home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сорока из Мэйплстеда

В 1895 году Шерлок Холмс был очень занят расследованиями трагедии в Вудменс–Ли[87] и делом знаменитого канареечника Уилсона, которые потребовали от него самого пристального внимания. Тем не менее Холмс провел еще одно, особое расследование, которое, однако, не было доведено до логического завершения.

В конце лета — начале осени это дело отняло у моего старого друга много времени и сил. Оно было связано с несколькими дерзкими ограблениями сельских усадеб. Исключительно хитрый вор похищал бесценные семейные реликвии. Он называл себя Вандербильт, а его сообщник — профессиональный взломщик сейфов — был известен в преступном мире под кличкой Медвежатник[88].

Холмс выследил этих двух негодяев, и в доме одной из потенциальных жертв при попытке совершить очередной грабеж организовал их арест, который был проведен инспектором Гоу из полиции графства Кент. Тем не менее мой друг не позволил мне опубликовать записки об этой истории, поскольку не хотел, чтобы она стала известна наводчику и заказчику этих краж.

Имя этого человека Вандербильт назвать отказался. Из–за страсти неизвестного типа к коллекционированию редких произведений искусства Холмс дал ему прозвище Сорока. Итак, Сорока пообещал, что в случае ареста Вандербильта после освобождения из тюрьмы будет ждать крупная сумма денег при условии, что тот не выдаст имени заказчика.

Не погрешу против истины, заметив, что на протяжении нескольких месяцев, последовавших за арестом Вандербильта в июне 1895 года, Холмса одолевало навязчивое желание выяснить истинное имя Сороки. Еще когда мой друг выслеживал Вандербильта и Медвежатника, он создал себе образ этого человека. По мнению Холмса, тот был чрезвычайно богат и эксцентричен; с именем коллекционера была связана какая–то позорная тайна, окутывающая либо его рождение, либо имеющая отношение к его предкам. Эта тайна и заставляла Сороку охотиться за свидетельствующими о добродетели и доблести предметами старины, некогда принадлежавшими выдающимся личностям, дабы в какой–то степени компенсировать отсутствие собственной, достойной уважения аристократической родословной.

И действительно, этот таинственный Сорока вскоре стал для моего старого друга настолько реальным персонажем, что Холмс, обычно не склонный витать и облаках и предпочитавший твердый фундамент строгих фактов беспочвенным фантазиям, продолжал рисовать образ этого человека. Например, вот он в уединении тайно пожирает взглядом свои сокровища, воображая, что все это перешло к нему по наследству.

Поначалу шаги, предпринятые Холмсом для выяснения личности Сороки, носили самый общий характер. Мой друг расспрашивал своих состоятельных знакомых, многие из которых были его бывшими клиентами, не знали ли они такого человека. Этот путь, однако, никуда его не привел. Тогда Холмс стал искать в газетах заметки о богатых коллекционерах произведений искусства, аккуратно вырезал их и вклеивал в специально заведенную для этой цели тетрадь. Время от времени он просматривал собственную картотеку, где под буквой «М» нисколько страниц было целиком посвящено исключительно миллионерам.

Кроме того, мой друг стал посещать все крупные аукционы, на которых с молотка продавались фамильные драгоценности. Он полагал, что теперь, когда Вандербильт и Медвежатник надежно упрятаны за решетку и грабежи в результате этого прекратились, Сорока будет вынужден перейти к законным средствам приобретения семейных реликвий, которыми хотел пополнить свою коллекцию произведений искусства.

Тем не менее все усилия Холмса оказывались тщетными. Знаменитый сыщик так и не смог установить личность Сороки.

Натуре моего друга всегда было присуще непреклонное упорство. Если Холмс единожды брал быка за рога, расследуя какое–нибудь заковыристое дело, ничто не могло оторвать его от той проблемы, которая цепляла сыщика за живое. Мне было доподлинно известно, что в то лето Холмс отказался от нескольких серьезных и весьма выгодных дел — в числе которых, в частности, фигурировала просьба леди Баттермер о расследовании странных ночных похождений одного из ее лакеев, — поскольку был полностью поглощен поисками Сороки.

В сентябре 1895 года, исчерпав все свои методы, Холмс в конце концов решился пойти на установление прямого контакта с неизвестным коллекционером — средство, к которому до этого мой друг не хотел прибегать. Холмс полагал, что задуманная им приманка может выдать его профессиональный почерк и возбудить подозрения Сороки.

В связи с этим 9 сентября он опубликовал в «Тайме» Объявление следующего содержания:

Титулованный джентльмен, предпочитающий остаться неизвестным, вынужден продать некоторые ценные произведения искусства из числа фамильных драгоценностей, в состав которых входят миниатюры работы Купера и Козуэя, отделанные эмалью английские табакерки XVIII века и украшенные драгоценностями флаконы для ароматического уксуса. Посредников просят не беспокоиться. Продажа только в частные руки. Обращаться сугубо конфиденциально к мистеру П. Смиту[89], до востребования, почтовое отделение Сент–Мартен–ле–Гранд.

— Все это очень хорошо, Холмс, — сказал я, отложив газету после того, как мой друг показал мне напечатанное объявление. Однако, если даже предположить, что Сорока ответит, как вы узнаете, что это будет именно он?

— Видите ли, Ватсон, у меня есть все основания полагать, что он откликнется, — без особого энтузиазма ответил Холмс. — Я намеренно выбрал небольшие, но редкие вещицы, которые Сорока, по всей видимости, предпочитает более крупным. Мне пришлось взять на себя труд связаться с людьми, пострадавшими от преступлений Вандербильта и Медвежатника. На основании их рассказов о похищенных предметах я составил список того, что привлекает Сороку. Что же касается вопроса о том, как мы узнаем человека, который нам нужен, я совершенно уверен, что выявить его из числа тех, кто откликнется на наше объявление, проблемы не составит. Я представляю себе этого типа так ясно, будто давно уже знаком с ним лично. Если можно так выразиться, за последние несколько месяцев я в определенном смысле сблизился с ним. Пусть он только ответит, а уж я распознаю его и сумею выследить по газетному объявлению так же четко, как по отпечатку башмака на рыхлой земле.

— Где же тогда вы сможете раздобыть эти фамильные драгоценности? — продолжал я настаивать на своем. — Сорока наверняка захочет осмотреть их перед покупкой. Где вы возьмете эти табакерки, миниатюры, не говоря уже о флаконах для ароматического уксуса?

— Мой дорогой друг, неужели вы могли подумать, что я решил забросить удочку до того, как буду в состоянии насадить на крючок наживку? Полагаю, вам раньше не доводилось встречаться с виконтом Бедминстером? Тогда могу вам сказать, что он — один из моих бывших клиентов. Как–то я помог ему выпутаться из одной весьма неблаговидной истории, и которую виконта втянула некая дама сомнительной репутации. Поскольку в то время у него за душой не было ни гроша, но его ждала блестящая карьера, от причитающегося мне гонорара я тогда решил отказаться. Через некоторое время мой бывший клиент унаследовал не только титул, но и дом в Найтсбридже, буквально набитый произведениями искусства, которые никогда и нигде не выставлялись. Так вот, виконт любезно согласился одолжить мне некоторые из своих фамильных драгоценностей, которые и составят наживку на моем крючке. Теперь остается только дождаться письма от Сороки — и ловушка захлопнется.

В течение следующих трех дней Холмс ходил на почту в Сент–Мартен–ле–Гранд по утрам и вечерам и каждый раз возвращался с небольшими пачками писем. Он их быстро просматривал и нетерпеливо отбрасывал в сторону. Сорока на объявление не откликался.

В перерывах между походами на почту мой друг пребывал в таком возбужденном состоянии, что его нетерпимость и раздражительность делали пребывание с ним в одном доме в высшей степени сложным. Холмс без устали мерил нашу гостиную шагами и практически не притрагивался к еде.

Миссис Хадсон была в отчаянии. Что касается меня, то я старался проводить как можно больше времени, гуляя в одиночестве по Риджент–парку, либо допоздна засиживаться в клубе. Мрачное настроение моего старого друга создавало в доме гнетущую атмосферу.

Усилия Холмса были вознаграждены на третий день томительного ожидания. Я вернулся домой после партии в бильярд с Тэрстоном — одним из членов нашего клуба — и застал Холмса стоящим у бюро. Он распечатывал письма из последней партии, пол у него под ногами был усыпан обрывками вскрытых конвертов и листками писчей бумаги.

— Все по–прежнему? — спросил я, с тяжелым сердцем думая о том, что придется провести весь вечер наедине с Холмсом, пребывающим все в том же угнетенном состоянии.

— Просто поразительно! — брюзгливо ответил он. — В объявлении черным по белому написано: «Посредников просят но беспокоиться». И тем ни менее нам отвечает масса этих алчных джентльменов, выдающих себя за частных коллекционеров, которые, вне всякого сомнения, надеются погреть руки на выгодной сделке.

Вскрыв последний конверт, Холмс быстро прочитал послание и нахмурил брови. Я тем временем спокойно устроился в кресле у камина и с некоторым удивлением наблюдал за моим другом, полагая, что последнее письмо также написано очередным барышником, алчущим легкой наживы.

Внезапно лицо Холмса прояснилось, и, размахивая листком бумаги над головой, как знаменем, он издал восторженный вопль:

— Ватсон, Сорока клюнул!

— Дайте–ка мне взглянуть! — радостно воскликнул я, вскакивая с кресла.

Письмо было написано на хорошей бумаге, обратный адрес отсутствовал, датировано оно было вчерашним днем. В этом послании говорилось:

Дорогой мистер Смит, я, как и вы, предпочитаю оставаться инкогнито. Тем не менее, в качестве частного лица, многие годы посвятившего коллекционированию произведений искусства, я крайне заинтересован в том, чтобы взглянуть на фамильные драгоценности, которые вы намерены продать. Убедительно прошу вас ответить мне на имя К. Вессона, до востребования, почтовое отделение Чаринг–кросс, и указать в вашей записке место встречи, дату и время для того, чтобы я мог ознакомиться с предметами, которые вы готовы продать.

Подпись отсутствовала.

Это краткое сообщение, выдержанное в исключительно деловом стиле, меня слегка разочаровало. Однако Холмс, потиравший руки от удовольствия, казалось, был в восторге от полученного письма.

— Вот видите! — воскликнул он. — В этой записке есть все признаки того, что ее написал Сорока. Нет ни обратного адреса, ни имени, если не считать этого Вессона. «Смит и Вессон»! Я бы сказал, неплохая парочка пистолетов получилась. У этого малого, Ватсон, с чувством юмора все в порядке. Мне просто не терпится как можно скорее с ним познакомиться.

— Но где? На станете же вы организовывать эту встречу у нас?

— Конечно же нет, мой дорогой друг. Это было бы верхом неосмотрительности. Мы встретимся в гостинице «Клэридж», где я закажу вам хорошие апартаменты.

— Мне? — удивленно воскликнул я, слегка встревоженный столь неожиданной перспективой.

— Вряд ли я смогу лично встретиться там с этим человеком. Мой облик достаточно широко известен по фотографиям в газетах.

— Но разве вы не хотите под кого–нибудь загримироваться?

— Об этом не может быть и речи. Я должен находиться где–нибудь поблизости, чтобы выследить его или того человека, которого он пришлет. Сорока достаточно умен, чтобы пойти на эту небольшую уловку. Вы, конечно, обратили внимание на штемпель, стоящий на конверте?

— Нет, боюсь, я этого не сделал.

— Письмо было отправлено с почтового отделения «Вест–централ». Однако, мой дорогой друг, это вовсе не означает, что адресат живет в Лондоне. Ничего не стоит привезти с собой письмо в город и опустить его в почтовый ящик. А теперь — за работу! Нам предстоит еще очень многое сделать. Я должен написать Сороке письмо, заказать номер в «Клэридже», созвониться с Фредди Бедминстером и получить произведения искусства, которые он обещал мне одолжить. А вы, мой дорогой Ватсон, не мешкая должны приступить к вашим занятиям.

— Каким занятиям? — не понял я.

— К изучению бильстонских эмалей, пробирных клейм на серебре и искусства английских миниатюристов. У меня здесь собраны для вас все необходимые материалы. Перед тем как вы встретитесь с Сорокой или его человеком, вам необходимо целиком овладеть предметом, который вы собираетесь обсуждать.

Усадив меня за стол, он положил передо мной несколько объемных альбомов по искусству, потом быстро набросал ответ на письмо Сороки и ушел из дома. Вернулся Холмс через два часа, опоздав на обед к вящему неудовольствию миссис Хадсон, которая должна была держать для него еду на огне. Однако аппетит Холмса, разыгравшийся за время добровольного поста предшествующих дней, существенно улучшил ее настроение.

— Все готово, Ватсон, — произнес он, с завидным энтузиазмом принимаясь за бифштекс и пудинг с почками. — Письмо отправлено, номер в «Клэридже» заказан на послезавтра, фамильные драгоценности семейства Бедминстеров находятся у меня в сафьяновом ларце. После обеда вы их рассмотрите. Как продвигаются ваши занятия?

— Весьма недурно, Холмс, — не без опаски ответил я, немного обескураженный задачей, которую поставил передо мной мой старый друг. — Вы знаете, что в искусстве я не очень силен, а память на даты у меня всегда была отвратительной[90].

— Я вам помогу, — заверил меня Холмс.

Именно этого я больше всего и опасался. Когда моего друга обуревал бьющий через край энтузиазм, сосуществовать с ним было ничуть не легче, чем когда он погружался в пучину черной меланхолии. Особенно это ощущалось, если у меня отсутствовала возможность ускользнуть на пару–тройку часов в клуб из–за моего участия в проведении нашего совместного расследования.

После окончания трапезы Холмс поставил сафьяновый ларец на стол, открыл его и выложил на стол хранившиеся в нем драгоценности. Должен заметить, что даже на меня они произвели неизгладимое впечатление. Несколько серебряных флаконов тончайшей работы и причудливой формы — от миниатюрной книжечки до розового бутона — с хитро прилаженными к ним петлями, в которых сохранились остатки губки, некогда пропитываемой ароматическими смесями; все они были покрыты восхитительной гравировкой, украшены жемчугом или небольшими драгоценными камнями. Четыре табакерки в золотой оправе и покрытые эмалью блистали яркостью красок. Эту восхитительную коллекцию венчали два миниатюрных портрета: на одном из них был изображен джентльмен в напудренном парике, на другом — молодая дама.

Не могу не признаться, что последний портрет понравился мне больше всех других. Взгляд обаятельной молодой женщины, смотревшей прямо на зрителя из овальной рамы, завораживал своим неотразимым шармом. Белокурые локоны спадали ей на плечи, нежные тона кожи оттеняли нитка жемчуга на шее и кружева на груди.

— Мне кажется, — заметил Холмс, довольно глядя на то, как я взял портрет, чтобы рассмотреть его повнимательнее, — что вы на правильном пути, мой дорогой друг. И свидетельство тому тот факт, что ваше внимание привлек именно этот портрет молодой дамы.

— Она просто обворожительна, Холмс!

— Да, я с вами согласен. Между прочим, ее имя — леди Амелия Бедминстер, и она была одной из прародительниц нынешнего виконта. Своей красотой, достойной быть запечатленной на этом портрете, она обязана природе, которая порой в избытке наделяет ею свои творения, и кисти великолепного мастера миниатюрного портрета — Сэмюэля Купера. Кстати говоря, родился он в тысяча шестьсот девятом году, а умер в тысяча шестьсот семьдесят втором. Пожалуйста, обратите внимание на его изящную золоченую монограмму — С. К., которую этот художник ставил на созданные им произведения. Портрет выполнен по восковке в гуаши, его легкая флюоресценция достигается благодаря сгущению красок с помощью меда и специальных смол. Что же касается слоновой кости, на которой нарисован второй портрет, она стала применяться для этих целей лишь в начале восемнадцатого столетия.

Так началась скучнейшая лекция, каких я не слушал со времен учебы в школе, когда меня заставляли вслух долбить спряжения латинских глаголов и даты правления всех британских королей и королев. Сидя напротив меня за столом, Холмс по очереди брал каждую вещицу в руки и подвергал меня длительному допросу, спрашивая, когда она была сделана, какая техники применялась при ее изготовлении, какими достоинствами они обладает. Если я быстро не давал нужного ответа, мой друг снова отсылал меня все к тем же альбомам по искусству.

На протяжении последующих двух дней я получил столько сведений о клеймах на серебре, датировке бильстонских эмалей и технике миниатюрного портрета, сколько мне не было нужно ни до, ни после проведения этого расследования.

Тем не менее метод обучения, примененный Холмсом, оказался успешным, поскольку к тому времени, когда мы отправились в гостиницу «Клэридж» на назначенную в одиннадцать часов встречу с человеком, назвавшимся Вессоном, я был уверен в том, что рассуждать о фамильных драгоценностях Бедминстера я мог не хуже специалиста.

Холмс настоял на том, чтобы я оделся со всей подобающей случаю строгостью, поскольку мне предстояло сыграть роль титулованного аристократа, желающего продать фамильные драгоценности. Тем не менее, я отказался от предложения моего друга наклеить козлиную бороденку. Правда, с его идеей вооружиться моноклем, свисающим на ленточке, надетой на шею, я согласился, поскольку счел, что эта деталь лишь подчеркнет мое заинтересованное отношение к миру искусства.

Холмс, который должен был следовать за Вессоном после того, как тот покинет гостиницу, также изменил свой внешний облик: наклеил черные усы и надел длинное темное широкое пальто, предусмотрительно положив в его просторные карманы дополнительные предметы для изменения внешности на случай, если в том возникнет потребность.

В апартаментах, которые Холмс выбрал в «Клэридже», дверь из гостиной вела прямо в спальню, где он должен был спрятаться, чтобы слышать весь мой разговор с Вессоном. Кроме того, в каждой комнате имелся отдельный выход в коридор.

На протяжении последнего получаса перед приходом Вессона мой друг еще раз прочел мне скучнейшую лекцию о ценах на каждую вещь, которые я должен был несколько раз повторить. Он намеренно их завышал, чтобы Вессон задумался и не заключил поспешной сделки.

Я должен был категорически отказаться от предложения снизить цену. По поводу продолжения переговоров мне следовало проявить озабоченность, но согласиться, предварительно заметив, что я должен буду проконсультироваться с пожелавшей остаться неизвестной титулованной особой, по поручению и в интересах которой я обсуждаю условия сделки. В том случае, если возникнет необходимость в продолжении переписки, как и раньше, можно будет воспользоваться уже имеющимися адресами до востребования.

— И пожалуйста, Ватсон, — сказал в заключение Холмс, — не забудьте дать мне знать, когда Вессон соберется уходить, чтобы у меня было достаточно времени последовать за ним.

В этот момент в дверь постучали, и Холмс шепнул мне:

— Желаю вам успеха, друг мой. — И, скрывшись в спальне, оставил меня в одиночестве.

В эти последние несколько секунд я почувствовал, как вся моя уверенность куда–то улетучилась.

Смогу ли я в нужный момент вспомнить о том, что инициалы В. I. ставил на своих изделиях мастер–ювелир Дэвид Вильом–старший? Или о том, что эмаль бирюзового и вишневого оттенков впервые стала применяться на Бильстонской мануфактуре в 1760 году? Как бы то ни было, я постарался взять себя в руки и самым уверенным тоном, на какой только был способен, произнес:

— Войдите!

Дверь тут же распахнулась, и в комнату вошел Вессон. При первом взгляде на него я немного расстроился, поскольку ожидал увидеть перед собой совсем другого человека.

Вессон оказался тщедушным худым мужчиной маленького роста; резкие, заостренные черты его лица чем–то напомнили мне хорька. Он стал подозрительно оглядывать комнату, бросая быстрые взгляды во все углы.

Если это был Сорока, то он никак не вписывался в мое представление о миллионере, даже самом эксцентричном.

— Вы здесь один, мистер Смит? — спросил он так, как обычно говорят мелкие чиновники: выговор кокни резал мне ухо.

— Конечно, — ответил я с ноткой возмущения в голосе. — Сделка является совершенно конфиденциальной и касается только нас двоих. Мой клиент настаивал на полной секретности этого дела.

— А что у вас там? — спросил он, указав рукой ни дверь в спальню.

Мне ничего не оставалось, кроме как резко повысить голос, чтобы Холмс наверняка услышал мой ответ.

— Эта дверь ведет в спальню, — громко сказал я. — Хотите ее осмотреть, мистер Вессон? Прошу вас, сэр, позвольте мне вам продемонстрировать, что в спальне никого нет. Мне бы вовсе не хотелось, чтобы у вас зародились подозрения, будто содержание нашей конфиденциальной беседы может стать известно кому–нибудь еще. Необходимо, чтобы между нами с самого начала установились доверительные отношения.

С видом оскорбленного достоинства подойдя к двери, я распахнул ее настежь, моля Бога лишь о том, чтобы моя нарочито длинная тирада дала Холмсу время найти себе надежное укрытие.

Увидев, что комната пуста, я испытал огромное облегчение.

— Вот видите — здесь никого нет, — с достоинством сказал я.

Вессон слегка смутился и пробормотал что–то маловразумительное о необходимости сохранения полной секретности нашей встречи. Мы прошли в гостиную, где я предложил ему сесть в то кресло, которое Холмс предусмотрительно поставил так, чтобы наш посетитель оказался спиной к спальне. Дверь за собой я прикрыл неплотно, дабы не защелкнулась задвижка. Расположившись напротив Вессона и поставив на низкий столик, стоявший между нами, сафьяновый ларец, я краем глаза заметил, что дверь в спальню неслышно приоткрылась на дюйм или два.

Как только я откинул крышку ларца, все внимание Вессона целиком переключилось на его содержимое, и нашему посетителю уже было не до того, что происходит у него за спиной. Хотя коллекционер и старался не выказывать интерес, его маленькие, черные глазки неотступно следили за каждой вещицей, которую я вынимал из ларца, разворачивал и клал перед ним на стол. Я специально раскладывал их таким образом, чтобы боковой свет из окна выигрышно играл на гранях камней, красочной поверхности миниатюр и яркой эмали табакерок. Экспозиция получилась впечатляющая.

Даже если Вессон был не Сорокой, а лишь его представителем, он показал недюжинные познания. Его с полным основанием можно было назвать экспертом в области миниатюрного искусства. Он вынул из кармана ювелирную лупу и стал тщательно осматривать все вещицы, а я тем временем демонстрировал ему собственные познания, рассказывая о восхитительной эмали табакерок и тонкой работе художника.

Как оказалось, я зря метал бисер. Вессон интересовался лишь ценой каждой вещи да ворчал что–то себе под нос перед тем, как положить на стол очередной предмет и взять следующий, чтобы подвергнуть его столь же скрупулезной экспертизе.

Лишь придирчиво осмотрев все фамильные драгоценности, он проговорил:

— Цены слишком высоки.

Я ответил ему заученной фразой, которую мы подготовили вместе с Холмсом:

— Эти предметы уникальны. На публичном аукционе за них можно было бы выручить значительно больше, однако мой клиент предпочитает продать их частным образом. Тем не менее, если вы решите приобрести все собрание целиком, а не разрозненные вещи, возможно, он немного уступит. Конечно, вы понимаете, что в случае достижения предварительного соглашения мне необходимо будет проконсультироваться с моим клиентом.

Будучи уверен в том, что он примет это предложение, я начал заворачивать драгоценности одну за другой и класть в сафьяновый ларец. Но когда я дошел до миниатюрного портрета молодой дамы кисти Сэмюэля Купера, он схватил меня костлявой рукой за запястье.

— Эту вещь заворачивать не надо, — резко сказал он. — Я беру ее. Вы, полагаю, хотите получить на нее наличными?

С этими словами он быстро вынул бумажник, раскрыл его, отсчитал банкноты и положил их на стол. Пока я с ужасом наблюдал за его действиями, Вессон быстро накрыл красочную поверхность миниатюры ватой и обернул ее в бумагу. К такому повороту событий Холмс меня не подготовил, и, когда миниатюра исчезла в кармане пальто Вессона, я настолько растерялся, что не мог выдавить ни слова. Покупатель, кстати, и не дал мне такой возможности. Уже в дверях он бросил через плечо:

— Передайте вашему клиенту, что я ему еще напишу.

В следующий миг дверь за ним захлопнулась.

Не будет преувеличением сказать, что я впал в шоковое состояние. Какое–то время я так и стоял, будучи не в силах пошевелиться; в голове у меня вертелась лишь одна мысль — о том, что я уже ничего не могу изменить. Вессон ушел и унес с собой бесценную фамильную драгоценность, переходившую от поколения к поколению в семействе Бедминстеров.

Холмс мне так верил, а я его подвел!

С тяжелым сердцем я аккуратно упаковал в ларец остальные сокровища, взял кеб и вернулся на Бейкер стрит. Бросившись в кресло у камина, я не мог думать ни о чем, кроме того, что же мне сказать Холмсу.

Никогда раньше время, казалось, не тянулось настолько медленно. Весь день и весь вечер я слушал бой часов, отсчитывавших каждый час, и ждал, когда же наконец раздадутся знакомые шаги у входной двери. Пробило десять, потом одиннадцать, а от друга моего не было ни ответа, ни привета. Совершенно измотанный бурными переживаниями, в полночь я решил лечь, но толком заснуть так и не смог — возбужденный разум и в забытьи продолжал корить меня за то, что я натворил.

Холмс вернулся домой лишь в половине четвертого утра. Хоть я и дремал, но чувства мои были настолько обострены, что я услышал, как кеб остановился у входной двери и вскоре в замочной скважине повернулся ключ.

Мгновенно очнувшись, я встал, зажег свечу, накинул халат и спустился в гостиную. Там я нашел Холмса, внешность которого сильно изменила наклеенная борода и плоская кепочка. В стакан с виски он наливал из гасогена[91] содовую воду.

— Мой дорогой друг! — сказал он, как только я открыл дверь. — Неужели я вас разбудил? Право, очень жаль.

— Это я должен перед вами извиниться, — запинаюсь, проговорил я. — Боюсь, Холмс, я завалил все это дело с Вессоном и навлек на вас крупные неприятности. Только подумайте: я позволил ему унести портрет! Скажите, что мне сделать, чтобы исправить эту непростительную оплошность? Если хотите, я принесу свои извинения лично лорду Бедминстеру…

— Ах, вы об этом! — сказал он, небрежно махнув рукой. — Пусть вас это совершенно не беспокоит, Ватсон. Мы сможем забрать у Сороки миниатюру, когда нам заблагорассудится. Хотите виски с содовой?

От веселой беззаботности моего старого друга у меня словно гора с плеч упала. Лишь после того, как мы оба удобно устроились в креслах у камина, гаснущее пламя которого Холмс вновь раздул, до меня дошел смысл его небрежной ремарки.

— Вы хотите сказать, что выяснили личность Сороки? — спросил я.

— Конечно, — ответил он, протягивая мне виски с содовой. — Для чего же еще мы затевали всю эту историю в гостинице «Клэридж»?

— Так кто же он?

К моему удивлению, Холмс стал напевать какой–то мотивчик, повторяя хорошо известные слова:

— «У тебя упало настроение? Нездоровится? В желудке несварение? От всех напастей и бед — один ответ: маленькие розовые таблетки Паркера». — Увидев мое замешательство, он рассмеялся: — Конечно же, Ватсон, нам знакома эта реклама, ведь так? Она постоянно мелькает во всех дешевых газетах. Меня до сих пор удивляет, почему Паркер не оставил вас и всех ваших коллег без работы, поскольку его таблеткам приписываются чуть ли не магические свойства, которые излечивают практически от любых болезней и недомоганий.

Так вот, мой дорогой друг, я обнаружил, что Сорока — это не кто иной, как сам Паркер, ныне удалившийся от активного участия в делах, однако, вне всякого сомнения, продолжающий получать часть прибылей от необычайно выгодной торговли маленькими розовыми таблетками. Просто удивительно, насколько доверчиво относится обыватель к патентованным снадобьям! Он готов заплатить небольшое состояние за все эти средства, хотя добрая бутылочка бренди за ту же цену принесла бы ему в два раза больше пользы.

Вернемся, однако, к Сороке. Вы, Ватсон, конечно же поняли, что Вессон был лишь его представителем? Однако вы, скорее всего, не знаете, кто такой этот Вессон. На самом деле это Арти Такер, который ростом не вышел, чтобы его называли Артуром. Правда, в данном случае это имя ему вполне подходит[92], поскольку он не без успеха торговал краденым антиквариатом и предметами искусства. Впервые я с ним столкнулся несколько лет назад, когда вернул герцогине М. ее коллекцию украшенных драгоценностями стилетов эпохи Возрождения. К сожалению, поймать самого Арти мне тогда не удалось.

Кстати говоря, позвольте вас от души поздравить о тем хладнокровием, которое вы проявили, позволив посреднику заглянуть в спальню гостиничного номера. Я сам не смог бы лучше обыграть эту ситуацию.

— Ну, что вы, Холмс, это была сущая безделица! — небрежно сказал я, хотя был очень польщен его похвалой. — Так где же вам удалось тогда спрятаться?

Я просто вышел в коридор, подождал там некоторое время и, когда решил, что опасность миновала, вернулся в спальню. Такого рода предосторожности весьма характерны для Арти, именно поэтому ему до сих пор удавалось избегать столкновений с правосудием. Следовать за ним по пятам было труднее, чем выслеживать в густой чаще лисицу. Хотя у него и не было никаких оснований подозревать, что кто–то сел ему на хвост, Арти трижды менял кебы, прежде чем приехал наконец на вокзал Виктория. Там он сел в пассажирский поезд, следовавший до Чичестера, который делает остановку в Бартон–Холт.

Сойдя с поезда, он нанял единственного станционного извозчика, вынудив меня дожидаться его возвращения. Я выяснил у кучера, куда он отвез предыдущего пассажира. Тот сказал мне, что доставил его в Мэйплстед, что в восьми милях от станции. Больше возница мне ничего сообщить не смог.

Мне не оставалось ничего другого, как нанять того же извозчика, когда лошадь его немного отдохнула, и повторить тот же путь, который проделал до меня Такер, чтобы выяснить, кто был его нанимателем. Я был совершенно уверен, что Такер, действовавший в качестве представителя Сороки, в тот момент отчитывался перед своим хозяином о сделке, совершенной в гостинице «Клэридж», и передавал ему миниатюрный портрет кисти Сэмюэля Купера.

Подъехав к воротам Мэйплстед–холла, возле которых сошел Такер, я отпустил извозчика, поступив весьма опрометчиво, потому что он заверил меня, что я без труда смогу взять другую коляску у постоялого двора «Дан–Кау», чтобы вернуться в Бартон–Холт. К сожалению, оптимизм извозчика оказался неоправданным. Я никак не могу пожаловаться на прием, оказанный мне в таверне постоялого двора, однако гостеприимство хозяев простиралось не столь далеко, чтобы предоставить мне транспорт на обратный путь до станции.

На ужин мне подали очень неплохого тушеного зайца, а когда я попросил хозяина за мой счет угостить всех в баре элем, на меня просто обрушился поток информации о Мэйплстед–холле. Нет лучшего моста, чем пивная гостиницы, чтобы очень скоро оказаться в курсе всех местных слухов и сплетен.

Именно там мне удалось выяснить подлинное имя человека, которого мы искали, а также источник его состояния. Кроме того, я узнал, что он холост и живет затворником. Никто в поселке никогда его не видел — Сорока избегает каких бы то ни было контактов и старается, чтобы о нем было известно как можно меньше. Видимо, именно поэтому мы не смогли найти в газетах никакой информации о Сороке.

Около одиннадцати я расплатился по счету и, тепло распрощавшись со своими новыми приятелями, направился в Бартон–Холт, успев на станцию к последнему поезду. Вот почему я так поздно вернулся домой.

— Холмс, вы шли до станции пешком? Но ведь вы говорили, что Мэйплстед находится в восьми милях от Бартон–Холта!

— Знаете, Ватсон, я даже не заметил расстояния. Для меня это путешествие было не более чем вечерней прогулкой, удовольствие от которой многократно усиливалось мыслью о том, что скоро мы подрежем Сороке крылышки. Тем не менее должен сознаться, что сейчас чувствую себя совершенно разбитым. Я посплю пару часиков, Ватсон, а завтра, точнее, уже сегодня мы с вами в девять двадцать пять направимся в Бартон–холл.

Несмотря на все вчерашние приключения и на то, что спал он совсем недолго, Холмс встал раньше меня, и когда я спустился к завтраку, он, уже полностью одетый, просматривал «Дэйли телеграф».

Когда Холмс поглощен расследованием какого–нибудь дела, создается впечатление, что энергия его поистине неиссякаема. Кажется, что отдых и пища перестают иметь для него какое бы то ни было значение. Правда, в это утро он от души подкрепил свои силы яичницей с ветчиной.

Мозг его в такие дни работает как удивительная динамо–машина, заряжая тело могучей энергией, дающей Холмсу возможность совершать то, что не под силу простым смертным. И наоборот, когда разум прекращал стимулировать его бурную деятельность, казалось, что жизненные силы покидали моего дорогого друга: он впадал в апатию и целые дни мог проводить в праздности, сидя в кресле гостиной, валяясь ни диване или наигрывая на скрипке меланхоличные мотивы, от которых на душе кошки начинали скрести.

Что же касается меня, я в то утро очень страдал от того, что ночью совсем не выспался. Как только с завтраком было покончено, мы взяли кеб и отправились на вокзал. В кармане Холмса лежал полный список фамильных драгоценностей, похищенных из сельских усадеб за время преступной деятельности Вандербильта.

Планы Холмса в отношении Сороки меня немного беспокоили: насколько мне было известно, ни инспектора Лестрейда из Скотленд–Ярда, ни полицию Суссекса мой друг не поставил в известность о том, что раскрыл личность заказчика дерзких грабежей. Ни он, ни я не были вооружены. Или мой друг собирался встретиться с этим человеком без представителей власти? С моей точки зрения, это было достаточно легкомысленно, поскольку Сорока, о связях которого с профессиональными грабителями нам было хорошо известно, мог оказаться опасным и коварным противником.

Холмс, однако, предпочитал уходить от ответов на мои вопросы. В пути мы были заняты обсуждением темы, которая занимала нас, — о возможности в будущем идентификации человеческих останков по зубам. Мой друг полагал, что такая методика имеет большое будущее[93]. Не в моих правилах бестактно вызывать человека на откровение, поэтому к концу путешествия я представлял себе намерения Холмса в отношении Сороки не лучше, чем в начале нашей поездки.

Приехав в Бартон–Холт, мы сели в коляску станционного извозчика, который довез нас до Мэйплстеда и остановился у большого здания, выстроенного всего лет тридцать назад в модном тогда псевдоготическом стиле. Однако дом венчало большое число увитых плющом зубчатых башенок, некоторые из них были украшены бойницами, и поэтому все строение казалось гораздо более древним. Мне даже почудилось, что в спокойную суссекскую глушь вдруг перенесли какую–то средневековую германскую крепость.

Холмс попросил извозчика подождать нас и вышел из коляски. Я последовал за ним по ступеням крыльца к массивной входной двери. Мой друг позвонил. Открыл нам престарелый дворецкий. Он взял визитную карточку Холмса, внимательно ее изучил, вернул владельцу и сухо сказал:

— Мистер Паркер посетителей не принимает.

— Для нас, полагаю, он сделает исключение, — ответил Холмс.

Перевернув визитную карточку, мой друг написал на обороте несколько слов и вернул дворецкому, который снова внимательно ее рассмотрел перед тем, как все–таки пригласить нас в большую, увешанную коврами прихожую. Вдоль стен располагались старинные рыцарские доспехи, которые, казалось, стояли здесь на страже, как зловещие часовые. Дворецкий попросил нас подождать.

— Что вы написали на карточке? — с любопытством спросил я, когда дворецкий удалился.

— Только три слова, — ответил Холмс, — но, думаю, их будет достаточно, чтобы выманить нашу птичку из того уютного гнездышка, в котором она так хорошо себя чувствует в одиночестве. Я написал: «Вандербильт, Смит и Вессон».

Вскоре дворецкий вернулся и попросил нас следовать за собой. Мы прошли за ним по нескольким коридорам, охраняемым такими же угрюмыми доспехами, и в конце концов очутились в большой гостиной с самой восхитительной антикварной мебелью, какую мне только доводилось видеть. Стены ее были плотно увешаны картинами, которые должны были украшать известные картинные галереи. Даже мой неопытный взгляд сумел определить полотна Рембрандта, Веласкеса и Тициана. По самым скромным оценкам, только эти шедевры составили бы приличное состояние, не говоря уже о многочисленных скульптурах, фарфоре и серебре, находившихся в гостиной.

Среди всего этого великолепия фигура Сороки казалась чудовищной насмешкой природы над естеством человека. Первым ощущением, которое я испытал, увидев коллекционера, было чувство огромного облегчения, поскольку он вовсе не был похож на заправил у преступного мира, которого я раньше рисовал в своем воображении.

В инвалидной коляске перед камином сидел маленький, болезненно скрученный недугом гротескный человечек. Его руки, как две белые клешни, лежали на пледе, покрывавшем колени, голова представляла собой череп, обтянутый тонкой, сухой кожей. Очки с темными стеклами, напоминая пустые глазницы, придавали ей еще большее сходство с черепом.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, прошу вас, присаживайтесь, — проговорил он голосом, напоминающим предсмертный хрип. — Я страдаю изнурительной болезнью, которая не позволяет мне подняться, чтобы приветствовать вас подобающим образом.

Ни в тоне, которым Сорока это произнес, ни в его манере держаться не чувствовалось жалости к себе — он даже как–то буднично просто констатировал факт. Мы с Холмсом сели, продолжая разглядывать хозяина дома, и я — как практикующий врач — не мог избавиться от чувства глубокого сострадания к этому человеку, над которым уже витала тень смерти.

Вместе с тем мне никак не удавалось выкинуть из головы мысль о том, насколько подходило ему то прозвище, которым мы его наградили. Он чем–то очень напоминал эту мрачную, в чем–то даже зловещую птицу, от которой старость и тяжелая болезнь мало что оставили.

— Я ожидал вашего прихода, мистер Холмс, с того самого дня, как арестован Вандербильт, — продолжал он. — И тем не менее я все равно попался на ваш крючок. Но наживка была настолько соблазнительна, что я убедил себя в отсутствии опасности. Миниатюра семейства Бедминстеров, выполненная самим Купером! Нет, я не мог устоять! Многие годы я мечтал завладеть этими семейными реликвиями. Ну, раз уж вы ко мне пожаловали, и так полагаю, вам хотелось бы осмотреть мою коллекцию? Хорошо, мистер Холм. Вы с доктором Ватсоном получите эту привилегию, хотя ни один человек — даже Вандербильт — не имел возможности видеть ее целиком. Если вы будете настолько любезны подкатить мое кресло к той двери, я открою вашему взору свою пещеру Аладдина.

Я покатил инвалидное кресло, а Холмс тем временем прошел вперед и откинул гобелен, закрывавший дверь. Сорока вынул из кармана большой ключ и отпер замок. Дверь неслышно распахнулась на хорошо смазанных петлях, открыв нашему взору храмовую сокровищницу, полную бесценных реликвий.

Каменные колонны поддерживали крестовый свод потолка, украшенный фресками с изображениями вальяжно полулежащих богов и богинь, во все стороны от центра зала отходили большие арочные ниши. Пышный ковер покрывал мраморный пол, и, кроме больших застекленных шкафов, стоявших вдоль стен, никакой другой мебели здесь не было.

Сорока назвал эту сокровищницу «пещерой Аладдина», и такое сравнение вполне соответствовало собранным здесь произведениям искусства из слоновой кости, хрусталя, фарфора, золота, серебра и самоцветов. Следуя жесту хозяина, мы остановились перед одним из шкафов, где на центральной полке лежала миниатюра, которую, к моему несчастью, Вессон положил себе в карман перед тем, как выйти из снятого Холмсом номера гостиницы «Клэридж».

Открыв дверцу шкафа, Сорока достал из него миниатюрный портрет, оглянулся на нас через плечо, и рот его скривился в некоем уродливом подобии улыбки.

— Восхитительная вещица, не правда ли? — спросил он. — Какая великолепная работа! Мне всегда нравились небольшие предметы, особенно с тех пор, как я начал терять зрение. Теперь я могу что–то увидеть, только когда подношу вещь к самым глазам, вот так. — С этими словами он взял иссохшей рукой портрет, поднес его к глазам и некоторое время пристально рассматривал. — Взгляните на улыбку, на мягкие завитки полос! И детстве прекрасное меня просто завораживало.

Родители подкинули меня — нескольких дней от роду — к приходской церкви, а воспитывался я в работном доме, где меня окружали лишь мерзость, нищета и лишения, заронившие в мою душу неистребимую страсть к прекрасному. Всю свою жизнь я посвятил удовлетворению этой страсти. Далекие годы моего безрадостного детства немного скрашивала лишь одна красивая безделушка. Вы будете смеяться, джентльмены, когда я скажу вам, что это был маленький, украшенный в центре жемчужиной, золотой медальон, который по воскресеньям надевала начальница работного дома. Вещица была самая заурядная, но мне тогда казалось, что она блестит, как солнце. В те годы я мечтал о том, как когда–нибудь разбогатею настолько, что позволю себе купить такое же замечательное украшение.

— В этом вы более чем преуспели, — заметил Холмс, указывая рукой на окружавшие нас набитые драгоценностями шкафы.

— Благодаря собственным усилиям, — парировал это замечание Сорока, и при этом его впалые бледные щеки слегка порозовели. — Когда мне было двенадцать лет, меня определили на работу к аптекарю. Я должен был мыть полы и склянки в его лаборатории. Ничем более серьезным заниматься там мне было не положено. Тем не менее, оценив мое трудолюбие и жажду знаний, хозяин стал мало–помалу обучать меня изготовлению всевозможных лекарств. Вот так я освоил то ремесло, которое позже дало мне возможность сколотить состояние. Тогда же я начал собирать свою коллекцию, и вещи, которые я приобретал, становясь с годами все дороже, превращались для меня в близких родственников и друзей. Взгляните на них! — воскликнул он, обведя вокруг трясущейся рукой. — Вот они все! Друзья, которых у меня не было, женщины, на которых я так и не женился, мои не родившиеся дети! Но для меня моя коллекция гораздо дороже созданий из плоти и крови, потому что составляющие ее предметы совершенны и неподкупны.

— Хотел бы пояснить вам, мистер Холмс, — продолжил он, нацелив свои темные очки на моего старого друга, что далеко не нее эти вещи были похищены. Подавляющее их большинство законно приобретено на распродажах, аукционах и через посредников. Именно на одном из аукционов я встретил человека, известного вам под фамилией Вандербильт. Он сразу же заинтересовал меня своим прекрасным знанием искусства, особенно в той области, предметы которой меня интересовали больше всего. Сначала Вандербильт давал мне советы о том, что именно надо покупать, затем — по мере того как здоровье мое ухудшалось — он стал выступать в качестве моего представителя на аукционах.

Как и у многих из тех, кто связан с миром искусства, не все заключенные им сделки были вполне законными в строгом смысле этого слова. За долгое время своей посреднической деятельности Вандербильту приходилось иметь дело и с крадеными вещами, и с подделками. Именно он предложил мне воспользоваться иными, не вполне законными средствами приобретения тех вещей, которыми я так страстно стремился обладать. Мне хотелось, чтобы вы правильно меня поняли. Хотя все проблемы, связанные с таким видом «приобретения», лежали полностью на Вандербильте, я был в курсе тех средств и методов, которыми он пользовался.

— Например, таких, как грабеж и воровство? — вежливо поинтересовался Холмс.

— Вот именно! — невозмутимо согласился Сорока. — Я вовсе не собираюсь выдавать желаемое за действительное и уходить от ответственности, которую сознаю в полной мере. Как вы совершенно правильно выразились, это не что иное, как грабеж и воровство.

— Я полагаю, что именно Вандербильт познакомил вас с Арти Такером, который был представлен нам под именем К. Вессон? — прервал эти признания Холмс. — Вам известно, что он весьма известный делец, занимающийся торговлей краденым антиквариатом и произведениями искусства?

— Да, мистер Холмс. Этого я тоже не отрицаю. За долгие годы собирания коллекции мне доводилось знакомиться со многими разными людьми, и далеко не все из них могут считаться образцами честности и порядочности. Возможно, Такер и преступник, однако в предметах искусства он разбирается не хуже эксперта любого крупного аукциона, хотя плата за его услуги значительно ниже, чем за их. Так какие же действия, мистер Холмс, вы собираетесь теперь предпринять? Я еще не выжил из ума и далек от мысли о том, что вас ко мне привело исключительно желание познакомиться с моей коллекцией. Если я правильно понимаю, вы уже сообщили обо всем в полицию и в любой момент я могу ждать прибытия представителей закона?

Вместо того чтобы ответить Сороке, Холмс обернулся ко мне.

— Ватсон, — сказал он, — если вас не затруднит, будьте так добры, разыщите дворецкого и узнайте, не сможет ли он подыскать для нас две крепкие картонные коробки, рулон ваты и оберточную бумагу.

Вернувшись со всеми этими предметами, я увидел, что Холмс внес в сокровищницу из гостиной небольшой стол, поставил его в центре и разложил на нем те семейные реликвии, которые были похищены Вандербильтом и его сообщником за последние три года. Холмс тщательно сверял их со списком, который держал в руке, а Сорока молча сидел в своем инвалидном кресле и наблюдал за происходящим. Руки его покоились на покрывавшем колени пледе, выражение лица оставалось непроницаемым.

— …И украшенный драгоценными камнями молитвенник, некогда принадлежавший королеве Шотландии, являвшийся собственностью сэра Эдгара Максвелл–Брауна, — сказал в заключение Холмс и положил лист бумаги в карман. — Это была последняя драгоценность из перечисленных в моем списке. Ах, Ватсон, вот и вы! Как хорошо, что вам удалось найти все, о чем я просил. Если теперь вы поможете мне уложить все в коробки, мы скоро покинем этот дом.

Сорока хранил молчание. Я уже заворачивал миниатюрный портрет леди Амелии Бедминстер и укладывал его в последнюю коробку, когда Холмс подошел к Сороке и вернул ему деньги, которые уплатил за портрет Арти Такер. Лишь тогда мы смогли убедиться, что Сорока как–то реагировал на наши действия. Холмс вложил деньги в его сухую, тощую руку, и Сорока издал странный, резкий вопль, похожий на крик птицы, по имени которой мы его окрестили. Не глядя на банкноты, разлетевшиеся по полу, он закрыл лицо похожими на клешни руками.

— Пора, Ватсон, спокойно сказал Холмс. — Нам еще предстоит найти дворецкого и предупредить его.

Я бросил последний взгляд на Сороку, который одиноко сидел в своей «пещере Аладдина»: раскрытые стеклянные дверцы шкафов, казалось, молили вернуть раритеты, которые забрал Холмс. Валявшиеся на полу вокруг инвалидного кресла купюры напомнили мне пожухлую, опавшую листву.

— Холмс, вы собираетесь сообщать об этом в полицию? — спросил я, когда мы сидели в коляске, направляясь к станции, а коробки с драгоценностями стояли у нас в ногах.

— Нет, Ватсон, думаю, я так делать не стану, — ответил Холмс. — К чему? Совершенно очевидно, что этот человек скоро умрет, а в тюрьме это произойдет еще быстрее. Иногда бывает так, что справедливость стоит выше закона, и данный случай относится именно к такой категории. Собственники похищенных вещей вновь обретут их, а Сорока и без того уже наказан. Боюсь, друг мой, что и вы тоже в определенном смысле пострадаете от такого исхода проведенного нами расследования.

— Каким образом? — в недоумении спросил я.

— Вы будете лишены возможности опубликовать отчет об этом деле. В печати о нем не должно появиться ни единого слова. В противном случае кое–кто из жертв Сороки, узнав его настоящее имя, может попытаться возбудить против него судебное расследование, а мне бы не хотелось мучить калеку перед смертью.

Я дал Холмсу слово и сдержал его, несмотря на то что месяц спустя после нашего визита в разделе траурных сообщений всех лондонских газет было напечатано объявление о смерти миллионера Джозефа Паркера, скончавшегося в своем доме в Мэйплстед.

Тем не менее эта история имела продолжение. После опубликования завещания Сороки выяснилось, что вся его ценнейшая коллекция произведений искусства, впоследствии известная как коллекция Паркера, были оставлена народу. В Кенсингтоне было приобретено просторное помещение, где организовали постоянную выставку, которую мог бесплатно посетить любой ценитель искусства.

Бывая в этой части Лондона, я сам иногда туда захаживаю, чтобы часок–другой полюбоваться замечательными живописными полотнами и восхитительными скульптурами. Но более всего меня влекут дальние залы выставки, где в стеклянных шкафах выставлены на всеобщее обозрение произведения ювелирного искусства — эти потрясающие миниатюрные вещицы из золота и серебра, слоновой кости и хрусталя, которые некогда так восхищали своим совершенством коллекционера Сороку, а теперь несут радость всем, кто способен оценить прекрасное.

Думаю, что этот несчастный человек в конце концов вернул обществу свой долг.


«Чудо из Хаммерсмита» | Тайные хроники Холмса | Наследница изобретателя