home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава девятая

Мать Джерри умерла весной. После ее возвращения из больницы они всегда сидели с ней по ночам — его отец, кто-нибудь из дядьев и теток, сам Джерри. Последнюю неделю они непрерывно сменяли друг друга, вымотанные и онемевшие от горя. Врачи в больнице сделали все, что могли, и отправили ее домой умирать. Она очень любила свой дом, всегда с ним возилась — то переклеивала обои, то красила, то заново полировала мебель. «Дайте мне двадцать таких работниц, я открою маленькую фабрику и стану миллионером», — шутил, бывало, его отец. А потом она заболела. И умерла. Смотреть, как она увядает, видеть, как исчезает ее красота, наблюдать за тем, как ужасно меняются ее лицо и тело, — это было для Джерри чересчур тяжелым испытанием, и он иногда ускользал из ее спальни, стыдясь своей слабости, избегая отца. Джерри хотелось быть таким же сильным, как отец, всегда владеть собой, скрывать свою растерянность и печаль. Когда мать наконец умерла — внезапно, в полчетвертого дня, расставшись с жизнью тихо, без единого звука, — Джерри был вне себя от ярости; он и у гроба стоял, раздираемый молчаливым гневом. Его бесило то, как недуг истерзал ее. Бесило, что он ничего не мог сделать ради ее спасения. Его ярость была такой острой и глубокой, что подавила скорбь. Ему хотелось орать во весь голос, опрокидывать здания, ломать деревья, хотелось обрушиться на весь мир, разнести на куски всю планету. Но вместо всего этого он только лежал без сна в темноте, думая о том, что видел там, в похоронном зале, — уже не мать, а вдруг заменившую ее вещь, бледную и холодную.

Его отец в эти страшные дни превратился в незнакомца, он двигался и действовал как сомнамбула, как марионетка, послушная невидимым нитям. Джерри чувствовал себя безнадежно покинутым, внутри у него все сжалось в тугой комок. Даже на кладбище они стояли порознь — разделенные огромным расстоянием, хотя вроде бы бок о бок. Но не касаясь друг друга. А потом, под конец службы, когда они повернулись, чтобы уйти, Джерри внезапно очутился в объятиях своего отца, притиснутый лицом к его телу, и замер, вдыхая запах сигаретного табака и легкий аромат мятного зубного эликсира, этот знакомый запах, который и был его отцом. Там, на кладбище, прижавшись друг к другу, охваченные чувством общей печали и утраты, они оба не сдержали слез. Джерри не знал, где кончаются отцовские слезы и начинаются его собственные. Они плакали не стыдясь, подчиняясь безымянной потребности, а после рука об руку пошли к дожидающемуся их автомобилю. Жаркий ком гнева распустился, растаял, и по дороге домой Джерри осознал, что на его месте появилось нечто гораздо худшее — пустота, зияющий провал, словно дыра в груди.

Это был последний момент близости, который они пережили с отцом. Потом началась рутина — для него школа, для отца работа, — и они оба окунулись в нее с головой. Отец продал дом, и они переехали в съемную квартиру, где не прятались по углам воспоминания.

Большую часть лета Джерри провел в Канаде, на ферме у дальнего родственника. Он с готовностью взялся помогать хозяевам, надеясь к осени подкачать мышцы для Тринити с ее футболом. В этом маленьком канадском городишке родилась его мать. Было что-то утешительное в том, чтобы гулять по его узким улочкам, по которым еще девчонкой гуляла она. В конце августа он вернулся в Новую Англию, и все снова вошло в обычную колею. Работа у отца и школа у него. И футбол. На поле, весь грязный, покрытый синяками и ссадинами, Джерри ощущал себя частью чего-то большего, чем он сам. И иногда задавал себе вопрос: а частью чего ощущает себя его отец?

Подумал он об этом и теперь, глядя на отца. Придя домой из школы, он увидел его в кабинете на диване: отец спал, сложив руки на груди. Джерри стал перемещаться по квартире бесшумно, чтобы не потревожить спящего. Отец работал фармацевтом в местной сети аптек по хитроумному скользящему графику. Часто он бывал занят в ночную смену, что означало нарушенный сон. В результате у него возникла привычка задремывать в любой удобный момент. У Джерри сосало под ложечкой от голода, но он тихо уселся напротив отца и стал ждать, когда тот проснется. Он устал от тренировки, от постоянных толчков и ударов, которые сыпались на него со всех сторон, от раздражающей невозможности довести комбинацию до конца, отдать полноценный пас, от тренерского сарказма и затянувшейся сентябрьской жары.

Глядя на отца, на его спокойное лицо — во сне оно расслабилось и жесткий отпечаток, наложенный на него возрастом, заметно смягчился, — Джерри вспомнил, как кто-то сказал, что люди, давно состоящие в браке, начинают походить друг на друга. Он прищурил глаза, словно разглядывая музейную картину, ища в отцовском лице черты матери. Вдруг, без предупреждения, мука утраты вернулась — его точно ударили в живот, и он испугался, что упадет в обморок. Каким-то кошмарным чудом он сумел наложить образ материнского лица на отцовское — и на миг эхо всей ее чудесной теплоты зазвучало снова, и его вновь окатило ужасом, когда он невольно вспомнил, как она выглядела в гробу.

Отец проснулся, словно его потрепала по плечу незримая рука. Видение исчезло, и Джерри вскочил на ноги.

— Привет, Джерри, — сказал отец, потирая глаза и садясь. Его волосы даже не растрепались. Впрочем, как может растрепаться жесткий «ежик»? — Как сегодня в школе?

Привычный отцовский голос окончательно вернул его к реальности.

— Да ничего вроде. Еще тренировка была. Когда-нибудь я все-таки отдам хороший пас.

— Конечно, конечно.

— А ты как сегодня, пап?

— Нормально.

— Это хорошо.

— Миссис Хантер оставила нам кастрюльку. Тушеного тунца. Сказала, тебе в прошлый раз понравилось.

Миссис Хантер была экономкой. Каждый день после обеда она прибирала у них и готовила что-нибудь на ужин. Эта седоволосая женщина смущала Джерри тем, что постоянно ерошила ему волосы и приговаривала: «Эх, малыш, малыш…», как будто он был детсадовец или первоклашка.

— Есть хочешь, Джерри? Могу приготовить минут за пять-десять. Только разогрею в духовке, и все. Как, годится?

— Нормально.

Он намеренно повторил стандартный отцовский ответ, а тот и не заметил. Это было любимое словечко отца — «нормально».

— Слушай, пап.

— Да?

— У тебя в аптеке сегодня правда все было нормально?

Озадаченный, отец остановился на пороге кухни.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что каждый день я спрашиваю, как у тебя прошел день, и ты каждый день говоришь «нормально». А у тебя не бывает плохих дней? Или, наоборот, хороших?

— В аптеке все время происходит примерно одно и то же, Джерри. Нам приносят рецепты, мы готовим лекарства — вот, в общем-то, и все. Готовить надо аккуратно, со всеми предосторожностями, семь раз отмерить — один отрезать. Не зря врачей ругают за почерк… но об этом я тебе уже говорил. — Он нахмурился, словно ища у себя в памяти что-нибудь поинтереснее для сына. — Три года назад была попытка налета — когда к нам ворвался наркоман. Он был совершенно не в себе.

Джерри постарался скрыть свое потрясение и разочарование. Неужели это самое захватывающее, что произошло в жизни с его отцом? Этот жалкий «налет», когда в аптеку вбежал испуганный мальчишка с игрушечным пистолетом? Неужто жизнь у людей настолько скучна, настолько сера и однообразна? Ему противно было думать о такой перспективе, о том, что и перед ним простирается долгая череда дней и ночей, которые нельзя назвать иначе как нормальными : не плохими и не хорошими, не паршивыми и не замечательными, не интересными — никакими.

Он пошел за отцом на кухню. Кастрюлька скользнула в духовку, как письмо в почтовый ящик. У Джерри неожиданно пропал весь аппетит.

— Как насчет салата? — спросил отец. — Кажется, у нас есть зелень…

Джерри машинально кивнул. Так что же — значит, вся жизнь сводится только к этому? Ты оканчиваешь школу, находишь себе работу, женишься, становишься отцом, смотришь, как умирает твоя жена, а потом коротаешь сутки за сутками, в которых как будто бы нет ни восходов, ни закатов, ни яркого света, ни сумерек — ничего, кроме сплошной серости. А может, он несправедлив к своему отцу? И к себе? Разве все люди не разные? Разве у человека нет выбора? Да так ли уж много, если разобраться, он знает о своем отце?

— Пап…

— Что, Джерри?

— Так, ничего.

Ну как задать ему нужный вопрос и не показаться при этом сумасшедшим? Да и вообще, вряд ли отец станет с ним откровенничать. Джерри вспомнил случай, который произошел несколько лет назад. Тогда его отец работал в одной местной аптеке из тех, где покупатели советуются с фармацевтом так, словно у него диплом врача. Как-то Джерри болтался там без дела, и тут в аптеку вошел старик, весь скрюченный и шишковатый от старости. У него болело в правом боку. Что мне делать, господин аптекарь? Как вы думаете, что это? Вот, пощупайте здесь, господин аптекарь, — чувствуете, как набухло? Есть у вас лекарство, которое меня вылечит? Отец терпеливо слушал старика, сочувственно кивал головой, поглаживал щеку, точно размышляя над диагнозом. В конце концов он убедил старика, что ему надо показаться доктору. Но несколько минут на глазах у Джерри он как бы играл роль врача — выглядел мудрым, сочувствующим и компетентным. Самое что ни на есть докторское поведение, хоть и не в больничной палате. После того как старик ушел, Джерри спросил: «Пап, а ты когда-нибудь хотел стать врачом?» Отец быстро взглянул на него и замешкался, точно застигнутый врасплох. «Нет. Нет, конечно», — ответил он. Однако Джерри уловил в его манере, в его голосе что-то, противоречащее этому ответу. А когда он попробовал продолжить разговор, отец вдруг с головой погрузился в приготовление лекарств, изучение рецептов и так далее. Больше Джерри никогда не поднимал этой темы.

Теперь, глядя, как отец возится на кухне, собирает на стол — какой уж там доктор! — а жена у него умерла и единственный сын считает его жизнь тоскливой и бесцветной, — Джерри совсем загрустил. Духовка пискнула — значит, еда разогрета.

Позже, перед сном, Джерри посмотрел в зеркало и увидел себя таким, каким, должно быть, видел его тот парень на площади, — типичным лопухом. Точно так же, как недавно ему удалось разглядеть в отцовском лице материнское, теперь он различал черты отца в своих собственных чертах. Он отвернулся. Ему не хотелось быть отражением отца. При одной мысли об этом его пробирала дрожь. Я хочу сделать что-то, стать кем-то! Но что? Кем?

Футбол! Он войдет в команду. Это уже кое-что. Или нет?

Без всякой причины ему вспомнился Грегори Бейли.


Глава восьмая | Шоколадная война | Глава десятая