.


Августин поцеловал жену в щеку. Он уже забросил косу на плечо и привязал к поясу полотенце, чтобы вытереть пот. День на поле будет долгим, но его это не огорчало. Долгий день — это хороший день, а урожай в этом году обещал быть богатым.

— Будь осторожна.

Глисмода, как всегда, улыбнулась супругу на прощание, уже радуясь тому моменту, когда принесет ему на поле обед. Бальдер, их старшенький, пробежал мимо родителей, собираясь поиграть с друзьями в деревне. Где-то в спальне заплакала маленькая Улла. Как обычно, она хотела есть.

Когда Августин пошел на поле, Глисмода начала заниматься домашней работой, покормила кур и в обмен на яйца взяла у соседки молоко для детей. Кувшин с молоком нес Никетас. Малыш быстро рос, и в глубине души Глисмода вынуждена была признать, что любит его больше других детей. Он всегда играл рядом с ней и требовал, чтобы мама обнимала его на ночь.

Прервавшись на отдых, Глисмода вышла на крыльцо и, щурясь на солнце, посмотрела на восток. Там в двух часах пути отсюда лежал Вормс. Августин часто предлагал ей переехать в этот город, живописно раскинувшийся на холмах у берегов Рейна. Но Глисмоду мысль о переезде почему-то всегда беспокоила. Ей не хотелось жить в узком переулке в какой-то жалкой каморке.

Нет, она была крестьянкой. Взяв корзину с грязным бельем, Глисмода направилась к реке, собираясь заняться стиркой в обществе других женщин. Никетас побежал за ней.


— Тридцать динаров? — рассмеялся Халим, опуская книгу на стол, как будто вес подтверждал ее ценность. — Тридцать динаров за это великолепнейшее произведение искусства? За это средоточие мудрости? Вы меня обижаете!

Слуга султана громко вздохнул, мечтая вернуться на базар, чтобы покурить там кальян.

— Да ты вообще должен был мне ее подарить! Неужели знание о том, что эта книга будет принадлежать султану Омару, не ценнее жалких монет?

— Знанием о досточтимом султане Омаре, да продлятся дни его, я семью не накормлю. Ни жену, ни множество детей. — Халим возмущенно взмахнул рукой. — И если твой повелитель столь скуп, то меня не удивляет его богатство!

Было жарко. В маленькой лавочке в Багдаде, принадлежавшей семье Халима уже шесть поколений, висел запах тысячи специй.

— Тридцать пять динаров, иначе мне отрубят руку за столь неудачную покупку! — продолжал торговаться слуга.

— Дай мне сорок динаров, да поскорее, иначе я разозлюсь! — кричал Халим.

Ему действительно отдали требуемую сумму. Затем он завернул книгу в тонкую бумагу и поставил сверху свою печать.

Слуга султана низко поклонился, и мужчины разошлись, причем каждый думал, что заключил хорошую сделку. Халим с удовлетворенным видом уселся на табурет и бросил в рот пару семян пинии.

— Сорок динаров? — возмутилась дочь Халима Сура. Девушка сидела в соседней комнате и вела учет. — Ты мог бы потребовать шестьдесят, и тебе заплатили бы пятьдесят.

Сура принесла ему хун ча в тонкостенной пиале.

— Я получил бы сорок пять динаров, но в следующий раз султан обратился бы к другому торговцу свитками. — Халима трудно было сбить с толку. — Не стоит распугивать покупателей.

— Ты — лучший антиквар во всей стране. Ни один здравомыслящий человек не станет покупать свитки у другого торговца, — продолжала настаивать Сура.

Халим догадывался, почему, несмотря на ее красоту, девушку до сих пор не посватали. Впрочем, старик не торопился выдавать свою дочь замуж. Его жена Хамра умерла рано, а Сура была их единственным ребенком, поэтому торговец заводил речь о своей огромной семье, только когда нужно было набить цену.

Порыв ветра пронес песок по переулку, предвещая грозу. Халим тяжело закашлялся.

— Будем закрываться на сегодня.

Сура притворила ставни и задернула вход тяжелой занавеской.

— Песок собирается у тебя в легких, отец. Тебе вредит жара и сухость. Я читала…

— Да простит меня небо за то, что я научил тебя читать, — запричитал Халим. — Все со мной в порядке.

— Мы могли бы перенести торговлю в другое место, — не обращая внимания на его слова, продолжила Сура. — Туда, где торговцы древними свитками встречаются редко и где правители будут выстраиваться в очередь, чтобы купить наши товары.

— И где это, по-твоему?

— Там, где заходит солнце. Мы проедем по стране и остановимся у моря. Там откроем лавку.

Халим знал, что дочери хочется посмотреть мир. Ему даже нравилась мысль о том, чтобы переехать в другую страну, обосноваться в новом городе и служить другому правителю.

— Может быть, — задумчиво произнес он и вновь закашлялся.

Сура разочарованно застонала.


Рахель без труда несла восемь кружек темного пива, и, судя по ее мускулистым рукам, каждый посетитель таверны предпочитал вежливо поблагодарить ее, а не шлепать по заднице или щипать за грудь. Она уже выбросила из заведения двух норманнов, которые были выше ее на две головы. Некоторые люди приходили в таверну только для того, чтобы убедиться в том, что этим заведением действительно управляет женщина. Рахель нравилось, что вокруг нее всегда много людей и она может помочь им передохнуть во время долгого путешествия. Пара девушек, живущих неподалеку, помогали Рахель, если нужно было почистить лошадей или организовать большой праздник. Она жила в кругу «семьи» из тридцати человек, которые постоянно менялись. Сама Рахель так никогда и не вышла замуж.

Это утро выдалось скучным. Погода была плохой, и никто не спешил отправляться в путь. Три или четыре путника, не испугавшихся погоды, теперь с несчастным видом сидели за столами и запивали твердый хлеб пивом.

Дверь открылась, и в таверну вошел какой-то незнакомец, лицо которого было скрыто под капюшоном. Судя по одежде, это был монах нищенствующего ордена. По традиции монахов следовало угощать едой и пивом, не требуя за это денег, поэтому Рахель положила на тарелку хлеб и сыр, налила в кружку свежего пива и подала еду монаху.

— Благословенная пища.

Сбросив капюшон с головы, незнакомец посмотрел на Рахель благожелательным взглядом. Рахель еще никогда не видела таких теплых глаз.

— Могу я в благодарность помолиться за тебя, добрая женщина?

Мгновение было настолько возвышенным, что трактирщица даже вздрогнула.

— Меня зовут Рахель.

— Франц. Брат Франц, если хочешь.

Ее позвали другие посетители, и весь следующий час у Рахель почти не было времени посмотреть на монаха, который долго молился, прежде чем окунуть хлеб в пиво. В его спокойствии было какое-то величие, согревавшее комнату.

Когда он собрался уходить, Рахель попросила его еще ненадолго задержаться.

— Брат Франц, вы не откажете мне в своем обществе, когда уйдет последний человек? — застенчиво спросила она, хотя скромность была ей несвойственна.

Монах кивнул.

— Мне освятить твой дом или принять у тебя исповедь?

Рахель неуверенно покачала головой.

— Не совсем. Я… не христианка. Но мне почему-то захотелось узнать побольше о Господе.

Улыбнувшись, Франц взял ее за руку.

— Тогда я расскажу тебе о Боге.

Вечер был долгим, и Рахель впервые в жизни показалось, что она нашла что-то по-настоящему близкое ей. Ответы на свои вопросы. Прежде чем улечься спать, она помолилась Богу и пообещала, что будет поступать так каждый день.


— Единственная? — нежно прошептала Агхильда. — Правда?

— Единственная, — солгал Кальдер, и улыбка его была сладкой, как мед.

Притянув девушку к себе, он игриво укусил ее за голое плечо. Она захихикала. Сено на конюшне щекотало ей спину. Агхильда с изумлением увидела, что член Кальдера встает уже третий раз. Чувствуя непривычную страсть, она сжала его член руками, и Кальдер с наслаждением закрыл глаза.

— Но что будет, когда тебе придется ехать дальше? Когда ты перекуешь все в деревне?

Кальдеру не хотелось говорить об этом. Подобные ситуации он называл «неснесенными яйцами». Протянув руку, он жадно сжал упругие ягодицы Агхильды. Сегодня он намеревался еще неплохо позабавиться.

— Так что же будет потом, Кальдер? — продолжала допытываться девушка, хотя ее голос уже дрожал от страсти, как и у любой женщины, которую успел осчастливить бродячий кузнец.

— Конечно же, я возьму тебя с собой, — солгал он, переворачивая ее на живот. Затем он схватил девушку за косу и грубо вошел в нее. — А потом я буду трахать, трахать, трахать тебя до самой Колоньи!

Хихикнув, девушка застонала от удовольствия.

Кальдер научился так заниматься сексом, чтобы при этом замечать все, что происходит вокруг. Мир был слишком опасен, в особенности если предаешься радостям свободной любви. Поэтому он мгновенно отреагировал, когда дверь конюшни распахнулась и внутрь вбежал громила с вилами.

— АХ ТЫ, СУКИН СЫН!

Кальдер отпрыгнул от чьей-то любимой доченьки, которая сейчас была не очень-то мила своему отцу, и уклонился от вил. В мгновение ока он успел натянуть штаны и бросился наутек. Открытое окно приняло его так же радостно, как только что лоно девушки, и, прокатившись по грязной земле небольшого дворика, Кальдер вмиг поднялся на ноги.

— Вернись! — в ярости закричал крестьянин, размахивая кулаками. — Ты обесчестил мою дочь! Придется тебе жениться!

Девушка нисколько не чувствовала себя обесчещенной. Кроме того, теперешние планы Кальдера ни в коем случае не включали в себя свадьбу, да и вообще этой девушке предшествовали тридцать других похотливых бабенок. Он спал с чьими-то дочерьми, матерями, сестрами, тетками и племянницами и совершенно не собирался отступаться от своих привычек. Пара сильных пощечин и два дня рыданий — вот и все, что после него оставалось.

Уколовшись о камешек, Кальдер кое о чем вспомнил.

Башмаки! Он забыл свои башмаки. Дорогой получился перепихончик! Интересно, стоила ли того эта малышка? Ладно, нужно найти Данаина. Он наверняка сидит в каком-нибудь трактире и обыгрывает глупых торговцев, жульничая в карты. Может быть, он подзаработал пару монеток на новую обувь из хорошей кожи и с плотной подошвой. Ботинки Кальдеру не помешают.

Убедившись, что крестьянин-громила его не преследует, Кальдер перешел на размеренный шаг и радостно вдохнул свежий воздух. На конюшне сильно воняло.

Дорогу ему перебежала служанка — уже не очень молодая, наверняка за двадцать. Женщина отвернулась, но когда Кальдер свистнул, застенчиво посмотрела на него. У нее было круглое личико, пухлые щеки и маленькие, как у поросенка, глаза. Кальдеру тут же стало интересно, запищит ли эта девица, как свинья, когда он ей вставит.

А Данаина можно поискать и позже.


Время страданий прошло, потому что богов больше не интересовали раздоры и смерть. Все варианты были проиграны, все выигрыши поделены. Возможно, впервые можно было с определенностью сказать, кто победил, а кто проиграл.

Милостью богов Брюнгильда вновь обрела свои глаза и стройное тело — такое же, как в те времена, когда она правила Исландией. Она стояла по колено в снегу на самой высокой горе королевства и любовалась окружением. Ее плечи покрывала накидка, вывернутая нежным мехом внутрь. Холодный ветер играл в ее густых волосах.

Рядом с ней стоял Зигфрид, в кожаных штанах и роскошной куртке с гербом своей родины — Ксантена. Он тоже обрел молодость. Его глаза сияли. Все шрамы исчезли, а широкие плечи расправлялись при каждом вдохе.

— Все стало так, как и должно быть, — сказала Брюнгильда. — Наступил мир.

Зигфрид кивнул.

— Кто бы мог подумать, что на это уйдет так много времени и людям придется столько страдать?

— Я сражалась бы еще тысячи лет, чтобы получить то, что принадлежит мне по праву, — ответила бывшая королева. — Тысячи лет, чтобы ты был рядом со мной.

Он обнял ее за бедра жестом человека, которому уже не надо доказывать кому-то свою любовь.

— Когда мы встретились в лесу, мы были детьми. Откуда ты могла это знать? Откуда ты могла знать, что мы уготованы друг другу не в жизни, а в вечности?

— Я всегда это знала, — ответила Брюнгильда. — Еще до того, как познакомилась с тобой. А когда мы встретились в первый раз, я лишь вспомнила об этом.

Зигфрид нежно поцеловал ее в висок.

— За каждый ложный путь, которым я уходил от тебя, я буду молить о прощении, пока солнце не прекратит вставать над миром.

Она потянулась к нему губами.

— Мой воин.

Он склонился к ней.

— Моя королева.

И они превратились в вечный лед, слившись в идеальном поцелуе.


16 ЗАЩИТИТЬ ЧТО БЫЛО И МОЖЕТ БЫТЬ | Заклятие нибелунгов. Амулет дракона | ЭПИЛОГ НОВАЯ ИГРА В ДРУГОЕ ВРЕМЯ