home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава девятнадцатая

Ha следующее утро Джерри узнал на собственном опыте, как люди чувствуют себя с похмелья. Глаза его от недосыпа жгло как огнем. Голову то и дело простреливало болью. Желудок откликался на малейшее движение, и когда автобус качало на поворотах, в его теле творилось что-то странное. Это напомнило ему о поездках с родителями на пляж в ту пору, когда он был еще совсем маленьким: иногда в машине его начинало мутить, так что отцу приходилось останавливаться на обочине и ждать, пока Джерри либо вырвет, либо отпустит. Сегодня ему было еще муторнее потому, что по географии могли устроить контрольную, а он ничего не выучил, поскольку вчера все его мысли крутились вокруг продажи шоколадных конфет и того, что произошло на уроке Леона. Теперь он пытался хоть как-то исправить положение, читая этот чертов учебник в неуклюжем тряском автобусе, на раздражающе ярком солнечном свету.

Кто-то плюхнулся на сиденье рядом с ним.

— Эй, Рено! А ты молодчина, знаешь?

Джерри оторвал взгляд от страницы и, пораженный секундной слепотой, не сразу разобрал, кто с ним говорит. Это был парень из их школы — одиннадцатиклассник, кажется. Закурив сигарету — обычная практика, хотя в салоне и висела табличка «Не курить», — он покачал головой.

— Давно этот придурок так не огребал — Леон, в смысле. Здорово ты его. — Он выдохнул дымом, и у Джерри защипало глаза.

— Угу, — откликнулся он, слегка растерянный. И удивленный. Любопытно, что до сих пор он думал о происходящем как о своей личной борьбе с Леоном, словно они с учителем были одни на всей планете. Теперь он понял, что ошибался.

— У меня эти долбаные конфеты уже вот где, — сказал парень. Его лицо сплошь усеивали прыщи, так что оно походило на рельефную карту. А пальцы у него были все в пятнах от никотина. — Я в Тринити второй год — перевелся из здешней средней после девятого класса, — и как же мне надоело все время чем-нибудь торговать! — Он попытался пустить колечко из дыма, но неудачно. Вдобавок дым снова попал Джерри в глаза, и их опять защипало. — Если не конфетами, так рождественскими открытками. Не открытками, так мылом. Не мылом, так календарями. Но знаешь что?

— Что? — спросил Джерри. Ему хотелось поскорей вернуться к географии.

— Мне ни разу не пришло в голову просто взять и сказать «нет». Как ты.

— Я еще уроки не выучил, — брякнул Джерри, не зная толком, что ответить.

— Нет, правда, Рено. Ты молодец, — с восхищением сказал парень.

Джерри невольно покраснел от удовольствия. Кому не хочется, чтобы им восхищались? И все же он чувствовал себя виноватым, зная, что похвала этого парня им не заслужена, что вовсе он не молодец — какое там! В голове у него стучало, в животе что-то угрожающе перекатывалось, и он вдруг сообразил, что сегодня утром его снова ждут перекличка и противостояние с братом Леоном. И конца этому не видно.

* * *

Стручок ждал его у входа в школу. Он стоял, напряженный и озабоченный, среди других ребят — точно приговоренные к казни, они делали последние затяжки перед роковым звонком. Увидев приятеля, Стручок отошел в сторонку. Джерри виновато последовал за ним. Он вдруг понял, что Стручок уже не тот веселый, беззаботный парень, с которым он подружился в начале года. Что случилось? Джерри так занимали собственные проблемы, что он не обратил внимания на перемены, происшедшие с его другом.

— Слушай, Джерри, на кой черт ты это сделал? — негромко, чтобы не слышали остальные, спросил Стручок.

— Что именно?

Но он знал, о чем говорит Стручок.

— Ну, на перекличке.

— Не знаю, Струч, — сказал Джерри. Перед Стручком не было смысла притворяться, как перед тем одиннадцатиклассником в автобусе. — Честное слово, не знаю.

— Смотри, допрыгаешься. С братом Леоном шутки плохи.

— Да ладно тебе, Струч, — Джерри хотел подбодрить друга, стереть беспокойство с его лица. — Это же не конец света. В школе четыре сотни учеников, которые продают конфеты. Какая разница, буду я их продавать или нет?

— Не так все просто, Джерри. Брат Леон тебя в покое не оставит.

Прозвенел предупредительный звонок. Ребята побросали окурки на землю или вдавили в песок, которым был наполнен ящик у входа. Кто-то еще затягивался второпях. Те, что сидели в машинах и слушали рок, стали выключать приемники и выбираться, хлопая дверцами.

— Так держать, братишка, — сказал кто-то, спеша мимо Джерри, и подкрепил свои слова традиционным для Тринити поощрением, хлопком пониже спины. Джерри не заметил, кто это был.

— Не сдавайся, Джерри. — А это уголком рта шепнул Адамо, который ненавидел Леона лютой ненавистью.

— Видишь, как все завелись? — прошипел Стручок. — Что важнее — футбол и твои отметки или какие-то вшивые конфеты?

Раздался второй звонок — значит, на то, чтобы добежать до своего шкафчика, а потом в класс, осталось две минуты.

К ним подошел старшеклассник по фамилии Бенсон. Те, кто учился последний год, любили шпынять новичков. На всякий случай лучше было держаться от них подальше. Но Бенсон явно направлялся в их сторону. Друзья знали, что он шизоид, напрочь лишенный тормозов, и никакие правила ему не писаны.

Приблизившись к Джерри и Стручку, он стал изображать из себя Джимми Кэгни[6] — горбиться и поддергивать рукава.

— Эй, корешок. Я бы… Я ни за что… Я ни за что б не согласился оказаться в твоей шкуре, хоть за тыщу, хоть за миллион… — Он игриво ткнул Джерри в плечо.

— Ты бы в его шкуру и не влез, Бенсон, — крикнул кто-то. И Бенсон, пританцовывая, отправился дальше — теперь уже Сэмми Дэвис[7], широкая ухмылка, тело извивается, ноги притоптывают.

Поднимаясь по лестнице, Стручок сказал:

— Сделай мне одолжение, Джерри. Возьми сегодня конфеты.

— Не могу, Струч.

— Почему?

— Просто не могу. Мне теперь деваться некуда.

— Долбаные Стражи, — сказал Стручок.

Раньше Джерри никогда не слышал, чтобы Стручок ругался. У него был мягкий, беззлобный характер, он никогда не отвечал грубостью на грубость, а во время тренировок, когда все скованно сидели, дожидаясь выхода на поле, в свое удовольствие носился по беговой дорожке.

— Дело не в Стражах. Они больше ни при чем. Дело во мне.

Они остановились у шкафчика Джерри.

— Ладно, — покорно сказал Стручок, понимая, что сейчас бессмысленно продолжать этот разговор. На Джерри вдруг накатила грусть. Уж очень расстроенным выглядел Стручок, точно старик под тяжестью всех мировых скорбей, — узкое лицо осунулось и вытянулось, в глазах мучительная тревога, как будто он только что пробудился от кошмара, который не в силах забыть.

Джерри отпер свой шкафчик. В самый первый учебный день он прикрепил кнопками к его задней стенке небольшой плакатик. На нем были изображены длинная полоса пляжа и широкое небо со сверкающей вдали единственной звездой. По пляжу шел человек — маленькая одинокая фигурка в окружении бесконечных просторов. Внизу плакатика стояла надпись: Осмелюсь ли я потревожить вселенную? Слова Элиота — автора «Бесплодной земли», которую они проходили по литературе. Джерри не был уверен, что вполне понимает смысл этого плаката. Но он таинственным образом задевал в нем какие-то струнки. Ученики Тринити по традиции украшали свои шкафчики плакатами, и Джерри выбрал этот.

Но сейчас у него уже не было времени размышлять над плакатом. Прозвенел последний звонок, и на дорогу до класса оставалось ровно тридцать секунд.

* * *

— Адамо!

— Две.

— Бове!

— Три.

Сегодня перекличка проходила по-другому: с новой мелодией, новым темпом, словно брат Леон был дирижером, а ученики — музыкантами, выпевающими свои партии, но что-то случилось с общим ритмом, с выступлением в целом, словно темп задавал сам оркестр, а не его дирижер. Не успевал брат Леон выкрикнуть очередное имя, как сразу же следовал отклик, не давая ему времени сделать пометку в журнале. Это было чем-то вроде спонтанной игры, затеянной без предварительной подготовки, — все точно сговорились и теперь действовали примерно одинаково. Ребята отвечали так быстро, что Леон согнулся над столом, отчаянно строча ручкой. Джерри был рад, что ему не придется смотреть в его водянистые глаза.

— Леблан!

— Одна.

— Маллоран!

— Две.

Имена и числа сыпались сплошной чередой, и Джерри стал замечать нечто странное. Чаще всего звучало «одна» и «две», иногда «три». Но не пять, не десять. А брат Леон по-прежнему не поднимал головы, целиком сосредоточившись на записях. И вот…

— Рено.

А ведь на самом деле это было бы так легко — крикнуть «да». Сказать: «Дайте мне конфеты, брат Леон, я буду их продавать». Так легко — слиться со всем остальным классом, чтобы не надо было каждое утро выдерживать взгляд этих ужасных глаз. Брат Леон наконец оторвал их от журнала. Темп переклички сбился.

— Нет, — сказал Джерри.

Его захлестнула тоска, глубокая и пронзительная. Она словно подхватила его, вынесла на пустынный берег и бросила там — единственного уцелевшего, обреченного влачить горькое существование в мире, полном чужаков.


Глава восемнадцатая | Шоколадная война | Глава двадцатая