home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава шестнадцатая

— Такая ужасная оценка, Карони.

— Да, я понимаю.

— При том, что в целом ты у нас так замечательно учишься.

— Спасибо, брат Леон.

— А как у тебя с другими оценками?

— Все нормально, брат Леон. Честно говоря, я думал… То есть я предполагал закончить это полугодие с отличием. Но теперь эта единица…

— Понимаю, — сказал учитель, грустно, с сочувствием покачивая головой.

Карони никак не мог привести мысли в порядок. До сих пор он еще никогда не получал единиц. Мало того — он вообще редко получал отметки ниже пятерки. В седьмом и восьмом классах в школе Святого Иуды у него были сплошные пятерки, за исключением единственной четверки с плюсом в одной четверти. На вступительном экзамене в Тринити он набрал такие высокие баллы, что его даже наградили, снизив ему плату за обучение на сто долларов — редкий для Тринити случай, — и еще напечатали в газете его портрет. И вдруг эта ужасная единица, обычная контрольная, превратившаяся в кошмар.

— Твоя единица удивила и меня, — сказал брат Леон. — Ведь ты всегда был образцовым учеником, Дэвид.

Карони поднял взгляд, в котором вспыхнула робкая надежда. Брат Леон редко звал школьников по имени. Он всегда сохранял дистанцию между собой и учениками. «Между учителем и учащимся существует невидимая грань, — любил повторять он, — и пересекать ее не следует». Но сейчас, услышав от него «Дэвид», произнесенное по-дружески, с такой мягкостью и пониманием, Карони позволил себе надеяться — но на что? Может ли его единица в конце концов оказаться ошибкой?

— Эта контрольная была трудной по нескольким причинам, — продолжал учитель. — Она была одним из тех испытаний, в которых чуть неверная интерпретация фактов влечет за собой полный провал. Собственно говоря, именно к этому типу она и относилась: «зачет — незачет». И когда я читал твой ответ, Дэвид, мне на мгновение показалось, что ты справился с ней успешно. Во многих отношениях твои выводы были справедливы. Но, с другой стороны… — он умолк, словно погрузившись в глубокие, скорбные раздумья.

Карони ждал. С улицы донесся гудок — это отправился в путь школьный автобус. Карони подумал о своем отце и матери и о том, что они скажут, когда узнают о его единице. Она резко снизит его средний балл: почти невозможно компенсировать единицу, сколько бы пятерок ты ни получил.

— Одна из вещей, которые не всегда понимают ученики, Дэвид, — продолжал брат Леон мягко, задушевно, словно в целом свете не было никого, кроме них двоих, словно он еще никогда и ни с кем не говорил так, как сейчас с Дэвидом, — вещь, которую им трудно понять, состоит в том, что учителя — это тоже люди. Такие же, как и все остальные. — Брат Леон улыбнулся, будто удачно пошутил. Карони тоже позволил себе чуть-чуть улыбнуться — неуверенно, боясь сделать не то, чего от него ждут. В классе вдруг потеплело, возникло впечатление, что он полон народу, хотя, кроме них двоих, здесь никого не было. — Да-да, мы самые обыкновенные люди. У нас тоже бывают хорошие дни и плохие. Мы устаем. Наше здравомыслие порой дает сбои. Порой мы — как говорят мальчишки — лажаем. Даже у нас бывают ошибки, когда мы проверяем ваши тетради, особенно если ответы не скроены, что называется, по шаблону — либо то, либо другое, или черное, или белое…

Карони навострил уши, он был весь внимание: куда это клонит брат Леон? Он пытливо посмотрел на учителя. Леон выглядел так же, как всегда: влажные глаза, которые напоминали Карони вареные луковицы, бледная сыроватая кожа и гладкая речь при полном самообладании. В руке он держал кусок мела. Как сигарету. Или как миниатюрную указку.

— Скажи честно, Дэвид, ты когда-нибудь слышал от учителя признание в том, что он тоже может совершить ошибку? Было такое хоть раз? — посмеиваясь, спросил брат Леон.

— Как судья, который отменяет штрафной, — сказал Карони, подстраиваясь под его шутливый тон. Но к чему же эти шуточки? Зачем все эти разговоры об ошибках?

— Да-да, — согласился Леон. — Никто не безупречен. И это понятно. У всех нас есть свои обязанности, и нам приходится их выполнять. Директор по-прежнему в больнице, и я почитаю за честь действовать от его имени. Вдобавок есть еще внеклассные мероприятия. К примеру, продажа шоколадных конфет…

Кусок мела был крепко стиснут в руке брата Леона. Карони заметил, что костяшки пальцев у него почти такие же белые, как сам мел. Он ждал продолжения. Но тишина затянулась. Карони смотрел на мелок в руках брата Леона, на то, как учитель сжимает его, катает в пальцах, похожих на лапы бледных пауков, играющих со своей жертвой…

— Но все это в конечном счете вознаграждается, — снова заговорил Леон. Как может его голос быть таким спокойным, когда рука, держащая мел, так напряжена, когда жилы выпирают из нее так, точно вот-вот вырвутся наружу?

— Вознаграждается? — Карони потерял нить учительских рассуждений.

— Я имею в виду продажу, — сказал Леон.

И мелок переломился у него в руке.

— Например, — сказал Леон, роняя обломки и раскрывая журнал, который был хорошо знаком всем в Тринити, — журнал, куда ежедневно записывалось количество проданных конфет. — Ну-ка, посмотрим… Ты прекрасно работаешь, Дэвид. На твоем счету восемнадцать коробок. Прекрасно, прекрасно. Ты не только замечательный ученик, но и неутомимый борец за честь своей школы.

Карони покраснел от удовольствия — комплименты всегда вызывали у него такую реакцию, даже если он был совершенно не в своей тарелке, что определенно имело место сейчас. Все эти разговоры о контрольных, о том, как учителя устают и делают ошибки, а теперь еще и о продаже конфет… и два обломка мела, валяющиеся на столе, как белые кости — кости мертвецов.

— Если бы каждый трудился на своем месте так, как ты, Дэвид, это мероприятие прошло бы с блеском. Конечно, не все так ответственны, как ты, Дэвид…

Карони не знал, что именно заставило его заподозрить подвох. Может быть, пауза, сделанная в этот момент братом Леоном. А может быть, вся беседа, в которой как-то немножко не вязалось одно с другим. А может, это был мелок в руках брата Леона и то, как он сломал его пополам, продолжая говорить спокойно и непринужденно: что было фальшивым — рука, державшая мел, вся нервная и напряженная, или спокойный, непринужденный голос?

— Взять, к примеру, Рено, — сказал брат Леон. — Странная с ним история, не правда ли?

И Карони понял. Он невольно взглянул прямо во влажные настороженные глаза учителя и в один ослепительный миг прозрения понял, зачем все это, что здесь происходит, каковы намерения брата Леона и цель этой беседы после уроков. Сразу же дала о себе знать головная боль над его правым глазом — там свербила зарождающаяся мигрень. В животе что-то словно сорвалось, к горлу подкатила тошнота. Так значит, учителя — такие же люди? Такие же испорченные, как злодеи, о которых читаешь в книжках, которых видишь в кино и по телевизору? А он-то всегда боготворил учителей, думал когда-нибудь и сам стать учителем, если сможет победить робость. И теперь — это! Боль нарастала, пульсировала во лбу.

— Честно говоря, я сочувствую Рено, — говорил тем временем брат Леон. — У него, должно быть, много проблем, иначе бы он так себя не вел.

— Наверно, — сказал Карони с запинкой, еще сомневаясь и все же зная, чего на самом деле хочет учитель. Он ежедневно присутствовал в классе на перекличке и видел, как каждый очередной отказ Джерри Рено продавать конфеты заставляет брата Леона дергаться, точно от пощечины. Ребята даже начали шутить по этому поводу. Если честно, Карони было жалко Джерри Рено. Он знал, что с братом Леоном не справиться ни одному ученику. Но теперь он вдруг осознал, что все это время над учителем, можно сказать, издевались. Он, должно быть, на стенку от злобы лез, подумал Карони.

— Итак, Дэвид…

И эхо его имени здесь, в классной комнате, заставило его вздрогнуть. Он подумал, остался ли еще у него в шкафчике аспирин. Забудь об аспирине, забудь о головной боли. Теперь он знал, где собака зарыта, что хочет услышать от него брат Леон. Но как можно быть в этом уверенным?

— Кстати, насчет Джерри Рено… — сказал Карони. Это было безопасное начало, дающее ему возможность развернуть оглобли, если брат Леон отреагирует не так.

— Да?

Один из обломков мелка вновь очутился в руке, и это «Да?» прозвучало слишком быстро, слишком внезапно, чтобы оставить место сомнениям. Карони понял, что стоит на перепутье, и мигрень отнюдь не упрощала задачи. Удастся ли ему ликвидировать свою единицу, если он прямо скажет брату Леону то, что учитель хочет услышать? А что в этом такого ужасного? С другой стороны, единица может его погубить — не говоря уж обо всех остальных единицах, которыми брат Леон способен покарать его в будущем.

— С Джерри Рено такая любопытная штука… — услышал Карони свой собственный голос. И тут инстинкт заставил его добавить: — Но я думаю, вы и так знаете, в чем здесь дело, брат Леон. Это Стражи. Задание…

— Конечно, конечно, — подтвердил Леон, откинувшись на спинку кресла и мягко уронив мелок обратно на стол.

— Это их идея. Ему велели отказываться продавать конфеты в течение десяти дней — десяти учебных дней, — а потом согласиться. Ох эти Стражи, чего только не выдумают, правда? — Его мутило, как в шторм, голова раскалывалась.

— Мальчишки есть мальчишки, — произнес брат Леон, покачивая головой, почти шепотом — непонятно, с удивлением или с облегчением. — Конечно, это было очевидно — я ведь знаю, как наши ребята любят Тринити. Бедный Рено. Помнишь, Карони, я сказал, что у него, наверное, много проблем? Это ужасно — заставить парня так себя вести против его воли. Но теперь-то все в порядке, правда? Десять дней — они кончаются… ну да, завтра. — Сейчас он уже улыбался веселой улыбкой и говорил так, будто слова сами по себе ничего не значат, но важно говорить что угодно, как будто слова — это что-то вроде предохранительных клапанов. И тут Карони сообразил, что раньше брат Леон называл его по имени, но в этот раз он уже не сказал «Дэвид»…

— Что ж, полагаю, это все, — произнес брат Леон, поднимаясь. — Я и так задержал тебя слишком надолго, Карони.

— Брат Леон, — сказал Карони. Он не мог уйти, так и не выяснив самого главного. — Вы собирались еще обсудить мою оценку…

— Ах, да-да. Верно, мой мальчик. Твою злосчастную единицу.

Карони почувствовал, как на него надвигается рок. Но все равно рискнул продолжить:

— Вы говорили, что учителя делают ошибки, что они устают…

Брат Леон уже стоял.

— Вот что я тебе скажу, Карони. В конце полугодия, когда будем подводить итоги, я еще раз просмотрю эту контрольную. Возможно, тогда я буду посвежее. Возможно, я увижу там что-нибудь такое, чего не заметил сразу…

Теперь настал черед Карони вздохнуть с облегчением, хотя в голове у него по-прежнему стучало, а живот так и не пришел в норму. Хуже того — он поддался на шантаж брата Леона. Если учителя занимаются такими вещами, то в каком же мире мы живем?

— С другой стороны, Карони, единица может и остаться, — добавил брат Леон. — Это зависит…

— Я понимаю, брат Леон, — сказал Карони.

И он действительно понял — что жизнь гнусна, что на свете по-настоящему нет героев и что нельзя доверять никому, даже себе.

Ему пришлось выйти как можно быстрее, чтобы его не вырвало прямо на стол брата Леона.


Глава пятнадцатая | Шоколадная война | Глава семнадцатая