home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

Земля, 2297 год

Наконец им привезли долгожданные технику и оружие. Привезли не на грузовых гравилетах (воздушное слово «флаер» нравилось Крупенникову куда больше, однако он знал, что правильно этот вид транспорта называется именно гравилетом), а на многоосных приземистых тягачах, размалеванных трехцветным камуфляжем. Судя по солидному слою пыли, покрывшему могучие машины, ехали они издалека. Впрочем, где именно расположены ближайшие склады стратегического резерва, Крупенников все одно не знал.

Два тягача тащили за собой десятиметровые контейнеры с полустершимися трафаретными надписями «собств…ть мини…а обор… Эйкум… блики » на бортах. Еще три – буксировали прицепы с задрапированными маскировочными сетями боевыми машинами.

Именно последние и вызвали наибольший ажиотаж среди личного состава: размерами гусеничные машины вполне соответствовали привычным танкам, но вот тонкие дула спаренных пушек както никого не впечатлили. И даже вызвали смешки: вот, мол, будущанепотомки дают, на ходовую среднего танка какойто, понимаешь, германский зенитный «Эрликон» впихнули! О том, что эти «пушечки» были гиперзвуковыми, способными разгонять снаряд с вольфрамовым сердечником так, что он прошивал стомиллиметровую броню, им еще предстояло узнать. Как и о том, что толкать снаряд будет вовсе не сила пороховых газов, а электромагнитное поле.

Негромко журча моторами, явно не карбюраторными и не дизелями, танки сползли с платформ и, безжалостно исцарапав траками пластиковое покрытие двора, замерли перед зданием казармы. Доставившие их инструкторы с опаской поглядывали на окруживших машины бойцов, громко обменивающихся мнениями относительно доставленной техники. Особенно активничали, понятное дело, танкисты, чуть ли не ощупывающие каждый трак и каждый сантиметр брони. На самом деле, ничего особо уникального в них не было. Вопервых, это были вовсе никакие не танки, а боевые многофункциональные машины, дальние потомки земных БМП из ХХ столетия. Вовторых, концепция основного боевого танка претерпела радикальные изменения еще в прошлом веке, после создания первого наземного гравиатора. И последние созданные перед Объединением танки уже не передвигались на гусеницах, а в прямом смысле парили над поверхностью грунта. Правда, невысоко – объем моторного отделения не позволял установить достаточно мощный двигатель, способный поднять сорокатонную машину более чем на полтора метра.

Однако появление именно гусеничных машин вовсе не было случайностью: именно эти, раритетные, по сути, образцы и заказал Крупенников после разговора с командирами рот и с танкистами из батальона. Первые вынашивали идею классической обкатки молодняка танками, вторые просто хотели познакомиться с болееменее привычной техникой, поскольку с трудом представляли себе «летающие танки».

Со стрелковым оружием вышло проще: запечатанные герметичные боксы с непонятными индексами на боках просто перегрузили на кибертележки и часа за два перевезли в здание казармы, в специально подготовленное помещение, отведенное под оружейный склад, сдав под ответственность выставленных комбатом часовых. Вскрыли контейнеры только после отбоя, в присутствии всех четверых отцовкомандиров, комрот и двоих случайно оказавшихся в составе батальона оружейников.

«Стрелковки» оказалось не столь и много – не по количеству, конечно, а по ассортименту. Огнестрел вообще представляли всего лишь два образца – безгильзовая штурмовая винтовка «G55» образца 2089 года и единый пулемет «М578» калибра 7,62мм. Все остальное, созданное уже в XXII веке, относилось к энергетическому и комбинированному оружию, плазменному или электромагнитному. С десяток контейнеров заполняли более мощные образцы – крупнокалиберные ЭМпулеметы, ротные плазмоганы и индивидуальные средства поражения бронированной или летающей техники, аналоги знакомых офицерам на примере «Панцерфауста» противотанковых гранатометов и еще неведомых ПЗРК.

Еще раз оглядев бесконечные штабеля еще не вскрытых контейнеров, комбат распорядился разыскать среди личного состава нескольких грамотных интендантов (в том, что подобные найдутся, он нисколько не сомневался: приворовывали в армии, что воюющей, что гражданского времени, всегда, а виновники, соответственно, неминуемо оказывались в штрафбате) и провести инвентаризацию, составив к утру списки полученного оружия с кратким описанием. Работа им предстояла совершенно каторжная, однако Крупенникова это не волновало. Захотят – справятся. Тем более, коекакие сопроводительные электронные документы всетаки имелись, переданные персоналом складов за несколько часов до прибытия транспорта с оружием.

Наутро комбат с головой закопался в бумаги. Образно, конечно, говоря, закопался: выданные Белогубовым справки о снятии судимости были, пожалуй, последним эпизодом использования бумаги, пусть даже и сделанной не из древесины, а пластиковой, в штабе батальона. Отныне все делопроизводство предполагалось вести привычным для двадцать третьего столетия способом, то есть электронным. Ну, а что поделаешь? В чужой монастырь со своим уставом, как известно… Да и действительно удобно, честно говоря! Огромные, по его меркам, объемы информации всегда под рукой, да и затребовать (и получить) необходимые сведения можно, что называется, не сходя с места и за считаные секунды. Высокие технологии, блин!

Прихлебывая крепкий чай и закусывая его бутербродами с искусственной, но удивительно вкусной сырокопченой колбасой, он «перелистывал» страницу за страницей на своем электронном блокноте. Плазменные и электромагнитные винтовки, штурмовые гранаты объемнодетонирующего действия, безгильзовое нарезное оружие, ручные противотанковые и противовоздушные комплексы… Блин! Все одно, пока лично в руках не подержишь – бесполезно размышлять на тему эффективности! А ведь еще личный состав обучать… Там, в прошлом, и СВТ не все в должной мере освоили, сколько косяков было, что уж говорить про оружие, отстоящее от привычного времени на сотни лет?! Нет, конечно, гипнообучение, все дела – и все же, все же…

Четверо проворовавшихся в прошлом интендантов – тут Крупенников угадал – систематизировали складское имущество всю ночь и начало утра. На совесть, надо сказать, систематизировали. Вот и пора провести инспекцию, хоть в руках подержать. Да и на полигоне, выделенном им в полукилометре от казармы, отстрелять. Честно говоря, хочется понять, на что вся эта «будущанская» высокотехнологичная машинерия способна.

И только Крупенников отодвинул кресло, в кабинет заглянул его новый ординарец, по неведомой прихоти судьбы тоже носящий фамилию Иванов:

– Товарищ майор, там это… Того…

– Чавотаво? Говори нормально.

Иванов понизил голос и полушепотом сказал:

– Товарищ майор, там до вас поп пришел.

– Какой еще поп? – не понял Крупенников.

– Самый натуральный. Ряса, бородища и крест на пузе. И кудрявый.

– Кудрявый поп?

– Ага. Говорит, с начальством местным видеться желает. А зачем – не говорит.

– Гм… – кашлянул комбат и с тоской посмотрел в окно. Там, на залитом утренним одесским солнцем поле его офицеры обучали новобранцев футболу. Хорошая игра. Правильная. Приучает к индивидуальным действиям в составе отделения. Командир отделения – вратарь, боевое прикрытие – защитники, группа огневой поддержки – полузащитники, штурмовая группа – нападающие. Крупенников и сам соскучился по мячу. Доводилось до войны попинать, да…

– Товарищ комбат, что с попомто?

– Давай своего кудрявого.

– Он не мой, – нагло буркнул ординарец и исчез, не услышав ответной фразы комбата. Совсем, понимаешь, распустились! Ну да ничего, гайкито прикрутить никогда не поздно…

Ходил Иванов недолго. Крупенников едва успел пробежать глазами еще пару файлов. Вот ведь, компьютеризация эта натурально во все стороны жизни проникла! А ведь когдато…

– Разрешите! – густой бас заставил Виталия поднять голову.

Комбат кивнул, с любопытством разглядывая вошедшего в небольшой кабинет (не все же в спальной каморке батальонные дела вершить! Вот и стребовал каждому по кабинету – себе, Харченко, начштаба и замполиту, разумеется) – священника. Действительно, обычный такой поп – борода, потрепанная ряса, за спиной – небольшой рюкзачок, долгогривые кудри. Ну и золотой крест на груди. Или позолоченный?

– Отец Евгений, – представился тот и без приглашения уселся в стоящее у стены кресло, перед тем сняв рюкзак.

– Майор Крупенников, – в тон ответил комбат, в голове которого вдруг завертелось старорежимное «чем могу служить?»

– А по имениотчеству?

– Виталий Александрович. Но лучше – товарищ майор. Вы, простите, с какой целью меня отвлекаете?

Крупенников намеренно решил дистанцироваться от непрошеного посетителя званием и расстановкой соответствующих акцентов.

– Послан к вам Патриархией в качестве военного батюшки, – ошарашил в ответ отец Евгений.

– К… кого? – заикнувшись, переспросил Крупенников.

– В качестве военного священника. В целях духовного окормления воинов, идущих на бой смертный ради други своя.

Услышав сказанное, комбат аж головой потряс. Какой еще батальонный батюшка? Ему только «опиума для народа» не хватало для полноты картины.

– Вы, конечно, товарищ… Как фамилия?

– Смирнов моя фамилия. Но предпочел бы привычное – отец Евгений.

– Вы, товарищ Смирнов, это…

Поп внимательно слушал, разглядывая комбата светлыми глазами. Крупенников же справился с недоумением и продолжил:

– Вопервых, никакого батюшки, то есть попа, мы не просили!

– Это инициатива не государства, а нашей православной церкви.

– Ваши проблемы, – отмахнулся Крупенников. – Вовторых, мой батальон состоит из коммунистов, если вы слышали о таких. А наша партийная сознательность не допускает существования Бога и тем более веры в него.

– Атеисты? – вполне даже доброжелательно спросил отец Евгений, внезапно улыбнувшись. – Атеисты – это хорошо. Надоели, прости, Господи, все эти либералыязычники.

Крупенников опять ошалел.

– Кто?

– Да эти… – кивнул кудрявой головой в сторону окна поп. – Которые сейчас в футбол гоняют. Толерасты недоделанные, глаза бы их не видели.

Отец Евгений трагически вздохнул и трижды размашисто перекрестился:

– Прости, Господи, за грех осуждения.

– Ни черта не понимаю, – выдохнул майор.

– Не поминай нечистого не к месту, товарищ майор , – мягко посоветовал священник. – Тебе и так скоро ему в пасть лезть.

Бабушка, кстати, так же говорила.

– В этого мы тоже не верим, – отмахнулся комбат, но отец Евгений его перебил:

– Мы считаем, что человечество совершило глубочайшую ошибку, вторгнувшись туда, куда вторгаться было не следует. Они попытались изменить человека насильственно, а сие недопустимо. Ибо нарушает главное. Человек попытался подменить собою Творца.

– Ну и что тут плохого? – не слишком уверенно хмыкнул Крупенников.

– Да вот то, что вы и видите вокруг себя. Посмотрите вокруг. Вы тут единственные люди, которые улыбаться умеют.

– Не понял? Так эти только и делают, что лыбятся во все свои тридцать три зуба…

– Тридцать два, – мягко поправил комбата священник.

– Это шутка была, – парировал майор.

– Это не настоящая улыбка, Виталий Александрович. Их заставили улыбаться. Их принудительно заставили быть добрыми и хорошими, а весь смысл человеческой жизни заключается как раз в том, чтобы человек научился быть добрым и хорошим самостоятельно . Господь нас любит неправильными, но свободными.

– Я в Бога не верю, – на всякий случай напомнил комбат.

– А в Него и не надо верить. Надо верить Ему, а не в Него. Вот вы любили когданибудь?

Крупенников нехотя кивнул.

– Так вы верили в то, что ваша женщина существует, или в то, что она вам не изменяет?

– Вы мне мозги не пудрите, – внезапно для самого себя вспылил комбат. – Я атеист. Напоминаю!

– Это ничего не меняет, – махнул рукой священник. – Лучше быть холодным или горячим. А теплое – уста извергнут.

– Это тут к чему? – искренне не понял майор.

Священник вздохнул и начал рассказывать. Как православные и старокатолики выступили единым фронтом против вмешательства в геном и в душу человека. Как над ними смеялись. Как тонкие людские ручейки отказывались от благ цивилизации ради сохранения свободы. Как Объединенный Совет Религий запретил исповедь, ибо она «нарушала» права человека на личную тайну и «оскорбляла» другие конфессии изза недопуска к Святому Причастию Тела и Крови Христовой инославных, еретиков и язычников. Как православные церкви и монастыри постепенно превратили в «историкоэтнографические заповедники».

Крупенников понимал с пятого на десятое. В конце концов не выдержал:

– Мыто тут при чем?

Священник засмеялся:

– Зачем вы здесь?

– Ну… Нас вытащили из прошлого…

– Я не спрашиваю, Виталий Александрович, как вы сюда попали. Я спрашиваю: зачем вы здесь?

– Война идет. И мы единственные, кто готов к этой войне, – Виталий покосился на окно. – Хотя бы немного, но готовы к войне.

– То есть вы согласны «немного готовыми» идти и воевать с исчадиями ада, совершенно не надеясь на победу?

Об этом Крупенников старался не думать. О поражении вообще нельзя думать. Нет, конечно, просчитывать нужно разные варианты. И отступление временное, и оборону против превосходящих сил противника. Но нельзя думать о том, что завтра вот того паренька убьют. С ума можно сойти от такого. А гибель любого из офицеров батальона Крупенников воспринимал именно как личное поражение.

– Мы на победу не надеемся. Мы в нее верим и готовим ее, – упрямо ответил комбат.

– Верно, – согласился отец Евгений. – Это правильно. И вы готовитесь жизни отдать за вот этих вот смешных для вас ребяток.

Священник не спросил.

Священник утвердил.

Комбат промолчал. Потому что… У них была возможность отказаться от войны. Штыки, как говорится, в землю. Но совесть не позволила. Он чувствовал ответственность перед людьми, которые не могут сами себя защитить. И, хотелось бы надеяться, не он один…

– За други своя… – печально произнес отец Евгений. – Нет высшей доблести, нежели отдать жизнь за други своя, товарищ майор. А эти вам даже не други.

Потом помолчал и добавил:

– Так кто из нас больше православный? Вы, идущий на смерть, или я, благословляющий вас на эту самую смерть? Понтием Пилатом буду, ежели умою руки и не пойду с вами.

Крупенников рывком встал и заходил по комнатке. Мозги кипели. Поп не отводил от него глаз.

– Объясните мне, почему это я должен поставить на довольствие священника в батальон, состоящий из атеистов? Почему не мусульманина или пастора какогонибудь?

Отец Евгений пожал плечами:

– Собственно говоря, это их проблемы. Я – пришел. И это есть непреложный факт.

– Угу. А за вами другие потянутся.

– Вряд ли. Вот увидите.

– Это еще почему?

– Издалека благословят – и дело с концом. Вы же атеисты!

– А замполит у нас, между прочим, еврей!

– Нет ни эллина, ни иудея перед Богом, – пожал плечами отец Евгений.

– На всето у вас ответ есть, – вздохнул Крупенников, садясь обратно на стул.

– Так ведь служба такая, – развел руками священник. Потом вдруг засуетился, снял, наконец, рюкзак и достал оттуда фляжку.

– Коньячок вот святые отцы послали. Монастырский. Может, по капельке?

– Сухой закон у нас, – буркнул Крупенников, мгновение поколебавшись. – И вам не рекомендую. Какой же вы священник, ежели бухать будете с утра?

– Что ж тут бухатьто? – с удивлением воззрился на литровую фляжку отец Евгений. – Между прочим, первое чудо, которое Христос по Святому Евангелию сотворил, есть чудо превращения воды в вино. На свадьбе к тому же.

– Ну, у нас тут не свадьба!

Священник со вздохом спрятал фляжку обратно.

– Будете зачислены в политический отдел. Опиум свой религиозный попрошу особенно не распространять. Обговорите с заместителем по политической части принципы агитации и пропаганды. Молитвы там свои и прочие ритуалы – не афишировать. Из оружия я выдам вам…

– «Парабеллум»? – усмехнулся отец Евгений.

Крупенников онемел. Поп, оказывается, знал…

– Это цитата, товарищ майор. Только оружие мне не нужно. Нельзя мне оружие. Ибо буду извергнут из сана.

– А еще ругали этих… либерастов, – вспомнил комбат смешное слово, недавно прозвучавшее из уст батюшки.

– Попрошу, – поднял палец отец Евгений, – меня не оскорблять! Правила у нас такие. Священник не имеет права проливать кровь. Даже змеиную. Устав, так сказать.

– И чем же вы от ЭТИХ отличаетесь? – усмехнулся Крупенников.

– У меня свое оружие есть, – твердо ответил священник. – Слово Христово.

– Вот на ящерах и посмотрим, действует ли ваше Слово, – скептически улыбнулся майор.

– Посмотрим, – покладисто согласился тот. – А можно мне в футбол поиграть? Давно мячик не пинал…

– В армии говорят: «разрешите, товарищ майор!»

– Разрешите, товарищ майор, в футбол с добровольцами погонять! – священник неожиданно встал, вытянулся и приложил руку к голове.

– К пустой голове руку не прикладывают, – буркнул Крупенников.

Тот опустил руку. В глазах отца Евгения плясали веселые… гхм… огоньки, в общем, веселые.

– Идите… Батюшка… Поговорим еще…

Когда священник ушел, Крупенников заварил еще чая и долго, целых десять минут, наблюдал, как тот, сняв рясу, азартно бегает по полю за мячом. Потом передернул плечами и, выключив блокнот и спрятав его в полевую сумку, пошел на склад проводить ненужную, в общемто, инвентаризацию, тем самым отвлекаясь от ненужных, высоких мыслей…

Однако до складских помещений комбат дойти не успел, привлеченный криками со стороны спортплощадки. Виталий удивленно приподнял бровь: это ж как орать нужно, чтобы даже внутри здания было слышно?! Что там еще случилось?

Выйдя на задний двор, где располагались открытые спортивные сооружения и футбольное поле, майор остановился, пытаясь разобраться, что происходит. На поле разыгрывалась настоящая трагедия. Или, что скорее, комедия. Или и то, и другое вместе. Новоявленный доброволец, аккуратно сложенная ряса и рюкзачок которого лежали на скамейке рядом с опоясывающей поле беговой дорожкой вместе с вещами других игроков, ныне валялся в центре штрафной площадки, схватившись за лодыжку. Стоящие вокруг игроки обеих команд и свободные от учебы или нарядов болельщики самозабвенно орали:

– Пенальти! Было же пенальти?

– Да какое пенальти? Он же сам упал!

– Так тот еще до штрафной ему подкат сделал!

– А чего они? На батюшке сфолили, а теперь отнекиваются!

– Больното как! Помяни царя Давида и кротость его!

Последняя фраза, ясное дело, принадлежала отцу Евгению.

Крупенников молча постоял, потом кашлянул. На него никто не обратил внимания, даже Харченко, вместе с замполитом стоящий в задних рядах.

Комбат кашлянул громче. С тем же результатом.

Потом не выдержал и гаркнул во всю немалую силу легких:

– А ну, смирно! Что тут, ядрена вошь, происходит?!

Толпа замолкла, обернувшись.

– Что. Тут. Происходит?

Обернувшийся Харченко смутился, шмыгнул носом, поправил фуражку и пояснил:

– Так это, матч у нас… товарищеский.

– А орать так зачем? – не понял Крупенников. – Матч матчем, а орать зачем?

– Так форвард от 1й роты в атаку пошел, а его защитник из 4й срубил подкатом в штрафной! Вот и спорим! – крикнул ктото из толпы.

– А судья кто? – спросил комбат просто ради того, чтобы не молчать.

– Он… – навстречу майору вытолкнули незнакомого бойца из местных добровольцев.

– Да не успел я, согражданин, то есть товарищ комбат… – немедленно заныл тот.

– Твои проблемы, – отрезал Виталий. – Если и в бою не успеешь, первым и умрешь. Точнее, ящерицам на обед угодишь. Кого сбилито?

– Меня, – подошел, хромая, отец Евгений.

– Бей пенальти, и весь вопрос. Счет какой?

– По нолям, товарищ майор!

– Интриги больше будет. Пусть отец… гм, то есть товарищ Смирнов, бьет пенальти, а потом идет в медчасть на осмотр. Ясно?

Кивнув, батюшка похромал к одиннадцатиметровой отметке. Комбат пошел было в сторону казарменного корпуса, но вдруг остановился. Захотелось посмотреть на футболиста по имени отец Евгений.

Тот подошел к отметке, поставил на нее мяч. Перекрестился. Отошел, разбежался…

Удар получился корявым, вратарь противника без труда взял мяч.

– Ура! – взревела половина болельщиков; вторая половина угрюмо молчала. Игроки тоже разделились, одни сердито брели на свою половину поля, другие радостно хлопали по плечам вратаря. Крупенников ухмыльнулся, развернулся к футболистам спиной… и резко остановился. Гм… Ну ладно, сейчас разберемся…

– Так! – на сей раз командный голос легко перекрыл рев толпы. – Смирнов, Харченко, Финкельштейн, Лаптев! Ко мне все бегом! Потом доиграете.

Через пару минут возбужденные офицеры и отец Евгений сидели в комнате комбата. Священник поглаживал ушибленную ногу, прижимая к животу рясу и рюкзак.

– А теперь, товарищсогражданин Смирнов, вы рассказываете, что там у вас на самом деле случилось.

Особист с замполитом и начштаба недоуменно переглянулись. Дела футбольные да вдруг отвлекли отца и бога батальона?! Или все не столь просто?

– Дриблингом защитника обошел и в штрафную, а тот видит, что я один на один, и подкатом мне в ноги. Сзади!

– Ты, батюшка, тут не темни, – нахмурился Крупенников. – Меня твои кинжальные фланговые прорывы не интересуют. Чай, не Гудериан какой.

– А что тогда? Комбат, ты зачем нас сюда приволок с этим долгогривым? – удивился бесцеремонный Харченко.

– Ой, ой… – застонал поп, снова схватившись за голень.

– Ты не темни, товарищ священник, а объясника, чего так лукаво улыбался, когда к точке пенальти подходил?

Отец Евгений открыто улыбнулся. И совершенно нормальным голосом ответил:

– Когда мне тот защитник по лодыжке въехал… если б я не подпрыгнул, сломал бы мне ногу.

– Ну и что? Не сломал же?

– Вы не поняли, товарищи офицеры, – снова улыбнулся священник. – Он мне целился в ногу. Специально.

– Оппа… – выдохнул Харченко и сузил глаза. – Ладненько, я с этим футболером поговорю. Через пару часов. Как говоришь, его зовут?

– Откуда мне знать? – пожал плечами тот. – Не успел познакомиться.

– Ага, – Крупенников сдвинул на затылок фуражку, провел рукой по лбу. Похоже, не ошибся он, заподозрив, что чтото во всей этой футбольной истории было не так.

– Особист, а ведь у тебя, похоже, и вправду работа появилась! Ладно, я на склад, а ты тут разберись со всеми этими… футболистами. И прошу не пить!

Последнее относилось уже к отцу Евгению, потянувшемуся было к своей фляжечке.

Быстрым шагом выйдя из кабинета, он уже не расслышал батюшкино ворчливое:

* * *

Установить личность «футболиста» труда не составило, и через пятнадцать минут особист забрался в Сеть, выясняя, что же представляет из себя этот самый Джим Тойво. Да ничего на первый взгляд особенного. Родился в Скандинавии, учился в Стэнфордском университете. Получил профессию антикризисного менеджера. Специализировался на социальной психологии.

Правда, работать новоиспеченный специалист не стал. Жил на социальный пакет, катался по планете, изредка выбирался за пределы Солнечной системы. Вот и заботливо подписанные автором голофото – «Джим на Луне», «Джим на пляжах Новой Венеры», «Джим и Вики подлетают к Альфе Центавра»… Любимая музыка, круг друзей и интересов… Обычная бредятина, которой забивают Сеть потомки.

Харченко никак не мог понять этот мир. Вот все хорошо – тихо, мирно, преступности почти нет, исключая разного рода экономические махинации и аферы. Хотя и тех все меньше и меньше. К чему воровать? На минимум можно жить так, что в его прошлом и присниться не могло. Настоящий коммунизм. Только с деньгами.

Но чтото с каждым днем все больше и больше раздражало и настораживало Сергея. Не то эти постоянные, раздражающие своей заученностью и неискренностью улыбки, не то вечная покладистость и готовность согласиться со всем и со всеми подряд. Майор чувствовал какуюто фальшь, был уверен в своей догадке – и не мог ее объяснить. Даже самому себе не мог. Ему казалось, что все это ширма, а за ширмой… А вот заглянуть за эту ширму он как раз и не мог. Не мог понять, как живут эти люди, чем они дышат, на что способны, а на что – нет. Любая попытка поговорить по душам, раскрыть собеседника, приводила лишь к тому, что потомки кивали, улыбались и говорили ничего не значащие слова.

Ладно, посмотрим, чему он учился в своем Стэнфордском университете…

И вот тут у особиста глаза, мягко говоря, округлились. Основанный в конце XIX века университет имел всего четыре факультета – бизнеса, технический, медицинский и юридический. По крайней мере, именно так сообщала «Эйкопедия», не верить которой у майора не было никакого повода. Ну и при чем тут социальная психология? И вот еще: лучший университет последних полутора столетий по количеству выпускников, получивших различного рода премии, в том числе и Нобелевские. И все – ВСЕ! – Нобелевские – исключительно по психогенетике !

Вопрос, откуда на факультетах медицины, техники, юриспруденции и бизнеса – такое количество психогенетиков?

Харченко пробежался по перекрестным ссылкам.

А вот и намек…

Летняя школа нейроэкономики. Мля… Что еще за хрень? Междисциплинарная такая хрень, на пересечении экономической теории, нейробиологии и психологии. Пытаются… Пытаются? Да нет, именно что не пытаются, а объясняют выбор при принятии решений, распределении риска и вознаграждения, – вздохнув, особист углубился в чтение.

Итак, методология нейроэкономики включает лабораторные наблюдения за экономическим поведением испытуемых (людей и обезьян) с одновременным исследованием деятельности их головного мозга. Практиканты разъезжаются по всей Эйкумене некими «нейромаркетологами». «Некими», значит? В том смысле, что только ли экономическое поведение они изучают? Вот именно…

И еще один намек. Очень толстый намек, просто невероятно толстый.

Стэнфордский тюремный эксперимент.

В семьдесят первом году ХХ века американцы поставили «психологическое исследование реакции человека на ограничение свободы, на условия тюремной жизни и на влияние навязанной социальной роли на поведение».

Харченко выругался: иногда «Эйкопедия» выражалась таким казенным языком, что аж скулы сводило. А еще фельетоны про бюрократов в его времени писали! Вот уж где казенщина так казенщина… Ладно, продолжим…

Закурив, Сергей вернулся к чтению:

Исследование было оплачено ВМФ США.

«Очень интересно, – хмыкнул Харченко. – С чего это американцы вдруг стали деньгами разбрасываться? На них не похоже?»

Некий Филипп Зимбардо набрал двадцать четыре участника. Причем по объявлению. Белые мужчины, принадлежащие к среднему классу. «Пролетариат знаю, крестьянство знаю, дворян знаю. Что еще за средние такие? Не знаю». Пришлось потратить несколько минут на поиск информации по среднему классу. «Понятно. Буржуазия и ее наймиты», – удовлетворенно, словно решив некую трудноразрешимую задачу, кивнул Харченко.

Все участники были студентами колледжей. Случайным образом их поделили на «заключенных» и «охранников». Что интересно, заключенным потом казалось, что в охранники берут за высокий рост, но на самом деле их честно набрали по жребию, подбрасывая монету, и между двумя группами не было никакой объективной разницы в физических данных. Условная тюрьма была устроена на базе факультета психологии Стэнфорда. Лаборантстаршекурсник был назначен «надзирателем», а сам Зимбардо – управляющим тюрьмы. Психолог создал для участников эксперимента ряд специфических условий, которые должны были способствовать дезориентации, потере чувства реальности и своей самоидентификации.

Охранникам выдали деревянные дубинки и униформы цвета хаки военного образца, которые они сами выбрали в магазине. Также им дали зеркальные солнечные очки, за которыми не было видно глаз. В отличие от заключенных они должны были работать по сменам и возвращаться домой в выходные, хотя впоследствии многие участвовали в неоплаченных сверхурочных дежурствах.

Заключенные должны были одеваться только в нарочно плохо подобранные миткалевые халаты без нижнего белья и резиновые шлепанцы. На эти халаты им пришили номера, а головы обрили наголо.

«Может, и наших героических добровольцев налысо обрить?» – мелькнула у майора смешная мысль. Мелькнула и тут же исчезла.

Вдобавок зэки носили на лодыжках легкую цепочку как постоянное напоминание о своем заключении и угнетенности. За день до эксперимента охранники посетили короткое установочное заседание, но им не дали никаких указаний, кроме недопустимости какоголибо физического насилия. Им просто сказали, что обязанность состоит лишь в том, чтобы совершать обход тюрьмы, который они могут проводить так, как захотят. Сам же Зимбардо на заседании сделал следующее заявление для охранников:

«Создайте в заключенных чувство тоски, чувство страха, ощущение произвола и того, что их жизнь полностью контролируется нами, системой, вами, мной, и у них нет никакого личного пространства. Мы будем разными способами отнимать их индивидуальность. Все это в совокупности создаст в них чувство бессилия. Значит, в этой ситуации у нас будет вся власть, а у них – никакой».

Участникам, которые были выбраны для изображения заключенных, было наказано ожидать дома, пока их не «призовут» для эксперимента. Безо всякого предупреждения их «обвинили» в вооруженном ограблении, и они были арестованы полицейским департаментом города ПалоАльто, который участвовал в этой стадии эксперимента.

«Серьезный подход! – подивился Харченко. – Даже полицию привлекли».

Заключенные прошли полную процедуру полицейского досмотра, включая снятие отпечатков пальцев, фотографирование и зачитывание прав. Их привезли в условную тюрьму, где произвели осмотр, приказав раздеться догола, провели санитарную обработку и присвоили номера.

Эксперимент вышел изпод контроля моментально. Заключенные испытывали садистское и оскорбительное обращение со стороны охранников, и к концу у многих из них наблюдалось сильное эмоциональное расстройство.

Тут особист кивнул. Сильное эмоциональное расстройство – это, понятно, страх и отчаяние. Классика жанра, так сказать. Хочешь расколоть подозреваемого – напугай его, да посильнее.

После сравнительно спокойного первого дня на второй вспыхнул бунт. Охранники добровольно вышли на сверхурочную работу и без руководства со стороны исследователей подавляли мятеж, нападая на заключенных с огнетушителями. После этого инцидента охранники пытались разделять заключенных и стравливать их друг с другом, выбрав «хороший» и «плохой» корпуса, и заставляли заключенных думать, что в их рядах есть «информаторы».

Сигарета обожгла пальцы. Харченко выругался и закурил снова.

Зэков заставляли отжиматься по несколько десятков раз, пока те не падали без сил. Тюрьма быстро стала грязной и мрачной. Право помыться превратилось в привилегию, в которой могли отказать и часто отказывали. Некоторых заключенных заставляли чистить туалеты голыми руками. Из «плохой» камеры убрали матрацы, и заключенным пришлось спать на непокрытом бетонном полу. В наказание часто отказывали в еде. Сам Зимбардо говорил о своей растущей погруженности в эксперимент, которым он руководил и в котором активно участвовал. На четвертый день, услышав о заговоре с целью побега, он и охранники попытались целиком перенести эксперимент в настоящий тюремный корпус местной полиции, в то время неиспользуемый, как в более «надежное место».

Полицейский департамент отказал, ссылаясь на соображения безопасности, и, как говорит Зимбардо, он был зол и раздосадован изза отсутствия сотрудничества между его и полицейской системой исполнения наказаний.

«Ну, хоть у когото мозги в нужном направлении работали! – зло подумал Харченко. – Экспериментаторы херовы»…

Несколько охранников все больше и больше превращались в садистов, особенно ночью, когда им казалось, что видеокамеры слежения выключены. Впоследствии заключенным предложили «под честное слово» выйти из тюрьмы, если они откажутся от оплаты, и большинство согласились на это. Но заключенным неожиданно отказали, и никто не покинул эксперимент.

У одного из участников развилась психосоматическая сыпь («Это еще что за хрень?» – вслух пробормотал майор, однако искать ответ в Сети не стал, не желая отвлекаться), когда он узнал, что его прошение о выходе под честное слово отвергнуто. Зимбардо сделал это, считая, что тот симулирует болезнь. Спутанное мышление и слезы стали обычным делом для заключенных. Двое из них испытали такой сильный шок, что их вывели из эксперимента и заменили.

– Надо же, – буркнул Харченко.

Один из заключенных, пришедших на замену выбывшим, номер «четыреста шестнадцать», пришел в ужас от обращения охранников и немедленно объявил голодовку. Его на три часа заперли в тесном чулане для одиночного заключения. Все это время охранники заставляли его держать в руках сосиски, которые он отказывался есть. Другие заключенные видели в нем хулигана. Чтобы сыграть на этих чувствах, охранники предложили другим заключенным выбор: или они откажутся от одеял, или «четыреста шестнадцатый» проведет в одиночном заключении всю ночь. Заключенные предпочли спать под одеялами. Позже Зимбардо вмешался и выпустил его.

Руководитель проекта решил прекратить эксперимент раньше времени, когда Кристина Маслач, студентка, не знакомая прежде с экспериментом, выразила протест против устрашающих условий тюрьмы после того, как она пришла туда провести беседы. Зимбардо упоминает, что из всех пятидесяти свидетелей эксперимента только она одна поставила вопрос о его соответствии морали. Хотя эксперимент был рассчитан на две недели, через шесть дней он был прекращен…

Походив несколько минут по кабинету, Харченко изучил данные об экспериментах некоего Стэнли Милгрема, однокурсника этого Зимбардо. А затем снова закурил, резко отодвинул кресло и снова зашагал по кабинету, размышляя вслух:

– Нацисты, ну чистой воды нацисты. Это же надо такое придумать? Интересно, а почему с середины семидесятых факультет психологии исчез из Стэнфорда? Куда он делся, и почему выпускники факультета бизнеса имеют специализацию по социальной психологии? Гм, а что, если…

Харченко торопливо затушил окурок и бросился к терминалу.

Так и есть – выпускников Стэнфорда оказалось в Добровольческом корпусе аж шесть штук. Стоп! А откуда у нас взялся сам добренький дядюшка Коля Маурья? А он у нас из Йельского университета, с факультета окружающей среды. И со степенью бакалавра по инженерной психологии.

Именно там Милгрем и проводил свои эксперименты по имитации убийства на электрическом стуле.

Харченко активировал комм и вызвал разведчиков:

– Ильченко? Футболиста этого не приводите. Давайте ко мне бегом.

– Есть, товарищ майор!

Коммуникаторы всех офицеров разведроты заполошно замигали красными огоньками. Боевая тревога!


Глава 8 | Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны | Глава 10