home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



60


Браун регулярно вел бортовые журналы: в один записывал свои фантазии, в другой — то, что видел на берегу. Иногда ему казалось, что он держит курс на Азорские острова. Периоды сильного воодушевления сменялись приступами апатии. Погода на северных курсах стояла великолепная, и он все вечера проводил на палубе, наблюдая звезды. В черном субтропическом небе пролетали метеориты, оставляя за собой яркие полосы света. В мыслях он продолжал идти вокруг света, деловито заполняя ложный журнал и посылая через Дикого Макса сообщения о своем местонахождении.

Макс продолжал развлекать его на морзянке.

— Слышал о физике-ядерщике, который поджарил слишком много ионов, наглотался урана и подцепил атомную болезнь?

— HL, — передал Браун.

В шуме ветра и плещущихся парусов он слышал смутно знакомые голоса, и временами ему казалось, что те, кому они принадлежали, были здесь, на яхте. Но такое случалось редко, и вообще-то он знал, что вокруг никого нет.

"Записывай свои мысли", — внушал он себе. Ветер нашептывал: "Запоминай каждую деталь".

Иногда ему казалось, что все можно было бы объяснить. Любое оправдание будет принято, если он не станет предъявлять свои претензии на победу, и тогда он мог бы вернуться к той жизни, которую оставил. Но беда была в том, что та жизнь все больше и больше представлялась ему неприемлемой. В ней не было места для него.

Однажды он пересек сороковую параллель и оказался в нескольких сотнях миль восточнее острова Тристан-да-Кунья. И, хотя согласно официальным сведениям, его яхта была далеко отсюда, в центральной части Тихого океана, он занес приятную здешнюю погоду в ложный журнал.

Океан удивлял необыкновенно глубокими оттенками голубизны, и почти таким же голубым было небо. Мимо проносились стаи летающих рыб. На западе, там, где должен был находиться остров, высилась огромная пирамида туч.

Вновь оказавшись под теплым солнцем, он ощущал всепоглощающую тоску по невиновности и правдивости. Невозможно было поверить, что они навсегда утрачены для него. Вечером появился буревестник. Ночью Браун слушал миссионерскую станцию:

— Итак, силки расставлены вокруг тебя, — сообщила английская леди, — и внезапный страх вдруг охватывает тебя.

— Или темнота темнее ночи, и толща воды покрывает тебя.

— Разве не Бог в вышине небес? И вот ты уже вознесся к звездам. Как высоко они над землей!

— И ты говоришь, как Бог может знать? Как может Он видеть сквозь темные тучи?

— Плотные тучи лишь скрывают Его, не мешая Ему видеть, когда Он совершает свой путь на небесах.

И Браун понял, что он раскрыт. Раскрыт до мельчайших деталей своих снов. Перед глазами возник берег, где не было теней. Со стороны солнца заходили чайки. Силки напоминали крабов, чья возня тогда вызвала у него галлюцинации. Страх означал утрату реальности, которую нельзя вернуть, если откажешься делить ее со всеми. Звезды символизировали обман.

Макс слал очередные смешки:

— Вот будет потеха, — сказал летчик, — когда узнают, что я вовсе не летчик, да еще и слепой.

Записывая сообщение, Браун почувствовал, что его озарило, и запросил радиосвязь в телефонном режиме на частоте 29,871 мегагерца.

— Виски Зулу Зулу один Майн восемь семь три, Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три, говорит Зулу Ромео Альфа один Джульет пять шесть три, прием. Милости просим, — с резвостью базарного зазывалы выкрикивал Макс.

— Зулу Ромео Альфа один Джульет пять шесть три, — ответил Браун, — это Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три. У меня есть вопрос, Макс. Прием.

— Валяй. Прием.

— Я догадываюсь, что ты слепой. Я прав? Прием.

— Подтверждаю, — ответил юноша.

— Я это знал. — Браун торжествовал.

— Большое спасибо. Откуда? Прием.

— Я знаю больше того, что я знаю, — объяснил Браун и почувствовал неловкость за свое ликование. — Сколько тебе лет?

— Шестнадцать. Прием.

— Слепой от рождения?

— Последнее неверно. Ослеп в возрасте одиннадцати лет. Упал с мотоцикла. Прием.

Мысль о молодом Максе, переговаривавшемся с миром из своей темноты, завладела воображением Брауна.

— Знаешь, что такое камбала? — спрашивал Макс. — Это рыба, которая переспала с китом. Знаешь, что такое свинец? Это муж свиньи.

— Очень интересно.

— Понравилось? Прием.

— Да, шутки отличные. Обхохочешься.

— В шахматы играешь? — спросил Макс. — Прием.

— Знаю, как надо ходить.

— Знаешь только, как ходят фигуры? И всего-то? Прием.

— Думаю, с меня достаточно.

— Подружка есть? Прием.

— Есть.

На частоте появилась помеха, но ему удалось разобрать слово "фотография".

— Да, — ответил он. — Где-то завалялась фотография.

"Где-то завалялась" у него фотография Энн.

— Макс, — спросил Браун, — зачем ты коллекционируешь шахматы, если ты не можешь видеть их?

Макс встревожился.

— Виски Зулу Зулу один Майк восемь семь три, прошу соблюдать порядок радиообмена. Прием.

— Почему шахматы?

— Мне нравятся шахматы. Я люблю изящные вещицы. Прием.

— А монеты?

— Монеты гладкие. У них есть ребра. У них есть углубления. Прием.

— Послушай, — телеграфировал Браун, — нам надо и дальше поддерживать контакт.

— Контакт! — выкрикнул Дикий Макс. — Я понял. Конец связи.

Позднее Браун обнаружил, что после небольшого натаскивания Макса можно было использовать в качестве штурманского справочника для построения линий положения. Однажды в своем нетерпении продвинуться как можно дальше на бумаге он продержал его без сна целые сутки. И пожалел об этом.

— Сон — это важное дело, — сообщил он Максу. — Ты счастливчик.

— Все спят, — заметил Макс.

— Только не я, — возразил Браун.

Через несколько дней переговоров Браун стал размышлять вслух, сможет ли Макс когда-нибудь вновь обрести зрение. Макс ненадолго прервал связь.

— Я могу передавать только в телеграфном режиме, — сообщил ему Макс на следующий день. — Это все мои предки. Они не хотят, чтобы я разговаривал с тобой.

Он научился называть своих родителей «предками», переговариваясь с подростками-радиолюбителями из Америки, большинство которых тоже были слепыми.

— Я понимаю, — согласился Браун.

Но на следующий день он опять связался с Максом:

— Послушай, я хочу, чтобы ты ретранслировал мой телефонный разговор.

Он дал Максу номер своего телефона в Коннектикуте, и тот, в свою очередь, передал его своему приятелю в Нью-Джерси. Браун услышал голос жены. Слышалась также приглушенная музыка, похожая на современный джаз. Оказалось, что он совершенно не способен представить себе ее жизнь. Не произнеся ни слова, он выключил свой передатчик.

Однажды вечером на палубе он вдруг подумал о возвращении. Он только что слушал абсурдную болтовню Даффи о публичных выступлениях и рекламных поездках. Браун прервал связь, сославшись на технические неполадки.

У него не было ни малейшего желания путешествовать и возить по свету свои тайны. Теперь он был полностью занят тем, что учился жить во Вселенной. Необычности, где ни одно действие и ни одна мысль не имели определенной связи друг с другом и где ни одно слово не имело точного значения. Необычность имела свои прелести, но мешала сосредоточиться.

Интереснее всего ночная необычность, когда ее можно наблюдать на звездном небе. Можно было разобщать и перетасовывать целые созвездия. Созерцание звезд спасало от голосов и галлюцинаций, вроде тех, что породили крабы.

Однажды ночью, во время настоящего звездопада, Дикий Макс прислал ему таинственное сообщение:

— Лучше путешествовать с надеждой, чем возвращаться.

— Последнее понял, — просигнализировал ему Браун.

"Как это красиво и правильно", — думал Браун. Даже самые старые пословицы приобретают совершенно иные значения, когда их рассматриваешь в свете необычности. Так надежда превращалась в противоположность возможности. Совершенство — это всегда нечто, близкое к небытию.

Голову стали осаждать мысли о слепоте. Другой звездной ночью он ощутил желание забыть порядок расположения звезд на небе, чтобы эта иллюзия не отвлекала его от необычности. Может быть, слепота была бы выходом для него? Но он знал, что, даже если бы он был слепым, во мраке его черепа все равно зародились бы звезды. У сознания всегда обнаруживается третий глаз, ищущий что-то сияющее, чтобы человек мог благоговейно склониться перед ним. Всегда нужно, чтобы было за что уцепиться.

— Пусть бы я был слепым, — взмолился он, подразумевая под слепотой свободу, и прислушался к ветру, словно ожидая ответа.



предыдущая глава | Перейти грань | cледующая глава