home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



И ТАКОВОЕ ПРИСКОРБНОЕ БЕЗЗАКОНИЕ ЦАРИЛО НА ВСЕЙ АНГЛИЙСКОЙ ЗЕМЛЕ

Парменио повиновался. Де Пейн бросился вперед, схватил пергамент и сразу вернулся на прежнее место. Пергамент был высшего качества. На печати багряного воска красовались скрещенные ключи — символ епископа Римского, символ папской власти. Мелким каллиграфическим почерком там было написано: «Произволением Божьим и милостью Духа Святого Евгений III, Слуга рабов Божьих, Епископ Рима, Верховный понтифик[122]». В самой грамоте объявлялось, что Тьерри Парменио, гражданин Генуи, является legatus a latere , то есть личным папским посланцем; malleus malleficorum , то есть «молотом ведьм», а также «орудием Божьим в истреблении и искоренении колдунов, чернокнижников, чародеев, некромантов и всех тех, кто занимается черной магией, противной учению Святой матери-церкви».

Де Пейн растерянно оторвал взгляд от документа и перевел его на Парменио. Тот грустно смотрел на рыцаря. Де Пейн перечитал папский мандат: Парменио наделялся totam potestatem in omnibus casibus — абсолютной властью при любых обстоятельствах.

— Но почему? — Де Пейн опустил оружие. — Почему ты мне раньше не сказал?

— Позволь, я теперь это сделаю. — Генуэзец уселся на скамью. — Эдмунд, я служу в папской Тайной канцелярии. И отвечаю перед одним лишь Папой, больше ни перед кем. На праведном пути Церкви, — он тщательно взвешивал каждое слово, — возникает много помех, и одна из них — ведовство. — Было заметно, что у Парменио пересохло в горле. — Я глубоко убежден, и повторяю это в храме Божьем: то, что мы называем черной магией, сатанинскими шабашами, ведовством, — в большинстве случаев не более чем судейское крючкотворство, злостные выдумки, дешевый балаган. Глупости это, уж поверь мне, Эдмунд! Мужчины и женщины намекают, что им подвластны темные силы, ради того, чтобы запугать других или же, — тут он зло рассмеялся, — чтобы иметь предлог раздеваться догола, напиваться до бесчувствия и предаваться всевозможным порокам. — Парменио громко вздохнул. — Если им так хочется плясать голыми на лесной поляне при луне или поклоняться каким-нибудь древним камням, что с того? Это просто глупость и детские шалости. Кроме того, есть немногие мастера наводить морок или варить зелья. Поверь, рыцарь, я могу дать такое снадобье, что ты, как наяву, ощутишь, будто у тебя орлиные крылья и ты паришь в поднебесье. — Он помолчал. — Наконец, есть и такие — этих и вовсе мало, — кто и вправду связан с силами тьмы. Эти не хвастливы, они ничем не выдают своей подлинной сущности. Они не проделывают дешевых трюков, нет, эти мужчины и женщины как бы носят маски, да так ловко и умно, что ты ничего не заподозришь. Такие не живут в убогих хижинах, не ютятся под забором или на заброшенных пустырях — они скрываются в светских и церковных канцеляриях, в аббатствах, в монастырях, в укрепленных поместьях знати, в замках и дворцах. Они образованны и начитанны, их знают как верных сынов и дочерей Церкви. А на самом деле — это дьяволопоклонники, и они очень опасны.

— Чем именно?

— Тем, что они действительно обращаются к силам тьмы и употребляют все свои способности и умения на то, чтобы достичь нечестивых целей. Ради этого они и убивают. Это тебе не пляски при луне, это богохульство, святотатство, страшный грех. Они истово верят, что смогут получить ответ от сил тьмы, если убьют человеческое существо, перережут ему, как свинье, глотку, вырвут сердце и поднесут его в жертву этим силам.

— И действительно можно услышать такой ответ?

— Как гласит старая пословица: «Если кричать в темноте, то кто-нибудь или что-нибудь да откликнется».

— И ты их преследуешь и задерживаешь?

— Нет, Эдмунд, я преследую их, нахожу и убиваю — действую наверняка. В этих случаях нет возможности обращения или покаяния. Единственное, что в моих силах — отправить их на суд Божий.

— А здесь?

Парменио поджал губы.

— Как ты, наверное, догадался, я и раньше бывал в Англии. Этот остров — настоящее гнездо колдунов. Поговаривают, что Вильгельм Рыжий, король Англии, попал в сети такого колдовства и был убит на охоте в Нью-Форесте. А Вильям, сын великого короля Генриха I? Он утонул, когда перевернулся и пошел на дно королевский «Белый корабль». Его гибель стала причиной нынешней войны и способствовала возвышению таких, как Мандевиль. Ходят слухи, что и кораблекрушение было вызвано колдовством.

— Так Мандевиль был колдуном?

— Нет, не думаю, но он покровительствовал богоотступникам. Он грабил церкви и монастыри, обогащая чернокнижников. Превращал аббатства в крепости. Он предоставил возможность черным магам пользоваться священными реликвиями и совершать святотатства. Мандевиль привлекал в свое воинство самые черные души. Укрытые его щитом, они учиняли свои мерзости. Ты видел все ужасы, какие они способны творить. Кого озаботит исчезновение молодой крестьянки? Кто осмелится сунуться в заброшенную и поруганную церковь, где в глухую полночь зажигаются огни, чтобы совершить ритуал?

— И все же тебя отправили сперва не в Англию, а в Палестину.

— Туда меня отправили, Эдмунд, по тем же причинам. Более пятидесяти лет назад твой двоюродный дед и другие рыцари взяли Иерусалим штурмом. Они вернули святые места, не принадлежавшие христианскому миру на протяжении нескольких веков. На поклонение туда отправились толпы праведных и благочестивых христиан.

— Но не только праведники?

— Конечно. Иерусалим, да и вся Святая земля, средоточие святых мест и самых почитаемых храмов, привлекает не только ангелов, но и демонов. Понемногу до нас стали доходить слухи. Папа получал письма от патриарха,[123] и не только от него. В них говорилось, что в Иерусалиме процветают колдовство и чернокнижие. Меня отправили расследовать эти сообщения, но я прибыл слишком поздно. Бог знает, по каким причинам, только Тремеле стал действовать чересчур поспешно. Ведьма Эрикто, о которой мне доносили, сумела скрыться. Потом арестовали Уокина и решили доставить его в Англию под охраной Беррингтона. Одновременно вызвали из Лондона и Босо Байосиса.

— Для чего, интересно?

— Тремеле был глубоко обеспокоен тем, что тамплиеры оберегают гроб отлученного от Церкви Мандевиля, а также тем, что в орден принимают таких, как Уокин. — Парменио скорчил недовольную гримасу. — Я говорил по этому поводу с Беррингтоном откровенно: о тех, кого принимают в ряды ордена в Англии, известно очень и очень мало.

— И повинен в этом был Байосис?

— Да, он либо удалил из записей некоторые сведения, чтобы скрыть собственную глупость, либо взял их с собой в Палестину, — Парменио пожал плечами. — А там то ли потерял их, то ли у него эти записи похитили.

— А что же было в Палестине?

— Я спас тебя в Аскалоне, Эдмунд. Думал, ты станешь мне доверять, хотя почему, собственно? Если говорить честно, я тебе никогда до конца не верил. Члены колдовского ковена умны, они умеют скрывать свои дела и мысли. При свете дня они одни, а после наступления ночи становятся совсем другими. Похоже, что в этом сильно я от них не отличаюсь. Я знаю много языков. Я надеваю на себя личину, я притворяюсь. Я могу легко стать своим среди подонков и могу поддерживать светскую болтовню в высшем обществе. Как бы то ни было, соглядатаи в Триполи сообщали, что убийц вербует какой-то таинственный франкский рыцарь — скорее всего, тамплиер. А я тогда уже знал о побеге Уокина. — Он окинул взглядом церковь. — Тени уходят, Эдмунд, нам надо быть настороже.

Де Пейн бросил взгляд на лежащий рядом арбалет, все еще заряженный. Парменио проследил за его взглядом.

— Эдмунд, я не убийца, не мастер покушений. Я отправился в Триполи, провел розыски ничего не добился. Графа Раймунда убили. Что же касается последовавшей за этим резни и массовых грабежей, я действительно пытался отгадать, что стояло за этим. Возможно, я не заметил очевидного. Графа для того и убили, чтобы посеять панику и хаос, и тогда грабежи и мародерство не показались чем-то необычным. — Генуэзец покачал головой. — Даже не знаю. Ну а потом я побежал в ту греческую церковь. Увидел тебя, тамплиера, гордо восседающего на коне, глядящего куда-то в даль. Как раз перед тем я вышел из дома, где молодой женщине перерезали горло, а ее младенцу размозжили голову о стену. Гнев захлестнул меня, не давая соображать здраво. Я полагал, что и ты участвовал в этой резне; потом выяснилось, что ты не такой. А ведь все эти бесчинства кто-то старательно спланировал! Что касается всего остального, — он развел руками, — Тремеле был вынужден доверять мне. Я предъявил ему свои полномочия — что ему оставалось? Он полагал, что к убийству графа приложил руку Уокин, а награбленные в Триполи богатства помогут ему возвратиться в Англию. У Великого магистра была одна надежда…

— Ты о рыцаре Храма, что укрывался, возможно, в Аскалоне?

— Именно. По этой причине, кроме всего прочего, Тремеле и настаивал так горячо на штурме города. Он не исключал того, что там может находиться Уокин, а быть может, и пропавший Беррингтон. Тремеле был согласен с тем, что ордену пора навести порядок в собственном доме. И если бы он не погиб в Аскалоне, то нам все равно пришлось бы отправиться в Англию, это вне всяких сомнений.

— Зачем? — Де Пейн заерзал на скамье, разминая затекшую ногу. — Зачем Уокину вообще возвращаться в Англию?

— Это его родная страна, здесь находятся люди из его ковена. А самое главное, он и такие, как он, считают короля Стефана своим врагом — ведь король виновен в смерти Мандевиля, их покровителя. Проще говоря, он решил вернуться домой и свести счеты с королем.

— А почему ты так вел себя в Хедаде?

— Я прослышал, что какой-то тамплиер посещал ассасинов. Вспомни, Эдмунд, ведь Палестина разделена на изолированные общины: католики, православные, евреи, мусульмане и прочие. Если в одной из них появляется чужак, его примечают. В Аскалоне мы уцелели, потому что нам просто повезло. Подумай: Низам и Тремеле старательно собирали все слухи и сплетни, какие только ходили по Палестине. Должно быть, Уокин и сам старательно распространял эти слухи, чтобы посеять смятение, чтобы подорвать репутацию Ордена рыцарей Храма. В Хедаде я прислушивался к разговорам. Они меня заинтересовали, но ничего нового я так и не узнал.

— Так где же Уокин?

— Бог его знает.

— И ты отправишься в Борли?

— Конечно. А разве есть иной выход?

Де Пейн встал со скамьи. Наклонился, поднял с пола арбалет, но направил его вниз. Парменио с облегчением вздохнул, но тут же напрягся снова — теперь оружие было направлено на него.

— А те странные личности, с которыми ты встречаешься в трактирах? Гонцы из Палестины?

Парменио смотрел мимо де Пейна, словно разглядывая настенные росписи. Рыцарь наблюдал за ним и ждал. Он не сомневался, что генуэзец говорит правду, но не всю. Не хватало чего-то весьма важного.

— А что, если, — Парменио поджал губы, — что, если, — повторил он, — мы гоняемся за тенью, Эдмунд? Действительно ли Уокин здесь?

— Беррингтон считает, что здесь.

— А на самом деле? А вдруг он и не покидал Палестину, а просто отправляет своим сообщникам в Англии письма, сам же скрывается где-то в других краях?

— Дальше!

— Прежде чем уехать из Аскалона, я попросил Великого магистра и патриарха провести тщательные розыски Уокина. Вот почему ко мне прибывают гонцы. — Парменио слегка повысил голос, что выдавало его волнение. Он сделал шаг вперед, протянув руки. — Эдмунд, я не враг тебе!

Де Пейн ничего не ответил. Он всматривался в лицо скрытного генуэзца.

— Ты всегда прислушиваешься к разговорам, — пробормотал он наконец. — Ты и сам это признаешь. Так вот, скажи мне: а что этот старый англичанин, рыцарь Храма Трассел? Он поверял мне свои мысли. С годами он заметно ослаб, но не ослабло его доверие ко мне. И внезапно скончался, когда мы были в Хедаде. То была естественная смерть? Какие слухи ходят об этом?

— Да, Трассел умер. — Парменио пожал плечами. — Он недолюбливал Тремеле, а Великий магистр его просто ненавидел. Трассел был для него занозой. Я слышал кое-что о том, как Трассел захворал и в тот же день преставился. Конечно, Тремеле поторопил его на тот свет. Великий магистр, должно быть, вздохнул с облегчением, когда избавился от такого почтенного рыцаря, нередко критиковавшего его. — Генуэзец немного помолчал. — Да, да, Эдмунд, смерть, приключившаяся в такое время, при таких обстоятельствах, вполне может вызвать подозрения. Вот и хорошо! — Он слабо улыбнулся. — Потому-то я и промахнулся из арбалета тогда, у стен Аскалона. Я хотел разбудить тебя. И разбудил. — Он вытянул вперед руку. — Повторяю, Эдмунд, тебе я не враг.

— Парменио, — де Пейн сжал руку генуэзца, — вопрос в другом: друг ли ты мне?

Вместо ответа тот улыбнулся, поклонился и прошел мимо рыцаря. Отодвинул засовы на церковных дверях и вышел во двор. Де Пейн же сел и задумался над тем, что услышал. Он вспоминал весь их разговор и наконец остановился на вопросе, который возник у Парменио: действительно ли Уокин в Англии, или они ведут охоту на кого-то другого?

Де Пейн не переставал обдумывать эту головоломку, пока Беррингтон и все остальные готовились к отъезду в поместье Борли. Они обсудили между собой убийство Алиеноры, но никто не мог предложить ответ на эту загадку, а Беррингтон упорно стоял на том, что им надо заниматься своим делом. Он ни минуты не сомневался: Уокин и весь его ковен непременно последуют за ними из Лондона, а вдали от столицы будет легче выследить и уничтожить злодеев.

Через четыре дня после гибели Алиеноры на подворье тамплиеров появился коронер Гастанг вместе со стариком, одетым в синее и зеленое, — цвета обитателей Приюта святого Варфоломея, что в Смитфилде. У старика были слезящиеся глаза и сморщенное лицо. Побеседовать решили в келье де Пейна. Гастанг представил своего спутника, которого буквально внес по лестнице на руках: Фульберт из Хайта, бывший старший писарь королевской канцелярии. Несмотря на свой почтенный возраст, Фульберт оказался весьма бойким, воздал должное рейнскому вину и не оставил без внимания принесённое де Пейном из трапезной блюдо со сластями. Старик жевал беззубым ртом, прихлебывал вино, не отводя ни на минуту блестящих, как у воробья, глаз от де Пейна. Пока Фульберт пировал, Гастанг поделился своими новостями.

— После многих лет гражданской войны драгоценный металл встретишь не так часто. Так вот… — Он порылся в своем кошеле и достал оттуда монету червонного золота. Де Пейн сразу узнал иерусалимскую чеканку. Прочитал надпись и вернул монету Гастангу. — Такие монеты, серебряные и золотые, появились в лондонских торговых рядах.

— Уокин? — спросил де Пейн.

— Может быть, но это еще не все. — Коронер легонько похлопал по плечу старика. — Мы внимательно изучили записи в архиве королевской канцелярии. Из них следует, что Майель и впрямь служил у Мандевиля, а вот о Беррингтоне там, считай, и нет ничего.

— Значит, Майель принадлежал к головорезам Мандевиля, а Беррингтон…

— Вероятно, просто рыцарь, который недолго пробыл под знаменем Мандевиля, а потом ему это наскучило и он покинул графа.

— А я тебя знаю, — перебил его Фульберт, глядя на де Пейна и брызгая вязкой от сластей слюной. — Я знавал твоего дядюшку, благородного рыцаря Гуго. Да-да, — оживился старик, — я с ними всеми был знаком: с Готфридом Бульонским,[124] с Боэмундом…

Де Пейн взглянул на Гастанга, тот улыбнулся.

— Лет пятьдесят тому назад почтенный Фульберт участвовал в штурме Иерусалима.

— Еще бы, я чуть было не сделался священником! — с жаром продолжал Фульберт. — Я служил в королевской канцелярии. Хотел стать монахом, толстым и веселым. Но нет, я не решился. — Он помолчал, постучал пальцами по кубку. — Я любил вино и женщин, особенно толстушек, кругленьких, в самом соку, чтобы было что потискать.

Гастанг подмигнул Эдмунду.

— Да что говорить! — Фульберт вздохнул. — Так что перейдём прямо к твоему шифру. Расскажи мне подробнее, как он попал к тебе. Когда состаришься, такие рассказы можно вспоминать целыми днями, тогда чувствуешь, как здорово жить на свете.

Де Пейн рассказал о том, что было в Хедаде, а старик слушал, прикрыв глаза, покачиваясь на табурете и странно хмыкая в знак одобрения. Когда рыцарь завершил рассказ, Фульберт открыл глаза и пошептался с Гастангом, который подал ему потертую сумку для свитков. Фульберт вытряхнул на стол ее содержимое и передал де Пейну пергамент ассасинов.

— Любой шифр… извини, почти любой шифр построен на буквах алфавита, только сами буквы заменены цифрами. Существует множество разных вариантов. Например, единица может заменять букву «А», двойка — «Б» и так далее. Понятно, что порядок можно произвольно менять, но все равно его довольно несложно распознать. Этот же шифр не таков, и с ним пришлось повозиться, потому что Низам использовал не один, а целых четыре языка: греческий, латинский, норманнский французский и лингва-франка. Очень хитро! А потом он еще и порядок букв изменил.

— Но для чего?

— Он следовал законам гостеприимства, но хранил верность. И думается мне, господин мой, что он еще и испытывал к тебе симпатию — так мне кажется после всего того, что ты мне поведал. Он хотел предупредить тебя об опасности и в то же время не предать других. В конце концов он выразил свои подозрения посредством этого шифра — столь сложного, что ты мог и не суметь его прочитать.

— Значит, если бы я сумел прочитать записку, то это была бы воля Аллаха? — сообразил де Пейн.

— Совершенно верно. Разрешить такую загадку можно только по милости Божьей. — Фульберт взял лежавший на коленях лист пергамента. — Первая фраза написана на древнегреческом, это цитата из «Деяний апостолов». Я догадался по слову ketra , что значит «рожон».[125] Стих взят из рассказа об обращении Павла: «Трудно тебе идти против рожна».[126] — Старик оторвал взгляд от записей. — Это, думается мне, намек на твои собственные сомнения и колебания. Второе предложение, на латыни, взято из стиха римского поэта Ювенала — эту фразу великий Августин использовал в своей «Проповеди о воскресении». Стражам, приставленным к могиле Христа, велели говорить, что тело Его было похищено, а никакого воскресения из мертвых не было. Августин высмеял такие их утверждения, задав этот вопрос. В тексте сказано: «Quis custodiet ipsos custodes? Кто же будет сторожить самих сторожей?» В третьем предложении смешаны норманнский французский и лингва-франка. Это цитата из «Апокалипсиса»: «Встань и измерь храм Божий».[127] — Фульберт выпрямился и кончиками ледяных пальцев похлопал Эдмунда по щеке. — Один ты, господин мой, в силах понять, что это означает…

— Ты уверен, что так лучше?

Ричард Беррингтон, укрытый плащом с большим капюшоном, слегка подал влево своего могучего боевого коня и наклонился в седле, чтобы де Пейн смог пожать его руку в кольчужной рукавице.

— Совершенно уверен, Ричард, — улыбнулся ему в ответ де Пейн, потом кивнул Изабелле, восседавшей на смирной кобылке.

— Нам будет не хватать тебя, Эдмунд! — Майель, большую часть лица которого почти целиком закрывала широкая стрелка боевого шлема, передал капитану наёмников черно-белое знамя и подъехал ближе. — Нам будет не хватать тебя, — повторил он.

— Ничего подобного, — де Пейн крепко пожал руку своему побратиму. — Просто подтрунивать не над кем будет. — Он снова вгляделся в Беррингтона. — Вы направитесь прямиком в Борли, так ведь? А потом к себе домой, в поместье Брюэр в Линкольншире?

Беррингтон кивнул.

— Мы с Парменио останемся здесь. — Де Пейн указал рукой на генуэзца, стоящего в дверном проёме и укутанного плащом по самый нос из-за мороза. — С помощью Гастанга мы обыщем жилые дома вдоль реки. Я убежден, что Уокин поныне прячется где-то там! Если не найдем, я прекращу охоту. Ох, этот остров с его погодой! Пора мне возвращаться в Иерусалим. — Он усмехнулся. — Не может же Великий магистр ждать от нас чудес! — Он кивнул Беррингтону. — Но мы обязательно еще встретимся.

Кавалькада тронулась; подковы высекали искры из мостовой, позвякивали доспехи, скрипела сбруя. Изабелла махнула ему на прощание рукой в теплой перчатке. И вот всадники, направившиеся к городским воротам, превратились в смутные силуэты в неверном сероватом свете, а потом и вовсе растаяли за плотной пеленой тумана. Де Пейн прислушался к удаляющимся звукам, потом подошел к Парменио.

— Будешь завтракать, Эдмунд?

— Нет, пойду в свою келью. Скажи, что я занемог. Не хочу никаких визитов, не хочу, чтобы меня отвлекали.

— А почему все же ты остался на самом деле?

— Я хочу остаться здесь и продолжить поиски Уокина. Думаю, что смогу заманить его в ловушку.

— Ты мне доверяешь, Эдмунд?

— Как и ты мне.

Парменио прикусил губу.

— И долго мы здесь пробудем?

— Несколько дней. Если желаешь, ты в любую минуту можешь присоединиться к Беррингтону… — де Пейн оборвал фразу. Оглядел подворье, окутанное густым туманом. — Еще совсем немного, — пробормотал он чуть слышно. — А пока я хочу, чтобы мне никто не мешал. Я и раньше так поступал, когда готовился к посвящению в рыцари. Я хочу уединиться, поститься три дня, молиться, размышлять, в общем, укрепить свой дух. — Краем глаза он уловил выражение лица Парменио. — Да, трёхдневный пост. Он мне совершенно необходим.

Де Пейн закрылся в своей келье, покидая ее только по телесной нужде или чтобы отстоять заутреню. Он не принимал ни пищи, ни посетителей, не исключая и Гастанга. Подолгу стоял на коленях и читал нараспев псалмы. Пил одну воду и жевал черствый хлеб. Шепча слова молитвы Vetii Creatus Spiritus , он просил Бога помочь ему в открытии истины и ниспослать доказательства, способные превратить смущающие его ум подозрения в неоспоримые факты. Эдмунд попросил принести ему перо, чернильницу и пергамент. Он старательно записал все основные события, от убийства в Триполи вплоть до последнего покушения на него самого и Алиенору, записал и расшифровку таинственного послания, полученного им от ассасинов. И все это вместе указывало на ту единственную дорогу, которой ему надлежало следовать, со всеми вытекающими последствиями. И вновь он молился, освобождаясь от последних иллюзий, сосредотачивая все помыслы на стоящей перед ним задаче. Распростершись на ложе и уставив взгляд в потолок, он размышлял, время от времени проваливаясь в короткий сон. Пробуждаясь, плескал водой в лицо и разглядывал прибитое к стене распятие. Один вывод напрашивался совершенно неумолимо.

— Я вел себя, как младенец, — прошептал Эдмунд. — Точно, как младенец, которого накормили и оставили в темноте.

Наутро четвертого дня де Пейн выбрил голову, сбрил усы и бороду и полюбовался своим отражением в начищенном стальном диске.

— Совсем другой человек, — улыбнулся он самому себе. — Когда я был младенцем, — процитировал он слова святого Павла, — то по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем…[128]

Он отстоял заутреню, затем устроился в кухне и неспешно съел миску вкуснейшей овсянки и нежные пшеничные лепешки с маслом и медом. После этого отправил в город гонца, а сам пошел к Парменио. Удивленный наружностью рыцаря, тот без споров согласился ехать вместе с ним. Правда, он пытался порасспросить де Пейна, но рыцарь повернулся к нему спиной.

— Ты все еще не доверяешь мне, Эдмунд, — с упрёком сказал генуэзец.

— А ты, Парменио, разве ты мне все рассказал? — Де Пейн повернулся и навис над ним. — Увидим, увидим.

Рыцарь возвратился в свою келью. Проверил оружие и доспехи. Открыл потайной кармашек на перевязи и достал оттуда монеты червонного золота, отчеканенные в Палестине, переложил их в свой кошель и зашагал к воротам подворья. За ними толпились всегдашние торговцы, но были там и незнакомцы — отребье из мрачных переулков, с откинутыми капюшонами, напоминавшими складки кожи на шее ящерицы. Де Пейн прошел, будто не замечая их, сделав вид, что заинтересовался убогими столиками жестянщиков, затем быстро оглянулся — и перехватил устремленные на него взгляды этих типов, похожих на призраков с пустыми глазами. Удовлетворив свое любопытство, он возвратился на подворье и дождался прибытия коронера — как раз в полдень. Гастанг пошутил насчет монашеского вида Эдмунда и с большим вниманием выслушал его пожелания, а выслушав, шепотом возразил: такого быть не может! Тем не менее, коронер взял протянутые ему золотые и пообещал нанять отряд надежных людей. Как только он ушел, де Пейн занялся необходимыми приготовлениями. С Парменио он по-прежнему не откровенничал и держал генуэзца на расстоянии — то был лучший, единственно верный способ. Надо было обуздать гнев, бурливший в Эдмунде с той минуты, когда ему открылась собственная глупость, равно как и глупость других.

Четыре дня спустя они выехали с орденского подворья. Впереди по мощеному двору ехал Гастанг, за ним де Пейн, Парменио, шесть городских стражников в кафтанах синего и горчичного цветов и человек двадцать наемников, которым Гастанг заплатил золотом тамплиера. Это все были закаленные ветераны, на хороших конях с новой сбруей, со стальными шлемами поверх кольчужных шапочек, в кожаных панцирях со стальными пластинами. С луки седла у каждого свисала перевязь с мечом, а остальную кладь нагрузили на вьючных лошадей. Они держали путь на север, и пока они не выехали из шумного многолюдного города, перед глазами мельтешило целое море красок. Де Пейн не сомневался, что такая внушительная кавалькада неизбежно привлечет внимание, но это его мало беспокоило. Он готовился к поединку. Теперь он знал, кто его враг, и надеялся с Божьей помощью его одолеть. Перед отъездом он отстоял заутреню, потом затеплил свечи перед образом Богородицы и горячо помолился о тех несчастных, кто уже погиб, и о тех, кому еще предстоит погибнуть, прежде чем будет положен конец этому кошмару.

Де Пейн был рад тому, что занят настоящим делом, и остро воспринимал все происходящее вокруг. Они проехали мимо мрачной Ньюгейтской тюрьмы, близ которой безумец «беседовал» с болтающимся на виселице трупом. А рядом старик со старухой плясали под звуки волынки, на которой играл мальчик, — они надеялись заработать монетку или корку хлеба. Проехали мимо скопища уличных девок на перекрестке улочек, носивших подходящие названия: Туннель Любви и Лабиринт Сокровенных Пещерок. Поблизости стояли, заложив за пояс большие пальцы, сутенеры в шапках из крысиных шкурок; они шарили взглядами то по своим подопечным, то по возможным клиентам. У входа в харчевню «Заплечных дел мастер» стояла клетка с умалишенным: привратник тыкал ему под ребра палкой, и тот плясал на потеху прохожим. Неподалеку стоял разносчик воды, забитый в колодки, с повешенным на шею колокольчиком: его уличили в продаже грязной воды. Все это примечал острым глазом де Пейн, не выпуская из памяти лицо человека, встретившегося за три улицы до того, а еще и смутную фигуру, скрывавшуюся в тени, когда они выезжали с орденского подворья. Эдмунд поднял голову и встретился взглядом с человеком, смотревшим на него из открытого окна харчевни. Глаза незнакомца были затенены капюшоном, отчего он напоминал филина. Рыцарь был уверен, что уже видел где-то этого человека — впрочем, что за беда? Дело шло к развязке, а его надежно защищал Гастанг с нанятым отрядом.

Так они ехали все дальше и дальше, приостановившись лишь тогда, когда их путь пересекли повозки бродячих актеров — такие труппы теперь разъезжали от одной приходской церкви к другой, давая представления на сюжет Страстей Господних. Актёры в повозках были уже наряжены для предстоящего действа: Ирод в ярко-оранжевом парике, с такими же усами и бородой; римские солдаты в кожаных доспехах шли за повозкой, полной ангелов в грязно-белых балахонах, с золотистыми шнурами в волосах; дальше ехала Саломея, держа блюдо с отрубленной головой Иоанна Крестителя — с головы капала кровь. Лишь только повозки освободили дорогу, кавалькада продолжила путь к воротам Олдгейт и дальше, на старую римскую дорогу, ведущую на север, в графство Эссекс. Скакали быстро, целеустремленно, не обращая внимания на стужу. Поля по обе стороны дороги покрывал искрящийся лед. Меж чёрных голых ветвей деревьев, на которых густо сидели такие же черные вороны, вились серебристо-серые клубы тумана. Отряд галопом проносился через темные промозглые деревушки, настрадавшиеся и от жестокостей войны, и от безжалостной зимы. Из хижин, выпрашивая кусок хлеба, выползали крестьяне с посеревшими лицами, с отрешенными взглядами. Встречались всадникам и церкви, двери которых были сорваны с петель, а вдали они разглядели поднимающийся к небу зловещий столб черного дыма. Но было и нечто новое. Де Пейн улавливал перемены не только в погоде — уже пробивались из земли живучие ростки первых весенних цветов, — но и в том, что появились признаки наступившего мира. На дорогах не было колонн марширующих воинов, зато хватало купцов и коробейников, лудильщиков и пилигримов. Поля были вспаханы. Катились по большим трактам телеги со всякой снедью. Проносились на выносливых скакунах королевские гонцы. Открылись харчевни и постоялые дворы. На перекрестках дорог, на рынках, с церковных папертей и у древних святилищ оглашали манифест Генриха Плантагенета о мире. Гастанг шепотом сообщил, что король Стефан занемог, он при смерти, а единственный оставшийся сын его, Вильям, прикован к постели: он непонятно как свалился с коня и сломал ногу, катаясь в предместьях Кентербери. Так что на сегодняшний день Генрих, несомненно, набирал силу.

Они расположились на очередной ночлег в небольшом монастыре, где благочестивые братья с радостью предложили им за умеренную плату ужин и кров в гостевом доме, а на следующее утро, ближе к полудню, отряд уже подъезжал к Борли. Барский дом стоял на небольшом холме, окруженный палисадом и сухим рвом, с внутренней стороны которого был насыпан земляной вал. Въездные ворота покосились, а парадный двор был завален мусором, черепками горшков, обломками сундуков и комодов. Полуживые куры клевали что-то на земле, с загаженных насестов то и дело взлетали голуби, а у затянутого тиной пруда гоготали гуси. Сам дом явно был выстроен на месте прежнего каменного жилища — на старом фундаменте были возведены стены из оштукатуренных бревен. Теперь эта постройка понемногу разрушалась. Дверь висела на кожаных петлях, оконные ставни вообще были сорваны, а в покатой соломенной крыше зияли прорехи.

Де Пейн спешился и вошел в темную прихожую. Отвратительное зловоние заставляло сдерживать дыхание, а покрытые слоем грязи стены оскорбляли взор. Рыцарь подавил внезапную дрожь. Было во всем этом нечто, навевавшее невыразимый ужас, словно в глубине мрачного запущенного дома затаилось зло. То же самое чувство испытали и Гастанг, и Парменио. Никто не захотел оставаться внутри, все вышли на свежий морозный воздух.

— Странно, — произнес де Пейн. — Укрепленный особняк так запущен и заброшен, и это в военное время!

Наверняка здесь должны были укрываться люди: крестьяне, преступники, наконец. — Он попросил воинов обыскать надворные постройки.

— А что мы здесь ищем-то? — спросил Гастанг.

— Что-либо странное, — ответил де Пейн. — Что-то такое, чего здесь быть не должно.

Воины отряда с шутками и прибаутками бросились выполнять приказ, довольные, что уже не надо трястись по обледеневшим дорогам, но по мере поисков настроение этих закаленных бойцов стало быстро меняться. Ими овладело беспокойство, желание побыстрее убраться отсюда; они стали громко обсуждать, где разбить лагерь для ночлега. Обыск дворов и построек продолжался, и вот один воин подбежал к де Пейну, ожидавшему у надвратной башни.

— Здесь недавно кто-то побывал. — Наемник махнул рукой в противоположную сторону двора. — В конюшне свежий навоз. А в маленькой кухоньке остатки обеда.

— Это Беррингтон и Майель, — чуть слышно сказал де Пейн. — Должно быть, они здесь ночевали.

Быстрым шагом подошел Парменио и потянул де Пейна за плащ.

— Идем! Я тебе кое-что покажу.

Они прошли через весь двор к маленькой часовне, точнее сказать, это был обычный амбар с пристроенной звонницей. Это строение с узкими, как бойницы, окошками и могучими потолочными балками почернело от времени, каменные плиты пола наполовину стерлись. Гулкое эхо жило в этом унылом месте среди населяющих его призраков. Парменио уже зажег взятые из привезенных запасов свечи и фонари. Свет, однако, был бессилен развеять царившее здесь уныние, позволяя рассмотреть лишь облупившиеся настенные фрески и картины с растрескавшейся краской. Генуэзец провел Эдмунда в полукруглое святилище, сложенное из кое-как обожжённого кирпича, пол которого, однако, был выложен плиткой. В центре возвышался деревянный алтарь. Парменио отодвинул его и поставил на пол две свечи, что позволяло рассмотреть черные пятна на полу.

— Костер разводили, — прошептал Парменио, — и совсем недавно. Жгли дерево и древесный уголь, и вот, посмотри… — Он поднёс свечу к одной из стен и указал пальцем на темное пятно у ее основания.

— Кровь, вне всяких сомнений.

Де Пейн опустился на корточки.

— Здесь были Майель и Беррингтон, — сказал Парменио.

— И с ними, — невесело усмехнулся рыцарь, — сам Уокин.


ДЕ МАНДЕВИЛЬ ПОВЕРГ В ХАОС ВСЕ КОРОЛЕВСТВО, ПОВСЮДУ СЕЯ СМЕРТЬ И РАЗРУШЕНИЯ И НЕ ЩАДЯ НИ ЖЕНЩИН, НИ ДУХОВНЫХ ЛИЦ | Тёмный рыцарь | ФОРТУНА ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ПОКАЗАЛА СЕБЯ КАПРИЗНОЙ И ПЕРЕМЕНЧИВОЙ ПО ОТНОШЕНИЮ К ОБЕИМ СТОРОНАМ…