home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Пятница

Было еще темно, когда полицейский микроавтобус въехал в ворота главного терминала аэропорта Бромма. Стояла ясная морозная погода, свет фар отражался в пятнах льда, а газовые выхлопы ехавшего впереди автомобиля повисали облаком в воздухе, как часто бывает в сильный мороз.

Два часа назад Эверт Гренс на такси уехал из дома на Свеавэген и направился в Крунуберг. Хелена Шварц успела за это время позвонить ему дважды с перерывом в десять минут, как и при первом разговоре, она умоляла, чтобы Гренс и его коллеги-полицейские были рядом с ее мужем, если решение о высылке из страны не отменят.

И вот Гренс сидит на заднем сиденье микроавтобуса рядом с Хермансон, перед ними Свен с наручником на правом запястье, другой браслет защелкнут на левой руке Джона Шварца. За рулем автобуса — молодой рослый полицейский-ассистент, имени которого Гренс не знал, да и не хотел.

Поганые это были часы.

Он поднял на ноги всех, кто хоть как-то мог помочь в этом деле, кричал и посылал некоторых к черту, и в глубине души был готов к тому, что Джона Шварца все же вышлют, не важно, при его содействии или без, тут оказалась замешана политика, и власти предержащие повели себя значительно расторопнее, чем он предполагал.

Гренс ненавидел любого, кто назывался журналистом, и никогда не скрывал этого, но с яростью в груди он впервые за свою полицейскую карьеру сам пошел на контакт с одним из них. Он встретил Винсента Карлсона два года назад во время следствия по делу убийцы-педофила. Карлсон оказался знаком с отцом, который тогда застрелил убийцу своей дочери, и, в отличие от остальных тележурналистов, показался Эверту почти что вменяемым и осмотрительным. За последние часы они успели переговорить три раза, Карлсон находился теперь в отеле «Континенталь» в комнате Рубена Фрая, одновременно его коллеги громко скандировали перед Русенбадом и министерством иностранных дел, требуя ответа на свои вопросы. Гренс не верил, что это даст хоть какие-то результаты: наверняка уже поздно, но СМИ, по крайней мере, осветят все это дерьмо как следует и заставят бюрократов хоть немного зажмуриться.

Ночью он позвонил еще и Кристине Бьёрнсон, официально назначенному адвокату, которую Джон отказался приглашать на допрос. Она не спала, и у Гренса даже мелькнуло в мозгу: почему? — прежде чем он кратко проинформировал ее насчет решения о высылке, а затем попросил обжаловать его. Кристина Бьёрнсон сделала глубокий вдох и собралась было ответить, но он продолжил и попросил ее разузнать, какие есть возможности предоставления политического убежища. Когда Гренс наконец умолк, адвокат, спросив усталым голосом, может ли она теперь говорить, объяснила, что Джон не позволил ей сформулировать подобные предложения, что он, как ей показалось, сдался, потерял надежду и желание бороться, да и времени совсем не осталось, самолет с Джоном на борту успеет приземлиться в Москве прежде, чем миграционная служба включит свой коммутатор, последние слова она произнесла почти шепотом. Но Гренс то ли не слушал, то ли отказывался понимать, он продолжал то просить, то уговаривать, пока не понял, что она права, что этими возможностями уже никогда не воспользоваться.

Он повернулся и посмотрел на Джона Шварца.

Тот словно сделался еще меньше.

Сжавшийся, с опущенной головой, словно болтающейся на шее, бледное лицо стало совсем серым, пустой взгляд; Джон как бы отгородился от всего, был где-то в другом месте. Он не промолвил ни слова, ничего не отразилось на его лице, когда они открыли камеру и попросили его надеть свою одежду и пройти с ними. Свен несколько раз пытался заговорить с ним — о том о сём, задавал вопросы, пытался добиться хоть какого-то отклика, но в ответ получал лишь молчание. Шварц на контакт не шел.

Они миновали длинный ряд такси, выстроившийся после того, как пассажиры утренних рейсов отправились на раннюю регистрацию. Усталые путешественники, выйдя из машин, выставили свои чемоданы прямо на проезжую часть перед главным входом, водитель полицейского микроавтобуса им сердито посигналил, и те, видя раскраску его машины, поспешно переместились с вещами на тротуар.

Микроавтобус проехал еще пару сотен метров вдоль терминала и остановился у решетчатых ворот в ограде в ожидании, пока мужчина в комбинезоне наземной службы их откроет. Наконец тот обернулся и, кивнув водителю, заглянул внутрь микроавтобуса, безуспешно пытаясь рассмотреть человека, которому был выделен такой спецтранспорт.

Ветер, казалось, совсем стих. Но на открытом пространстве все же дуло — несильно, но при почти минус двадцати не так много и требовалось для того, чтобы за короткую прогулку от микроавтобуса до самолета обжечь морозом незащищенные лица.

Эверт Гренс рассмотрел правительственный самолет, прежде чем направиться к нему.

Модель называлась «Гольфстрим», он был белоснежным и намного меньше, чем Гренс себе представлял. Его купили пять лет назад, как раз перед началом шведского председательства в ЕС, для быстрых перелетов ответственных лиц из одной европейской столицы в другую, формально самолет принадлежал военно-воздушным силам и вызвал немало воя, когда общественности стало известно, что за него было заплачено двести миллионов крон. Гренс знал, что теперь им регулярно пользуются правительство и королевская семья, и не сомневался, что теперь его впервые заправляют ради того, чтобы депортировать из страны человека, подозреваемого в тяжком преступлении.

Несколько работников аэропорта суетились на заасфальтированной площадке и дальше у взлетно-посадочной полосы, другие продолжали загружать чемоданы в багажное отделение самолета Мальмё-Авиашун, вылетавшего ранним рейсом на юг, и больше никого, никаких посторонних глаз. Но Свен Сундквист все же снял свою толстую зимнюю куртку и закрыл ею наручники, соединявшие его и Шварца: чем меньше привлекаешь внимания, тем лучше.

Внутри самолет оказался на удивление просторным. Пятнадцать пассажирских кресел, обтянутых мягкой белой кожей. Все расселись так же, как перед этим сидели в автобусе. Свен рядом со Шварцем, Эверт и Хермансон — сзади для присмотра. Четыре человека сидели рядом, в ожидании полета, который будет не очень долгим. Топливный бак самолета был достаточно вместителен, хватило бы и на перелет через Атлантику, а путь до Москвы не требовал промежуточной посадки.

Когда пилот завел моторы, Гренс наклонился вперед между сиденьями и попытался посмотреть на Шварца, обратился к нему, но не получил ответа. Приговоренный к смерти по-прежнему был отрешен и замкнут в себе, его поза явно говорила: этот человек отправляется в дальний путь.


После того как шведское телевидение в шесть утра передало десятиминутный сюжет о новостях минувшей ночи и раннего утра, Джон Мейер Фрай и его история приковали всеобщее внимание на целую неделю. Каждый выпуск новостей на шведском телевидении и радиоканалах, каждая новостная колонка в шведских газетах сообщали сведения о приговоренном к смерти американце, который совершил побег, а несколько лет спустя попал в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений и теперь, с согласия шведского правительства, выдворялся из страны туда, где его ждет смертная казнь.

Несколько коротких интервью с комиссаром уголовной полиции открыли широкой публике те обстоятельства, которые немногочисленная группа лиц, принимавших решение, надеялась скрыть.

Винсенту Карлсону скоро исполнялось пятьдесят, но все, кто с ним встречался, не давали ему, несмотря на седину в темных волосах, больше тридцати пяти: в теле зрелого мужчины обитала душа мальчишки, устремленного в будущее. Когда Эверт Гренс позвонил ему среди ночи, во время подготовки к первому утреннему выпуску новостей, журналист сразу понял, что разговор будет важный. Обычно комиссар уголовной полиции Гренс лишь огрызался на журналистов и прятался от них до конца следствия, а потом позволял специально натасканному человеку из пресс-службы коротко ответить на вопросы. И то, что теперь сам он взял и позвонил и на условиях анонимности сообщил информацию, казалось столь же невероятным, как и те факты, о которых он рассказал.

Пресс-конференция в Русенбаде была назначена на половину восьмого.

Уже заранее стало ясно, что давление прессы с требованием немедленного ответа будет столь мощным, а количество журналистов, столпившихся с утра пораньше у входа в министерство иностранных дел, столь большим, что пресс-конференция станет единственно возможным решением.

Большой зал для пресс-конференций в правительственном здании был уже полон. Семнадцать рядов стульев, обтянутых синей материей, были заполнены журналистами — впереди фотокорреспонденты и операторы настраивали объективы над лесом микрофонов, в конце зала — звукооператоры судорожно проверяли записывающую аппаратуру, — звук, прорываясь сквозь гул голосов ста пятидесяти человек, отражался от холодных стен и замирал где-то у окна под потолком на высоте двенадцати метров.

Винсент Карлсон давно не вел репортажи с места событий, уже пару лет он работал редактором утренних новостей, что означало более удобный рабочий график и более высокий оклад, но также в некотором смысле и большую изоляцию от жизни за стенами просторного помещения новостной редакции, увешанного мониторами.

Теперь на несколько дней ему предстояло вернуться в тот прежний мир, к лихорадке и толчее, которые он так любил.

Карлсон сделал еще шаг вперед, прислонился к стене и остался стоять в проходе, в то время как двое мужчин одного возраста и в одинаковых костюмах усаживались на зеленом деревянном подиуме наискосок от него.

Один был министром иностранных дел, другой был похож на государственного секретаря по международным делам Торулфа Винге.


В Москве занимался погожий день. Было холодно и ясно, легко дышалось. Вот-вот взойдет солнце, и заснеженное Подмосковье засверкает в его лучах.

Примерно в километре к северу от Шереметьева, в той стороне, где проходила взлетная полоса, находился вспомогательный терминал — новый, недавно построенный, отделенный от старого, давно введенного в эксплуатацию, где каждую минуту взлетали и приземлялись самолеты, отправлявшиеся по всему миру и прибывавшие из разных стран.

Два утренних рейса, обычно следовавшие отсюда рано утром, перевели на другой терминал. Широкая заасфальтированная полоса оставалась пустой, ожидая, когда на нее вступит небольшой вооруженный отряд русских пограничников.


В большом пресс-зале правительственного здания было невыносимо жарко.

— Почему выдворяют из страны человека, задержанного за нанесение телесных повреждений?

Слишком много людей в замкнутом пространстве, слишком сильные юпитеры, необходимые для ведения прямой трансляции, слишком тесные брюки и слишком толстые свитера, которые только недавно защищали от зимней стужи.

— Почему решение миграционной службы было засекречено?

Еще до вступительной речи министра иностранных дел на щеках и лбах проступили капли пота, кожа зудела от жары, злости, ожидания.

— Как удалось правительству всего за двое суток добиться решения о высылке?

Винсент Карлсон стоял в первых рядах, рядом с ним телеоператор, с камерой, обращенной объективом к подиуму, где сидели два высших чиновника МИДа. Тележурналист начал задавать вопросы, едва затихли вежливые приветственные фразы, и всякий раз министр иностранных дел, отвечая, ссылался на интересы проводимого расследования, государственной безопасности и собственные обязательства не комментировать те или иные аспекты.

Винсент нетерпеливо выслушивал пустые отговорки и осматривал зал.

Его коллеги сидели молча.

Значит, пока это только его история, ему придется и дальше продолжать задавать вопросы самому.

Он улыбнулся про себя: пресс-конференции по поводу новостей с сильным душком иной раз превращаются в детский сад. Он такое уже много раз наблюдал: сперва саванна, где самцы бьются за охотничью территорию и право есть вдоволь, а в следующий момент уже детская песочница: я первый, а ты отвали, я первый.

Хотелось бы избежать такого на этот раз.

— Я буду задавать вопросы, пока не услышу чего-либо мало-мальски похожего на ответ.

Винсент Карлсон сделал шаг вперед, оператор следом, они стояли так близко, что лицо человека занимало весь кадр.

— Господин государственный секретарь по международным делам Винге, можете вы объяснить нам и зрителям, которые ждут вразумительного ответа, как удалось правительству всего за двое суток добиться решения о выдворении из страны? Ведь всем нам известно, что обычно рассмотрение таких вопросов занимает несколько месяцев.

Два человека на подиуме не спали всю ночь. Глаза усталые, кожа посеревшая. Сто двадцать журналистов только и ждут, чтобы прицепиться к любому слову, малейшему признаку сомнения.

Торулф Винге метнул быстрый взгляд в сторону журналиста, задавшего вопрос, и его оператора.

— Джон Мейер Фрай шесть лет находился в Швеции незаконно, без вида на жительство. Так что «решение о высылке из страны», о котором вы спрашиваете, заняло отнюдь не «двое суток», а шесть лет и двое суток.

Госсекретарь по международным делам прошел специальные курсы — как давать интервью. Он заранее принимал решение, что следует сказать, и в дальнейшем говорил только это. Он не сомневался, не отводил взгляд. Он знал, что малейший жест во много раз увеличивается линзами камер, а любое произнесенное слово звучит сильнее, пройдя через микрофон.

Он был стреляный воробей, Винсент видел это.

— Господин государственный секретарь по международным делам Винге, существует давняя шведская традиция прогибаться под крупные державы. Начиная с нацистских транспортов, проходивших через территориальные воды нашей нейтральной страны, и вплоть до нынешнего дня, когда шведы незаконно удерживаются в тюрьме на Кубе, а мы делаем вид, что не замечаем этого. Так вот… Создается впечатление, что мы продолжаем эту традицию. Продолжаем прогибаться, я хочу сказать.

— Это вопрос?

— А у вас есть ответ?

— Выдворение нелегального иммигранта, совершившего тяжкое преступление в Швеции, едва ли можно расценить как желание прогнуться.

Винсент теперь стоял совсем близко, он наклонился к подиуму, рука с микрофоном почти у самого рта Винге, он одернул пиджак, чертова жара, пот так и льет по спине.

— Вы высылаете приговоренного к смерти, которому грозит казнь. Разве это не противоречит самой идее договора о выдаче преступников, заключенного между ЕС и США?

Взгляд по-прежнему тверд.

— Мне кажется, вы неверно поняли. Джона Мейера Фрая выдворяют не в США. Его высылают в ту страну, откуда он прибыл в Швецию. В Россию.


Через два часа двенадцать минут после вылета из аэропорта Бромма в Стокгольме шведский правительственный самолет приземлился в Шереметьеве недалеко от Москвы. И проехал по полосе на несколько сот метров в сторону, к небольшому и в этот утренний час закрытому терминалу.

За время полета Джон Шварц не произнес ни слова.

Сначала он сидел нагнувшись вперед, подпирая голову свободной рукой. Где-то над Финляндией он захотел было встать, Свен Сундквист попытался его удержать, но покосился на Гренса, и тот кивнул. Они стояли не шевелясь, ощущая, как самолет слегка покачивается, а когда Шварц чуть погодя стал беспокойно ходить, Свен следовал за ним до открытой кабины и назад, пока, наконец, они не уселись на пустые кресла во втором отсеке самолета. В это самое время Шварц запел. Невнятно, тихим голосом, английские слова были едва различимы. Один и тот же монотонный куплет, без остановки — всю вторую половину полета.

Джон, похоже, немного успокоился, взгляд его стал вновь осмысленным, будто он решил вернуться в этот мир.

А Эверту Гренсу расслабиться удавалось с трудом. Его ждало поражение, и это бесило его. В жизни много такого, чего предугадать невозможно. Как, черт побери, подготовиться к тому, что кажется невероятным? Что человек, много лет назад приговоренный к смерти, окажется фигурантом его расследования, по его приказу будет задержан, а несколько дней спустя под его же, Гренса, надзором отправлен на смерть. Ночью на балконе и потом в Крунуберге с телефонной трубкой в руке Гренс проклинал все и вся, а вот теперь он был опустошен, устал и хотел лишь тихо склонить голову на плечо Анни. Оказаться рядом с ней в ее палате, провести рукой по ее щеке, а потом просто сидеть там и пытаться понять, что она рассматривает за окном, чему махнула тогда рукой — а она махнула, это он точно знал.

Когда самолет остановился и пилоты выключили моторы, воцарилась тишина. Все оставались сидеть на своих местах, пока подавали трап. Разница во времени два часа, снаружи светило очень яркое солнце, здесь день уже близился к полудню.


Когда Винсент Карлсон вдруг перестал задавать вопросы, а вместо этого попросил Торулфа Винге дать слово маленькому полноватому мужчине, стоявшему рядом с ним, никто не отреагировал. Поскольку никто не знал, кто это. Мужчина взял микрофон Винсента и громко заговорил по-английски с явным американским акцентом.

— Меня зовут Рубен Фрай. У меня есть сын. Почему вы хотите убить его?

После разговора с Эвертом Гренсом Винсент отправился в отель «Континенталь», разбудил Фрая, сообщил ему о принятом ночью решении и о высылке, намеченной на утро. Потом попросил его одеться и отправиться вместе с ним на утреннюю пресс-конференцию; Фрай прошел туда по удостоверению и аккредитации репортера одного с ним возраста.

Голос у Фрая был низкий и сильный, так что всем было хорошо слышно.

— Ответьте мне! Я хочу знать, почему вы решили убить моего сына!

То, что теперь произошло, выходило за рамки закона саванны. Но Винге понял, что при работающих камерах, ведущих прямую трансляцию, он наверняка проиграет, если начнет объяснять находящемуся на грани отчаяния отцу, что тот не имеет права задавать здесь вопросы о своем приговоренном к смерти сыне. Сделай он так или реши он в сердцах покинуть зал, его поражение будут вновь и вновь показывать в новостях. Поэтому Винге спокойно смотрел на мужчину почти одних с ним лет, на раскрасневшееся от волнения и отчаяния лицо.

— Мистер Фрай, при всем моем уважении, ваш сын — находящийся в бегах преступник, осужденный в США за убийство. Это не мы убиваем. Это ваша страна применяет смертную казнь.

Маленький человек обернулся к Винсенту, словно прося поддержать, помочь достучаться до чиновника, стоящего перед ним. Он чувствовал страх, переходящий в ярость, и такую беспомощность, что хотелось ударить этого Винге.

— В США его казнят. Вы знаете это!

— Мистер Фрай, Россия была транзитным государством, откуда ваш сын…

— Будь ты проклят, убийца!

— …нелегально перебрался сюда. Его высылает туда миграционная служба. А вовсе не шведское правительство.

Голос Рубена Фрая сорвался.

Он схватился за грудь, словно от боли в сердце, и заплакал, кривя лицо и пробираясь к выходу.


Русский офицер, согласно полученной информации, имел чин полковника, Эверт Гренс присмотрелся к погонам — все верно.

Полковник ждал на заасфальтированной площадке, пока они сходили по трапу самолета, Гренс вдруг подумал, что стоящий в нескольких метрах перед ним человек скорее напоминает карикатурного российского военного, как их изображают в фильмах. Высокий, с преувеличенной выправкой, коротко стриженный, лицо словно забыло, что такое смех или даже улыбка, глубокие складки на бледных щеках, мощный, торчащий вперед подбородок. Яркое солнце светило ему в спину, мешая рассмотреть остальных шестерых или семерых вооруженных мужчин, стоявших за ним. Но все они были в форме.

И с чем-то вроде автоматов Калашникова наперевес.

Гренс поймал себя на том, что на мгновение чуть не улыбнулся столь явным киношным шаблонам: именно так русских показывают по всему миру, даже марка оружия совпадает.

Но он не улыбнулся.

Наверное, картина была красивая: белый снег и зимнее солнце над аэродромом Шереметьево, где он прежде никогда не бывал. Но если и так, Гренс этого не замечал.

Он поздоровался, русский полковник пожал ему руку, и они подождали в молчании, и тут Гренс, к собственному удивлению, вдруг показал сначала на себя, а потом на Джона и заявил, что он от имени Джона Мейера Фрая просит для него политического убежища в России. Они уставились друг на друга, а время шло, чужаки, между которыми пропасть, а всего в нескольких сотнях метров продолжалась обычная жизнь. Офицер ответил, что не понимает школьного английского Гренса, и тогда Хермансон коротко пересказала его просьбу. Полковник ответил, что это невозможно, шведские полицейские должны понимать: невозможно предоставить политическое убежище тому, кто мертв.

Ветер крепчал, в открытом поле он пробирал до костей; Гренс смотрел на вьющуюся по бетону снежную поземку и следил за танцем снежинок.

Он все время держал в руках пластиковую папку с документами, они почти ничего не весили и пытались улететь с каждым порывом ветра, бумаги едва не выпорхнули, когда он неохотно протянул их. Полковник просмотрел каждую страницу, достал ручку и подписал каждый лист прямо на ветру, держа бумаги на весу.

Гренс покосился на Хермансон, которая ждала слева от него. Ее лицо ничего не выражало. За ней — Свен, чуть нахмуренный, как всегда при волнении, но не более того, — казалось, он излучает покой, и только тот, кто успел хорошо его узнать за много лет, мог заметить, что на самом деле это не так. Другое дело Шварц. Он почти повис на наручниках, другой браслет которых был защелкнут на запястье Свена. И все тот же звук, вроде бы песенка, монотонная, все те же английские слова, которые он бормотал еле слышно всю дорогу.


Рубен Фрай выбежал из зала в здании правительственной канцелярии, промчался по короткой лестнице белого мрамора и вышел на улицу через большую стеклянную входную дверь. Он был без пальто и не знал, куда ему идти, лишь бы подальше от этой пресс-конференции, где он не мог дышать.

Он плакал, и две встретившиеся ему женщины изумленно покосились на него, а когда он прошел мимо, обернулись и смотрели ему вслед, пока он не скрылся вдали на Васагатан.

Избыточный вес, как обычно, давил на колени и бедра, и Рубен Фрай вскоре остановился, прислонился к стене дома: от боли он не мог идти дальше.

Фрай не обращал внимания на прохожих, пристально поглядывавших на мужчину, вспотевшего, несмотря на мороз. Он подождал, пока сердце перестало колотиться, и когда понял, что может говорить нормально, то достал телефон из внутреннего кармана пиджака и набрал номер пенитенциарного учреждения в Маркусвилле.

Потом он поступил так, как они договаривались: услышав голос Вернона Эриксена, коротко попросил начальника охраны перезвонить с другого телефона. Эриксен заранее предупредил его, что придется ждать минут пятнадцать. Они оба знали, что он ненадолго выскочит с работы и позвонит из ресторана «Софиос», там возле туалетов был телефон-автомат, которым они обычно пользовались.


После того как Свен Сундквист расстегнул наручники и состоялась передача Шварца полковнику, подписавшему документы из пластиковой папки, американского гражданина окружила группа вооруженных военных.

Затем незамедлительно последовало дальнейшее перемещение. Шесть военных в форме зашагали прочь, впереди и сзади человека, которого должны были препроводить на расстояние в триста метров, к внешней части недавно построенного терминала.

Яркий свет позволял разглядеть лишь контуры ожидавшего их самолета.

На крыльях, казалось, был нарисован американский флаг.

Русский офицер остался стоять с тремя шведскими полицейскими, он почувствовал, как Эверт Гренс оценивающе разглядывает его. Лицо его было все таким же непроницаемым, спина все такой же прямой, он размахивал руками, когда во второй раз попытался заговорить по-английски, медленно и с сильным акцентом:

— Вы смотрите на меня. Мы делаем так же, как и вы.

Гренс хмыкнул, его английский был таким же корявым.

— О чем вы?

— О том.

Офицер указал на Шварца и военных, его окружавших, и на самолет, к которому они приближались. Через пару минут Шварц будет доставлен на борт.

— Вы избавились от проблемы у себя в Швеции. А мы избавляемся от той же проблемы в России.


Вернон Эриксен сел в большое коричневое кожаное кресло в гардеробе ресторана «Софиос» и прижал к уху трубку телефона-автомата. Он услышал, каким голосом говорил Рубен Фрай, и догадывался, что это означает, но все же надеялся, как продолжают надеяться, пока не узнают наверняка.

Теперь он знал. Он добрался до телефона, который, как они считали, не прослушивался, и перезвонил. Рубену понадобилось почти десять минут, чтобы объяснить, что произошло. Всего пара дней, и шведское правительство сдалось. Крошечное государство наделало в штаны, стоило большим мальчишкам только кашлянуть. Он словно опять увидел Джона перед собой. Прошло шесть лет. Джон тогда надеялся, что прошлое останется здесь, на другом краю Атлантики.

Рубен говорил с трудом, голос его несколько раз срывался. У Вернона не было детей, но ему казалось, что за последние годы он научился понимать чувства Рубена: каково отцу, все время рискующему потерять сына.

Он повесил трубку и оглядел ночной ресторан.

Несколько одиноких посетителей сидели за столиками, перед кем-то был бутерброд и тепловатый виски, кто-то держал одной рукой пиво, а другой вечернюю газету, а Майлз Дэвис играл тем временем что-то медленное в динамиках над барной стойкой.

Вернон Эриксен понимал, что все кончено.

Все давно уже кончено.

Он не хотел жить в обществе, убивающем своих собственных граждан. На этот раз он осуществит свой план. Он вынашивал его с самого начала, но потом, когда все завертелось, у него не хватило мужества осуществить его. Теперь все уже не важно. Джон ведь снова на пути к смерти. Терять больше нечего.

Вернон слушал одинокого трубача и смотрел в темноту.

На этот раз.

На этот раз у него должно хватить решимости довести все до конца.


Эверт Гренс, Свен Сундквист и Хермансон успели подняться на борт самолета, откуда увидели в овальные иллюминаторы унизительнейшую сцену.

На пару минут яркое солнце закрыла небольшая туча, так что без труда можно было разглядеть, что происходит совсем рядом.

Шесть вооруженных солдат оставили Джона Шварца у американского самолета. Новым охранникам. В темных костюмах, четверым, а может быть, пятерым.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы разрезать на нем одежду. Стояла зима, был мороз, бледное худое тело дрожало. Джона осмотрели и заставили нагнуться, чтобы ввести в задний проход успокоительное.

Памперс, который на него надели, был обычный, белый, а оранжевый комбинезон украшали крупные буквы — «DR» на спине и по бокам. Никаких ботинок, босиком по асфальту.

Наручники на запястьях и на щиколотках.

Шаги Джона стали совсем короткими, пока его вели в самолет.


Когда Рубен Фрай остановился у регистратуры отеля «Континенталь», чтобы взять ключ от номера, из глубины комнаты ему махнул рукой пожилой мужчина в темно-синей форме. Фрай взял свой ключ у молодой женщины, которая приветливо улыбнулась ему из-за стойки, а потом остановился и подождал окликнувшего его мужчину.

— Мистер Фрай?

— Да?

Мужчина улыбался так же приветливо и так же протокольно, как и дежурная, которая только что подала ему ключ.

— Звонила женщина, она искала вас. Она очень хотела поговорить с вами, не успокоилась, пока я не пообещал лично проследить, чтобы вам передали это сообщение. Я выполнил обещание. Вот. Она оставила свой номер.

— Женщина?

Рубен Фрай поблагодарил и попросил разрешения воспользоваться телефоном в регистратуре, он не хотел пользоваться собственным мобильником, чтобы не оставлять следов, потому что не знал, кто ему ответит.

У нее оказался высокий голос.

— Рубен Фрай?

Она выговорила его имя на прекрасном английском. Она нервничала, он почувствовал это.

— С кем я разговариваю?

— Меня зовут Хелена Шварц.

У него закололо в животе, под самыми ребрами. Словно кто-то изо всех сил ударил его туда, где он был менее всего защищен.

— Алло?

Было трудно говорить.

— Шварц?

— Я взяла эту фамилию, когда вышла замуж за Джона. Наш сын, Оскар, тоже носит ее.

Рубен Фрай опустился на стул перед длинной стойкой регистратуры.

— Я должен с вами встретиться.

— Я не знала о вашем существовании. Что у меня есть свекор. Что у Оскара есть дедушка.

— Где вы сейчас?

Дыхание понемногу возвращалось, и он почти успел прийти в себя прежде, чем она ответила.

— Если вы повернетесь. Столик у окна, чуть в глубине большого зала.

Они обнялись и расплакались. Два человека, которые прежде никогда не видели друг друга. Фрай поцеловал Хелену в лоб, а она погладила его по щеке и улыбнулась. Когда он наконец отпустил ее, она отвела его в сторонку, чтобы они могли рассмотреть друг друга.

— Там. — Она указала за его плечо. — Видите его?

В другом конце холла было устроено что-то вроде детского уголка. Ярко раскрашенные картонные фигурки в индейском вигваме, рядом две полки с книгами, бумага, карандаши и большой разноцветный конструктор «Лего». За одним из столиков сидел мальчик и сосредоточенно рисовал что-то на зеленой бумаге. Рубен затруднялся сказать, сколько ему было лет, он так давно не имел дела с маленькими детьми, — должно быть, лет пять-шесть.

— Пять. Через год после того, как Джон приехал сюда. Наверное, я забеременела сразу, как мы встретились.

Она взяла Рубена за руку и медленно повела его к мальчику. Они остановились за его спиной, не шевелясь, а мальчик по имени Оскар ничего не заметил, для него существовал лишь большой дом, который он рисовал красным мелком.

Ноги у Рубена были толстые, короткие и обычно такие устойчивые. Но теперь они дрожали, и он ничего не мог с этим поделать.

— Оскар.

Хелена Шварц присела на корточки перед сынишкой, обняла его одной рукой за плечи.

— Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Дом был еще не закончен. Надо было пририсовать к трубе дым, а на окнах — цветы в горшках и еще солнце, которое должно было наполовину выглядывать из правого верхнего угла.

— Nice house.[17]

Рубен сглотнул, он чувствовал себя глупо, потому что сказал это по-английски, ведь он ни слова не знал по-шведски.

Дом был готов, и мальчик повернулся к мужчине, который только что заговорил с ним.

— Спасибо.

Оскар рассеянно улыбнулся и отвернулся снова. Рубен догадался, что он сказал ему что-то вроде thank you.[18] Он посмотрел на Хелену, она рассмеялась, легко и неожиданно громким смехом, странно контрастирующим со всей ситуацией.

— Он у нас двуязычный. Я всегда говорила с ним по-шведски, а Джон — по-английски. Нам казалось, так лучше, чтобы у него естественным образом было два родных языка. Так что вы можете разговаривать друг с другом.

Рубен Фрай присел за длинный детский столик перед пестрым индейским вигвамом и просидел так два часа. Прожить шесть лет за оставшееся утро было непросто и порой столь же мучительно, сколь легко и приятно оказалось в один миг принять друг друга. Фрай избегал вопросов мальчика, которые тот задавал время от времени: знает ли он, где его папа, когда папа вернется, почему его нет.

Они пообедали вместе в ресторане отеля, а потом поднялись по лестнице в его номер. Оскар лег на кровать и стал смотреть мультик по какому-то детскому каналу, рисованные персонажи все были на одно лицо, а Рубен и Хелена сели в кресла в глубине комнаты и тихо разговаривали.

Рубен Фрай рассказал о сыне, который вырос в Маркусвилле один с отцом, и как с ним в юности не было сладу, об агрессивности, которая бралась неизвестно откуда, и о том, что сын по решению суда дважды на непродолжительный срок попадал в исправительную школу за драки. Все это было непросто, и Джон порой бывал не слишком симпатичным.

Рубен крепко держал свою невестку за руки.

Этот багаж Джона — уголовное прошлое — обернулся против него, когда дочку Финниганов нашли убитой в спальне родителей.

Он не убийца.

Рубен на миг забыл об Оскаре, сидевшем перед телевизором, и повысил голос.

Он никакой не убийца.

Джон просто был молодым балбесом, и у него без сомнения был роман с Элизабет Финниган, и в тот день они занимались сексом, вот его следы и обнаружили по всему дому, но это не делает его убийцей.

Рубен Фрай признался жене своего сына, что он сторонник смертной казни, что он голосовал за нее на всех выборах, с тех пор как стал совершеннолетним, и будь Джон виновен на самом деле, то заслуживал бы смерти. Но Рубен был уверен, и юристы, которых он после попросил изучить материалы дела, все подтверждали, что он прав: в деле — куча пробелов, есть только длинная цепочка косвенных улик, но ничего больше.

Рубен рассказал ей о побеге.

Хелена Шварц слушала и видела, что отрывочные воспоминания Джона совпадают с тем, что она только что узнала.

Значит, на допросе он рассказывал правду.

Он тогда тоже сказал, что был невиновен.

Хелена крепко сжала руки полного мужчины, посмотрела на своего сына, который почти заснул на неразобранной кровати под знакомые звуки из телевизора, она не решалась подумать о том, где сейчас ее муж.


Ничего более возмутительного, чем это намеренное унижение Джона Шварца, Эверт Гренс в жизни не видел. За тридцать четыре года работы в полиции ему приходилось расследовать самые невероятные преступления, порой трудно было поверить, что их мог совершить человек, он встречал людей настолько порочных, что их трудно было и людьми-то назвать. Всего пару лет назад, когда он, увидев на вскрытии половые органы пятилетней девочки, развороченные металлическим предметом, подумал, что человека невозможно изнасиловать с большей жестокостью.

Но это было не менее жестоко.

Дело не в физической боли, не в физических последствиях того, чему они стали свидетелями: Шварц выстоял голым на пятнадцатиградусном морозе и ветру и смог вынести то, что ему засовывают свечи в задний проход, а потом ведут босого по асфальту.

Но сразу стало ясно, кто на самом деле был насильником.

Человек, совавший острые металлические предметы в лоно маленькой девочки, был больным безумцем, которого следовало держать за решеткой, Гренс был в этом уверен, — так же как и всякого насильника. В том мире, в котором пытался жить Эверт Гренс, каждый человек, сознательно совершивший насилие, должен понести наказание. Это простое правило, а когда случалось такое, чему трудно найти объяснение, все же можно было предположить, что это дело рук больных людей из числа тех, кого ему не раз приходилось задерживать.

Но вот такое…

Это явно были здоровые люди, на службе у власти, которая им платит и дает приказ.

Унижать.

Как можно сильнее.

Когда мы снова заполучим его, следует раздеть его прямо на улице, пусть его голый член рассматривают все, кому не лень, заставьте его наклониться вперед, и мы засунем ректальную свечку ему в зад, а потом напяльте на него памперс, пусть знает, что мы на него смотрим, пусть поймет, что государство, если захочет, может изнасиловать кого угодно.

Эверт Гренс смотрел в иллюминатор, на облака, такие белые и легкие, когда сквозь них пролетаешь.

Он ни разу не встречал более безликого преступника. Власть. Государство. На этот раз объяснение о психе-одиночке не годится; государство — есть соглашение избирателей, народа.

На обратном пути никто из них не проронил ни слова.

Они слушали музыку через маленькие наушники и листали утренние газеты, лежавшие на столике с момента отлета из Швеции. Гренс, Сундквист, Хермансон старались даже не смотреть друг на друга, боясь, что кому-то захочется поговорить.


Они попрощались в аэропорту Бромма. Эверт Гренс попросил Свена и Хермансон ехать прямо домой, взять отгул на оставшийся день, а потом за выходные попытаться все забыть, провести их с людьми, которые им дороги и близки. Свен проворчал, что как же, возьмешь тут отгул с таким начальником, как Гренс, и они даже сумели немного посмеяться этой шутке, прежде чем он забрался в такси: весь путь от аэродрома до дома в Густавсберге оплачен стокгольмской полицией.

Он давно уже не видел свой дом днем в будни.

Свен позвонил и попросил Аниту вернуться домой немного раньше, а Юнаса остаться дома, а не бросать, как обычно, ранец в прихожей и, схватив коньки, мчаться на каток. Пусть в эту пятницу они хоть чуть-чуть побудут семьей. Вместе. Единственные близкие ему люди, а больше ему никого и не надо.

Но все вышло не больно удачно.

Свен обнял их, еще не успев снять пальто, они сидели за столом в кухне и пили апельсиновый лимонад с булочками с корицей. Они посмотрели последние фотографии, которые Юнас принес из школы, и громко засмеялись, когда Свен достал свои школьные фотографии и они их сравнили. Юнас упал на пол, давясь от смеха, когда понял, что коротышка с длинными светлыми волосами с левого края снимка — это его отец, в том же возрасте, что и он теперь.

Но это не помогло.

Свен чувствовал, как оно подступало с самого утра. Когда они вдоволь насмеялись над мальчишкой, не желавшим стричься, он больше не мог сдерживаться. И расплакался. Слезы текли по щекам, и он не хотел их скрывать.

— Ты что, папа?

Анита смотрела на него. И Юнас тоже.

— Не знаю.

— Что случилось?

— Не могу объяснить.

— Что случилось, папа?

Он посмотрел на Аниту. Как объяснить ребенку то, что и взрослому-то не понять? Она пожала плечами. Она не знала. Но не останавливала его.

— Это из-за одного мальчика. Поэтому я так расстроился. Такое иногда случается, и это ужасно, особенно если у тебя тоже есть сын.

— Какой мальчик?

— Ты его не знаешь. Его папа, может быть, скоро умрет.

— Ты точно знаешь?

— Нет.

— Я не понимаю.

— Он живет в другой стране. Ты знаешь, в США. Там многие считают, что он убил другого человека. И там… там убивают людей, которые совершили убийство.

Юнас снова уселся на табурет и допил остатки сладкой оранжевой газировки. Он смотрел на своего отца, как смотрят дети, когда они чем-то очень недовольны.

— Я не понимаю.

— И я тоже.

— Я не понимаю, кто же их убивает?

Свен Сундквист гордился вопросами сына, выходит, мальчик научился думать самостоятельно, научился задаваться вопросами, вот только разумных ответов на них отчаянно не хватает.

— Государство. Страна. Не могу лучше объяснить.

— А кто решает, что он должен умереть? Ведь кто-то должен принять решение. Так?

— Присяжные. И судья. Ты же знаешь, в суде, ты видел по телевизору.

— Присяжные?

— Да.

— И судья?

— Да.

— А они люди?

— Да. Они люди. Обычные люди.

— Тогда кто же убьет их?

— Их никто не убьет.

— Но раз они решают, что кто-то должен быть убит, значит, они его убивают. И тогда их тоже должны убить. Кто это все сделает, папа? Я не понимаю.


Эверт Гренс прямо из аэропорта Бромма поехал в Крунуберг, в полицейское управление, рядом на заднем сиденье ожидавшего их микроавтобуса примостилась Хермансон. Гренс понятия не имел, что станет делать на работе. Он съел в кабинете обед — две булочки с сыром и упаковка апельсинового сока, купленные в автомате, что стоял в коридоре. Гренс позвонил в санаторий и поговорил с дежурной в приемном покое, та сообщила, что Анни спит, устала после обеда и уснула прямо в кресле-каталке, с ней все в порядке, она чувствует себя хорошо, выглядит умиротворенной, голова склонилась на одно плечо и через дверь слышно легкое похрапывание. Потом Гренс сидел перед кипой текущих уголовных дел, которые неделю пролежали в забвении, полистал парочку: жестокое избиение водителя, показавшего другому водителю средний палец в самый час пик на Хамнгатан, а потом оттуда уехавшего, убийство в Ворберге с помощью чилийского лассо, причем свидетели утверждают, что ничего не видели, и серия допросов через переводчика, который едва отваживался переводить, — все это лежало тут и протухало по мере того, как таяли надежды взять преступников.

Надо бы ему пойти домой. Здесь покоя не найти. Гренс обошел комнату, включил свою музыку. Нет, не пойдет он домой.

Кто-то постучал в дверь.

— Разве я не отправил тебя домой?

Хермансон улыбнулась, услышав его сердитый голос, спросила, можно ли ей войти, и зашла, не дожидаясь ответа.

— Отправил. Но что толку? Не могу я идти домой после такого. Что я с этим дома буду делать? От такого не отделаешься в квартирке, снятой вподнаем.

Хермансон присела на свое обычное место посередине его большого потертого дивана. Она выглядела усталой, ее молодые глаза постарели за это утро.

— Как это?

Она сглотнула, посмотрела в пол, а потом на своего начальника.

— Помнишь теорию Огестама о том, что два процента сидящих в тюрьмах невиновны или осуждены ошибочно?

Красавчик-прокурор. Хорошо, что он отпустил его сегодня.

— Это старая истина.

— Я навела справки у кое-кого из так называемого Department of Rehabilitation and Correction штата Огайо. Только там, в штате Огайо, в Death Row сидят двести девять человек, приговоренных к смерти, и ждут своей казни. Двести восемь мужчин и одна женщина. Если верить этой теории, то четверо из них будут казнены невиновными. Эверт, посмотри на меня, ты понимаешь, что я говорю? Если хоть раз подтвердится, что это правда, что казнят невинного, то, значит, справедливости нет вовсе. Понимаешь?

Гренс посмотрел на нее, как она и просила. Хермансон была взволнована, скорее опечалена, чем сердита, — молоденькая девушка, только-только приступившая к работе. Сколько еще всякого дерьма ей предстоит навидаться, через сколько грязи пройти! Он помахал ей вечерней газетой, которую держал в руке.

— Хочешь, пойдем поедим куда-нибудь вечерком? На представление в «Гамбургер Бёрс»? Сив Мальмквист. Она поет, а посетители едят. Я не видел ее уже тридцать лет.

— Эверт, о чем ты? Я говорю о тех, кому угрожает казнь.

Он перестал размахивать газетой и сел, вдруг почувствовав себя маленьким, ему трудно было смотреть ей в глаза.

— А я говорю о том, что ты вытащила меня на днях на танцы, когда я и не подозревал, как мне это нужно. А теперь я хочу вытащить тебя. Хочу, чтобы ты думала о чем-то другом, а не об этом.

— Ну, не знаю.

Еще раз. Он должен заставить себя повторить это еще раз и смотреть на нее, чтобы видеть, что она слушает.

— Я не приглашал женщин… не знаю… уже очень давно. И не хочу, чтобы ты приняла меня за… ну, ты знаешь… просто приятно ответить приглашением на приглашение. Не более того.


При входе и в гардеробе, где за каждое пальто надо было заплатить двадцать крон, пахло жареным мясом, цветочными духами и едким потом. Эверт Гренс был в том же самом сером костюме, что и на прошлой неделе, он улыбался и пытался чувствовать себя беззаботным и почти счастливым, радость поднималась из живота, разливалась по всему телу, лучилась в глазах. На несколько часов он сможет отвлечься от всего этого дерьма, которое целый день стояло перед глазами, он забудет этих идиотов и унижение, свидетелем которого стал. В обществе умной молодой женщины и Сив Мальмквист, которая вот-вот поднимется на сцену, ему было хорошо, хоть эта проклятая жизнь и подносит сволочные сюрпризы.

Хермансон надела бежевое платье с чем-то блестящим поверху. Она была красива, и Гренс смутился, говоря ей это. Мариана поблагодарила, положила свою руку на его, и он с гордым видом повел ее по большому залу с белыми скатертями и сверкающим фарфором. На его взгляд, в зале было около четырехсот посетителей, может, чуть больше, все ели, разговаривали, выпивали и ждали Сив.

Она ему очень нравилась. Дочь, которой у него никогда не было. Хермансон сумела сделать так, что он почувствовал себя счастливым, нужным, существующим. Эверт не скрывал этого, и она понимала его. Он надеялся, что это не испугает ее.

Их окружали люди, они громко смеялись и заказывали еще вина. Оркестр вдалеке играл какую-то американскую музыку шестидесятых годов. Пожилой господин справа от Хермансон развеселился, отставив в сторону палку, он попытался заигрывать с хорошенькой соседкой. Хермансон улыбнулась: он мил в свои, пожалуй, лет восемьдесят, но вскоре это ей наскучило.

Им надо было забыться. Именно это было их главной задачей на сегодняшний вечер.

— Тебе известно, когда в Швеции отменили смертную казнь?

Хермансон отодвинула свою тарелку и наклонилась над столом. Гренс не был уверен, что расслышал правильно.

— Мне жаль, Эверт. Ничего не выйдет. Это не проходит. И ты такой нарядный, и еда отличная, и скоро запоет Сив. Но ничего не помогает. Я никак не могу забыть сегодняшнее утро и Шереметьево.

Отвлечься от дерьма бывает не так-то просто.

Старик, сидевший справа, похлопал Мариану по плечу и что-то прошептал, ожидая, что она рассмеется. Но она не засмеялась.

— Извините. Но я разговариваю с моим спутником.

Она обернулась к Гренсу.

— Тебе это известно, Эверт?

— Что, Хермансон?

— Когда в Швеции отменили смертную казнь?

Он вздохнул, осушил бокал с красным вином.

— Нет. И я здесь по другой причине.

— В тысяча девятьсот семьдесят четвертом.

Он решил было не слушать, но теперь не смог скрыть удивления.

— Что ты такое говоришь?

— По закону тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. До этого времени и у нас существовала смертная казнь. Хотя мы перестали применять ее гораздо раньше..

За его спиной пробежал официант, неся бутылки на серебряном подносе. Гренс остановил его и попросил наполнить их опустевшие бокалы.

— Три года спустя был приведен в исполнение первый смертный приговор в США, после того как там вновь ввели смертную казнь. Расстрельная команда Солт-Лейк-Сити оказалась тогда в центре внимания СМИ. В штате Юта человека буквально изрешетили пулями.

Она хмыкнула, затем продолжила:

— Такой вот по-христиански милосердный город.

Гренс поднял свой бокал и отпил, не чувствуя вкуса.

— Ты хорошо подковалась.

— Читала, когда мы вернулись из Броммы. Я не могла ни на чем сосредоточиться, не могла ничем дельным заняться.

Когда Сив Мальмквист через десять минут появилась на сцене всего в нескольких метрах от него, Гренс почувствовал, что жизнь, несмотря ни на что, способна иногда остановиться: есть только миг, вот этот, сейчас, нет ни вчера, ни завтра, только теперь: Сив вот тут, перед ним, и каждая строка ее песни, хранимая им в груди, теперь вскипает и рвется наружу, так что он решается даже подпевать вслух.

Гренс помнил, как впервые увидел Сив на сцене — в Народном парке в Кристианстаде. Он тогда подошел поближе и смог сделать черно-белую фотографию, которую до сих пор иногда доставал и любовался. Она была такой бесстрашной, такой сильной, и он, несмотря на Анни, был издали влюблен в эту поющую женщину. Гренс до сих пор испытывал то же самое. Она сверкала там наверху, она была уже немолода, двигалась медленнее, и голос стал глубже, но она оставалась для него той же, и он по-прежнему был заочно в нее влюблен.

Во время исполнения ею пятой песни его мобильный телефон прервал музыку пронзительным электронным сигналом. «Только подумать, что ты на коленях», он вспомнил обложку, Сив на пластинке «Метронома» — с ярко-красным шарфом на голове и губной помадой того же цвета, она улыбалась тем, кто купил ее пластинку.

Прежде чем Гренс успел нашарить телефон в кармане брюк, тот прозвонил три раза, и многие раздраженно обернулись на этот звук.

Хелена Шварц.

Он не расслышал, что она говорила, ее голос был слишком пронзительным.

Гренс попытался успокоить ее, но тут музыка вдруг замолкла после третьего куплета. Один из самых больших стокгольмских мюзик-холлов затаил дыхание, четыре сотни человек пораженно смотрели то на сцену, где певица застыла с микрофоном в руке, не произнося ни слова, то на высоченного мужчину лет пятидесяти за одним из передних столиков, сидевшего с телефонной трубкой у рта и что-то громко шептавшего.

— Я вам не мешаю?

Сив Мальмквист обернулась к столику, за которым они сидели, ее голос звучал приветливо, но вопрос был сформулирован жестко.

— Не обращайте на меня внимания, бога ради. Я, конечно, подожду, пока вы закончите.

Весь зал рассмеялся. Все были в приподнятом настроении от вина и жареной говядины и восхищались легендарной актрисой, которая так ловко справилась с досадной ситуацией. Хермансон смотрела в стол, меж тем как Эверт Гренс поднялся и, пробормотав еле слышно, что он из полиции, поспешно удалился через ту самую дверь, в которую вошел пару часов назад.

Хелена Шварц продолжала говорить, не понижая голоса, до тех пор пока Гренс не отошел достаточно далеко от двери зала, чтобы так же громко попросить ее отдышаться, успокоиться и нормально объяснить, что случилось.

Хелена заговорила сквозь слезы.

Она только что узнала, что судья в штате Огайо определил дату казни Джона Мейера Фрая.

Джон Шварц едва успел покинуть аэродром Шереметьево и Москву, когда обычно долгое вынесение решения о сроках казни было уже поспешно завершено.

Шварц еще не успел приземлиться в той стране, куда его перевозили, как суд уже рассмотрел его дело и назначил точное время его смерти.

Эверт Гренс пару минут выслушивал сбивчивый монолог жены Джона, а потом попросил ее повесить трубку, пообещав связаться с ней позже, ему надо было сделать пару звонков.

Он позвонил дежурному в министерстве иностранных дел и получил ответ, который ему был необходим. Потом он снова открыл дверь в большой зал, Сив пела «В нашем кафе», и он, улыбаясь, постоял, раскачиваясь в такт старому шлягеру, прежде чем еще раз посреди выступления пройти через зал под раздраженные взгляды. Женщина одних с ним лет с ядовито-рыжими волосами, завязанными в хвост, погрозила Гренсу кулаком, когда тот проходил мимо.

Он остановился за Хермансон, которая сделала вид, что не замечает его, и прошептал, нагнувшись, ей на ухо, что просит прощения, но вынужден закончить ужин, что она, конечно, может остаться, если захочет, и вернуться домой на такси за его счет.

Мариана, пытаясь спрятаться за его широкую спину, чтобы не замечать ненавидящих взглядов, вышла вслед за ним из зала.

Ее светлое пальто, на вид совсем новое, и его темный плащ, который видал лучшие дни. Паренек в гардеробе отнес пустые вешалки и удивленно покосился на пару, уходившую, пока весь зал подпевал исполнительнице.

— Эверт, что стряслось?

На улице было холодно, как и рано утром. Этот чертов день никак не желал кончаться!

— Я поеду в МИД. Поговорю там с влиятельными людьми. Один такой звонил мне среди ночи меньше суток назад.

— Я же вижу, что ты в ярости.

— Звонила Хелена Шварц. Дата казни уже назначена.

Гренс ни разу не видел, чтобы Хермансон по-настоящему разозлилась. Самообладание, вот то слово, которое первым приходило ему на ум, когда он пытался описать ее отношение к чувствам. А теперь она задрала лицо к темному небу, чтобы не закричать, не заплакать.

— Я поеду с тобой.

— Сам справлюсь.

— Эверт…

— Это не обсуждается. Я вызвал тебе такси.

— Ты не будешь платить за то, чтобы я уехала домой.

Кто-то вошел в зал за их спиной, до них долетели звуки аплодисментов. Люди внутри наслаждались вечером.

— Ладно, не буду. Но я хочу, чтобы ты поехала домой на машине. Такая старомодная мужская привычка.

Гренс, несмотря на ее протесты, набрал номер полицейского участка и вызвал служебный автомобиль на площадь Якобсторьет, пусть доставят инспектора уголовной полиции Хермансон к ее дому в Западном Кунгсхольмене. Потом он зашагал прочь. Часы на церкви Святого Иакова пробили два раза, Гренс поглядел на освещенный циферблат — половина одиннадцатого. До министерства иностранных дел оставалось не больше пары сотен метров. Нарядный мужчина с прихрамывающей походкой направлялся туда, он никого не встретил по дороге, и его красное от ярости лицо не привлекло ничьего внимания.


Четверг | Возмездие Эдварда Финнигана | Вечер вторника 21.00 Осталось двадцать четыре часа