home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 24

Наливая кофе в чашки, профессор Флорю дрожал как осиновый лист. Еще не отойдя от шока, он пригласил Питера Осмонда выпить по чашечке крепкого эспрессо. Прислушавшись, он убедился, что никто не ходит мимо его лаборатории, и с видом конспиратора достал из шкафа, забитого бумагами, бутылку коньяку.

— Вот что нам поможет, — сказал он, наливая немного алкоголя в чашку американца.

Они молча выпили.

— До сих пор не могу поверить, — сказал Осмонд несколько минут спустя. — Мишель был замечательный человек. Кто мог иметь на него зуб? У него не было врагов. Он был воплощенной любезностью.

— Да, я помню, мы совершали с ним прекрасные прогулки. Я прекрасно помню и вас, Питер, когда вы читали в «Мюзеуме» лекции. Мишель вами восхищался.

— Он был моим учителем. Это он научил меня всему. Я лишь повторял то, что получил от него.

— Мишель был настоящий естествоиспытатель… Почтенный человек, как говорили в девятнадцатом веке. Жаль, что он в последние годы не противостоял некоторым дискуссиям… несколько фольклорным…

— Что вы имеете в виду?

Профессор Флорю досадливо поморщился. Не слишком ли много он сказал? Потом безнадежно махнул рукой;

— Может, это из-за возраста… Он благожелательно относился к некоторым довольно спорным теориям…

— Это я понял вчера, во время панихиды по Хо Ван Кеану.

— Его тоже не миновал этот возврат к мистическому пылу… Я не понимаю этого, и, хотя дожил до семидесяти четырех лет и знаю, что долго не протяну, я не стану верить в Бога из-за такой малости!

— Мишеля осуждали за подобные суждения?

— О нет! Коллектив «Мюзеума» весьма терпим.

— Однако я слышал этого типа… Эрика Годовски…

Профессор Флорю широко раскрыл глаза;

— Годовски! Это настоящий анархист! Возможно, он сведущ в науке, но что касается человека — здесь он доверия не внушает! — В глазах профессора Флорю сверкнул хитрый огонек, он склонился к Питеру Осмонду. — Если хотите, я дам вам совет; избегайте его! — проговорил старик, сделав недвусмысленный жест своей деформированной артритом рукой: — Метлой его!

Они выпили еще по чашечке кофе с коньяком.

Возвращаясь к себе, Питер Осмонд заметил в коридоре Иоганна Кирхера: стоя на коленях на полу, он просматривал кипу старых журналов. Потом сложил их в папку, которую отодвинул в сторону, поднялся, изящным жестом стряхнул пыль с брюк и открыл шкаф. Странный человек, подумал Осмонд. Только что четырьмя этажами ниже совершено убийство, а он уже занимается своими делами, словно ничего не случилось…

А ему, Питеру Осмонду, остается признать, что его миссия завершена. Больше нет никакого конкретного дела, на которое он мог бы направить свою неистощимую энергию. Эта перспектива приводила его чуть ли не в ярость. Но чтобы со всем покончить, он должен действовать по порядку. Сделать все дела, одно за другим. Он собирался провести свое расследование событий, с научной точки зрения.


Территория «Мюзеума» не ограничивалась внушительными зданиями, фасады которых смотрели на Ботанический сад и зверинец. Некоторые кабинеты и лаборатории находились за улицей Бюффон, рассеянные в переплетении улочек и тупиков вплоть до района полной застройки.

Именно в этом отдаленном уголке находилась лаборатория Эрика Годовски, в увенчанном куполом строении из черного камня, достойном фильма ужасов; дверь с облупившейся краской обрамляли две греческие колонны; на ригеле[48] — бюст какого-то забытого ученого. Увитый плющом фасад делал здание еще более угрожающим, зловещим. Внутри все было обветшалым, мрачным и полуразвалившимся. Осмонд постучал в дверь кабинета. Сухой и властный голос предложил ему войти.

Годовски, как всегда одетый в черное, важно восседал среди множества птичьих скелетов, заполнивших все четыре угла комнаты в какой-то пляске смерти, словно готовые взлететь. Осмонд не смог удержаться оттого, чтобы не провести параллель между ними и человеком с живыми глазами и густой всклокоченной бородой, агрессивным и нервозным, который был перед ним.

— Добрый день, профессор Осмонд. А я думал, что это снова полиция…

— Я хотел бы задать вам два-три вопроса.

— И вы гоже? По поводу смерти Делма? Я к этому непричастен. Хотя алиби у меня нет.

— Я не обвиняю вас, Годовски.

Годовски успокоился и вымучил улыбку.

— Наконец хоть кто-нибудь верит в мою невиновность!

— Я этого отнюдь не сказал.

— Я думал, что стал монстром. Воплощением антихриста!

— Я просто хочу узнать, в чем вы упрекали Мишеля Делма.

Осмонд стоял перед письменным столом Годовски, скрестив руки, широко расставив ноги. Вокруг них в беспорядке громоздились горы книг. На стене Осмонд заметил постер с портретом поэта Антонина Арто.[49] Годовски повернулся в своем кресле и с задумчивым видом погладил бороду.

— Я ничего не имел лично против него. Меня возмущало то, что он поддерживал. Все эти ученые, которые крутятся вокруг Научного общества, их споры вокруг духовности, эволюционной направленности, вся эта тарабарщина…

— Каждый волен думать так, как он считает нужным.

— Но не проповедовать нелепости. Как эта святоша Доране Эмбер, с позволения сказать… Послушать ее, так можно было бы поверить, что эволюция имеет единственную цель: закончиться ее пупком.

Осмонд почувствовал, как его охватывает гнев. Этот псих решительно не прилагал ни малейших усилий, чтобы вызвать симпатию к себе. Он стиснул кулак.

— Уж не дойдете ли вы до того, что заявите, будто Мишель Делма не был ученым, достойным уважения?

— Я никогда этого не говорил. Я упрекал его за слишком осмотрительную позицию в спорах о религии. Ученые должны быть нейтральны. Им надлежит заставлять уважать принцип светского мировоззрения. И религии нет места ни в «Мюзеуме», ни в любом другом центре научных исследований. В конечном счете это не наше дело.

— Вы не можете запретить человеку иметь философские убеждения, даже если вам они не нравятся.

— Согласен с вами, но он не имеет права отражать их в своей научной работе. Это запрещено! Наука не должна принимать это в расчет! Те, кто совершает эту ошибку, должны быть навсегда отлучены от научного сообщества!

Взгляд Годовски метал молнии. Никогда Питер Осмонд не встречал такой ненависти к коллеге. Это далеко выходило за рамки простого нейтралитета. Он даже подумал, уж не безумен ли орнитолог.

— Годовски, вы зашли слишком далеко. Вы должны быть объективны. Мишель Делма был большой ученый, и не важно, какие вероучения он поддерживал в конце своей жизни. Вспомните Теодора Моно: он не делал тайны из своих духовных убеждений, но его научные работы общепризнанны.

Годовски зло рассмеялся. Угрожающе потряс указательным пальцем.

— Проблема, профессор Осмонд, заключается в том, что, идя за ними, возможно безотчетно, другие воспользовались ими, чтобы выдвинуть идеи, еще более опасные. Хотите доказательство? — Годовски взял газету, развернул ее и громко прочел; — «Можно с уверенностью сказать, что теория Дарвина об эволюции поставлена под вопрос многими учеными. Она должна быть подвергнута тщательному пересмотру. Не исключено, что Дарвин полностью ошибся в своей теории процесса естественного отбора. Теория эволюции недостаточно подкреплена доказательствами. И следовательно, если рассматривать дарвинизм как одну из форм веры, почему мы должны исключать из школьных программ другие, такие же вероятные теории, программы, к примеру, религии?»

Годовски с торжествующим видом сложил газету. Осмонд был ошеломлен.

— Кто написал эту галиматью?

— Один французский биохимик. Ив Матиоле. Вчера он был назначен вместо Аниты Эльбер советником Комиссии по разработке школьных программ. Вам это ничего не напоминает, профессор Осмонд?

Осмонд покачал головой. Конечно, он уже слышал подобные аргументы в Соединенных Штатах. В одно мгновение он вспомнил о многочисленных научных спорах, в которых ему противостояли креационисты. В восьмидесятых годах, будучи еще молодым профессором Принстона, он давал показания в суде, опровергая тезисы Документального центра мироздания в Пасадене, известного центра научных исследований, созданного христианскими фундаменталистами. Пункт за пунктом он разоблачил тогда абсурдные тезисы одного псевдогеолога, который объяснял, как Всемирный потоп, этот миф Книги Бытия, сформировал земную кору десять миллионов лет назад. Он тогда убедил судью, процитировав отрывок из книги Генри Морриса, известного креациониста: «С точки зрения науки в Библии не может быть никаких ошибок. Наука — это знание, а Библия — книга, открывающая правду и конкретные знания обо всем, о чем она трактует. Библия — научная книга!» Судьи и публика с трудом сохранили серьезность. Тем более что этот труд «О множестве неопровержимых доказательств» был датирован 1974 годом! Тот, кто мог публиковать подобный вздор в конце двадцатого века, избавлял от излишней доверчивости тех, кто причислял себя к поборникам подобного рода теорий. Документальному центру мироздания было отказано в иске. И на следующий день Питер Осмонд стал в своей стране своего рода знаменитостью.

Но с приходом к власти республиканцев креационисты вновь возникли со своими шаткими теориями. Они исходили из простого положения: если мы живем при демократии, все мнения имеют право на существование. «Если сторонники Дарвина могут свободно преподавать в школе теорию эволюции, почему нам отказывают в праве учить другой теории, более близкой к положениям христианской веры?» Во время судебных заседаний они прибегали к букве американских принципов зашиты: «Я не говорю, что я прав, но поскольку мой противник не может доказать, что прав он, следовательно, я не ошибаюсь». Три дня Питер Осмонд сражался с этими псевдоучеными, которые пытались доказать, что человек, это чудо природы, не мог бы достичь такого совершенства без Божественного вмешательства. Он слишком совершенен, чтобы быть плодом случая: таковы были основные тезисы поборников «разумного замысла». Но Осмонду удалось убедить суд Пенсильвании, что ни один из этих тезисов не имеет ни малейшей научной ценности: нельзя претендовать на истинность того, что нужно доказывать. Кто мог наглядно доказать совершенство человека? Не существует доказательства его сложности. И даже если она была бы доказана, почему нужно признавать его божественным созданием? В силу какого научного закона? И в результате теория Дарвина одна осталась правдоподобной. Престиж «гиганта из Гарварда», как окрестила Осмонда «Нью-Йорк таймс», вырос еще больше.

Эта слава имела и оборотную сторону: Питеру Осмонду много раз угрожали смертью. Он принимал эти угрозы всерьез, зная, что фанатичные христиане убили нескольких врачей, делавших аборты. Но он не отступил перед опасностью: это была цена за триумф истины. И потом, это же было в Соединенных Штатах. А во Франции наоборот…

Осмонд и Годовски обменялись недоуменными взглядами, когда в дверь постучали.

— Та-ак, — ухмыльнулся Годовски, — подозреваю, что это друзья из полиции!

И действительно, на пороге с важным выражением лиц стояли Вуазен и Коммерсон.

— Мы хотели бы немного побеседовать, — сказал Вуазен. — Соблаговолите пройти с нами.

Годовски повернулся к Осмонду и беспомощно развел руками. Можно было бы сказать, что он лишь констатирует неотвратимость какого-то научного закона.

— Простите меня, профессор Осмонд. Я должен удовлетворить любопытство этих господ. Подумать только, если бы они дали себе труд просмотреть некоторые архивы, то нашли бы ответ на все свои вопросы…

Питер Осмонд нахмурился. Что Годовски хотел сказать этим? Он поистине странная личность.

Американец уже собрался покинуть лабораторию, когда лейтенант Коммерсон, положив руку ему на плечо, остановил его:

— Кстати, мсье Осмонд… Не уходите далеко от «Мюзеума». Мы хотели бы задать вопросы и вам.

Их взгляды скрестились, и американец улыбнулся. Лейтенант вызвал в памяти эту птицу… как бишь она называется… а-а, вот — павлин. Очень красивое оперенье, но стоит ему открыть клюв, чтобы издать воинственный клич, раздается звук ржавого шкива.

Питер Осмонд покинул лабораторию Годовски еще в большем смятении, чем был полчаса назад. А если этот тип прав… Он осознавал, что с Мишелем Делма рухнула его главная опора в «Мюзеуме». Кроме Леопольдины ему нужен был еще союзник. В смысле научном… и духовном.


Пальцы Леопольдины порхали по клавиатуре компьютера. Опытным взглядом она выделяла ключевые слова, находила взаимосвязь среди огромного количества текста, снова и снова входила в справочную службу Интернета, успешно сводила полученные данные, ведя свое исследование от известной ей первоосновы, словно те палеонтологи, что прослеживают происхождение видов, начиная с простой окаменелости, обнаруженной в скале.

Почти через час она достигла цели своих поисков. Выставка, которая должна была открыться в «Мюзеуме», получила поддержку большого числа спонсоров; солидный банк, страховая компания «Мимезис», группа «Атлантис» (издательства и средства информации), фонд «Истинные ценности»…

Леопольдина сосредоточила свое внимание на фонде «Истинные ценности» и принялась искать информацию о нем в Интернете. Этот инвестиционный американский фонд, как уточнялось на его сайте, имел целью из филантропических побуждений финансирование и развертывание исследовательских институтов и центров. Автор текста особо напирал на моральное и гуманистическое значение проектов, которые получали его поддержку. Многочисленные фотографии показывали радостных детишек в прекрасно оборудованных школах или мужчин, сосредоточенно склонившихся над станками в какой-нибудь глухомани.

Леопольдина запросила статус компании. «„Истинные ценности“. Акционерное общество с капиталом 1 500 ООО долларов. Президент: Тоби Паркер». Целая страница была заполнена названиями институтов, которые получили поддержку в своих начинаниях за последние годы; Благотворительная ассоциация. Европейский центр биогенетических исследований в Лозанне, Всемирный банк помощи микрокредитами, компания «Оливер», Академия гуманитарных наук в Дублине…

Она снова подумала о той лаконичной характеристике, которую Осмонд дал американскому телепроповеднику, и о его доказанных связях с одним африканским диктатором. «Истинные ценности»: куда добродетельно вложить деньги, полученные от использования алмазов… и людей.


ГЛАВА 23 | Знак убийцы | ГЛАВА 25