home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Земля, 2297 год

А потом начались занятия с потомками. Нет, конечно, сами офицеры бывшего штрафбата тоже занимались. Причем без кнутов и пряников, как это обычно бывает. На своей шкуре испытавшие войну, они в полной мере понимали всю необходимость тренировок. Литр пота спасает пять литров крови. Или сколько там ее в человеке? Да и непривычное обмундирование, экипировку и оружие предстояло обкатать в полевых условиях, все ж таки индивидуальная броня – это вовсе не до боли знакомое «хабэбэу», а плазменная или электромагнитная винтовка – не «ППШ»… Отдельно и по своему плану тренировались четыре сформированные после памятного партсобрания разведгруппы, по десять бойцов в каждой. Им предстояло первыми уйти в рейд и, возможно, встретиться в бою с ящерами. Встретиться уже не на голографическом экране, а лицом к лицу… ну, то есть лицом – к чешуйчатой морде. Причем, крайне желательно, чтобы оная морда принадлежала уже окончательно дохлому «крокодилу»…

А вот с потомками дело обстояло куда как хуже. Сначала – и совершенно неожиданно для Крупенникова – воспротивился Автарк. В его представлении война выглядела примерно так: батальон методично расстреливает с дальней дистанции всех ящеров, а ополченцыдобровольцы их поддерживают с тыла. Пришлось объяснять ему на пальцах, что, какими бы профессионалами ни были офицеры, четыре с небольшим сотни бойцов ничего не смогут сделать с ящерами. Тем более, никто до сих пор не знает, сколько захватчиков, как они вооружены, как воюют, каким образом осуществляется их руководство? Война идет за спасение человечества – значит, все человечество и должно в ней участвовать, а не прятаться за спинами предков. В конце концов, что такое один батальон в рамках… Нет, не Солнечной системы. Не одной планеты, и не страны даже. А обычного города. Плюнуть и растереть. Или танками по брусчатке раскатать, как уже бывало не раз…

Автарк был вынужден согласиться. Информационные каналы и новостные сайты запестрели объявлениями о призыве в Добровольческий корпус. Постоянно висели в Сети и ролики о зверствах ящеров. По подсказке Харченко, коммерческую рекламу заметно потеснили несколько модернизированные под нынешнюю ситуацию плакаты времен Великой Отечественной. В связи с особенностями психики эйкуменцев идей типа эренбурговского «убей немца» решили не использовать. Не поймут. Основное направление наспех созданного отдела военной пропаганды под руководством одного из офицеров батальона, бывшего журналиста фронтовой газеты «За нашу Советскую Родину», было выбрано довольно быстро: «Спаси ребенка!» Ящеры при этом подавались как некое стихийное бедствие, страшное, но неодушевленное. Харченко с удовольствием впрягся в эту работу. По большому счету, особисту просто нечего было делать. Шпионов тут не предвиделось, предателей или трусов – тем более. По крайней мере, до первого настоящего боя.

Сам же Генеральный штаб Эйкуменской республики нагло возглавил капитан Лаптев. Спокойно и бесцеремонно он отодвинул болтунов из Сената в сторону, заменив их толковыми молодыми ребятами, как из местных, так и из батальона. Причем для первых был объявлен конкурс на замещение вакантных должностей. Конкурс проходил в форме Всемирного чемпионата по стратегическим компьютерным играм. Первая десятка и стала командой Генштаба.

Если бы в той, прошлой жизни ктото сказал капитану, что молодая девица семнадцати лет будет у него начальником оперативного отдела, Лаптев бы смеялся до колик в животе. А вот сидит рыжая как огонь Эльга Карр за голографическим 3Dмонитором и рассчитывает наиболее эффективную систему снабжения Добровольческого корпуса в условиях Дальнего Космоса. И, кстати, неплохо рассчитывает! А других кандидатов просто нет. Так что смех оставим «на после войны».

Причем самому Лаптеву было очень сложно. Впервые он планировал операцию такого уровня и в совершенно незнакомых условиях. Было от чего схватиться за голову. Впрочем, от этого становилось еще интереснее, да и принципы организации и планирования остались те же самые. Например, пресловутое снабжение. Или логистика, как ее тут называют. Мало кто из штатских знает, что пути снабжения выбираются не по принципу – близкодалеко, быстродолго, а по принципу наименьших потерь груза за время доставки. Элементарная вроде бы вещь? Ну, ну… Смотря, как посмотреть. К примеру, ящеры могут заминировать пространство в районах выхода транспортов из гипера. (Физику многомерного пространства Лаптев так и не усвоил, воспринимая оные пути снабжения как своего рода тоннели или железнодорожные пути.) Зато у молодежи из местных это получалось куда как лучше. Сыпля терминами, они поначалу пытались было объяснить капитану принципы перемещения в искривленном nмерном пространстве, но потом плюнули.

Сложнее было спланировать зачистку планет. Ну, не цепью же строиться да прочесывать материк за материком, остров за островом? Ага. Построились этак вдоль побережья Индийского океана и пошли по Африке. Зачищать. Угу. «Есть такая профессия, Родину зачищать»… Несколько земных лет можно потратить на сие бессмысленное занятие. Искать их базы на планетах, а потом осаждать? Тоже не вариант. Да и есть ли они, базы эти? Может, они могут и перелетать с планеты на планету, наподобие привычного пчелиного роя? А потому, как и говорил комбат, как воздух необходимы разведданные. Языков надо брать, грубо говоря. Причем чем больше, тем лучше. Это не про количество, а про чины. Впрочем, и количество не помешает – как ни жестко это звучит, но новобранцам нужно тренироваться «на натуре»…

Куда веселее было на полигоне. Офицеры из пехоты с удовольствием гоняли добровольцев по полосе препятствий. А ползать попластунски заставляли, когда роты отправлялись на прием пищи. Когда добровольцы начали возмущаться садистскими способами обучения, офицеры сделали проще. Заставили копать траншеи для стрельбы стоя с лошади. Добровольцы не поняли, как это можно стрелять с лошади? Тогда им пояснили: копаем с поверхности Земли по направлению к ее ядру. Когда система окопов была готова, заставили улечься на дно траншеи и беречь драгоценные тела, после чего офицеры начали развлекаться, устроив пальбу из легкого стрелкового оружия по брустверам. Оружие было тем самым, что перенеслось сюда вместе с батальонцами, поскольку стрелять по морально неподготовленным новобранцам чемто из привезенного со стратегических складов арсенала они не решились, успев до того ознакомиться с его неслабыми возможностями. В итоге об этом прознал Крупенников, немедленно мягко намекнувший инструкторам о недопустимости подобных тренировок и опасности небоевых потерь, за которые можно и обратно в переменники залететь. Мол, какая ж армия без штрафников? Намек мгновенно возымел действие – еще раз снимать погоны не хотелось никому. А вот попробовать коечто еще, не столь экстремальное…

На следующий день, убедившись, что Крупенников на полигон не собирается, пехотинцы отправились в гости к мазуте, натаскивавшей молодых танкистов.

– БММ97, – майор Литов ласково похлопал по композитной броне приземистую, словно распластавшуюся по земле бронемашину. За глаза майора иначе, как Литровым, и не называли. Любил он литровые емкости с солдатским молоком, сиречь спиртом. За что и погорел в свое время.

– Защита у нее активная, способная отразить и противотанковый снаряд, и кумулятивную струю. Броня покрыта мимикри…рующим, – с трудом выговорил он незнакомое слово, – нанокамуфляжем типа «хамелеон». С силовой броней еще не разобрался, но по описаловке впечатляет. В бою корпус окружает так называемый энергетический щит высокой плотности, усиливающий бронезащиту чуть ли не в пять раз. Вот нам бы такую да под Курск… Пушка гиперзвуковая, электромагнитная, калибром, правда, всего тридцать меме. Ладно, хоть спаренная. А вот башенный ракетный комплекс, – майор указал на установленные по бокам башни тубусы светлооливкового цвета, – это реально вещь! Поражающая способность – аж метр гомогенной брони! Германский «Тигр» насквозь прошьет, ото лба до самой задницы!

– А почему БММ? – поинтересовался лейтенант Коршунков, с интересом разглядывая бронемашину.

– Боевая многоцелевая машина образца две тыщи сто девяносто седьмого года, – с гордостью, словно сам был ее конструктором, отчеканил танкист. И ударился в пояснения, изобилующие массой специфических терминов, таких, как «боевая масса, динамический ход катка, изменяемый клиренс, главный фрикцион и рычаг кулисы». Однако его прервали, рассказав про планы обкатки добровольцев. Литов заржал, воодушевился и пообещал принять участие:

– Мне своих тоже надо обкатывать. Жаль только, очень уж тихо мои кошечки ездят. Если б еще мотор ревел, оно бы куда эффектнее было, – почему майор назвал БММ именно «кошечкой», никто так и не понял.

«Литров» не обманул, и буквально через пару часов все три боевые машины вышли на обкатку добровольцев, после которой некоторым пришлось менять штаны, а траншею копать новую. Старую же, полузасыпанную и измочаленную траками двадцатитонных машин, оставили в назидание. Добровольцы с опаской поглядывали в ее сторону, но уходить никто не уходил – это уж замполит старался. Ежедневно после занятий по тактике, физподготовки, строевой и стрелковой начинались занятия по политической подготовке.

Финкельштейн физически не мог охватить все подразделения, поэтому вел занятия только с подобранными лично заместителями. Занятия велись по утвержденной отделом военной пропаганды программе, одобренной майором Харченко.

Возможно, комуто из добровольцев и казалось, что вся эта болтовня – дело лишнее. Однако, как известно из истории, «проблемы индейцев шерифа не волнуют». В данный момент Яшу Финкельштейна более всего волновало только одно: смогут ли добровольцы стрелять по живым существам? Вон на стрельбището сразу проблемы начались. Хозвзвод, сформированный из бывших ездовых и водителей, понаделал ростовых мишеней в виде привычных немцев. Добровольцы же наотрез отказались в них стрелять: мол, даже такое изображение человека является неприкосновенным. Услышав подобное, Яша даже выматерился, что для него было вовсе уж редким явлением. Хозвзвод пожурили, но мягонько. И те настругали новые мишени, на сей раз в виде ящеров. И идиотская история повторилась снова: ящерыде живые, посему их нужно гуманно усыплять. На этот раз замполит уже даже не матерился – просто махнул рукой, распорядившись установить на поле обычные деревянные щиты.

В принципе, Финкельштейн понимал потомков. Когда он первый раз застрелил фрица, выворачивало его так, что едва желудок в кусты не выблевал. А с этимито все куда как сложнее… У них, понимаете ли, генетическое отвращение к насилию, а с генетикой не поспоришь, это вам не политология какаянибудь!

С подобной же проблемой пришли мрачные, не знающие, как быть, инструктора из разведчиков. Искусство рукопашного боя у потомков просто исчезло: отлично подготовленные физически парни не могли заставить себя поднять руку друг на друга. Вплоть до обмороков. Слишком обострено у них оказалось чувство сочувствия чужой боли.

Офицеры долго думали на эту тему. Собственно говоря, все просто. Человек, который убивает опосредованно, на дистанции, не видя своей жертвы, не воспринимает противника как живое существо. Артиллеристы, летчики, даже танкисты – они просто не видят глаза убиваемого их снарядами, бомбами, гусеницами. Они как бы отстранены от настоящих ужасов войны. До той, конечно, поры, пока война не коснется их лично. Вот тогда уже появляется ненависть, помогающая преодолевать барьер неприятия убийства. Человеку необходимо либо ненавидеть, чтобы врезать остро заточенной лопаткой поперек вражьего лица, либо не воспринимать его как живого. Впрочем, есть еще и третий вариант – страх. В панике и зайцы страшны, как говорится.

Ни пропаганда, ни агитация помочь этому не могли. Страх от просмотра роликов оставался ситуативным. Смотрим – боимся и даже ненавидим. А пообсуждали – эмоции и схлынули. И все остается на уровне разговоров…

– Спортсменов воспитываем, – ругался Крупенников, наблюдая, как добровольцы лихо крутят «солнце» на перекладинах.

Озарение пришло неожиданно, когда капитан Лаптев вернулся со своих заседаний и с ходу заявил:

– Мужики, готовы ваши разведгруппы? Все, предел, нам хоть какието реальные данные нужны. Ничего спланировать не получается.

Офицеры переглянулись. А мирный Яша Финкельштейн, взмахнув своими пушистыми ресницами, внезапно поднял палец к потолку:

– А нам – расходный материал для учебы!

– Это как, замполит? – не понял Харченко. – Ты что, на пленных учить потомков собрался? Сдурел? Хочешь, чтобы и тебя фашистом посчитали?

– Не бойтесь, товарищ майор. Все продумано. Вот смотрите сами…

* * *

Автарк Клаус Маурья заглянул в кабинет командира батальона, когда тот спорил с особистом о музыке. За несколько прошедших дней Харченко стал завзятым меломаном. Особенно ему по душе пришелся зарубежный рок эпохи шестидесятых. Началось все с «Битлз», а потом уже пошли и «ТиРекс», и Чак Берри, и прочие рокнрольщики. В любую свободную минуту Харченко врубал понравившуюся музыку, искренне удивляясь, отчего не все оказавшиеся рядом пребывают от этого в восторге.

– Нет, ты послушай! Мощно, да? – включил он очередную композицию. – Это из раннего сольного творчества Пола Маккартни. «Цветы в грязи» называется.

Крупенников в ответ лишь пожал плечами. К этой музыке он был совершенно равнодушен, ибо не понимал, о чем поют. С Автарком и прочими «туземцами» он разговаривал на интерлингве, с батальонцами – порусски, десяток фраз знал на немецком. А вот английский? Откуда? А вдруг они там, в песне, к войне призывают?

– Да к какой, на… войне?! У них даже лозунг был такой, пошловатый, конечно, но ничего, правильный – «Занимайтесь любовью, а не войной!» Или ты не согласен, Виталя?

Крупенников согласился, но остался при своем мнении. Ему больше по душе была отечественная бардовская песня. Визбор, Ада Якушева, Бачурин, Высоцкий, конечно же. Хотя военные песни Высоцкого комбату отчегото не сильно понравились. «Штрафные батальоны» – одно, пожалуй, исключение. А вот это – «На братских могилах не ставят крестов…»? Можно подумать, кресты на личных ставят! «И вдовы на них не рыдают…»? Еще как рыдают – Виталий сам видел, пока в госпитале валялся. Впрочем, что сейчас вспоминать…

А вот Суханов и ранний Дольский ему очень по душе пришлись. Кто бы мог подумать, что за суровой внешностью комбата кроется нежная меланхолия романтика?..

– А «Пинк Флойд» мне както не очень. Нет, не очень! Конечно, «Обратная сторона Луны» и «Сумасшедший Алмаз» – это хорошо, но до «Роллингов» они все одно не дотягивают. Ты вот послушай, какая мощь! «Сатисфекшн»! – продолжал размышлять Харченко, не замечая, что товарищ его вовсе не слушает…

– А «Раммштайн» тебе как? – перебил особиста комбат.

– Это откуда?

– Из XXI, первое десятилетие. Металл такой играют. Немцы.

– Фу… Вспомнил… – передернуло Сергея. – Ну, слышал один раз. Сразу удалил, на хрен.

– Да уж. Я когда послушал, знаешь, о чем подумал? Поставить бы тем утром динамики по всей границе и врубить минут за пятнадцать до начала войны на полную громкость. Половина вермахта бы разбежалась. Особенно вот после этой…

Крупенников потянулся было включить свой комм, оказавшийся не только средством связи, но и многофункциональным устройством типа переносного патефона, выключателя света, управления бытовыми приборами и много еще чего. Во всем, если честно, майор еще и не разобрался…

– Товарищи офицеры, – кашлянул Автарк. Он уже выучил правильное обращение по Уставу РККА и из уважения к предкам частенько его использовал.

Майоры по привычке встали, вытянувшись по стойке «смирно».

– Сидите, сидите, сограждане! Я тут вот по какому делу… Карантин закончен, мне только что сотрудники медицинского отдела сообщили. Так что сегодня можете выйти в город.

Харченко и Крупенников переглянулись. О как! Оказывается, они в карантине были…

– Карантин? Но мы ведь уж который день и по территории ходим, и на полигоне тренируемся? Да и с местными вроде бы контактируем?

– Карантин был нужен в первую очередь именно вам. Пока мы вас подлечивали, пока вы адаптировались, пока отработали повышающие иммунитет препараты… А контактов с местными у вас здесь почти и не было. Зато сейчас всё закончено, можно и погулять. Вы видели море? Может быть, хотите искупаться? Воду климатологи подогревают до комфортного состояния.

– Море? – в один голос воскликнули оба майора.

– Да, а что? – растерялся Автарк. – Море как море. Черное…

– Да ничего… – ответил Крупенников, пожав плечами. – Просто война за войной, а тут море. Както неожиданно. Мы ведь даже месяц не знаем.

– Август. У нас здесь, можно так сказать, всегда август. Это же Нодесса.

– Нодесса? – переспросил Харченко.

– Ну да. В ваше время этот город Одессой называли. Сейчас Новой Одессой. Или сокращенно – Нодессой. Он, конечно, давно стал мегаполисом по сравнению с вашим временем. От бывшего Херсона до бывшего Измаила все побережье занимает. А вы сейчас находитесь в исторической части города, на пятой станции Фонтана. Раньше здесь были казармы какогото военного или кадетского училища, а сейчас – Институт Хронологии Мировой Академии Наук. Одно из его зданий под вас и приспособили.

Харченко аж застонал:

– Блин, всю жизнь в Одессе мечтал побывать… Вот как срослосьто, а комбат?..

На сборы батальону хватило пятнадцати минут. Остались только дневальные и часовые, поскольку Устав внутренней службы еще никто не отменял. Даже в будущем.

Построились коробочкой. Все были в советской парадной форме, с орденами и звездами на погонах.

Автарк пригласил командиров в свой десятиместный флаер, предложив оставить батальон на попечение ротных и взводных, но комбат решительно отказался:

– Сначала пройдемся строем по улице. Все вместе, батальоном. Чтобы видели – советские офицеры идут.

– Да тут район нежилой, – удивился Автарк. – Некому смотреть. Старые дома эпохи XX и XXI веков давно снесли, поскольку художественной и исторической ценности они не представляли. Тут до пляжей сплошной дендропарк. Ну и наш институт. Люди живут, начиная от Большого Фонтана и до БелгородДнестровского, – махнул он правой рукой. – А в ту сторону – от проспекта Гагарина и до бывшего Южного.

Может быть, тогда до культурного центра подкинуть? Пройдетесь по Дерибасовской, свернете на Ришельевскую… Вот там туристов очень много. Заодно наш знаменитый невидимый мост посмотрите, между прочим, один из крупнейших на планете – от Фонтанки до Черноморки, с отводами на порт и тринадцатую станцию Фонтана, – с гордостью пояснил Автарк. – Как раз через Потемкинскую лестницу в порт заедете.

– Мы, товарищ Автарк, не для туристов пройтись хотим. Сами для себя! – вступил в разговор Харченко, отчегото шмыгнув носом. И, поколебавшись, все же спросил: – А почему мостто невидимый?

– Да разве можно залив обычным стеклобетоном или металлопластом похабить? – удивился Маурья. – Вот и решили сделать мост силовым, видимым только автоматике транспорта.

– А пешочком?

– Можно и пешочком, там специальные пешеходные гравидорожки есть. Вот только долгонько идти придется, мостто почти тридцать километров длиной… – вполне добродушно ухмыльнулся тот. – Хотя красиво, конечно, словно по воздуху шагаешь.

– Ладно, – подвел итог беседы особист. – Мост обязательно осмотрим, но позже. А пока? Командуй, комбат!

И сам встал в первую шеренгу.

– Батальооон… Шагоооом… Арш!

Кто слышал эту музыку печатания сапог по брусчатке, а тем более, тот, кто эту музыку делал сам, только тот и поймет, что это значит. Пусть даже брусчатка и не привычная, а искусственная, сделанная из какогото сверхпрочного материала…

А значит это…

Ты идешь не один. За тобой и рядом с тобой товарищи из батальона. Нет, не друзья, не приятели – именно ТОВАРИЩИ! Которые готовы вместе с тобой дышать в унисон. Шагать в ногу, петь в такт. Петь?

– Песню… Запеее…вай!

И батальон грянул:

– Гремя огнем, сверкая блеском стали, / Пойдут машины в яростный поход, / Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин / И первый маршал в бой нас поведет!

Их почти никто не слышал. Никто, кроме самого Автарка и его небольшой свиты. Клаус Маурья долго вслушивался в удаляющуюся в невесомые летние сумерки песню, затем покачал головой и сказал:

– Как я им завидую. Иногда.

– Что, простите? – подскочил секретарь.

– Не важно, – махнул рукой Автарк Эйкумены. – Не важно… Домой. И проследите за предками. У них с геномом не все в порядке.

Секретарь кивнул, отдав необходимые распоряжения.

Автарк же забрался, кряхтя, в личный флаер и отправился домой. Спал он в эту ночь плохо. Просыпался, пил воду, ложился, ворочался, потом опять вставал. И даже встроенный в изголовье роскошной кровати кибердок не мог его отрелаксировать. Нормально он уснул лишь под утро, когда солнце уже вставало над морем…

Крупенников, Харченко и Лаптев сидели на залитом неверным лунным серебром пляже, тайком сами от себя распивая бутылку белого вина. Вторую уже. Ну, а что? При чем тут сухой закон? Всегото полтора литра да на троих здоровых мужиков? С другой стороны, сами же пить запретили? Вот потому и таились.

Море… Вечное море, которому наплевать на войны и катастрофы. Командиры молча смотрели на лунную дорожку, колыхающуюся на волнах, и передавали друг другу бутылку с вином. Харченко снял сапоги и закатал галифе, подставив ступни языкам волн. Лаптев же выбирал из песка ракушки, подсвечивая себе карманным фонариком. А Виталий просто сидел, наслаждаясь этой ночью…

Говорить не хотелось… Хотелось просто смотреть в никуда и слушать этот бесконечный плеск… Хотелось забыть все на свете и сочинять стихи, запивая их молодым вином…

Но каждый из них понимал, что завтра – в бой. Завтра – не значит, что прямо с утра. Хотя, кто его знает, когда именно вынырнут из гиперпространства исполинские десантные корабли ящеров, ошибочно названные капитаном спасательного корабля МСК945 Иваном Смитсоном «космолинкорами»? Может, только через год, а может, и завтра. А может, они уже оседлали высокие орбиты и сейчас готовятся выбросить тысячи десантных катеров с кровожадными захватчиками на борту…

– Красивый город, – первым прервал молчание особист.

Крупенников кивнул.

– На Ленинград чемто похож, заметил? На наш Ленинград, в смысле.

– Я не был в Ленинграде, – ответил комбат.

– Да? – удивился Харченко. – А я перед самой войной успел побывать. Проездом, правда, по службе.

– Так я даже в нашем областном центре не был, деревенщина, чо, – усмехнулся Виталий.

– А ты откуда, комбат? – спросил начштаба Лаптев, наконецто решившись перейти на «ты».

– Вятский я. Есть там такой райцентр, Арбаж называется. Вот и я там… рядышком.

– Вятка? А это где? – нахмурился Харченко, вспоминая.

– Между Горьким и Пермью. Есть такое место. Правда, о нас мало знают. Татаромонголы с колчаковцами, и те не нашли на карте. Выпуклая часть спины мира, так сказать. Особенно этот самый Арбаж.

– Эко ты самокритично, комбат… – хмыкнул Харченко и отпил из бутылки.

Крупенников кивнул, соглашаясь. После чего они опять замолчали.

– А театр все же хорош… – внезапно сказал начштаба.

С ним тоже согласились. Молча.

А что тут говорить, если, правда, хорош? И не просто хорош, а великолепен! Да что тут говорить? Об Одессе нужно молчать – как молчать о любимой женщине. К чему ее расхваливать? Она прекрасна и без похвалы. И ее хочется ревновать к тем, кто ее еще не видел. Ревновать и завидовать. Да, Одесса – это женщина. Обняв один раз, уже не отпустит тебя никогда. И ты будешь вечно помнить только ее и мечтать только о ней. Но, как и любая женщина, она капризна. Чтобы она тебя любила, в ней нужно остаться. Остаться и прочувствовать каждый уголок ее таинственных изгибов улиц и глубин дворов. И что вроде бы особенного? Город и город. Город, который любят, который кохают, о котором мечтают, которым живут и в котором хочется замереть навечно…

Ну, что такого в Потемкинской лестнице? Ну, ступени. Ну, бетонные. Или гранитные? Или поди пойми, из какого сверхпрочного материала? Да и какая разница, если с этих ступеней сходить не хочется? Понятно, что это реконструированная Одесса. Что каждую щербинку на домах, каждый камушек, каждую травинку, высунувшую свой зеленый росток, благодарные потомки восстановили и бережно хранят. Но что от этого меняется?

Внезапно пискнул зуммером экстренного вызова комм особиста.

– Слушаю, – недовольно ответил Харченко. В следующий миг его круглое лицо вытянулось. – ЧП у нас, комбат, – и стал поспешно натягивать сапоги. – Ну, что за люди, первый раз в увольнительную вышли, и вот уже…

– Да что такоето?

– Боец один местным оказался. Недоглядели мы с вами, товарищи офицеры.

– И?

– Ну и дернул туда, где до войны жил… До нашей войны, – пояснил Харченко, уловив непонимание на лицах товарищей. – Вот же, как не вовремя! Нам через два дня разведгруппы отправлять, а тут такой косяк…

Ночная нирвана на берегу моря закончилась. Пришлось вызывать дежурный флаер и мчаться на улицу Степовую, она же Мизикевича. Мизикевич был первым комендантом города при Советской власти. По крайней мере, так сообщил услужливый бортовой информатор флаера. У потомков вообще оказалась некая странная традиция называть улицы всеми именами, которые они когдалибо носили.

Флаер долетел до посадочной площадки у бывшего рынка «Привоз», приземлился и равнодушно сообщил:

– Далее полеты запрещены. Можете нанять извозчика.

– Нанять… кого? – громко удивился Харченко.

– Киберизвозчика. Полеты над историкоэтнографическим заповедником «Молдаванка» запрещены.

– У нас срочное дело, между прочим! – возмутился особист.

– И шо ви думаете? Несрочных дел на Молдаванке таки не бывает! – совершенно поодесски ответил флаер и замолк. Тот, кто программировал его модуль искусственного интеллекта, явно был одесситом и понимал толк в юморе…

Ни одного свободного извозчика не оказалось. Пришлось бежать на своих двоих, пользуясь указаниями курсографа коммуникатора.

А вот дальше было совсем невесело.

Напротив двухэтажного дома по адресу Степовая, двадцать девять уже собралась толпа местных, которых пришлось распихивать плечами и локтями. Перед аркой, ведущей в типично одесский дворик, стоял на коленях капитан из штрафников. То есть уже из офицеров. Стоял и рыдал. Мокрую от слез щеку пересекал длинный шрам.

– Капитан, – не зная фамилии офицера, буркнул комбат. – Смирно! Доложитесь!

Рефлексы заставили подняться. Но слез капитан остановить не смог.

– Капитан! – повысил голос Крупенников, однако тот лишь безразлично кивнул в ответ.

– Да капитан же! – не выдержав, рявкнул майор. – Приведите себя в порядок! Объяснитесь. Что вообще происходит?

– Ж…жил я тут, товарищ майор… Д…до войны жил…

– ПОВТОРИТЕ! НЕ СЛЫШУ! – надавил комбат, в душе ненавидя себя за это.

– Я жил здесь до войны, товарищ майор, – взял себя в руки офицер. – А потом…

– Что потом, капитан? – мягко спросил Лаптев, отстранив Крупенникова в сторону и выразительно на него взглянув.

– Дочка у меня тут осталась под румынами. Жена еще до оккупации погибла. На окопах, под Дальником. А дочка вот осталась. Ну, а потом…

И капитан снова не сдержался, зарыдав.

– Капитан, тебя как зватьто? – вступил Харченко.

Толпа молчала, окаменев.

– Антоном…

– Антоша, а дальше что было?

– Письмо потом пришло, от соседки. Нету дочки моей больше, румыны убили, потому что мать еврейкой была…

Внезапно кольцо толпы разорвала какаято женщина в длинной цветастой ночной рубахе:

– Ой, та шо вы мучаете мальчика? Сказились, чи шо? – язык был самым обыкновенным, никакой интерлингвой тут и близко не пахло. – Антошенька, пойдем покушать, – она схватила капитана за локоть.

– Дама или как вас там… согражданинка… согражданка!

– Меня там вам не надо! Я – тетя Дина, если вы хотели спросить за мое имя. И, хотя я глупая старуха, понимаю, что мальчику нужно кушать. Кушать вообще полезно, даже если вы в отпуске. Вы когданибудь кушали печеночный торт? Ой! Вся Одесса вам скажет, что такого торта вы еще не кушали…

Непонятно каким образом, но два майора и два капитана оказались за столом. И толпа кудато рассосалась.

– Да ты не переживай, Антошенька, – причитала тетя Дина, накрывая стол. – Бог дал, Бог взял. Вы же все тут из прошлого?

– Ээ… – промямлил Харченко за всех сразу. Он не любил выдавать секретную информацию, даже если она таковой не являлась, что сразу же и выяснилось от тети Дины:

– Да про вас по всем сайтам новости скачут, как тараканы. Только и слышно – гости из прошлого, гости из прошлого! Ну, я и подумала, какой дурак будет ночью плакать на Молдаванке? Ты, Антошенька, кушай, кушай, не слушай старую ведьму. Выхожу, смотрю – точно, ваш дурак!

Несмотря на причитания тети Дины кусок в горло не лез. Даже такой вкусный, как кусок печеночного торта.

– Ой, та вы еще мои фаршированные перчики не попробовали!

Пришлось попробовать, хотя офицеры были сыты еще с ужина. Но переубедить хозяйку оказалось делом совершенно нереальным. А потом она спохватилась:

– От дура я, дура! Винцото забыла! Сама делаю, видели вон арку виноградную во дворе? Это еще прошлогоднее, а скоро и новый урожай поспеет…

Пришлось пить винцо. Между стаканами вина выслушали историю капитана по имени Антон. Да, собственно говоря, обычная для военных лет история. Женился за год до войны. Жена еврейка. Родилась дочка. Убыл на фронт. Жена погибла при обороне Одессы, копая окопы и противотанковые рвы под городом. Дочка осталась на руках родителей супруги, пропавших вместе с внучкой во время оккупации. Антон пытался навести справки, но все было бесполезно…

Над головой сверкало холодными зрачками звезд августовское небо, темнел на арке начинающий наливаться соком виноград. Тетя Дина тихо плакала, опершись рукой на сухонький кулачок.

И какая разница, какой это был век? Двадцать третий? А какая вообще разница в нумерациях столетий? Двадцать третье, двадцатое, семнадцатое, десятое… Человеческая трагедия не измеряется в числах и датах.

Когда закончилась бутыль вина, когда они пешком зашагали по ночной Молдаванке, когда Харченко старательно прятал рецепт печеночного торта в карман гимнастерки, когда тетя Дина махала им рукой из тускло освещенной подворотни и даже когда они укладывались спать в казарме на пятой станции Большого Фонтана, Крупенникова не оставляла мысль о том, что им необходимо вернуться домой.

Именно необходимо.

Пусть даже капитан Антон сегодня уснет лишь после того, как проблюется около биоунитаза и получит энное количество инъекций от равнодушного кибердока.

Им. Необходимо. Вернуться. Домой.

Иначе как?

Зачем же жить, если некуда возвращаться?

Земля, 2297 год

– Смирно! – отдал команду Крупенников, пришедший лично проводить уходящие в рейд разведгруппы. Оглядел застывших навытяжку бойцов, уже полностью экипированных и готовых к посадке в челноки. Активный камуфляж сейчас был «отключен», и глаза не раздражало бесконечное мельтешение пятен маскировки, к которому они с таким трудом привыкали в первое время. Забрала шлемов подняты, лица серьезны и собраны, глаза спокойно смотрят на комбата.

С этим камуфляжем вообще поначалу оказалось связано немало сложностей, а порой и откровенно комичных моментов. Особенно, если приходилось использовать режим полной невидимости, когда фигура облаченного в нанокамуфляж бойца практически полностью сливалась с окружающими зарослями. Привыкшие к обычной маскировке бойцы никак не могли свыкнуться с тем, что не видят собственных товарищей, а ориентироваться в группе следует по выводимым на внутреннюю поверхность забрала данным. На тренировках бывали случаи, когда «противником» становился боец собственной группы, а «вражеские» солдаты, наоборот, зачислялись в свой отряд. Со временем разобрались, конечно, научившись работать с боевым шлемом, процессор которого самостоятельно идентифицировал своих, помечая отметки боевых единиц зеленым, а противника – красным. Ну, а разобравшись – откровенно влюбились в собственные «хамелеоны», способные работать в пяти штатных режимах, от свободного, когда пятна камуфляжа постоянно меняют форму и цвет, «перетекая» друг в друга, до той самой невидимки. А уж когда выяснилось, что боевые комбинезоны еще и оснащены системой климатконтроля, обеспечивая комфортные условия при температуре от минус сорока пяти до плюс пятидесяти, восхищению личного состава и вовсе не было предела. Осталась лишь грусть о том, что там, в прошлом, у них не было ничего даже отдаленно напоминающего подобную экипировку… А ведь в состав полученной амуниции входили еще почти что невесомые бронежилеты, удобные разгрузки, вместимостью вполне способные заменить десантный ранец, невиданное оружие…

Сморгнув, Крупенников прогнал нахлынувшие воспоминания, всматриваясь в лица идущих на первое в этом времени боевое задание ребят. Справятся ли они, сумеют ли не только выполнить задание, но и вернуться? Ведь сколько у них было того времени на овладение всеми этими техническими диковинами? Пара недель – разве срок? Да, все они боевые офицеры, прошедшие, как говорится, огонь, воду и медные трубы, не просто понюхавшие пороха, а сполна испытавшие на себе и своих близких все чудовищные ужасы той войны. Но – подобная мысль впервые пришла Виталию в голову – многого ли на самом деле стоит их опыт и умение здесь ? Да, ящеров можно считать настоящими фашистами; да, их действия столь же отвратительны и ужасны, как и действия земных карателей, полицаевпредателей или эсэсовцев, но… Те фашисты, как ни дико это звучит, всетаки тоже принадлежали к человеческой расе, эти же – нет. Что они вообще знают об этих рептилиях? Нет, речь вовсе не о тактике их действий и не о конечных целях, речь о другом. О самих ящерах. О первом в истории, так уж выходит, контакте с неземным разумом. Который волею судьбы оказался столь изощренноуродливым, что понять его с позиций обыденной человеческой логики просто нереально… Вот затем и идут эти ребята, бывшие разведчики и диверсанты, лучшие из лучших в этом времени, чтобы они смогли ответить хоть на некоторые из заданных вопросов… Ну, а справятся ли? Справятся, он в этом уверен. На то они и элита.

– Вольно, товарищи офицеры, – негромко скомандовал майор. – Я не стану сейчас говорить красивых фраз о чести и долге и тем более не стану рассказывать о вашей боевой задаче. Вы все это и так прекрасно знаете. Потому я просто пожелаю вам удачи, мужики! И попрошу об одном одолжении лично для меня, – комбат оглядел замерший в удивлении строй. – А просьба у меня такая: пожалуйста, возвращайтесь живыми! Все. Лейтенант, командуй погрузку, – кивнул он Зайцу, возглавившему одну из групп.

Отойдя в сторону, Крупенников наблюдал, как четыре тоненьких человеческих ручейка потекли по пластобетону старого военного аэродрома к замершим челнокам, готовым поднять их на орбиту, где уже дожидались корабли. Бывшие спасательные, а ныне носящие не слишком соответствующее истинному положению дел, но впечатляюще звучащее, наименование «корвет». Никаких особых изменений конструкции корабли при этом не претерпели, разве что обзавелись хоть какимто оружием и дополнительной защитой – установленными в швартовочных нишах вместо спасательных капсул кинетическими ЭМпушками да усиленными силовыми экранами. Правда, на борту еще находились противометеоритные миниторпеды, но что это такое, Виталий не знал и в подробности не углублялся. Было б это оружием – потомки наверняка сами бы им рассказали.

Разведгрупп, по привычке названных «разведывательнодиверсионными», организовали четыре – «Азов», «Бук», «Ветер» и «Глагол». Три из них включали по четыре бойца, в четвертую вошло пятеро, в том числе и комроты старлей Заяц. Никакой смысловой нагрузки обозначения групп не несли, названия придумал лично Харченко, а уж чем он при этом руководствовался, так и осталось тайной. Выбрасываться предстояло на четыре планеты, две из которых испытали на себе первый удар ящеров, а две – были захвачены совсем недавно. По крайней мере, связь с ними нарушилась недавно, что и дало повод счесть их оккупированными противником. Выбор был не случаен, командование не только хотело выяснить, чем занимаются ящеры сразу после высадки, но и узнать, что происходит на планете затем.

С оружием мудрить не стали, экипировавшись облегченными плазменными винтовками, разработанными в прошлом столетии как раз для десантных подразделений, взяв с собой всего по две запасные батареи. Зато гранат для интегрированного в корпус автоматического гранатомета набрали по три боекомплекта – ктото из местных аналитиков обмолвился, что, учитывая размеры ящеров и проводя аналогии с земными доисторическими формами жизни, наилучшим оружием против них должна стать фугасная или, еще лучше, штурмовая объемнодетонирующая граната. Сказано это было сугубо между прочим, в разговоре, наверняка и сам ученый давно об этом позабыл, но его предположение както вышло за пределы штаба и упало в благодатную почву казарменных «разговоров перед отбоем». Результатом чего и стало коллективное решение разведчиков по максимуму экипироваться гранатами, пусть даже и в ущерб остальному оружию. Командование, впрочем, не препятствовало, лишь посоветовало не пренебрегать и возможностями плазменного выстрела, напомнив известную армейскую мудрость: «патронов всегда либо очень мало, либо просто мало, либо – больше уже не поднять».

Глядя, как поднимаются погрузочные пандусы орбитальных модулей и сдвигаются герметичные створки наружных люков, Крупенников вздохнул и двинулся к гравилету, управлять которым научился совсем недавно. До расположения батальона лететь было недалеко, меньше полусотни километров, можно было бы воспользоваться и менее скоростным наземным транспортом, но настроение сейчас было не то. Наслаждаться живописными придорожными пейзажами, доверив управление киберпилоту и откинувшись на мягкую эргономичную спинку кресла, не хотелось.

За спиной один за другим бесшумно поднимались в небо, прибивая ударами невидимых гравитационных вихрей пыль и заставляя тоненько дрожать барабанные перепонки, челноки, увозящие с Земли семнадцать его бойцов.

Куда? Этого комбат не знал.

Может, навстречу смерти, а может, и наоборот – бессмертию…

* * *

На проводы разведгрупп майор Харченко в отличие от комбата не пришел. Буркнул нечто маловразумительное, сославшись на некие дела, и покинул плац. Крупенников, проводив товарища удивленным взглядом, только пожал плечами. До своей комнаты, которую он, несмотря на появившийся личный кабинет, попрежнему делил с особистом, Виталий добрался уже по темноте, после отбоя.

Внутри было темно.

Крупенников пошарил по стене, нащупывая сенсорную панель, поскольку отдавать приказ голосом не хотелось: отбой – он для всех отбой. Дверейто нет.

Неожиданно комбат замер, так и не включив свет. Глаза уже адаптировались к полутьме, рассеиваемой далеким отсветом ламп дежурного освещения, и он разглядел грузную фигуру, склонившуюся над выдвинутым столиком.

– Сереж? Ты? – отчегото неуверенно спросил Крупенников.

Ответом было молчание.

Виталий коснулся панели, зажигая свет. Начальник особого отдела отдельного штурмового батальона майор Сергей Харченко сидел на краю своей койки, глядя в одну точку. Глаза его были страшно расширены. Именно глаза, а не только зрачки. Он почти не дышал. Крупенникову на мгновение даже показалось, что Сергей умер, и вотвот его тело неуклюже завалится на бок. Но руки особиста жили своей, странной жизнью – кулаки его то сжимались, то разжимались. На лбу майора выступил пот.

– Серега?..

Неожиданно Харченко издал ни на что не похожий горловой звук. Крупенников же, будто чтото поняв или придя к некоему решению, вдруг выключил свет и, сделав два шага, решительно опустился, сел на пластиковый стул напротив особиста.

– Майор, – попытался было рявкнуть он. Не получилось. Почемуто горло засаднило.

Харченко апатично кивнул в ответ.

– Майор?

– Что «майор»? – вдруг вяло поднял голову Харченко. – Что «майор»? Не первый год майор…

– Ты пьян, что ли?

– Я с двадцать второго пьян, – ровным, какимто механическим голосом ответил особист. – С двадцать второго июня.

Голова его мерно покачивалась в такт произносимым словам.

– Кровью я пьян. Знаешь, скольких я похоронил? Я лично? Да я людей живых до войны столько не видел. А вот с двадцать второго и хороню. И сам убиваю. Сердце рвется, Виталь. И вопрос всего один: почему я живой? Почему мы с тобой Ильченко с Зайцем послали на смерть? Не вернутся они, Виталя. Не вернутся…

– Харченко, ты чего каркаешь?! – попытался было осадить особиста комбат, но тот только махнул рукой в ответ.

– А я ведь боялся всегда… – продолжил тот. – Знаешь, как боялся? Руки тряслись от страха. Я только одним и держался – надо до конца стоять. И стоял. И стрелял. По своим, понимаешь? Было дело, суку одну лично бы придушил. Лейтенантика одного. Бросил свой взвод и сбежал с передовой, а я тогда в заградотряде был. Не выдержал и прямо в харю ему выстрелил, когда допрашивал. Выговор получил, ага. Выговор… А мы под немецкие танки тогда легли. Какие мужики были… А я жив остался, контузило, и только. Почему я, а не они? Вот ответь, комбат, почему?!

– Кончилось все, Сереж, – попытался сказать комбат.

– Неет, Виталь, ошибаешься ты, не кончилось! Ничего, млять, не кончилось. Все только начинается. И снова мы – заградотряд. Мы с тобой Ильченку убили сегодня. И Зайца. И мужиков наших. А ради кого? Ради этих ублюдков? Почему не я пошел в атаку, а ребята наши?

Крупенников молчал. В чемто он прекрасно понимал Сергея, в чемто – категорически не был с ним согласен. Крохотная комнатка вдруг показалась ему огромным миром – холодным, мрачным и безысходным. Потому что одно дело – говорить, и совсем другое – чувствовать. И в этот миг майор Крупенников вдруг почувствовал…

За что? Что они сделали? Почему им пришлось учиться убивать? Они росли для того, чтобы жить и любить, строить и растить детей. А они убивали. И их убивали. Они горели в танках, тонули в окрасившихся алым реках, истекали кровью, орошая ею родную – и чужую – землю, замерзали в своих дырявых шинелишках в сугробах. И ради кого? Ради этих ленивых, сытых, довольных потомков, которые даже не помнят о той Великой войне, ценой которой была жизнь всего мира?

Справившись с нахлынувшими чувствами, Крупенников, наконец, выдавил из себя:

– Этот мир не стоит наших слез…

Сергей както обреченно и равнодушно кивнул. По гладковыбритым щекам беззвучно текли слезы, однако это вовсе не было проявлением слабости. В подобных слезах вообще не бывает слабости, наоборот – в них мужская сила, цена которой надорванное сердце.

– Водки бы, Виталь…

– Сухой закон, Серег…

– Я не усну, Виталь…

– Я тоже, Серег…

Потом они долго сидели и молчали, смоля одну за другой смешные, не угрожающие здоровью сигареты потомков. И у каждого перед глазами проплывали картинки своих воспоминаний. Харченко продолжал стоять насмерть гдето под Воронежем с двумя «максимами» против пехотной дивизии вермахта, а Крупенников все полз и полз под Синявино навстречу немецкой самоходке со связкой гранат в руках. Война, на которой ты был, никогда не кончается. И ты все равно будешь пытаться довоевать за друга, за память, за Родину. Война – она в крови… своей – и чужой…

– Виталь, а тебе не кажется, что все это, – Харченко обвел вокруг головы рукой. – Ненастоящее какоето?

– В смысле? – не понял Крупенников.

– Да мне вот все время кажется, что мы должны были там, на той высотке остаться. И что сейчас мы ненастоящие, как будто ктото про нас книгу пишет.

– Еще скажи, голофильм снимает, – ответил комбат, уже привычно пользуясь терминологией будущего.

– Ну, может и фильм… – равнодушно согласился особист. – Хоть голо, хоть не голо…

А потом внезапно война в этой самой недопролитой крови и закончилась. Оба майора так и уснули за столиком, навалившись упрямыми лбами на руки. Ибо знали – смерть преходяща, жизнь – вечна. И жизнь всегда берет свое…

Утром вечного земного августа солнце снова встало, осветив сквозь небольшое окошко под самым потолком двух уставших мужиков, спящих в неудобных позах. Солнечные блики играли на фальшивом латунном золоте одиноких звезд их погон.

К одиноким звездам космоса неслись через гиперпространство их бойцы.

* * *

Утро же началось с ЧП – на построение не явился Финкельштейн. Обычно Яша был пунктуален, всегда подтянут и чисто выбрит. А тут на тебе – пропал! И в комнате его не было еще со вчерашнего вечера.

Собственно говоря, ни добровольцы, ни офицеры штурмбата ничего не заподозрили. Ну, мало ли какие дела у начальства? А вот Крупенников с Харченко были, мягко говоря, недовольны.

Нашли Яшу только после обеда, в ангаре, когда туда пришли танкисты за своими тренировочными «конями». Замполит спал мертвым сном в углу огромного помещения на куче танковых чехлов и маскировочных сетей. Рядом обнаружился и отец Евгений, трезвый и как ни в чем не бывало читающий Библию.

– Таак, – мрачно протянул комбат, когда ему доложили об инциденте. – Обоих привести в чувство – и ко мне. Мухой!

Обоих проштрафившихся провели, «во избежание», задворками, дабы не видел личный состав, в штаб.

– Ну что, Яша, рассказывай, – задушевным, как он умел, голосом начал было Харченко. Однако священник его перебил:

– Это я виноват, товарищи офицеры. Я. Нечаянно! Стало быть, мне и отвечать. Мы по рюмочке всего за знакомство, а потом както само собой случилось…

– Помолчите, согражданин, как вас там… – обрезал его Крупенников. – И до вас очередь дойдет. Финкельштейн, объяснитесь.

Вместо ответа замполит только кивнул, предварительно икнув.

– Яша, ты же заместитель по политической части, – проникновенно сказал Сергей. – Ты пример для всех. Всех! Особенно для добровольцев. Наши бойцы и не такое видали. А что потомки скажут, ты подумал?

Яша попытался покраснеть, но получилось плохо. Вся кровь, видимо, задержалась в печени, изо всех сил пытаясь очиститься от остатков алкоголя.

– Тварищи… – попытался выговорить он.

– Сам ты тварища! – не сдержался Крупенников. – В прошлые времена тебя как минимум в рядовые бы разжаловали! Устроил тут!

– Товарищ майор, не кипятитесь, – ухмыльнувшись, остановил комбата Харченко. – Видите, товарищ капитан не в состоянии отвечать на наши вопросы. Пусть он проспится. А потом поставим вопрос об исключении товарища Финкельштейна из партии. За подрыв боевого духа подразделения в боевой обстановке.

– Обстакановка у него, – продолжал рычать Крупенников. – А не обстановка.

Финкельштейна слегка качнуло на стену.

– Уведите его на… – и комбат принялся выдавать самые разные эпитеты, прилагательные, глаголы и прочие неопределенные артикли, от которых покраснел бы любой биндюжник или даже сантехник. Когда замполита увели под белы рученьки, перед командирами батальона остался только священник.

– Ну? – первым начал разговор комбат. – Опиумом для народа накачались?

– Да что вы! – неискренне испугался священник. – Коньячком – и все! Ну, я же не знал, что товарищ замполит такой слабый на выпивку…

– Он вообщето не пьет. То есть не пил, – откликнулся Лаптев, продолжавший во время разговора ковыряться в своих объемных картах.

– Тото он уже после нескольких рюмок упал, – всплеснул руками священник.

– Слушай, батюшка, вот ты мне скажи, как ты умудрился Финкельштейна напоить? Он же вообще не пьет. Никогда. Ну, гхм, почти никогда … – откликнулся особист, чуть смущенно припомнив их недавние посиделки «всем составом», когда Яша спрашивал, нет ли больше коньяка. Впрочем, батюшка об этом никак знать не мог…

– Да понимаете, мы с ним спорили о проблемах мироздания. Верите ли, но именно об этом и спорили. Он сторонник эволюционного развития мира, а я ему про Шестоднев. Вот даже странно мне стало. Он за революционный способ развития общества, а я за революционный способ развития мира. А он, большевик, против революции мироздания.

– А коньякто тут при чем?

– Дык я и предложил испробовать сей революционный напиток. Ну он, конечно, отказался. Только я ему рассказал, что первое чудо, которое сотворил Христос, есть превращение воды в вино в Кане Галилейской. А чудо есть революция против законов мироздания. Впрочем, я и товарищу комбату, помнится, об этом говорил, было дело. Вот такие вот пироги…

– Но он же еврей, – не выдержал Крупенников.

– Несть ни эллина, ни иудея! – наставительно поднял палец отец Евгений.

– Вот же русские люди, – усмехнулся Харченко. – Что ни спор, так либо пьянкой заканчивается, либо дракой. Причем не важно, о чем спорят и к какой нации относятся – лишь бы на русском разговаривали. Вот, помню, мы немца в плен взяли, а он бывшим подданным Российской империи оказался. Я допрос проводил, так пришлось взять литру водки. Ох, мы с ним и нажрались… Он под это дело все и выложил, а за стеночкой тонкой у меня стенографистка сидела. Симпатичненькая, зараза…

– Харченко, прекрати, потом расскажешь. Продолжайте, согражданин Смирнов, – оборвал особиста все еще злой комбат.

– Что продолжать? – не понял отец Евгений. – Все и рассказал, как было…

– Я вас предупреждал о сухом законе? Предупреждал?

– Ну… да, товарищ командир, конечно!

– Выводы?

– Э… Наказать!

– А как?

– Сто поясных поклонов. Двести «Отче наш», триста «Богородица, Дево, радуйся», сто…

– Это вы уж сами решайте, – оборвал его комбат. – А для меня вот что. Сейчас идете туда, где вас разбудили, и поступаете в распоряжение танковой команды. Там вам дадут боевую машину. Так вот, каждую детальку этого танка вы лично… – лично! Я проконтролирую! – вычистите своими руками. Понятно?

– Как благословите, – смиренно согласился батюшка и неожиданно поклонился в пояс.

Крупенников кивнул:

– Благос… Ээ… кругом! Да через левое плечо, через левое! Шагом… арш!

– Ничего себе, – хмыкнул Харченко, когда поп исчез. – Он же месяц танк мыть будет! Не круто берешь, командир?

– Не волнует, – буркнул тот. – Дисциплина – это дисциплина. А Яше я чегонибудь еще покруче придумаю!

– Твое дело, – добродушно согласился особист. – Пойдука я на нашего батюшку посмотрю. Поговорю да заодно личные вещи проверю. Вдруг еще коньяка прихватил?

– Только ты еще не нажрись в процессе обыска. А то тоже танки мыть пошлю. И не посмотрю, что ты начальник особого отдела.

– Нажраться?! Без тебя?! Да ни в жизнь! – прижал кулаки к груди особист.

И с хитрой ухмылкой на лице испарился.


Глава 9 | Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны | Глава 11