home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



56


За ночь выдался один-единственный час, когда небо очистилось и холодные южные звезды открылись ему на своих чуждых курсах. Рядом с Южным Крестом хорошо просматривалось созвездие Скорпиона, и он решил определить угол на Антарес. Браун то терял его, то вновь находил. Каждое содрогание плеча вынуждало его рыскать по созвездиям. В конце концов ему все же удалось привести звезду Антарес к горизонту. В молодости он хорошо владел астронавигацией, зная больше названий и параметров звезд, чем кто-либо другой.

Без особой уверенности Браун рассчитал, что находится в точке, примерно соответствующей сорока девяти градусам южной широты и девятнадцати градусам восточной долготы. Ни адмиралтейские карты, ни карты Гидрографической службы не показывали, что здесь имеется какой-либо остров.

Когда рассвело, он выпил немного сока и уселся за штурманский стол. Приняв за начало отсчета свою ночную засечку, он наградил себя ветром в тридцать узлов и средней скоростью движения чуть больше девяти. При таком темпе он делал бы двести пятьдесят миль в сутки и тысячу семьсот пятьдесят миль в неделю.

Когда он заносил в журнал свое ложное местоположение на следующий день, его охватил страх. Не от того, что эта отметка была ложной, а от того, что она обозначала непрожитое еще время. После этого работа пошла довольно легко. Получив точку счисления пути, определил по справочнику расчетное и истинное склонения. Истинное — для его ложного положения. По этим величинам нанес точку пересечения и провел линию положения. Работать на якорной стоянке, когда тебя не болтало, было приятно.

Чтобы разметить недельный путь, потребовался целый день. Когда заносил отметки в бортовой журнал, Оуэн подумал, что ему придется измыслить погоду в каждой из этих точек. И не только погоду, но и мелкие инциденты, якобы имевшие место. Перехлесты, сломанные стеньги, порванные оттяжки, перетершиеся фалы, рифы, срезанные, болты и заклиненные лебедки. И, конечно же, все это должно сопровождаться подходящими размышлениями — не какими-нибудь там причудливыми терзаниями воспаленного воображения, а полезными и здравыми умозаключениями, которые будут вдохновлять счастливых энтузиастов во всем мире. Ему придется изобрести совершенно другой мир и поместить в него свое усовершенствованное «я». А самому тем временем надо будет скрываться в реальном мире, будучи таким, каким его сделали обстоятельства.

Браун даже удивился самому себе — так у него получались мнимые углы и местоположения, так быстро и просто придумывались убедительные детали воображаемого путешествия. Это было намного легче, чем воспроизводить то, что происходит на самом деле, даже в грубом приближении. Казалось, он, сам того не ведая, нащупал некий принцип существования. От этих занятий он приходил во все большее возбуждение. Когда стремительно и живо придуманное недельное плавание осталось позади, ему неожиданно захотелось почувствовать себя хозяином открытого им острова. До того момента, когда спутниковая система слежения возобновит свою работу, оставалось еще несколько часов. Он надел арктический комбинезон для ненастной погоды и вышел на палубу.

Над гребнем хребта тянулась голубая полоска ясного неба, в которой проглядывало солнце. Все остальное пространство над головой было затянуто мрачными тучами. Ледяные порывы ветра чередовались с теплыми. Взяв камеру, свайку и маску для ныряния, он забрался в надувную лодку и отвалил от яхты.

Оуэн ступил на берег, где под ногами оглушительно шуршала разъезжавшаяся галька. Неподалеку, там, где к острову подступал океан, огромные волны бились о каменистый берег и с шипением откатывались назад. Порывистый ветер с разных сторон доносил птичий гомон. Увязая в гальке и соскальзывая вместе с оползнями, он потащился к более твердой почве. Диск солнца алел над водой и покрытыми льдом вершинами. Он надел солнцезащитные очки.

Путь к океану оказался нелегким, ибо проходил через вулканический хребет высотой с четверть мили, представлявший собой язык застывшей лавы. Его хрупкая черная поверхность была усеяна острыми, как бритва, выступами, глубокими разломами, пустотами и вздувшимися окаменелостями. Скалы казались Брауну отлитыми в аду и застывшими в разгаре бури. Продвижение было опасным. Однажды он упал и поранил себе руки.

Ближе к океану берег был покрыт черным песком, мелким, как пыль, в котором ноги увязали по щиколотку. Продвигаясь к обрывистой кромке берега, он впервые почувствовал себя свободным. "Морская стихия", — думал он и повторял шепотом эти слова. Огромные волны, накатывавшие с океана, во всю мощь демонстрировали свою убийственную силу. Бросаясь на камни с ожесточенностью дикого животного, они вздымались и словно бы удваивали свою силу в последнем накате. Достаточно было только увидеть их — от этой мощи перехватывало дыхание и становилось не по себе. Каждая волна рассыпалась градом осколков, и, приближаясь, Браун ощущал на своем лице не только ледяные брызги, но и каменную крошку с песком, забивавшим глаза. Все это заставило его вспомнить, что он не герой романа и что океан стал ему тюрьмой, а не дорогой к дому. Это зрелище перевернуло все его нутро, он свалился на песок и не смог сдержать рвоту.

Лежа на песке, он увидел птиц и догадался, что это исходивший от них запах, а не океан вызвал у него тошноту. Тысячи птиц сидели рядом с ним, на краю песчаной полосы. У них были черные глаза-бусинки и ярко-желтые грудки, на которых солнце и водяная пыль океана создавали бесчисленные радуги. Он поднялся и, ступая по песку, направился к ним.

Пингвины окружили его, как колосья пшеницы в поле. Почва под ногами была скользкой от бурых водорослей и помета. Зловоние было такое, что хоть зажимай нос. Пингвины расступились, давая ему дорогу. Пока они не угомонились, в ушах стояло сплошное кваканье, эхом разносившееся среди скал. Стоя с протестантской чопорностью на своем каменном острове под низко нависшим черным небом, птицы являли собой забавное зрелище. Над самым горизонтом, словно отражаясь в большом зеркале секстанта, сиял краешек солнца. "Все имеет свое измерение, — думал Браун, — все, что я вижу". Солнечные лучи играли на грудках пингвинов тысячами красок.

Впереди него, на пингвиньем берегу, в лучах солнца виднелось что-то белое. Лед, подумал он вначале. Но, подобравшись ближе, разглядел, что это был не лед. То, чем это могло быть, ставило его в тупик. На первый взгляд оно показалось ему чем-то бессмысленным и бесформенным. Но при более близком рассмотрении оно принимало формы, чем-то знакомые ему. На мгновение его внимание отвлекло зрелище молодого пингвина, осаждаемого поморниками. Пингвин терпел бедствие в одиночестве. В радиусе десяти футов вокруг него никого не было. Ни одна из птиц не подходила ближе. Он был без глаз, хотя и вытягивал шею и силился взглянуть в небо. Одно его кожистое крыло было задрано в жалком гневе на мир, а другое, окровавленное и изувеченное, бессильно распласталось на земле. А сверху кружили хищные чайки. Каждую минуту из круга с криком срывалась и пикировала очередная хищница, чтобы вырвать из тела умирающей птицы кусок мяса. Браун отвернулся и закрыл тыльной стороной ладони глаза от ярких лучей. "Сейчас мне нужна та миссионерша, — подумал он, — чтобы сделать из этого зрелища историю. Матушка Кэри пестует своих цыплят. Божьи воробышки нападают прямо на глазах. Создания, которым природа по какой-то таинственной причине отказала в полете, по частям уносятся в небо в виде кусков мяса".

Теперь Браун видел, что впереди него, выбеленные морем и солнцем, белели на берегу китовые кости. Среди них, как жители города, важно расхаживали пингвины. Он пошел быстрее, опираясь для равновесия на свайку.

Здесь были плавниковые кости, похожие на крылья без обшивки; позвонки размером с голову; челюсти, полные зубов неправильной формы величиной с кулак. Грудные клетки с пятифутовыми ребрами лежали, как ярусы стилизованной тюрьмы, поднимаясь на недосягаемую высоту. Полоса костей тянулась на целую милю и терялась в конце бухты. Вначале Браун был шокирован, словно натолкнулся на что-то мерзкое или скандальное. Но красота зрелища, упорядоченность и выразительность чистых и сухих костей привели его в состояние покоя.

Он двинулся дальше и за следующим поворотом увидел на берегу какие-то черные башенки. Это были огромные котлы на треногах. Вокруг валялись закопченные камни и кости. Видно, в этой котловине когда-то бушевал пожар.

В нескольких сотнях ярдов от берега стоял черный металлический сарай. Приблизившись, Браун увидел, что он покрыт сажей. Он остановился и уставился на стены сарая, силясь понять смысл начертанных на них слов:

"ОНИОНХЭД. ХОББ. ТРЕМАДЖИСТЕР. СЕМЬ ДУХОВ"

Под ними были изображены трезубец и трехцветный флаг какой-то страны, который Браун, неплохо разбиравшийся в национальной символике, не смог опознать. Здесь же были нарисованы кое-какие знаки семафорной азбуки, а также половые органы и странно улыбающиеся рожицы.

Налетевший порыв капризного ветра загремел металлической крышей. Одна из искривленных стен запела на манер музыкальной пилы. По земле заметались какие-то фигурки. «Крысы», — подумал он, заметив серо-коричневое мелькание, но, присмотревшись, увидел, что это небольшие нелетающие птицы, похожие на ощипанных пингвинов. "Кажется, они называются водяные пастушки", — вспомнил он.

На земле валялась палка, покрытая высохшей белой краской, и он поднял ее, намереваясь написать что-нибудь на стене, чтобы оставить свой след. Но краска на палке осыпалась, и писать было нечем. "Будь верен мечтам своей молодости", — подумал он и слово за словом вывел это на черной стене сарая белой палкой, хотя она почти не оставляла никаких следов:

"БУДЬ ВЕРЕН МЕЧТАМ СВОЕЙ МОЛОДОСТИ"

Внутри сарая вой ветра был оглушительным. Проржавевший пол закоптился до черноты. В углу стояла пустая бутылка из-под австралийского бренди.

Выйдя из сарая, он увидел еще одно строение, которого не заметил раньше, — приземистый двухэтажный дом, укрывшийся от ветра за холмом. Рядом была огороженная забором площадка, которая могла служить собачьим двориком или чем-то другим, может быть, огородом. Защитный холм, неестественно круглый, порос грубой желтой травой. Он пошел к дому по каменистому и незаметному для глаза подъему. Дом был сложен из бревен, которые, обгорев, превратились в уголь, но каким-то образом продолжали сохранять свою форму.

Входом дом был обращен к лагуне, в которой Браун стал на якорь. Обуглившийся балкон каким-то чудом не обрушивался под собственной тяжестью. Дверь отсутствовала, и он уже собирался войти внутрь, но тут его глаз уловил яркий всплеск, подобный мелькнувшему флагу. Обернувшись в сторону океана, он увидел цветную материю в легких складках. Ветер нес яркое шелковое платье, раздувая его, как парус, и создавая впечатление находящейся в нем плоти. И вдруг он осознал, что видит женщину. Она тут же исчезла, но он мог явственно представить ее лицо и хмурый взгляд синих глаз.

В первой комнате дома стоял полумрак. Окна были заколочены досками. Стены покрывал грибок, а в каждом углу висела вековая паутина. Свет проникал сюда только через вход. Из полумрака показались две странные маленькие птички и уставились на него с удивлением. Почему-то здесь не пахло гарью. Под ногами лежал толстый слой песчаника.

После сияния антарктического солнца глаза его не сразу привыкли к полумраку. Приглядевшись, он увидел за первой комнатой вторую. Дверь, ведущая в нее, была распахнута. За дверью в коридоре начиналась лестница. По ней он поднялся на второй этаж и оказался почти в полной темноте. Сразу перед собой он разглядел еще одну дверь, из-под которой пробивался свет. Все было смутно знакомо, словно он уже был когда-то в подобном месте.

Он открыл дверь и увидел окно, обращенное пустотой в океан. В его обрамлении находился тот же полудиск солнца, который он наблюдал несколько часов назад над горизонтом. "Такого не может быть, — мелькнуло в голове, — чтобы солнце зависло во времени". Брауна охватил страх. Он осторожно переводил дыхание. Как солнце могло так затаиться здесь? Оно что, сыщик или просто шутник? Видение напомнило ему о том, что он вольно обошелся со временем и поместил себя там, где на самом деле не был. "Это разрывы непрерывности", — подумалось ему.

Постепенно он разглядел, что часть комнаты недоступна для повисшего в окне солнца. Она была огромная, с высоким потолком. В одном из ее темных углов стояло нечто, похожее на старомодное кресло-качалку с высокой спинкой. Там кучей лежали старые стеганые одеяла. Ему показалось, что среди вороха одеял он видит заплетенные в косу человеческие волосы, и сразу на смену его беспокойству пришло сексуальное возбуждение.

Лихорадочный позыв дрожью пробежал по телу. Под ключицей сильно бился пульс. В глазах потемнело от прилива внезапных эмоций, похожих на страстное влечение к любимой и ожидание чего-то необыкновенного. Он заподозрил, что в комнате кто-то есть.

— Кто здесь?

В воздухе вокруг него неожиданно поплыл тонкий аромат и зазвучал бой часов. Возникло ощущение, что он играет в какую-то старую игру. Игроки были знакомыми и желанными, но во всем этом присутствовал какой-то оттенок конфликта и преследования. Слышалась насмешливая и оживленная музыка. Панические моцартовские напевы.

— Кто здесь? — снова спросил он, улыбаясь.

Звук его настойчивого голоса повис в воздухе. По полу расползались щупальца первых сумерек. Он почувствовал, что его будто призывают к галантности или к разуму. Полагая, что в комнате с ним находится женщина, он принялся провозглашать свою вечную любовь. В какой-то момент ему показалось, что она пытается предупредить его, что она совсем не такая пристойная и сдержанная, как он думает. Но он не придал этому значения. Он плакал и размахивал руками. Тени, легкая музыка — все говорило о том, что она была женщиной не его круга, слишком похотлива, бесстыдна и развязна.

Он решил, что видение вызвано игрой света, вспыхнувшей чувственностью и атмосферой призрачности, обычной в старых домах. Сквозняки сливались в женский шепот. Ветер наполнялся голосами.

— Гардемарин Браун.

— Нет такого.

Браун был уверен, что здесь нет никого. Он осторожно взглянул на солнце, так странно повисшее в окне, на самой кромке неба. Оно усиливало иллюзию. Он разговаривал с пригрезившимся видением, которое по ошибке принял за свою жену, уговаривавшую его остаться.

Решив воспользоваться старым морским принципом, он выставил вперед ладонь и описал по часовой стрелке полукруг от горизонта до горизонта. Полный порядок. При определении относительного движения тел всегда необходимо держать в голове их курсы. Все, что двигалось по часовой стрелке, двигалось правильно. Это был священный закон.

Он считал, что идет вокруг земли сообразно движению солнца и звезд. Именно такой круговорот является истинным и очевидным продвижением.

— Посмотри, что связывает меня с ними, — сказал он иллюзорной женщине, имея в виду своих жену и дочь.

На его теле были костяные крючья, продетые в мышцы, чтобы он мог свободно раскачиваться. Невидимые нити притягивали его к мачте, центральному полюсу, земной оси. Он раскачивался в правом круговороте под разными углами к голубому горизонту, поддерживаемый своими надежными крючьями. Нити стонали, стоило ему лишь слегка отклониться от своего курса. Сам он пел во власти своих крючьев и радовался этому плену, испытывая ликование на крутых поворотах и виражах. Рациональный, алгоритмический танец солнца. Такой была любовь.

"Я разбогатею на земле Японии, — говорил себе Браун, — доставив туда свои прелестные шелка и янтарь". Так думали многие до него.

Неожиданно Браун со всей ясностью ощутил, что он здесь один и что ему лучше убраться из этого знакомого дома. Галлюцинации, эту неотъемлемую часть любого одиночного плавания, иногда очень трудно отделить от подлинного проникновения в свою сущность, которое становится возможным только в море. Иногда за это удовольствие приходится дорого расплачиваться.

В следующей бухте он опять обнаружил кости и еще кое-что знакомое. На камнях в кольцах ржавой проволоки среди хаоса вентиляционных колен, клепаных дымовых труб и чугунных котлов валялся древний паровой брашпиль.

После этого он повернул назад. Завидев обугленный дом, остановился на секунду и с беспокойством посмотрел на окно второго этажа. Ему хотелось, чтобы там показался кто-то, но в то же время он страшился увидеть ее. "Это типично для него, — мелькнуло в голове, — бояться того, чего хотел".

Эта мысль заставила его задуматься над тем, что он узнал о себе. Вообще-то он знал о себе такое, о чем не осмеливался размышлять. Неужели каждому приходится что-то скрывать?

Ноша была тяжелой, и каждый день добавлял к ней еще груза. Каждый час приносил свои неприятные открытия. Чем дольше все это тянулось, тем сильнее давила тяжесть уверток и отговорок. Необходимо было жить, а затем оправдывать и уравновешивать воображаемое и действительное. Необходимо было воспринимать жизнь такой, какая она есть, и в то же время как-то приводить ее в соответствие со своими представлениями.

Браун остановился и обернулся на дом. Он сильно устал и был готов заснуть на ходу. "Как было бы спокойно, — подумал он, — если бы можно было положить себя с одной стороны, а все свои мысли оставить на другой". Взглянув на горизонт еще раз, он, к своему огромному облегчению, увидел, что солнце наконец село.



предыдущая глава | Перейти грань | cледующая глава