home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



…июня 178…

Каждый раз после Кормления Львов Серафина спрашивает, о чем мы в это время думали. Поначалу у меня нет желания говорить об этом — у Виктора тоже. Воображение рисует нам столь непристойные картины, что мы не хотим признаваться. Серафина не настаивает, но каждую ночь возвращается к этому вопросу. Наконец Виктор набирается храбрости.

— Я представляю, что дотрагиваюсь до нее, — говорит он, — Хочу дотронуться.

— И где ты хочешь ее потрогать? — интересуется Серафина с озорной ноткой в голосе. Виктор стесняется отвечать, — Здесь? — спрашивает Серафина, медленно проводя рукой по моему телу от груди к лону, — Или здесь? Тебе хотелось бы сделать то, что я делаю сейчас?

— Да, — признается он, невольно краснея.

— А почему?

Вопрос застает Виктора врасплох.

— Наверно, было бы неестественно не захотеть. Ее тело… воспламеняет меня.

В голосе Серафины слышится искреннее сострадание, когда она говорит:

— Да, я заставила тебя гореть от желания к ней. Это естественно для такого молодого и горячего человека. А ты, Элизабет? О чем ты думаешь?

Сказанное Виктором заставило меня сознаться:

— Я хочу, чтобы Виктор обнял меня, как настоящий любовник.

— Только обнял?

— Нет! Чтобы он вошел в меня. Каждый раз я жажду этого все больше. Я представляю это себе, схожу с ума, вижу во сне.

Это мой протест против жестокости того, что требует от нас Серафина. Но пока я выплескиваю свой гнев, я не сознаю, насколько он жгуч или насколько жгучим стало мое желание.

— Знаю, ты считаешь меня слишком суровой, — отвечает она печально, но ничуть не оправдываясь, — Но в том, что я делаю, есть великий смысл. Я учу тебя жаждать, дорогая. Я взращиваю в тебе эту жажду. Если мужчина и женщина торопятся сразу удовлетворить желание, они никогда не узнают, какой силы оно может достичь и какую великую жажду ему предназначено утолить. Им не откроется, что означает их союз. Наслаждение длится недолго, и они никогда не узнают, что есть иное наслаждение, которое ожидает за первым. Со временем вы поймете, что это второе наслаждение, о котором я говорю, — оно в горении; горение станет вашими крыльями и вознесет к небесам. А теперь посмотрим, какой степени близости вы достигли.

С этими словами она велит мне принести вазу, в которой хранились кровь и семя, и ставит ее перед нами на пол. Мы много раз изучали содержимое сосуда; нам было сказано: то, что мы увидим, есть черный период нигредо. Она добавила в него другие ингредиенты: разные травы, стружку жемчужины и сурьмяное масло — и поставила прогреваться в навоз жеребой кобылы. Все это разлагается и бродит в плотно закупоренном сосуде, выделяя зловонный запах в драме очищения.

На этот раз, когда мы садимся и рассматриваем содержимое вазы, Серафина дает нам отпить смеси; у нее горький вкус пустырника, который я пила на женских сходках на поляне, но сильней запах брожения. Серафина говорит, это придаст остроту зрению. И в ожидании, пока подействует зелье, тихонько напевает себе под нос смутную ночную песенку.

— Поднимите бутыль, — командует она некоторое время спустя, — Переверните, покрутите, а потом вглядитесь внимательней.

Сначала я довольно долго ничего не вижу, кроме илистого черного осадка на дне.

— Смотрите же, смотрите! — шепчет Серафина.

И тут, и тут… мне показалось, что я вижу радужный проблеск. И еще, и еще. Пламя выскакивает из мертвой гнили и мечется по внутренним стенкам сосуда. Я вижу, как его языки проскальзывают сквозь горлышко и вьются, как быстрые змейки, вокруг рук и плеч Серафины. Я так поражена, что отшатываюсь, словно боясь, что они прыгнут на меня.

— Что ты видишь?! — кричит, почти рычит Серафина.

— Огонь.

— Какого он цвета? — нетерпеливо спрашивает она; ослепительная полоска света продолжает метаться вокруг нее.

— Голубого, — отвечаю я. — Голубой огонь…

— Замечательно, дорогая. Впивай его. Ощути всем нутром. Пусть он согреет тебя от головы до ног. Не бойся смотреть на него!

Неожиданно я кричу:

— О боже! Там что-то движется!

Серафина взволнованно наклоняется, поднося вазу вплотную к моему лицу.

— Смотри внимательней! Что ты видишь, говори?

— Я вижу… вижу…

Но тут мои глаза подводят меня. Свет слишком слепящ; все расплывается.

— Очень хорошо, — говорит Серафина, — Достаточно на один вечер. А ты, Виктор, — что ты видел?

— Но я ничего не видел, — отвечает он в замешательстве.

Серафина спокойно кивает:

— Всему свое время, всему свое время. С каждым вечером мы будем продвигаться немного дальше по пути к этой тайне.

Так оно и происходит. Каждый раз, когда мы заканчиваем Кормление Львов, она выставляет вазу. Каждый раз я вижу, как внутри ее вспыхивает яркий голубой огонь, и всегда там начинает что-то медленно шевелиться — думаю, что-то живое. Но что может жить в таком яростном огне? Наконец в одну из ночей мне удается справиться со своим зрением, ничто не дрожит, не расплывается в глазах. И я отчетливо вижу: «Живое существо! Ящерка!» Ибо это в самом деле похоже на ящерицу с быстрым ищущим язычком и мечущимся хвостом, и огонь лижет ее гибкое мерцающее тело.

— Какого цвета? — спрашивает Серафина.

Я теряю из виду существо; оно растворяется в сиянии. Я продолжаю смотреть, пока заслезившиеся глаза не высыхают.

— Спокойно, дитя, — предостерегает Серафина, — Смотри ласковей, приветливей. Попроси ее показаться тебе.

Я послушалась. Вместо того чтобы напрягать глаза, пытаясь что-то разглядеть, я умоляю существо в сосуде показаться мне. Постепенно ящерку становится видно, ее чешуйчатый бок объят огнем; она словно в облачении из огня.

— Она разноцветная, — говорю я, — Красная, серебряная, оранжевая.

— Что еще ты видишь?

— Она ходит в огне, но не сгорает.

— Можешь сказать, нравится ей огонь?

— Да. Она катается и резвится в нем.

Серафина подносит чашу Виктору.

— Теперь ты, Виктор. Ты тоже видишь это существо?

Но Виктор не настолько зорок. Хотя он старается изо всех сил, но видит только черный осадок на дне.

— Ничего не вижу! — нетерпеливо выпаливает он. — Нет там ничего, кроме дряни, которую ты набросала.

— Неважно, дитя, — успокаивает Серафина. — Со временем увидишь. Это животное — особый знак; это саламандра, возникающая из продуктов распада. Хотя она и может показаться свирепой, она — наш верный водитель. Она появляется как знак того, что нигредо завершается. Начинается возрождение — и в вас, и в сосуде. Помните: все, что вы видите в мире, должно прежде всего существовать в вас. Великое Делание не будет совершено, пока оно не совершится внутри вас. Самое важное: следите за тем, как ящерица появляется в огне. Огонь — ее элемент. Она наслаждается, будучи в огне, и так же вам пламя будет в наслаждение. Запомните мои слова: все на свете есть знак чего-то большего, что стоит за ним. Почему существуют отдельно мужчина и женщина? Зачем мужчина входит в женщину? Зачем мы созданы как двое, которые горят желанием соединиться? Затем, что важно единство. Ради этого стоит гореть всю жизнь.

— У тебя глаз быстрей, — говорит мне позже Виктор. — Я ничего не могу разглядеть в этой склянке. Или ты прикидываешься? — Он смотрит подозрительно, в голосе недоверие, и это между нами впервые.

— Я бы не пошла на такое! Не стала бы пытаться обмануть Серафину, не смогла бы.

— Возможно, вы обе меня дурачите.

— Зачем нам тебя дурачить? — изумляюсь я.

Он пожимает плечами и делает обиженное лицо:

— Вы женщины и не хотите допускать мужчин к таким делам.

— Это не так! — возмущаюсь я, — Я бы ничего не стала скрывать от тебя.

— Тогда почему я не вижу ящерицу? Я так напрягаю глаза, что, наверно, мог бы видеть сквозь каменную стену.

— Может, как раз потому, что слишком стараешься; слишком тебе не терпится. Смотри спокойней. Верь, что увидишь.

Но на другую ночь и на следующую, когда Серафина ставит сосуд, Виктор ничего не видит, и это его начинает бесить. Наконец он взрывается: «Я не способен это увидеть!» — и отказывается продолжать наш seance.

— Терпение, Виктор, — говорит Серафина. — Она явится тебе по-другому. Часто именно Soror видит первой эти знаки; таким способом саламандра проявляет осторожность.

Виктор раздосадован. На следующую ночь я из сочувствия к нему притворяюсь, что тоже ничего не вижу. Серафина озадачена.

— Ты уверена, дитя мое? — спрашивает она.

— Ничего… ничего нет. Никакой ящерицы, правда.

— Как интересно.

Серафину беспокоит мой ответ. Думаю, она знает, что у меня на уме, знает, что я лгу. Но я лгу оттого, что люблю Виктора. Я не хочу опережать его ни в чем.


…марта 178… | Воспоминания Элизабет Франкенштейн | Примечание редактора