home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Грот, система Электра,

созв. Волосы Вероники, 2297 год

– Вот… и… добрели… – облегченно выдохнул Дрег, пытаясь восстановить напрочь сбитое последними метрами подъема дыхание. Получалось плохо, предательский свист вырывался из разрываемой одышкой груди. Показывать слабость перед товарищами не хотелось, тем более что Вика он знал более двадцати лет и не раз ходил с ним в походы по этим же самым горам. Но тогда, в той жизни, все было совершенно иначе; тогда он не был истощен и ослаблен и над ним не висела дамокловым мечом перспектива быть сожранным ящерами. А еще у него тогда был дом в Прибрежье, прибыльный бизнес, жена и дети. Скрипнув зубами, – не вспоминать, только не вспоминать! – он сбросил с плеча винтовку и рюкзак и тяжело опустился на размытый дождем откос тропы. Товарищи поспешили последовать его примеру, не глядя, плюхаясь рядом. Дыхание понемногу нормализовалось, исчезла раздражающая пелена и «мушки» в глазах, и Дрег огляделся. Да, все правильно, несмотря на отсутствие карты и навигатора он вышел верно. Старая турстоянка «30–57», если память не подводит. Здесь, под сенью девственных Орхонских лесов, их не найдут. Или, по крайней мере, не сразу найдут…

Дождь почти перестал, однако туман еще больше сгустился. Впрочем, неудивительно, они преодолели перевал и ушли вниз метров на восемьсот, так и должно быть. Нужно разжечь костер, перекусить остатками провианта и хотя бы попытаться просушить насквозь промокшие одежду и обувь. О том, что они будут делать завтра, никто из троих беженцев даже не думал. Проживут еще одну ночь и день – уже неплохо, а там посмотрим… Жаль, нет ни палатки, ни спальников, так что ночевать придется под открытым небом, спасибо, хоть сейчас еще не поздняя осень.

– Алекс, – все еще хрипло, но уже вполне различимо проговорил Дрег. – Смотри, вон там, метрах в ста, источник. Пойди, набери чистой воды. А мы с Виком пока костер распалим.

– Так вот же еще, – попытался было оспорить решение предводителя самый молодой член отряда, встряхнув глухо плеснувшим бутыльком.

– Смени воду, заодно и фляжки наши наполни, неизвестно, дадут ли нам время сделать это потом, – покачал головой тот. – И не спорь… пожалуйста.

– Хорошо, – парень подхватил свою емкость, другой рукой прижал к груди протянутые ему фляги. – Так куда идтито?

– Туда, – не глядя, отмахнул рукой Дрег, прекрасно помнящий это место. – Метров через двадцать уже услышишь ручей. Не волнуйся, не заблудишься. А если и заблудишься ненароком, не ори, дождись, пока мы костер разложим, и иди на огонь. Тут все как на ладони, не переживай.

– А я и не переживаю! – обиженно буркнул тот, скрываясь в тумане.

Дождавшись, пока парень отойдет подальше, Дрег спросил:

– Ну и что дальше делаем, а, Вики?

– Костер делаем… – мрачно буркнул старый товарищ.

Он уже нагреб в кучу сухую хвою и мелкие ветки и сейчас строил из них классический шалашик для разжигания. Покопавшись в карманах, вытащил шарик сухого горючего для туристов, на ощупь раздавил инициатор и торопливо поместил его внутрь сооружения. Спустя полминуты внутри загудело веселое рыжее пламя. Вик огляделся, подобрал лежащую поблизости сухую ветку, переломил о колено:

– Слушай, я все понимаю, и об этом мы еще поговорим. Но сейчас, может, поднимешь свой уставший зад и поможешь? У меня всего три капсулы осталось, а горит она, если ты помнишь, пять минут…

Дрег, смущенно кивнув, пошел за дровами, благо сухостоя вокруг было немерено.

А его товарищ, замерев, грустно глядел вслед. Будучи в прошлом неплохим врачом, он знал, что его другу сейчас нужно именно такое обращение, грубое и прямое. И врожденное отсутствие гена горячей агрессивности вовсе не мешало ему исполнять свой врачебный долг, ибо некогда было сказано, что любой врач лечит не только тело, но и душу.

Ему было проще – там, в сожженном дотла Прибрежье, полумиллионном городе в излучине реки Ветры, – у него не было родных. С первой женой он давно развелся, детей у них не было, а найти новую так и не сподобился, хватало случайных интрижек. Почему он пошел в ополчение? Ответа на этот вопрос он, честно говоря, и сам не знал. Узнал, что Дрег записался, – и пошел на вербовочный пункт. А там никого особо и не спрашивали – если инджетон сообщал, что годен физически и психически, задавали лишь один вопрос: «Согласны, согражданин?» Вот он и ответил: «Да». На счастье, как выяснилось. Поскольку все, кто не пошел в ополчение, погибли в один миг, когда по городу ударили с орбиты. А те, кто пошел… эх, ладно! Трое уцелевших из пяти тысяч здоровых мужиков «от двадцати до сорока» – нормальный такой размен, а?! А что вы хотите, если почти никто из них не решился стрелять прицельно, боясь убить врага?! А он – смог . И гордится этим! Попал не попал, не важно, но стрелял он, именно ЖЕЛАЯ УБИТЬ.

Потому что искренне любил бывать дома у Дрега, любил стряпню его жены и веселый смех дочки и сына.

Потому, что видел сплавленный кремнезем на месте города. Ровное такое поле, словно зимний каток, – только этот каток был температурой в пару тысяч градусов и фонил, будто разбившийся космобот, реактор которого дал течь.

И еще он видел серое, без единой кровинки, лицо друга. И его глаза. Сухие, выцветшие за какойто миг, неспособные плакать…

Или, может, дело в том, что он хирург? Ну, не совсем в том, конечно, понимании, как в старину, кибермедицину никто не отменял, но всетаки?

– Дрова, – Дрег шумно свалил на землю охапку мокрых ветвей. – Сейчас согреемся…

Земля, 2297 год

Утро для Крупенникова выдалось нелегким. В том самом смысле, что может быть понятен лишь человеку, хотя бы один день своей жизни прослужившему в армии. Причем не рядовым, а именно офицером. Пока приняли докладные от командиров взводов, пока второпях проверили их, пока заново не послали лейтенантов перепроверять сомнительные данные.

Проще было уже вообще не спать, благо, время перевалило далеко за полночь, но привыкший к фронтовым реалиям комбат хорошо знал цену сну. Поэтому заставил себя уснуть, а потом заставил себя проснуться. Впрочем, не он один. До последнего момента с ним сидели остальные мужики – и недоверчивый смершевец Харченко, и немногословный начштаба Лаптев, и наивный замполит Финкельштейн, как водится, задававший больше всего вопросов. Когда этот белобрысый сибирский еврей с пушистыми ресницами скрылся за перегородкой, разделявшей их кровати, Крупенников облегченно выдохнул и упал на матрац. Сил расстелить постель не было, как не было и никаких снов. Он их просто не успел увидеть, поскольку и просыпалсято на ходу. Какие уж там сны?..

Автарк выполнил его просьбу и свое обещание, неведомо как, но выполнил.

И это было достойно.

Достойно не чегото конкретного, а просто достойно . Перед майором Виталием Крупенниковым, командиром Отдельного штрафного батальона, стояли… нет, не бойцыпеременники в мятых галифе и протертых на швах, прожженных гимнастерках.

Офицеры.

Лейтенанты, капитаны, майоры и даже полковники.

И у всех на груди блестели, отражаясь в свете невидимых ламп, ордена и медали. Те самые , заслуженные некогда собственной кровью и потом: «Красная Звезда», «За отвагу», «Александра Невского», «Боевое Красное Знамя»… У некоторых даже солдатские Славы.

Штрафбат…

Гдето с краю казарменного зала притулились артиллеристы капитана Помогайло.

Совсем уж скромно стояли водители автобата фронта.

Но и на их гимнастерках отблескивали скромные, но заслуженные медали.

Даже зная, пусть и в общих чертах, обо всех немыслимых технических возможностях этого мира и этого времени, комбат не догадывался, каким образом Клаусу Маурье и его помощникам удалось за неполную ночь воссоздать все это, выполнив его условие. Ведь сюда штрафники переносились в изорванной форме, с разбитым в последнем бою оружием и без наград, сданных еще до трибунала… Но – выполнил? Да, выполнил, чем и заслужил искреннее уважение всех четверых посвященных в тайну офицеров.

Крупенников сделал шаг вперед.

Медленно обвел взглядом свой батальон.

Кашлянул.

– Товарищи…

Строй замер.

– …офицеры !

По залу вдруг прокатилась почти неслышная волна.

Когда полчаса назад под сводами казармы вдруг прозвучало до боли знакомое «ПОДЪЕМ!!!», и они по привычке схватились за свои несуществующие гимнастерки…

Когда на этих, неожиданно оказавшихся вполне осязаемыми, новеньких и хрустящих, только что выглаженных гимнастерках прекрасного сукна вдруг блеснули золотом полузабытые погоны…

Когда тяжелым звоном стукнули по груди, по ребрам… по сердцам заслуженные награды…

Шутили, смеялись сами над собой, верили и не верили, что искупят, что вернутся…

А вот теперь, когда комбат назвал их офицерами…

Никакие провалы во времени, никакие чудеса из будущего не стоят и обрезанного ногтя перед признанием твоей реабилитации. Ты – снова офицер.

Вот оттогото по залу и прокатилась эта почти что неслышная, но вполне осязаемая волна. Это четыре сотни офицеров облегченно выдохнули.

– Товарищи офицеры! – продолжил Крупенников. – Все мы уже знаем, как и где мы оказались сейчас. Мы честно воевали, и не наша вина, что там, в прошлом, мы не дошли до Победы. За нас… победили мы, в общем! Девятого мая сорок пятого года в Берлине! Но для нас война не закончилась. Впрочем, смотрите сами, комментировать ничего не буду.

Майор кивнул. Свет погас.

И на развернувшемся от стены до стены огромном голоэкране он снова увидел ЭТО.

Но сейчас комбат, хоть и заставлял себя смотреть, как огромные ящеры жгут и расстреливают людей, разрывают окровавленными зубастыми пастями человеческую плоть, думал не столько о происходящем на экране, сколько задавал себе вопросы: «Как же с ними бороться? Откуда они вообще появились и какую преследуют цель? В чем их слабость и в чем сила?»

За все время показа над строем не пронеслось ни звука.

Когда вновь загорелся свет, и комбат собрался продолжить свою речь, Финкельштейн неожиданно сделал шаг вперед. Над шеренгами батальона раздался его усиленный динамиками тонкий голос:

– Мужики! Помните, мы по Белоруссии шли? Помните, что мы там видели? Так чем же эти крокодилы от фашистов отличаются? Вы все видели сами. Мы здесь не просто так. Нас сюда вытащили. С просьбой. Не с приказом, а именно с просьбой – спасти тех, кто еще жив. В бой пойдут только добровольцы, только те, кому не все равно. Я иду. Потому что ненавижу фашизм в любом его виде, в любом его исполнении. И мне наплевать на смерть! Я уже умер, там, на немецкой границе, под танками. И потому хочу, чтобы никто больше не умирал, кроме меня!

– Те, кто захочет остаться здесь, в мирной жизни, может оставаться, – продолжил Крупенников. – Никаких репрессий ни с нашей стороны, ни со стороны местной власти не будет, я гарантирую. Лично я в бой иду.

Комбат сделал шаг вперед, встав плечом к плечу с замполитом. За ними шагнули Харченко и Лаптев.

– Добровольцы! Шаг вперед!

Секунда прошла… Самая длинная в жизни Виталия Крупенникова. За эту секунду гдето рухнули империи, вымерли динозавры, открыли Америку, написали Библию… Но ее хватило, чтобы четыре с лишним сотни человек сделали шаг вперед. А что им еще оставалось делать? Ждать, пока ящерыфашисты придут к ним в дом? Придут в этот новый дом, как когдато пришли в дом старый? Да и не в этом дело, честно говоря, а в том, что все они были обычными советскими людьми, которые всегда думали в первую очередь не о себе, а о тех, кто рядом. О ближних своих. Впрочем, почему былито? Нет, не были они, а есть

– Ну, вот так вот, значится… Командуй, капитан, – расслабленно выдохнув, шепнул Крупенников, хлопая Лаптева по плечу, и пошел в сторону своего закутка. И там, едва опустившись на аккуратно заправленную койку, широко улыбнулся и неожиданно для самого себя задремал. Прямо с полуприкрытыми глазами и под аккомпанемент раздаваемых начштабом команд:

– Товарищи офицеры, внимание. Сейчас проведем переформирование батальона согласно ВУСу. Все остальные вопросы позже и через командиров рот и взводов. Летчики – вот в тот угол. Да, туда, товарищи. Товарищ полковник, с вами мы отдельно поговорим чуть позже. Саперы! Саперы, ждите команды. Пока с танкистами разберемся. Товарищ полковник, ну я же сказал, позже поговорим!.. Так, теперь артиллерия…

Зал наполнился гулом голосов, топотом ног, знакомым скрипом новеньких портупей. Отсутствия комбата никто не заметил, кроме разве что бросившего быстрый взгляд Харченко, да и тот был слишком занят, просматривая составленные ночью списки личного состава, чтобы обращать на это внимание…

* * *

Больше ничего особенно важного за этот день не произошло. Комбату дали выспаться аж до обеда, чему он был несказанно рад. Личному составу ввиду особой важности момента – официальному снятию судимости и единогласно принятому решению помочь потомкам разгромить врага – было объявлено личное время до самого отбоя. Которое офицеры использовали кто как. Ктото изучал и подгонял найденное в индивидуальном шкафчике обмундирование и амуницию, ктото спал, ктото отправился в спортзал, бассейн или клуб, где, как выяснилось, имелось множество игр, от банальных карт или шашек до шахмат и чегото совершенно экзотического, не то японского, не то африканского. Кинозал тоже не пустовал, судя по доносящемуся оттуда смеху, бойцы снова смотрели чтото комедийное.

По случаю столь торжественного события Харченко, не советуясь ни с комбатом, ни с начальником штаба и политруком, распорядился выдать к обеду по сто граммов водки или любого иного алкоголя по выбору и снял пост возле бара. Никакого риска в этом, в принципе, не было, поскольку при заказе алкоголя приходилось пользоваться браслетом, и бар «запоминал», кто и сколько себе брал. Связываться с особистом никто из вчерашних штрафников не захотел, и эксцессов не возникло.

После обеда все четверо – выспавшийся Крупенников, как всегда собранный Харченко, серьезный Лаптев и погруженный в себя Финкельштейн – уединились в одной из дальних, никем не занятых ячеек казармы.

– Ну, что ж, товарищи офицеры… – особист загадочно улыбнулся, полез рукой под койку и неожиданно выставил на столик бутылку коньяка. – Считаю, имеем право и мы немного того, принять. Провести, так сказать, внеочередное и неформальное заседание штаба батальона. Кстати, не мешало б нам его какнибудь и обозвать, не «бывшим же штрафным» называться.

– Назовем, Сергей, обязательно назовем, – Крупенников едва ли не впервые со дня их знакомства назвал товарища по имени. – Хоть Первый офицерский штурмовой, хоть еще как.

– А что, звучит, – согласился Харченко, распечатывая бутылку. – Ну, товарищи офицеры, давайтека по первой, – он разлил янтарную жидкость по небольшим пластиковым стаканчикам, которые вместе с уже нарезанным лимоном на тарелке и плиткой шоколада достал откудато изза спины: видать, заранее подготовился. – Между прочим, коньячок так на минутку полувековой выдержки, небось, и не пили такого раньше?

– Можно подумать, вы пили, товарищ майор, – хмыкнул начштаба, нюхая коньяк. – Да, вроде ничего… А где ж вы такое буржуйское богатство досталито?

– Места нужно знать, – с хитрой ухмылкой на лице уклонился тот от ответа. – Уж понятно, что не в общем баре. И почему сразу «буржуйское»? Коньяк – напиток благородный, героический, можно сказать, а значит для советского офицера – в самый раз. Ну, за победу, товарищи! И за вклад в нее нашего геройского батальона!

Выпили. Крупенников хотел было спросить, какую именно победу имел в виду особист, но передумал – какая, в принципе, разница? Победа – она всегда победа, вне зависимости от времени и поверженного противника…

После третьей, за павших товарищей, закурили, причем Харченко и тут удивил, угостив офицеров какимито местными сигаретами, длинными и тонкими. Разминая в пальцах непривычное курево, Виталий понял, что особист уже успел наладить контакт с местными, причем явно не с какимто рядовым лаборантом. Когда он успел это сделать, так и осталось тайной.

– А заметили, мужики, – Харченко критически оглядел наполовину скуренную сигарету и безжалостно затушил ее в приспособленном под пепельницу стаканчике. Вытащив из кармана галифе помятую пачку «Беломора», он достал привычную папиросу, продул гильзу и, смяв мундштук, сунул в рот. – Так вот, заметили, что об истории с послевоенных времен и до этих дней нам практически ничего не рассказали? Ни под гипнозом этим, ни после? Кроме разве что скудных сведений об образовании этой самой республики?

– Заметили, товарищ майор, – осторожно кивнул замполит, несмотря на отданный приказ «без чинов» продолжавший именовать особиста по званию. Непривычного к алкоголю Яшу уже слегка развезло, его обрамленные густыми, какимито девичьими ресницами глаза маслено блестели. – А почему, как думаете?

– Думаю, есть им что скрывать, раз не рассказали, вот что думаю! – буркнул тот. – И считаю, что решить этот вопрос полюбому придется еще до того, как мы начнем занятия с личным составом. Без знания истории, понимаете ли, ни о какой политической подготовке и прочем моральнобоевом духе и речи быть не может. Согласен, замполит?

– Я? А, ну, да, так точно, согласен! – делая попытку подняться, испуганно отбарабанил Финкельштейн, вызвав улыбки на лицах офицеров.

– Сиди уж. Я вот чего думаю, нужно напрямую с этим ихним Автарком поговорить. Если его запрет – спросить, почему, если гипнотизеры местные недоглядели – со всей строгостью потребовать…

– Да ладно тебе, Сергей, – примирительно махнул рукой Крупенников. – Тебя послушать, так прямо заговор какойто обнаружился. Маурья ж прямо сказал: нам будет доступна любая информация, без какихлибо ограничений.

– Ну, это он, может, тебе, комбат, такое говорил, а мне он, извини, не докладывался, – в голосе начальника особого отдела на миг промелькнули памятные по сорок четвертому нотки, но лишь промелькнули, не больше. Не та была нынче ситуация, чтобы хоть в чемто не доверять друг другу. Да и какие могли быть сейчас тайны у людей, навсегда вырванных из своего времени и своей реальности?

– А коньяка больше нет? – неожиданно осведомился замполит, сделав неуклюжую попытку сменить тему. Неуклюжую, поскольку огорчиться опустевшей бутылке мог кто угодно, но уж никак не практически непьющий Яша.

Харченко цепко взглянул на него – не издевается ли? – и ответил:

– Надо будет, найдем. Так что там, майор, насчет истории, царицы наук?

– А вот прямо сейчас и узнаем! – залихватски отпарировал тот. То ли алкоголь так на него подействовал – со дня вступления в должность командира батальона Виталий, как ни странно, так ни разу и не напился с офицерами, а уж о последних семи, нет, уже восьми днях и говорить нечего, – то ли напористость особиста, но он неожиданно подошел к настенному коммуникатору и набрал знакомый код. Личный код Автарка, разумеется.

Останавливать его не стали, разве что Яша еще сильнее захлопал ресницами да Харченко недовольно нахмурился.

На вызов ответили почти сразу. На развернувшемся голоэкране появилось холеное лицо главы Эйкуменской республики – вовремя вспомнивший про особенности местных средств связи особист торопливо убрал со стола бутылку:

– Слушаю вас, согражданин Крупенников?

Былой запал, как оно обычно и бывает в подобных ситуациях, мигом угас, и Виталий, смутившись, спросил:

– Разрешите, гм, вопрос?

– Конечно, согражданин, – Маурья мягко улыбнулся. Чемучему, а этой способности – с первых слов располагать к себе любого собеседника – его учили хорошо. Как и всех предшественников.

– Я вот насчет истории. Мы не нашли в нашей памяти никаких сведений, касающихся того, что происходило между нашим, гм, переносом и нынешним временем. Это так специально было сделано?

– Что? А, понял. Конечно, нет. Просто проведенной в капсулах недели никак не могло хватить на полный курс обучения. Мы дали вам лишь основное – науку, военные знания, социологию. История… с этим вам придется разбираться самостоятельно и в свободное время. Боюсь, на новый курс гипнообучения может просто не хватить времени.

– То есть вы дадите нам доступ к исторической информации?

– Дам… что?! – Маурья глядел на майора почти что с ужасом. – Но ведь у каждого из вас есть индбраслеты и выход во всемирную информационную сеть! Поверьте, запрашиваемые вами данные никогда не были ни засекречены, ни искажены. Пользоваться и коммуникатором, и мнемопроектором вы умеете… ведь умеете?

– Умею… – совершенно убитым голосом пробормотал Виталий, только сейчас осознав, в какую глупую ситуацию попал. – Простите, что потревожил, согражданин. Я просто еще не слишком разобрался в ваших технологиях…

– Ничего страшного, согражданин, – все с той же всепрощающей мягкостью кивнул Клаус Маурья. – Я понимаю. Удачи вам и стойкости. Поверьте, она вам понадобится…

Спросить, что именно Автарк имел в виду, комбат не успел – экран мигнул и свернулся. Крупенников тяжело опустился на койку рядом с ухмыляющимся особистом:

– Что, съел? А ларчикто просто открывался, да? Да ладно, не журись, я и сам лажанулся по полной, даром, что такую должность занимаю, – он щедрой рукой выбулькал в стакан остатки коньяка и задвинул пустую тару под кровать. – Выпей.

– А вы?

– Ну, если командир батальона настаивает…

И Харченко, состроив потешную гримасу, снова полез под койку…

* * *

В эту ночь Крупенников что спал, что не спал. Как и трое его товарищей, впрочем. Мнемопроектор теперь виделся ему тем самым хрестоматийным «корнем зла». Простейший, с точки зрения XXIII века, прибор, способный напрямую загружать информацию в человеческий разум, за какихто несколько часов перевернул всю его жизнь и всё его мировоззрение. Да, наблюдая происходящее вокруг себя, он понимал, что Советского Союза, в привычном ему виде, уже не существует; понимал, хоть всеми силами и старался абстрагироваться от этого страшного знания. Но он и представить не мог, насколько все страшно, глупо и… быстро закончилось тогда, в родном двадцатом столетии. Страны, которой он присягал, за которую проливал свою кровь и кровь вверенных под его командование бойцов, больше не существовало. Не существовало уже несколько веков. Более того, его страна не прожила и полувека после той великой Победы, выстраданной такими усилиями и такими жертвами! Смерть Сталина, расстрел Берии, Карибский кризис, «холодная война», Корея, Вьетнам, Афганистан, «перестройка», путч девяносто первого… ему, комбату Виталию Крупенникову, не было никакого дела до этих ставших нарицательными понятий. Он и так делал все, что мог, посылая бойцов на смерть и идя вместе с ними. Не на электронных страницах всемирного информаториума, а там, на залитых кровью, пропахших кордитом и тротилом полях сорок второго, сорок третьего, сорок четвертого! Он и сам погиб, в клочья разорванный немецким снарядом, и жив сейчас лишь благодаря непостижимым технологиям далеких потомков… которые и самито живы благодаря ему – и еще миллионам таких, как он. Порой безвестных и безымянных, но до самого конца, до никому не ведомой могилы, преданных Родине солдат той войны. Вот такой вот замкнутый круг…

Сначала Крупенникову захотелось застрелиться. Но не было из чего – несмотря на восстановленную в мельчайших деталях форму и амуницию, оружия им не вернули. Потом – напиться вдогонку к уже принятому с мужиками, но на сей раз чтобы в полную и абсолютную жопу, чтобы пол под койкой наутро мыть. И забыть все напрочь…

Потом – и того, и другого вместе.

Потом Крупенников пришел в себя на мокрой от пота кровати. Голова кружилась, но отнюдь не от выпитого накануне. И во рту горько было тоже вовсе не от коньяка. Это была горечь разрушенных надежд и поруганной мечты. Скрипнув зубами, Виталий заставил себя сесть и нащупать папиросы и зажигалку особиста. Стащив с головы упругий обруч мнемопроектора, он закурил. Потыкал кулаком над собой, убедившись, что Харченко кудато ушел. «Никак тоже переживать», – отчегото злорадно подумал комбат. Словно отозвавшись на мысленный призыв, по коридору затопали сапоги, и в простенке возник Сергей:

– Не спишь, конечно? Вот и мне того… не спится. Знаешь уже?

– Угу, – Крупенников сосредоточился на алом огоньке зажженной папиросы, крохотной далекой звезде в бескрайней тьме казарменного космоса.

– Стреляться раздумал? – саркастически осведомился Харченко, тоже закуривая. – Я вот сходил с мужиками переговорил, чтобы они тоже… успокоились. На всякий случай.

– Как же так…

– А вот так, – отрезал особист. – Может, такие, как я, стреляли мало, может, еще что, не знаю. И знать не хочу. Прошлого мы уже не изменим, и я хочу, чтобы ты это очень даже хорошо понял, майор. Потому что, если мы сейчас крокодилов не остановим, все это вообще не будет иметь никакого значения.

– Почему?

– Да потому, чудакчеловек, что хоть они Союз наш и просрали, но все ж таки наши прямые потомки, вот почему! У тебя дети остались?

– Ну, да… – Крупенников вдруг ощутил жгучий стыд оттого, что даже не догадался запросить Сеть относительно собственной жены и родившегося три года назад сына.

– Расслабься, я глянул, – будто прочитав его мысли, сообщил особист. – Хороший пацан вырос, правильный, книги писал. Тоже правильные. И внуки у тебя были, и правнуки.

– Кто?! – подался вперед Крупенников. Дыхание перехватило.

– Вот победим – узнаешь, – полыхнул взглядом особист. – Извини, но я эту информацию заблокировал. Хорошая всетаки штучка этот браслет… А знаешь, почему?

– П…почему?

– А чтоб ты, майор, погибнуть в первом же бою раздумал, мать твою, вот почему!!!

– Кто они?

– Да скажу, скажу, – примирительно хлопнул его по плечу Сергей. – Но – позже. И без обид. Нам сейчас нужно наших бывших переменников на правильный лад настроить, а уж потом о себе думать. Вот когда с этим справимся, все и узнаешь. Считай это моей просьбой – сначала общественные интересы, потом – личные.

– Ладно, договорились. А что, ты и вправду можешь информацию в Сети блокировать?

– Нет, конечно, – с искренней грустью в голосе вздохнул Харченко. – Просто хотел тебя немного в чувство привести. Получилось?

– Получилось, – вынужден был признать Крупенников. – Спасибо, я понял.

– Тогда слушай, что еще скажу. Народ наш батальонный в самое ближайшее время тоже эту тему просечет, так что давайка сразу всё в свои руки возьмем и, так сказать, правильное направление укажем. С утра отдай приказ об обязательном ускоренном курсе изучения истории, до обеда они как раз успеют, заодно проверь, все ли умеют мнемопроектором пользоваться. Не лично, конечно, ротных со взводными напряги. А после обеда мы по горячим следам партсобрание проведем…

– Чего проведем?! – заморгал Крупенников.

– Собрание. Партийное, – отчеканил особист. – А ты как думал? Большевики мы или кто? А то сколько дней тут, а все никак не соберемся. И уж там потихонечку все эти вопросы обсудим. Заодно и настроение личного состава понаблюдаем. Может, даже так – нарочно не станем вопрос об истории на повестку выносить, поглядим, как народ отреагирует. Согласен?

– Да, согласен, согласен, главное, чтоб Яшка рогом не уперся. Наверное, ты прав, так и нужно. А то вдруг и в самом деле думать начнут… в неверном направлении. Выпить есть?

– С сегодняшнего дня – сухой закон, – предупредил собеседник, доставая фляжку. – Извини, коньяк выпили, только водка осталась. Да, кстати, имей в виду, автобар я заблокировал. На этот раз не шучу, правда. Так что, давай по маленькой – и спать, тут до утра всего ничего осталось…

* * *

Разбудил Виталия, естественно, Харченко. Несмотря на вчерашнюю пьянку и наполненную не самыми приятными открытиями ночь, особист был, как обычно, собран и подтянут. Как ему удавалось при его комплекции всегда выглядеть подобным образом, Крупенников так и не сумел понять. В одной руке тот держал контейнер с завтраком, в другой – пластиковую кружку кофе.

– Доброе утро, товарищ комбат. Выспались?

– Издеваешься?

– Просто констатирую несбывшийся факт, – важно сообщил особист, аккуратно ставя завтрак на столик. – Давай, Виталий, шамай. Не каждый день тебе представитель особого отдела жратву в постель приносит, что той мадаме из буржуйских фильмов, – довольный шуткой, Харченко заржал. – Короче, комбат, ешь давай, а потом на построение. Через двадцать пять минут – как штык. Там и объявишь, о чем мы вчера говорили. Не забыл, надеюсь?

– Забудешь тут…

– Вот и ладушки. А я пока пойду Финкельштейна накручу, чтобы тоже готовым был.

– Слушай… – протянул Крупенников, отрываясь от созерцания аппетитно пахнущего контейнера. – Так ведь наши бойцы в партиито не восстановлены?

– А вот об этом с замполитом поговорим, после построения. Ему всяко виднее. Ешь, майор, дела у меня…

Какие такие дела могут быть у Харченко, пробывшего в этом времени не больше остальных, комбат спрашивать, конечно, не стал. Какой смысл, все равно не ответит. Вон, и коньяк давеча достал, и сигареты… откуда, спрашивается? Хитрый он хохол, ох, хитрый! Хотя, конечно, правильный мужик. Однозначно.

Ухмыльнувшись, Виталий с аппетитом принялся за еду.

– Товарищи офицеры? – кашлянул заглянувший в «загородку» Финкельштейн.

– А, явился? – буркнул Харченко. – Что так долго? Через Северный полюс на собаках добирался?

– Так…

– Ладно, шучу. Ты подготовился?

– Подготовитьсято подготовился, товарищ майор, да вот только…

– Что только?

– Да ваше предложение относительно процедуры восстановления. Сложно както получается.

– Погоди, Яш, давай разберемся. Ведь они же в партии не восстановлены, так? – ответил Харченко.

– Так и восстановим, товарищ майор! Судимости же сняты, а на правах парторга…

– Яша, не суетись. Сядь лучше.

Финкельштейн послушно сел на подвинутый ему стул.

– Судимости у них сняты по факту. Но формальности тоже соблюсти надо. А кому их соблюдать? Прокурора у нас нет.

– В третьей роте есть. Бывший осужденный военюрист, Белогубов, кажется, – спокойно ответил замполит, пожав плечами.

– А с него самого кто судимость снимет?

– Мы и снимем. Вы будете председателем трибунала, товарищ комбат и я – заседателями.

– Не по закону, Яша. Прокурор требуется.

– Да к чему эти формальности? – не выдержал прислушивающийся к разговору Крупенников. Честно говоря, он вообще не понимал, зачем особист развел такую бюрократию – ведь сам же предложил накануне партсобрание провести? – Оформим бумаги с печатью батальона – и всех дел.

– Не прав ты, майор, – повернулся к комбату Харченко. – Дело не в бумажке. Дело в человеке. Если он не поверит этой бумажке, то и смысла ее портить нет. Поскольку цена ей будет – только что в туалет сходить да подтереться. А вот чтобы он поверил, нужно все правильно сделать, понимаешь?

– Можно подумать, мы правильно сделали, когда мужикам погоны и ордена вернули, – не выдержал комбат.

– А что, если у местных прокурора попросить? – перебил начинавшийся спор замполит.

– Откуда он у них? – махнул рукой особист. – У них все не как у людей, ни адвокатов тебе, ни прокуроров. Электронная система.

– Тогда остается Яшин вариант. Формируем трибунал, освобождаем Белогубова, а там пусть он сам бумаги готовит. Займется полезным делом по своей специальности, – решил комбат. – Не в бой же его посылать.

– Налицо вопиющее нарушение советской законности, – делано вздохнул Харченко, пряча ухмылку. – Но делать нечего. Зови сюда своего прокурора…

Через полчаса беседы с Харченко и комбатом воодушевленный Белогубов уже радостно тащил в свою «комнату» пару пачек стребованной с местных бумаги. Не совсем такой, к какой он привык, конечно, поскольку древесина для производства писчих принадлежностей не использовалась уже лет двести, но уж какая была. Необходимо было написать нужные протоколы и оформить справки о снятии судимости. Печати военной прокуратуры и батальона заказали в секретариате Автарка. Там хоть и подивились требованию предков, но просьбу выполнили. Поскольку, как выяснилось, имели распоряжение самого Маурьи – выполнять все, что они попросят.

Бойцы батальона еще на утреннем построении были оповещены, что перед ужином и очередным киносеансом состоится открытое партийное собрание. Явка обязательна всем. Даже беспартийным.

– Считайте, что это приказ, – железным голосом подытожил комбат, завершая построение. Приказ был понят и исполнен. И сразу после ужина в зале, уже привычно называемом клубом, собрался весь батальон.

Начал, на правах парторга, Яша Финкельштейн.

– Товарищи! Разрешите открыть первое партийное собрание нашего батальона. Оно, конечно, не первое за время существования самого батальона, но первое, на которое приглашены все бойцы. Ну, и первое в этом времени, конечно.

– Разрешаем, замполит! – со смешком выкрикнул ктото из зала.

– На повестке дня у нас три вопроса. Первый – о работе трибунала под руководством военного прокурора батальона подполковника Белогубова. Докладчик – военюрист подполковник Белогубов.

В зале воцарилась мертвая тишина. Не ожидали…

– Вопрос второй, о восстановлении в рядах Всесоюзной коммунистической партии большевиков офицеров нашего батальона. Докладчик…

Такой взрыв восторга мог бы, пожалуй, и окна вынести почище немецкого гаубичного фугаса калибра как минимум сто пять мэмэ. Люди соскочили с мест, яростно аплодируя. Некоторые начали свистеть, ктото даже залез на кресло, вдохновенно крича: «Ура, товарищи! Да ура же!» А потом както стихийно начали петь «Интернационал». Как водится, начал один, а через несколько секунд его услышали и поддержали. И мощная мелодия гимна сотрясла здание, словно пытаясь вырваться наружу:

Это есть наш последний

И решительный бой.

С «Интернационалом»

Воспрянет род людской!

После гимна замполит долго не мог успокоить радостных людей. И это было вполне понятно. Но… Крупенников, узнавший ночью грядущую историю своей страны, так и не смог понять, что же такое случилось с коммунистами там, в будущем? Почему, а самое главное, зачем они предали, а потом и вовсе разворовали и разрушили свою Родину? В его время быть коммунистом означало быть первым. И это было не благо, не привилегия, вовсе нет. Наоборот, единственным правом, которое давал партбилет, было право первым идти в смертоубийственную атаку, все остальное казалось шелухой. И для этих людей, радостно обнимавших друг друга со слезами на глазах, восстановление в партии означало тоже только одно. Их простили. Им снова поверили . А как можно им не верить? Вон тот паренек в погонах старшего лейтенанта ВВС – как он дрался тогда в немецких окопах? Это, кажется, именно он прикрыл комбата от очереди прыгнувшего в траншею эсэсовца. И если бы не потомки, лежать бы ему, завернутому в плащпалатку, сейчас в сырой земле.

Так разве он не заслужил право называться коммунистом?!..

– Вопрос третий, товарищи! Товарищи, успокойтесь! Вопрос третий. Да товарищи же!

Яша безуспешно пытался перекричать толпу.

На помощь ему неожиданно пришел Харченко. Он грузно поднялся со своего места, спокойно вытер потное лицо платочком. Оглядел нестройные ряды сдвинутых кресел. И неожиданно рявкнул:

– Смирно!

Зал замер. Воинская дисциплина в считаные секунды поборола эмоции.

– Товарищи… хулиганы, дебоширы и тунеядцы!

Крупенников похолодел от слов особиста. Чегочего, а подобного он от Харченко уж никак не ожидал. Но еще больше он обомлел, когда офицеры вместо возмущения дружно захохотали. Даже вечно невозмутимый Лаптев – и тот понимающе заулыбался.

– Разнарядки на ликероводочный завод нет и не будет…

– А жаль! – крикнул озорной старлейлетчик.

– …пока не дослушаем товарища Финкельштейна.

Зал снова дружно гоготнул, но послушно и шумно расселся по местам.

Харченко опустился в кресло рядом с комбатом.

– Ты это чего сейчас сказал? – шепнул особисту так и не поборовший оторопь Крупенников.

Тот лишь грустно покачал головой в ответ:

– Я тебя, комбат, таки насильно заставлю вместе с батальоном кино смотреть. Цитата это была. Из фильмы одной. Лаптев, что у нас сегодня по плану после собрания?

– «Джентльмены удачи» вроде. Сами же план утверждали, – ответил улыбающийся начштаба.

– Вот! Хорошее кино. Правильное. Сегодня пойдешь смотреть, понял?

– Ты что, заранее их просматриваешь, что ли? – удивился Крупенников.

– А как же. Работа у меня такая, если еще не понял. Военную цензуру пока никто, к счастью, не отменял. Ну, полностью не удается, так я наловчился мнемопроектором пользо…

– Командиры, вы это… потише. На вас бойцы смотрят, – негромко ругнулся начштаба.

А Яша тем временем продолжал:

– Вопрос третий, товарищи. О международной политической обстановке и нашем с вами положении. Докладчик – командир батальона майор Крупенников. Прошу членов ячейки батальона проголосовать. У тех, кто пока не получил партийные билеты, право только совещательного голоса. Простите, но такова процедура. Кто «за»? Прошу голосовать. Против? Воздержался? Принято едино…

– Постой, замполит! – поднялся какойто капитан, маленький и смуглый, со значками танковых войск на петлицах. – Есть предложение. Хотелось бы обсудить еще вопрос о нашем прошлом.

– А что тут обсуждать?! – сделал вид, что не понял, Финкельштейн (этот вариант они обсудили еще до начала заседания – самим вопрос об истории не поднимать, дождаться «инициативы снизу»). – Все уже и так известно, нас сюда потомки перебросили…

– Да я не о нас, я о стране нашей. Мы, хоть и преступники бывшие, а понятие какоеникакое имеем. Весь день с мужиками языками чешем, а разобраться все равно не можем, как такое со страной получилосьто? Ты уж сформулируй там в повестке…

– Хорошо, вопрос четвертый, – с непонятной непосвященным готовностью кивнул замполит. – Историческое развитие нашей Советской родины после одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Кто «за»? Прошу поднять руки всех без исключения.

Проголосовали единогласно. А Харченко, держа руку вытянутой, шепнул комбату:

– Ну, все, кина не будет…

И оказался прав.

Если первый вопрос не занял много времени – прокурора просто представили батальону, и он потряс заготовленными бланками, пообещав в кратчайшие сроки рассмотреть дела каждого из бывших переменников. После чего уселся за столиком в дальнем углу и начал шлепать печатями и расписываться в справках, то вот по второму решилось сложнее.

Неожиданно слова попросил старшина из автобата, один из водителей, случайно попавших под обстрел на лесной дороге. За прошедшие дни они уже успели сдружиться с ездовыми батареи Помогайло, что, впрочем, было вполне понятным. Рядовой состав непроизвольно сторонился офицеров, которых внезапно оказалось так много, что шоферы и батарейцы откровенно терялись среди звезд и орденов.

Старшина вышел к импровизированной трибуне, представлявшей собой просто установленный на возвышении стол, задрапированный материей, и замер рядом, неловко теребя снятую пилотку. Потом, смущаясь, начал:

– Я выступать не привык. Говорить оно, вишь, дело не нашенское, мы больше руками. Но вот товарищи поручили. Так я это… Мы там беспартейные все. Так что решили тоже заявления написать. Вы, товарищи офицеры, не сумлевайтеся. Мы, хотя особо грамоте не обучены, но не подведем, ежели чо.

Потом еще немного помялся и неловко кивнул:

– Да, не сумлевайтеся. Не подведем.

– А мы и не сомневаемся, товарищ старшина, – сказал замполит. – Однако необходимо поручительство коммуниста или кандидата в партию…

– Я поручусь, – встал капитан Помогайло. – Мои люди. Кому ж как не мне ручаться?

Харченко и Крупенников переглянулись. Артиллерист както совершенно выпал из их поля зрения в последние дни. Упущение. Собственно говоря, капитана надо бы ввести в командующий состав батальона, но с другой стороны…

– Какова причина вступления в партию? – спросил Финкельштейн.

– Дак, что мы, рыжие, что ли? – внезапно обиделся шофер. – Тута, мы так поняли, коммунистов, окромя вас, больше и нету. Стал быть, надо вместе держаться. Вот так! – и старшина показал здоровенный крепко сжатый волосатый кулак. Потом вдруг испугался своего жеста и торопливо спрятал руки за спину.

– Кхм… – кашлянул Харченко.

А ведь эта мысль ни разу и в голову никому не приходила. Они тут и в самом деле единственные большевики на всю Эйкумену. И, следовательно…

– Предлагаю еще один пункт в повестку, – встал особист, одергивая гимнастерку. – Избрание секретаря коммунистической партии большевиков Эйкуменской республики.

Зал зашумел.

Мысль показалась крамольной, особенно из уст смершевца. Никого другого, кроме Сталина, и помыслить было невозможно во главе коммунистов. Каким образом недобитый троцкист Хрущев стал во главе партии, всем, изучившим за этот день будущую историю СССР, было непонятно. Нет, как этот лысый кукурузник пролез на вершины власти, понятно, конечно, – интриган тот еще. Непонятно, почему его не шлепнули на том же ХХ съезде, когда он нес ахинею с высокой трибуны? Именно поэтому предложение Харченко отвергли. Признаться, он удивился, но сел, не сказав ни слова. Дабы пресечь дальнейшие разногласия, единогласно постановили оставить парторганизацию батальона как ячейку именно той, старой ВКП(б).

Желание водителей и ездовых решили удовлетворить. Вместе так вместе.

– По третьему вопросу выступит командир нашего батальона майор Крупенников Виталий Александрович, – почти торжественно произнес Яша и сел. Собственно говоря, в первой части доклада майор ничего нового о «международном положении» и не сказал. Ящеры, война, потомки. Новое прозвучало ближе к концу:

– Судя по имеющимся на настоящий момент разведданным, разрозненным и практическим ничем не подтвержденным, противник не обладает военнокосмическим флотом. Как, впрочем, и мы. Все использованные им пространственные корабли выполняли роль десантных судов, так что космические схватки нам, вероятно, не грозят. Воевать будем на поверхности планет. В то же время есть сведения о наличии на их борту мощного оружия орбитального удара, способного поражать крупные площадные объекты, например, города. Но это, насколько можно судить, единичные случаи. В основном ящеры стараются захватывать жилые и промышленные объекты неповрежденными или с минимальными разрушениями. Население захваченных планет большей частью уничтожается сразу, частью – после помещения во временные концентрационные лагеря. Большего мы, увы, не знаем. Это ясно?

– Чего ж тут не понять, тащ майор? – выкрикнули из зала. – Обычные нацисты – хозяев в расход, а добром сами пользуются. Мы такое сплошь и рядом видели. Верно замполит говорил, фашисты, они и в Космосе фашисты!

– Продолжаю. Вернее, резюмирую: с разведкой у нас полная и абсолютная задница. Без точных данных о противнике, его вооружении и способах ведения боевых действий мы ничего сделать не сможем. Разведданные нам не просто нужны, а нужны, как воздух и пища. Или даже больше. А поскольку времени у нас немного, придется провести, так сказать, разведку боем, послав на несколько захваченных планет мобильные разведгруппы. Средства доставки у нас есть, это малые спасательные корабли и рейдеры дальнего космопоиска, координаты порабощенных миров тоже известны. К завтрашнему вечеру местные инженеры обещали дать ответ, возможно ли будет хоть както вооружить эти корабли. Формирование групп и тренировки начнем завтра с утра, необходимое снаряжение и оружие уже затребовано и отправлено к нам, инструкции по пользованию и ТТХ изучите самостоятельно в электронном виде, – Крупенников перевел дыхание.

– Ну и последнее: с завтрашнего же дня мы начинаем военное обучение местных добровольцев по максимально сокращенной программе. «Основы стратегического планирования», «Действия батальона в условиях активной обороны», «Действия батальона в условиях наступления», «Снабжение и логистика в условиях боевых действий», «Основы социалистической законности в воинских частях». Так, товарищ Белогубов?

– Что, простите? – поднял голову от своих бумаг прокурор.

– Да ничего, Валерий Иванович. Вы пока пишите, а вопросы мы обсудим на заседании преподавательского состава. Вопрос тут вот в чем, товарищи коммунисты: необходимо ли нам проводить занятия по историческому и диалектическому материализму?

Офицеры опять зашумели. Политпросвещение – штука, конечно, хорошая. Но вот нужно ли это именно в сложившейся ситуации? И применительно к нынешним реалиям? Действительно, вопрос. Поскольку времени и так мало, и стоит ли тратить его еще и на это? С другой стороны, добровольцам из местных необходимо, хотя бы в общих чертах, объяснить разницу между справедливой и захватнической войнами. Да и вообще, вопросы политической пропаганды маловажными не бывают. Боец должен идти в бой, понимая, за что и по какой причине он это делает. Ибо сознательность – это основа основ. Если боец не понимает, за что воюет, он может и штык в землю воткнуть, и в плен сбежать.

– А они что, не понимают, что им грозит? Что это не просто война, а война на полное уничтожение всей человеческой расы? – выкрикнул ктото из лейтенантов.

– Не знаю, товарищи. В томто и дело, что не знаю. Поэтому и вынес решение вопроса на партийное собрание, а не на совещание штаба, – честно признался Крупенников.

Этот вопрос решили обсудить в ротных и взводных ячейках, а потом снова собраться и решить его окончательно.

– И, к слову, о ячейках, – продолжил комбат. – Снова к вам обращаюсь не как к офицерам, не как к бойцам переменного состава, а именно как к коммунистам. Многие из вас равны мне по званию. Некоторые даже выше. Я уже не говорю о командирах взводов. Например, в 3м взводе 4й роты вообще сложилась неожиданная ситуация – тремя подполковниками, одним полковником, четырьмя майорами и семью капитанами командует младший лейтенант. И мне бы хотелось выяснить вопрос воинской дисциплины именно на уровне коммунистическом, а не на уставном. Мне бы хотелось, чтобы дисциплина осталась на том уровне, на каком была. Но еще больше мне хочется услышать ваше мнение.

И опять комбат удивился.

Обсуждения не получилось.

Прервав шум в зале, встал неожиданно прокурорполковник Белогубов:

– Товарищи! Я человек пожилой, успел еще на Гражданской повоевать. И я тут не один такой.

Еще трое таких же седовласых, с Боевыми Красными Знаменами и медалями «ХХ лет РККА», согласно кивнули.

– Так вот… Бывало, мы сталкивались с деникинскими офицерскими батальонами. Крепко они дрались, ничего не скажу, немцы им и в подметки не годятся. Вцеплялись в нас, как овчарки. Впрочем, мы им не уступали.

Военпрокурор привык говорить четкими, рублеными фразами. Пригладив седой ежик на голове, он продолжил:

– Удивило меня тогда вот что. В атаку они шли все. Все! И штабскапитаны, и даже полковники. Ну и прочие корнеты. А чем мы хуже? Да ничем. За нами, между прочим, передовая идеология и огромный военный опыт. Лично я ничего страшного в том, что буду подчиняться товарищу майору, как командиру батальона, не вижу. Невзирая на то, что у меня звезд больше. И товарищу ротному подчинюсь. А взводному – тем более. Так что, думаю, вопросов в этом нет, товарищ майор, – повернулся он к командиру батальона. – Приказы будем выполнять.

Если и были несогласные с позицией прокурора, то они себя ничем не проявили, как ни старался углядеть нечто подобное Харченко.

Проголосовали снова единогласно.

Как Крупенников и думал, последний вопрос – о послевоенной судьбе СССР – обсуждали очень долго. В зале уже начали курить, и кондиционеры не справлялись с сизым папиросным, а то и откровенно махорочным дымом. Дебаты с первых же минут шли на повышенных тонах. Ктото во всем винил того же Хрущева, ктото считал, что Союз развалился исключительно изза предательства «перестроечников» и участия западных разведок.

Спор внезапно разрешил тот самый старшина. Он снова вышел к президиуму и, волнуясь, заговорил:

– Вы, товарищи офицеры, только не ругайтеся, больно нехорошо это. Только вот я вам что скажу. У нас в автобате политрук был. Ну, то есть замполит понынешнему. Мы, когда к границам Германиито подъехали, он, значит, нам и сказал. Вы, говорит, ребята особо там не насильничайте. Оно, мол, конечно, все понятно – у кого хату сожгли, у когото жинку или дочку в Германию проклятущую угнали. А тока все одно, не насильничайте немаков. Они, вить, тожа люди. А один из наших, тута его нет, в ответ: что ж ты, замполит, мне по ушам чешешь? Какие ж они людито? Сам же все видал!

Ну, замполит ему и говорит: так бабыто с дитями германскими тут при чем? Ни при чем они! Всяко вроде прав замполит. А Микитка ему – что ж ты, товарищ замполит, в сорок первом мне талдычил о восстании пролетарском в Германии, а потом о том, что, мол, увидел немца – убей? А сейчас, значит, бабенку немецкую с дитем пожалеть надо? Как же так?

А замполит ему и отвечает: ты, грит, Микитка, умен в моторе, вот там и ковыряйся. А линию партии – блюди, грит, и исполняй без рассуждений. А иначе, мол, сам знаешь, кудой попасть можно. Так вот я что имею сказать, да к чему веду? Нас не больното допускали до рассуждений всяких. Сами там наверху понарешают, а нам кудыть? А нам тудыть, куда укажут. И балакать не моги. Вот оно, видать, всем и поднадоело. Ведь пошто Колчака победили? Потому как Ленина выбрали и за ним пошли. А вот пришло время, и не выбрали сыны да внуки наши капээсэсу – и кончился СССР. Больно уж там наверху завралися все. Зажирели. Красиво жить позахотели. Вот и плюнули сыны на всех. И верно, скажу вам, сделали! Пока товарищ Сталин был, мы ему верили. За Хрущева не скажу, не знам мы его. Кто уж кого там предал…

Старшина громко и горестно вздохнул и продолжил:

– Думаете, по мне колхозы не проехались? Еще как проехались. Ажно жить не хотелось. Но ить надо было? Надо. Поняли мы? Поняли. Пересилили себя. А потом чо надо стало? Да ничо не надо. Пожрать хотелось пожирнее да пожить красивше. Вот и вся правда. Звиняйте, что сумбуром сказал. Не приучены мы речи говорить.

– А в коммунисты все равно решил идти? – негромко и както даже смущенно спросил водителя особист.

– Решил, – твердо ответил старшина и погладил усы. А затем погладил свою единственную «отважную» медаль: – Ежели я сейчас в коммунисты не пойду, кто ж, окромя меня, странуто защитит?

– Да какую странуто? – выкрикнули из толпы.

– Советскую. Вот войну закончим, и попрошусь я домой вернуться. В сорок четвертый. Мне тут делать неча будет. А там жена осталася с дитятами. Вернусь и буду их поправильному воспитывать. Чтобы снова такого непотребства с историей не вышло. Еще раз звиняйте.

И старшина, громко топая до блеска начищенными сапогами, пошел на свое место.

Слова его ошеломили батальон. В буквальном смысле ошеломили. Вопервых, этой резкой сермяжной правдой о причинах развала коммунистической идеологии. О зажиревших и зажравшихся к концу ХХ века бонзах из партийной элиты. А вовторых? На самом деле, а почему бы и не вернуться потом в сорок четвертый? Смогли выдернуть оттуда, значит, смогут и туда вернуть! Будущее будущим, а домойто хочется. Да и на Берлин поверженный поглядеть охота, и после войны будет, чем заняться…

С партсобрания офицеры расходились более чем задумчивыми.

– Обговорить надо с Автарком этот вопрос, – сказал Крупенников, укладываясь в койку.

– Вот и обговори, – зевнул Харченко, шумно ворочаясь на своем втором этаже. Оптимизма в его голосе отчегото не было. Похоже, особист чтото знал, но делиться оным знанием не собирался.

– А ты?

– А мое дело маленькое, комбат. Как решили на собрании, так и будет. Ты у нас и царь, и бог, и герой. Свет выключать?

– Выключай, – продолжать разговор Виталию не хотелось. Устал. Впрочем, нет, даже не устал, а откровенно вымотался. Морально, не физически. Тяжелый день. И еще более тяжелая прошлая ночь.

Крупенников натянул на голову обруч мнемопроектора, включил комм и запустил музыку, мысленно заказав среди бардовской песни случайный выбор. Выпал некий Леонид Сергеев. Отлично, будем засыпать под Сергеева… Виталий закрыл глаза и расслабился, дожидаясь начала ментальной передачи.

«А всетаки мысль у этого старшины здравая была, ох, и здравая. Раньше за такую сразу б по «пятьдесят восьмой» пошел, а то и «вышак» бы обломился, а сейчас? А сейчас думать надо и с мужиками посоветоваться. Ладно, спать, завтра провентилируем вопрос…»

Он уже почти заснул, когда строчка из песни барда раскаленным снарядным осколком из прошлого царапнула по нервам, едва не заставив подскочить на кровати:

«И тут старшой Крупенников… Говорит мне тоненько… Чтоб я принял смертушку за честной народ…»

Подаренные особистом папиросы закончились еще вчера.

Пришлось всю ночь курить мерзкие безникотиновые сигареты потомков.

Заснул комбат, как и накануне, лишь на рассвете…


Глава 7 | Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны | Глава 9