home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Девять

Коттедж, в котором жили Франсуа и Эстелла Шевалье, имел все признаки английского жилья. Длинная улица, обсаженная деревьями и кустарником, тянулась среди холмов Со и состояла из совершенно одинаковых ярко-красных кирпичных домиков. За скромным садиком виднелся бело-красный фасад, точная копия викторианских строений в пригороде Лондона. Сзади наверняка был еще один сад, вытянувшийся в длину.

Улица казалась сонной. И такой спокойной. Но в безмолвии этого фешенебельного предместья мне все еще слышалось ирреальное эхо выстрелов за спиной. Я разжал кулаки, лишь когда увидел в маленькой прихожей Франсуа.

Франсуа Шевалье. Он почти не изменился. Разве что чуть растолстел. Но сохранил прежнюю широкую улыбку, неизменную и вместе с тем искреннюю, сохранил харизматическую силу, исходившую от всей его высокой, под метр девяносто, фигуры. Когда мы с ним познакомились, он уже умел носить костюмы — казалось, будто он родился в пиджачной паре от Ива Сен-Лорана. Другие ученики лицея Шапталь смотрели на нас, как на НЛО. Я — с длинными волосами и в грязной майке, он — в тройке и с часами в жилетном кармане. Я — слегка растерянный бунтарь, он — красавец с чарующими манерами, со взглядом человека, уверенного в успехе. Не без лукавства.

Он обнял меня чуть крепче, чем следовало, потом дружелюбно поздоровался с Клэр Борелла и повел нас вдоль лестницы в маленькую гостиную с телевизором, где нас поджидал огромный и очень уютный диван. Кажется, Франсуа что-то говорил, но я ничего не слышал. Словно шок выбрал именно этот момент, чтобы парализовать меня.

Эстелла появилась через несколько минут и в свою очередь приняла меня в долгие объятия. Живот у нее был уже большой. Я почувствовал, как слезы подступают к глазам. Она была восхитительна со своими длинными светлыми волосами и веснушками, детским выражением лица и блестящими глазами. Как бы мне хотелось увидеть ее при других обстоятельствах! Она еще раз обняла меня и шепнула на ухо «очень рада».

— Мне… мне так жаль, — смущенно пробормотал я.

Руки у меня были в крови, выглядел я, наверное, как лунатик и свалился к ним на голову с раненой девушкой. Нельзя сказать, чтобы это были идеальные условия для встречи после долгой разлуки.

— Ты не должен ни о чем жалеть… Мы с Франсуа сделаем все, чтобы помочь тебе, Дамьен. Но я очень тревожусь за тебя.

Я снова сжал ее в объятиях. Ощутил прикосновение ее круглого живота. Потом заметил, что она через мое плечо разглядывает Клэр.

— Пойдемте наверх, мадемуазель, мы сейчас сделаем все, что нужно.

— Не слишком утомляйся, — шепнул я.

Эстелла возвела глаза к потолку, потом увела Клэр на второй этаж, чтобы обработать ее рану куда более профессионально, чем это сделал я.

Я остался внизу с Франсуа и его другом, который принес мне спирт и вату для ссадин на ладонях и запястьях.

— Думаю, твой друг спас нам жизнь, — неловко сказал я, пытаясь улыбнуться.

— Тем лучше, — ответил Франсуа, придвигаясь ко мне на диване. — Он к этому привык. Но теперь ты должен рассказать свою историю, поскольку все это уже слишком…

— Нет, Франсуа. Не сейчас.

— Ты что, смеешься надо мной? — взвился Шевалье.

— Доверься мне еще немного, — сказал я, пытаясь успокоить его. — Я не могу рассказать тебе все, да и времени нет. Зато ты можешь мне еще раз помочь…

— Дамьен! Только что в тебя стреляли в самом центре Парижа! Ты уже давно должен был рассказать мне, что происходит…

— Нет, пока нет. Могу тебе сказать лишь одно: в самых общих чертах дело состоит в том, что я ищу некую вещь, которую искал мой отец и, видимо, ищут многие другие люди.

— «Бильдерберг»? Ты думаешь, это они в тебя стреляли?

— Или они, или еще кто-то.

— Что же это за штука такая, которую вы все ищете?

— Я не уверен даже в том, что сам знаю…

— Кончай эту чепуху!

— Послушай, Франсуа, мне опять нужна твоя помощь. Значит, либо ты мне доверяешь и я обещаю все тебе рассказать, как только сам буду знать больше, либо ты плюешь на это и я исчезну, перестану докучать тебе.

Он вздохнул:

— Ничего себе выбор!

— Ты должен оказать мне две услуги.

— Слушаю тебя, — сказал он раздраженным тоном.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты позаботился о безопасности Клэр Борелла. Она расскажет тебе свою историю куда лучше, чем я. Мы с ней, можно сказать, незнакомы, но я уверен, что это хорошая девушка.

— Значит, это не та, о которой ты говорил вчера по телефону?

— Нет, что ты. Девушка, о которой я говорил тебе по телефону, журналистка, и она влезла в эту историю так же глубоко, как я. Мне, кстати, нужно как можно быстрее вернуться к ней. Но сначала обещай, что поможешь Клэр.

— Разумеется, я помогу ей! — нервно сказал Франсуа.

— Хорошо. Вторая услуга имеет отношение к предмету, о котором ты, возможно, слышал, поскольку со своими франкмасонскими пристрастиями всегда интересовался всякими странными штучками…

Тут я с некоторым замешательством взглянул на его друга-телохранителя. Я почти забыл о нем.

— Не волнуйся, — успокоил меня Франсуа. — Стефан знает, что я франкмасон. Что же это за предмет?

— Реликвия. Йорденский камень. Ты слышал о нем?

— Никогда…

— Это реликвия, которая будто бы принадлежала Иисусу и, судя по всему, как-то связана с французской ложей «Великого Востока». О деталях не спрашивай, я сам ничего не знаю. Ты можешь это выяснить?

— Конечно. Йорденский камень.

Взяв блокнот, он записал название, вырвал страничку и сунул ее в карман.

— Это все, — сказал я, вставая. — Теперь мне надо уйти. Мне очень жаль, я понимаю, что скверно веду себя, но мне необходимо завершить начатое дело.

— Подожди! — прервал меня Франсуа, в свою очередь поднявшись с дивана. — Я согласен оказать тебе эти услуги при одном условии.

— Что за условие?

— Ты возьмешь с собой Стефана.

Я поднял брови:

— Как?

— Ты возьмешь с собой Баджи. Либо он будет твоим телохранителем, либо я попрошу его оглушить тебя и доставить в психиатрическую клинику.

Я не смог сдержать улыбку. Потом я на секунду задумался.

— Честно говоря, меня вполне бы устроило, если бы Стефан, то есть мсье Баджи пошел со мной… Разумеется, если это возможно.

Франсуа наконец-то улыбнулся. Он повернулся к своему другу. Тот встал и застегнул пиджак.

— Я могу уделить вам несколько дней, — заверил меня Баджи. — Предупрежу своих ребят и буду в вашем распоряжении.

— За последние годы Стефан несколько раз работал на меня, — объяснил мне Франсуа, показав на телохранителя. — Я ему абсолютно доверяю. Он долго служил на площади Бово.[39] Он хорошо, очень хорошо знает свое дело.

— Я в этом убедился.

Тут на лестнице показались Эстелла с девушкой. Плечо Клэр Борелла было перевязано, рука подвешена на широком бинте.

— Ты уходишь? — спросила меня жена Франсуа.

— Да, — смущенно признался я. — У меня нет выбора. Мне необходимо закончить одно дело. Мне совестно, что я злоупотребляю вашим терпением, но выбора у меня нет. Все в порядке? — спросил я, взглянув на плечо Клэр.

— Будет в порядке. Пулю я извлекла, — объяснила Эстелла, сжав руку девушки. — Я возьму отпуск на несколько дней и посижу с Клэр, пока она не оправится. Мне это в любом случае не повредит, ведь младенец уже начал шевелиться, и я безумно устала.

— Спасибо. Тысячу раз спасибо. Лучше вас никого нет…

Эстелла одарила меня нежной улыбкой. Я подмигнул ей. Соединявшие нас узы дружбы ничуть не ослабли за эти одиннадцать лет. Беременность же делала Эстеллу просто неотразимой.

— Буду держать вас в курсе, — пообещал я, направляясь к двери.

Телохранитель, обогнав меня, вышел первым.

Через несколько минут мы, сидя в «Шафране», стремительно мчались к Бобуру.

— Еще раз спасибо, — сказал я Баджи, который ловко лавировал между машинами. — Если бы не вы, нас бы точно прикончили.

Прижавшись затылком к подголовнику, не сводя глаз с дороги, я ощущал себя отчасти идиотом. Хоть это и случилось уже дважды за одну неделю, мне никак не удавалось привыкнуть к тому, что в меня стреляют. Но я подозревал, что Баджи видывал и не такие виды…

— Вы и сами здорово действовали.

— Угу. Должен признаться, было очень страшно. Вдобавок я боюсь высоты. Я бледно выглядел на карнизе!

Он взглянул на меня с понимающей улыбкой:

— Теперь надо быть очень внимательным. У вас когда-нибудь был телохранитель?

— Нет.

— Я постараюсь не привлекать к себе внимания и не докучать вам, но есть некоторые базовые правила, которые нужно соблюдать. Вам угрожает серьезная опасность…

— Вы заметили? — с иронией спросил я.

— Да. Уже давно я не видел подобных акций. Господин депутат ведет не столь бурную жизнь…

— Вы часто на него работаете?

— Нет, в сущности, довольно редко.

— А почему вы не бросаете работу телохранителя, если у вас теперь своя фирма?

— Ну, это случается не часто. Теперь я в основном занимаюсь обучением. Тренирую двадцатилетних ребят, чтобы сделать из них профессиональных агентов безопасности. Они все воображают, будто личная охрана — плевое дело. Это ремесло деградирует. Я стараюсь передать то, что усвоил сам. И время от времени я работаю на мсье Шевалье. Не в качестве телохранителя… чаще мне приходится проверять уровень безопасности, когда он устраивает коллоквиумы и прочее в таком же роде. И потом, у нас есть общее увлечение…

— О, я понял… Вы тоже франкмасон!

Баджи расхохотался:

— Нет. Вовсе нет! Я знаю, что в ложе «Великого Востока» много негров, но меня там нет!

— Прошу прощения, — сказал я. — Что же вас объединяет?

— Бокс.

— Что? Франсуа занимается боксом? — воскликнул я.

Он снова захохотал. Смех у него был необыкновенный: басовитый, как из бочки, но чрезвычайно заразительный.

— Нет, — объяснил он. — Мы вместе ходим на матчи. Мы оба очень любим бокс. А вам нравится этот вид спорта?

— Совсем не нравится! — признался я. — Слишком жестокий для меня… Не знал, что его любит Франсуа!

— Вы шутите? Да мы ни одного матча не пропускаем! Если бой происходит в парижском регионе, мы обязательно присутствуем в зале, если же нет, смотрим встречи WBC, WBA[40] и других чемпионатов по его кабельному телевидению на канале шестнадцать-девять. Мадам Шевалье от этого лезет на стенку!

— Могу себе представить! А вы занимались боксом?

Он поднял брови:

— Вы спрашиваете, потому что у меня нос как у боксера?

Он опять рассмеялся. Мне он все больше и больше нравился.

— Нет, — продолжал он. — Я занимался многими боевыми искусствами, а вот боксом нет. Я имею в виду серьезно.

Я покачал головой. Теперь я понимал, как ему удалось завоевать расположение Франсуа. Похоже, он знал свое дело, был безупречно честен и ко всему относился легко. Редкое качество при его профессии. Обычно о профессионализме телохранителя судят по его мрачному виду… А вот Баджи не боялся шутить. Но что-то говорило мне: этот парень — настоящий профессионал.

— Как вы стали телохранителем? — спросил я, когда мы свернули с окружной.

— О, это долгая история.

— Я обожаю долгие истории.

— Тогда я вам изложу ее в форме director's cut.[41] Во Францию я приехал в возрасте пятнадцати лет, — начал он.

— Приехали откуда?

— Из Сенегала. В школе я продержался всего два года, потому что ничего не понимал. Не только в делах учебных, но вообще в жизни. Уверяю вас, если родился и вырос в Африке, а потом вдруг попал в Париж, испытываешь настоящий шок. Я не чувствовал себя счастливым. Мне не нравились люди, не нравились девушки, не нравился климат. Мне мало что нравилось, разве только телевидение. Короче, не стерпев насмешек в школе, я совершил самую большую глупость в своей жизни.

— Какую?

— Поступил в училище морских пехотинцев и коммандос в Лорьяне. Потом меня включили в группу Панфантеньо.

— Мне это ни о чем не говорит, — признался я.

— Вы поймете, если я скажу, что специализацией этой группы была рекогносцировка местности и тактическая разведка. Обычно мы занимались сбором информации, внедрением и эвакуацией агентов… Такого рода развлечения.

— Гениально.

— Согласен с вами. Я стал специалистом по боевым действиям на ограниченном пространстве, и это не всегда бывало забавно. Я принимал участие в операциях, о которых сохранил не одни только приятные воспоминания…

— Операциях какого рода?

— Несколько командировок в Ливан, в период между восемьдесят третьим и восемьдесят шестым годами, потом на Муруроа, Каморы, в Залив. В Сомали, где я участвовал в эвакуации выходцев из западных стран…

Я озадаченно поднял брови.

— Угу, — подтвердил он с улыбкой. — Не одни только приятные воспоминания. Я служил до двадцати девяти лет. Не то чтобы мне это совсем не нравилось, но годы шли, и я все чаще жалел о том, что бросил учебу. Может, это выглядит глупо, но я считал, что совершил промах… Конечно, я вовсе не собирался опять удариться в естественные науки! В общем, когда мне исполнилось двадцать девять лет и мы завершили одну из наших операций в Боснии, я решил скинуть форму. Стал думать и, применив армейскую выучку, понял, что лучше мне заняться информатикой или безопасностью. Мало-помалу я пришел к выводу, что нужно изучать право.

— Даже так?

— Трудно поверить, а? Верзила негр прямиком из казармы, морской пехотинец и коммандос, на факультетской скамье!

— Степень бакалавра получили?

— Нет, сначала нужно было получить диплом за два года. Мотивация у меня была колоссальная. Потом я сумел поступить на факультет.

— Поздравляю!

— Спасибо. Мне очень хотелось учиться, но возникли финансовые проблемы. Поэтому я организовал фирму, которая специализировалась на охране политиков. С таким CV,[42] как у меня, я быстро оказался на площади Бово. Я был сам себе хозяин, сначала нанял двух ребят, через пять лет нас стало восемь, и, откровенно говоря, жаловаться мне грех. А вы? Чем вы занимаетесь?

Я фыркнул:

— Я? Гм. Сам не знаю. Прежде я писал всякие похабные истории для нью-йоркского телевидения, а теперь работаю живой мишенью для всех мафиози мира!

Софи мы нашли на последнем этаже Центра Помпиду, на террасе кафетерия. Мне удалось дозвониться на ее мобильник, и я кратко обрисовал ей ситуацию. Клэр Борелла, стрельба, Франсуа…

Когда я подошел, она обняла меня и испустила глубокий вздох.

— Хотите бросить? — спросила она с огорченным видом.

— Напротив, никогда я так не хотел продолжать!

Она кивнула, затем поздоровалась с телохранителем, стоявшим у меня за спиной. Я представил их друг другу.

— Софи де Сент-Эльб, Стефан Баджи, друг Франсуа, предложивший нам свою помощь. Он работает в службе личной охраны…

— Очень приятно. Как это произошло? — спросила Софи, схватив меня за руку.

— Сам не знаю, — признался я. — Думаю, что за Клэр Борелла уже давно следили. Увидев, как я вошел, отдали приказ стрелять. Это самое простое объяснение, какое пришло мне в голову. Клэр получила пулю в плечо, а мне неслыханно повезло.

— Пора нам заканчивать. Не знаю, как ускорить все это. Полагаю, первым делом нужно найти Камень…

— Я попросил Франсуа собрать информацию о нем. Ну а вы как, закончили? — спросил я.

— Если вы имеете в виду рукопись Дюрера, да.

Посетители кафетерия странно на нас посматривали. Трудно было не заметить меня — с перевязанными ладонями, и Баджи — с его широченными, как двуспальная кровать, плечами. Мы уселись за столик. Софи взяла мои руки в свои: длинные царапины выходили из-под под бинтов.

— Вам больно?

— Нет-нет.

Баджи откашлялся, прежде чем вступить в разговор:

— Мне очень жаль, но надо бы кое-что проверить.

— Что? — спросил я.

— Ваш мобильник… он зарегистрирован на ваше имя?

— Нет. Я купил временную карту и назвался вымышленным именем.

— Прекрасно. А что у вас? — спросил он, повернувшись к Софи.

— У меня обычный мобильник… на мое имя… Вы думаете, что…

— Да, — оборвал ее Баджи. — Вам нужно вынуть чип прямо сейчас. Было бы разумнее, чтобы вы тоже купили временную карту. Кроме того, в машине у меня бронежилеты, и вам обоим следовало бы их носить.

— Вы шутите? — фыркнула Софи.

— Нет, он не шутит, — вмешался я. — Полагаю, он прав. Уверяю вас, пуля прошла совсем рядом, и мне хочется нацепить на себя все бронежилеты мира!

— Ладно, я согласна, — сдалась Софи.

— Наденете их, как только сядете в машину, — распорядился Баджи. — Мне жаль, что приходится навязывать вам это, но…

— Я понимаю, — кивнула Софи.

Я снова улыбнулся и, опершись на стол, придвинул свой стул поближе к ней.

— Ну? — спросил я. — Рукопись…

— Да. Рукопись. На чем мы остановились? — в некоторой растерянности сказала она.

Я улыбнулся. Наш разговор казался совершенно сюрреалистичным здесь, на самой верхотуре Центра Помпиду.

— Мы дошли до Карла Великого, — подсказал я.

— Ах да. Вы действительно хотите, чтобы я рассказывала сейчас?

— Ну хоть начните!

— Подождите! — предложила Софи. — Давайте сначала закажем по стаканчику. — Не откажусь выпить немного виски, — согласился я. — Баджи, вам что-нибудь взять?

— «Перье рондель», — автоматически отозвался телохранитель.

Софи сделала заказ.

— Ну, — настойчиво повторил я. — Вы должны рассказать мне, каким образом Йорденский камень перешел от Харуна ар-Рашида к Карлу Великому.

Софи взглянула на меня с симпатией и одобрением. Ей казалось забавным, что мне так не терпится узнать о ее открытиях. История Йорденского камня и в самом деле была захватывающей, но больше всего мне хотелось покончить со всем этим. Я мечтал только об одном: завершить дело и отдохнуть с ней. Позволить себе заслуженный отпуск. К примеру, съездить куда-нибудь, подальше отсюда. Однако сейчас я желал знать.

— В сущности, — начала она, поглядывая по сторонам с целью убедиться, что никто нас не подслушивает, — все и началось с Карла Великого и с его стремления выступить в роли защитника христианства. В то время взоры всех христиан были обращены на Иерусалим. Между тем священный город уже полтора столетия находился в руках арабов.

— Это не облегчало задачу, — заметил я.

— Это было проще, чем могло бы показаться, — возразила Софи. — Как я вам сказала вчера, мусульмане христиан, в общем, не трогали, и обе конфессии сравнительно мирно сосуществовали. Мусульмане молились в мечети Омара, но не препятствовали христианам совершать паломничество к местам, связанным с Христом. Разрешали они и патриарху Иерусалимскому отмечать все праздники торжественным богослужением. А вот христианские общины в Палестине часто становились жертвами бедуинов-кочевников. Именно поэтому Карл Великий решил отправить посольство к халифу Багдадскому с целью улучшить положение христиан.

— Разве Карл Великий не воевал с мусульманами?

— Нет, с этими не воевал. К тому же у них имелись общие враги.

— А именно?

— Испанский халифат, который был постоянной угрозой для Карла Великого и одновременно для Харуна ар-Рашида, поскольку претендовал на власть во всем мусульманском мире. Но главным врагом оставалась Византия. В общем, интересы Карла Великого и Харуна ар-Рашида во многом совпадали, и они могли договориться. Франкские послы были очень хорошо приняты халифом Багдадским. Между семьсот девяносто седьмым и восемьсот вторым годом Карл Великий и Харун ар-Рашид ещё несколько раз обменялись посольствами, и каждое из них получало богатые дары. Самый известный дар халифа императору — знаменитый слон Абуль-Аббас.

— Да, что-то такое я припоминаю…

— Но самое интересное — это история протектората на Святой земле.

В этот момент официантка принесла нам напитки. Я с удовольствием отхлебнул виски из своего стакана.

— С этим соглашаются не все историки, — продолжила Софи, — но будто бы халиф даровал Карлу Великому право владеть Иерусалимом. Некоторые историки считают, что Харун ар-Рашид уступил императору всю Святую землю, другие же, на мой взгляд, более реалистично полагают, что речь шла о чисто символическом жесте: халиф отдал во владение христиан Гроб Господень, точнее даже, место погребения Христа. Этой точки зрения придерживается, например, Артур Кляйнклауц. Как бы там ни было, символика эта имела большое значение: халиф возвращал императору то место, где зародилось христианство. Но Кляйнклауц ничего не пишет о том, что Харун ар-Рашид подчеркнул важность своего жеста, подарив Карлу Великому не менее символический предмет…

— Йорденский камень.

— Да. Драгоценность, принадлежавшую Христу которой, согласно нашей гипотезе, на протяжении многих поколений владели халифы.

— Почему же историки об этом не рассказывают?

— Я не говорила, что историки об этом не рассказывают. Я сказала, что об этом не рассказывает Кляйнкдауц. Зато в одном из номеров «Ревю историк» за 1928 год была напечатана статья Бедье — и, поверьте, мне пришлось попотеть, чтобы найти ее! — о дарах Харуна ар-Ращида франкскому посольству. Там упомянут Йорденский камень! Ну и наконец, документ вашего отца доказывает, что Карл Великий владел Йорденским камнем. CQFD.[43]

— Браво! На этом и завершается текст Дюрера?

— Не совсем. Вспомните, в тексте, найденном вашим отцом, говорилось, что Карл Великий подарил Камень Алкуину…

Каждый раз, когда Софи садилась на своего любимого конька, я чувствовал себя полным невеждой. Мне было очень стыдно, но я понимал, что ей это очень нравится и забавляет ее. И я видел, что сидевший рядом со мной Баджи также стал прислушиваться к нашему разговору. Очевидно, история наша его заинтересовала.

— …Алкуин, англосаксонский клирик, возглавлял кафедральную школу в Йорке. Это был гениальный писатель и мыслитель, его считали одним из столпов английской христианской культуры. Поэтому Карл Великий пригласил его во Францию и доверил ему руководство своей придворной школой в Ахене. Они прекрасно поладили, и Алкуин возглавил всю образовательную политику Карла Великого. Алкуин стоит у истоков того, что историки называют каролингским возрождением. В конце концов он стал самым верным советником императора, и, когда в семьсот девяносто шестом году удалился в аббатство Святого Мартина в Туре, Карл осыпал его дарами, в числе которых был Йорденский камень. Доказательство мы имеем, в частности, в том тексте, который нашел и прислал мне по факсу ваш отец. В восемьсот четвертом году Алкуин умирает, и есть предположение, что Камень он оставил монахам аббатства, скорее всего, копиистам скриптория. Затем, в девятом веке, аббатство было разграблено норманнами. И с той поры след Йорденского камня теряется. Ваш отец усиленно разыскивал его, но, похоже, ничего не нашел. Я тоже искала и не обнаружила никаких следов Йорденского камня в течение почти трех столетий, пока он не появляется вновь в тысяча сто тридцатом году, в руках святого Бернара, который в тысяча сто пятнадцатом году основал Клервосское аббатство и сам стал первым его настоятелем. Он был одной из ключевых фигур христианского мира и оказывал громадное влияние на Людовика VI, затем на его сына Людовика VII. Будучи полемистом по натуре, он не стеснялся критиковать пап и давать им советы. Но вас интересует прежде всего его связь с тамплиерами…

— Не говорите мне, что Йорденский камень связан еще и с рыцарями Храма! — недоверчиво прервал я ее.

— Кто лучше, чем хранители гробницы Христа, мог сберечь столь священное сокровище? Но до этого мы еще не дошли… Вернемся пока назад. В конце одиннадцатого века отношения между Францией и арабами совсем не такие, какими были в эпоху Карла Великого. В тысяча девяносто пятом году папа Урбан II провозгласил первый крестовый поход. Начинается военное противостояние. Крестоносцы проходят через Константинополь, затем через Сирию… они захватывают Антиохию…

— Действительно…

— А в тысяча девяносто девятом году Иерусалим. Постепенно образуются четыре латинских государства: графство Эдесское, княжество Антиохийское, графство Триполи и, наконец, Иерусалимское королевство. Христианский Запад проникает на территорию, занятую арабами. Начинаются паломничества, но путешествие это опасное, и именно поэтому в самом начале двенадцатого века один из крестоносцев по имени Гуго де Пейнс решает создать ополчение, призванное защищать тех, кто отправился поклониться Христу в Иерусалиме.

— Орден Храма…

— Именно. Но тогда он еще не называется так. Сначала этих людей именуют рыцарями Христа, Miles Christi, то есть «воинами Христовыми», или, согласно более длинной версии, «ополчением бедных рыцарей Христа». На дворе год тысяча сто двадцатый. У ордена, уже ставшего религиозным, нет настоящего устава, и, по правде говоря, он создает некоторые проблемы ввиду несовместимости статуса монаха и рыцаря. Сначала святой Бернар, человек, как я уже говорила, очень влиятельный, относится к новому ополчению скорее враждебно. Но, встретившись с Гуго де Пейнсом и убедившись в чистоте его намерений, он осознает необходимость появления такого ордена, этих знаменитых рыцарей Христовых. В тысяча сто двадцать девятом году состоялся собор в Труа, где в присутствии святого Бернара был принят устав тамплиеров. И великий святой, чтобы поощрить их, написал даже знаменитую проповедь De laude novae militiae,[44] в которой объясняет их миссию, призывает доверить им святые места, убеждает приносить им дары с целью облегчить их задачу и способствовать становлению ордена. И естественно, подает другим пример.

— Он отдает им Йорденский камень?

— Бернар не только отдает им Камень, но просит доставить его в Иерусалим, где ему и должно находиться. Через несколько лет король Иерусалимский Бодуэн II выделяет тамплиерам одно из крыльев своего дворца, воздвигнутого на месте храма Соломона. Вот тогда и появляется название «Орден Храма». Судя по многочисленным документам, Камень остается у тамплиеров в течение почти двух столетий. Конечно, в тысяча сто восемьдесят седьмом году они потеряли Иерусалим, но перебрались сначала в Аккру, потом на Кипр, и каждый раз Великий Магистр ордена в числе других реликвий Святого Гроба Господня увозил с собой Йорденский камень. Святой Бернар не ошибся, тамплиеры оказались самыми надежными хранителями этой драгоценности. К несчастью, в начале четырнадцатого века Филипп Красивый, который занял у тамплиеров много денег и очень завидовал их легендарному богатству, ищет способ, как избавиться от них…

— Об их сокровищах говорят постоянно, но были ли они и в самом деле так богаты?

— Не то слово! Булла папы Иннокентия III в тысяча сто тридцать девятом году не только освободила их от податей и налогов, но также даровала им права собирать милостыню и принимать пожертвования. И христиане выказывали невероятную щедрость, когда речь шла о дарах защитникам Гроба Господня. Сверх того, все знатные люди, вступавшие в орден, отдавали ему свое имущество, дома, земли, деньги… В общем, рыцари Храма, которые вдобавок давали деньги в долг под большие проценты, обладали громадным богатством, равным только ненависти к ним короля Франции. Недвижимая собственность ордена поражает воображение. В одном лишь Париже монахи-воины владели целым кварталом…

— Квартал Тампль…[45]

— Какой дедуктивный ум! — насмешливо бросила Софи. — Итак, после множества махинаций и невзирая на покровительство папы, Филипп Красивый приказывает арестовать тамплиеров. Сначала папа Климент V приходит в ярость, но затем понимает, что уже слишком поздно, не осуждает короля и требует только, чтобы все имущество ордена было передано под опеку Церкви.

— Вполне разумно…

— Имущество ордена было конфисковано служителями короля, но, поскольку папа потребовал вернуть его, Филипп Красивый по завершении так называемого суда и разнообразных манипуляций соглашается передать достояние тамплиеров ордену госпитальеров, возникшему одновременно с ними в Иерусалиме. И в тысяча триста двенадцатом году рыцари Госпиталя святого Иоанна, которые десять лет назад обосновались на острове Родос, наследуют знаменитые сокровища Храма.

— В том числе Йорденский камень.

Софи кивнула в знак подтверждения:

— Вот. Здесь заканчивается рукопись Дюрера. Согласно его версии, одной из самых загадочных реликвий Истории владеют госпитальеры. Следует помнить, что Дюрер пишет это в тысяча пятьсот четырнадцатом году. Вскоре султан Сулейман Великолепный изгнал их с острова Родос, а император Карл V уступил им Мальту в обмен на помощь против турок. Тогда они и стали называться рыцарями Мальтийского ордена… Но с этого момента Йорденский камень снова исчезает. Вот к чему я пришла. И ваш отец тоже дальше не продвинулся.

— Значит, нужны новые исследования, — предположил я.

— Да. Есть масонский след, который нащупал ваш отец. Слишком уж очевидна связь с Мальтийским орденом, а через них с тамплиерами, но мне это кажется притянутым за уши…

— Я попросил Шевалье заняться этим. Он просто обязан оправдать свою фамилию.[46]

Мы немного помолчали. Я смотрел на нее с восхищением. Она работала с изумительной скоростью. Отец не ошибся, выбрав ее в помощницы. Она была в своей стихии, вела поиск с увлечением, а эрудиция позволяла ей продвигаться гораздо быстрее, чем удалось бы мне.

— Софи… Я умираю от голода!

— Вы не обедали?

— Под летевшими в меня пулями? Нет, не успел! — иронически ответил я.

— Сейчас почти восемь. Для ужина рановато, но можно спуститься и взять вам сандвич или биг-мак.

— Идем.

Баджи стремительно занял место впереди нас. Я чуть не вздрогнул. Он действовал как заправский телохранитель, и привыкнуть к этому было трудно. Мы пошли вслед за ним.

На эскалаторах, проносившихся по большим стеклянным трубам Бобура, было полно людей. Десятки посетителей стояли на ступеньках, одни возносились вверх, другие спускались вниз, третьи выходили на разных этажах. Постепенно я начал ощущать уже знакомое покалывание в спине — то самое, которое заставило меня сбежать из Национальной библиотеки. Чувство, что за мной следят. Любой взгляд, обращенный на нас, казался мне слишком пристальным. Были ли мы в безопасности в этой стеклянной западне?

Я встал вплотную к Софи на стальной ступеньке механической лестницы и сжал ее руку. Она улыбнулась мне. Я быстро взглянул на Баджи. Попытался прочесть на его лице хоть малейший признак тревоги. Но он выглядел совершенно безмятежным. Возможно, мой инстинкт обманывал меня. Я постарался расслабиться. Забыть об израненных руках. О выстрелах, эхом отдававшихся у меня в голове. О нависшей надо мной тени воронов.

Мы вышли на площадь перед Центром Помпиду. Туристы толпились вокруг трубадуров. Высокий черный гитарист с длинными волосами бренчал что-то из Джимми Хендрикса перед колонкой усилителя. Чуть в стороне босой факир вышагивал по осколкам стекла. Мы пробивались сквозь толпу зевак и карикатуристов.

Когда мы оказались на улице Берже, Баджи взглядом указал мне на закусочную. Я кивнул. Мы вошли, уселись за столик, и я сделал заказ.

Софи заговорила почти шепотом:

— Дамьен, нам нужно определиться и решить, что мы будем делать сейчас. С Дюрером я закончила. Мы должны действовать рационально.

— Какой у нас следующий этап? Искать Йорденский камень? — робко спросил я.

— Да, но этого недостаточно. Напоминаю вам, что это всего лишь ключ, позволяющий расшифровать послание Христа. Но мы до сих пор не знаем, где само послание. Я надеялась найти какие-то указания в тексте Дюрера, но там ничего такого нет.

Я испустил долгий вздох. Мы оба стремились ускорить наше расследование, но не знали, по какому следу идти.

— Послушайте, — вдруг вскрикнул я. — Забыл вам сказать кое-что, а это могло бы дать нам хорошую зацепку.

— Да? — нетерпеливо спросила Софи.

Официантка принесла мне сандвич, я расплатился по счету. И тут же откусил большой кусок. Софи взглядом молила меня поторопиться. Я с трудом прожевал довольно безвкусный хлеб с колбасой.

— Клэр Борелла, — начал я, — нашла в «Монд» статью об истреблении монахов. Тех самых, о которых ей рассказывал отец.

— Ессеев?

— Да, если это действительно ессеи… Как бы там ни было, монастырь будто бы полностью разрушен и никого в живых не осталось. Видимо, больше из статьи извлечь нечего… Там это подано как одно из событий военного конфликта. В этом регионе столько всего происходит, что журналистов уже ничем удивить нельзя. Но все-таки здесь слишком много совпадений. Убийство Кристиана Борелла, за которым следует истребление найденной им религиозной общины, и гибель моего отца. А сегодня стреляли в Клэр Борелла…

— Можно предположить, что все это дело рук одних и тех же людей. Что же все это означает, как выдумаете?

— Ессеи что-то знали… Их убили, чтобы заставить замолчать. Или же, что более вероятно, они чем-то владели…

— Может быть, это зашифрованное послание Христа? — предположила Софи, и глаза ее заблестели. — Или Йорденский камень…

— Нет, — возразил я. — Более правдоподобным выглядит вариант с текстом Иисуса, ведь эта община возводила свое существование к современникам Христа. Между тем вы обнаружили, что Йорденский камень переходил из рук в руки на протяжении столетий. Нет, если община затаилась в течение двух тысяч лет, это, скорее всего, означает, что она оберегала нечто очень ценное. Подобно тамплиерам, охранявшим гробницу Христа, эти монахи защищали нечто иное. Им повезло, что они оказались в пустынном месте, а не в центре Иерусалима. И если их убивают спустя две тысячи лет, значит, обладают они какой-то великой ценностью. Я склоняюсь в пользу зашифрованного послания Иисуса.

Софи кивнула:

— Все сходится. Наверное, в монастырь пришли с целью выкрасть послание, а монахов убили, чтобы они замолчали навсегда. Кристиана Борелла устранили, потому что он слишком много знал.

— Что касается его дочери, они выжидали, надеясь выяснить, что именно ей известно, когда же увидели меня вместе с ней, решили расправиться и с нами.

— Кто же эти «они»?

— Большой вопрос! «Бильдерберг» или «Акта Фидеи», — предположил я. — Теперь мы знаем, что они способны на все.

— Это всего лишь гипотеза. Но весьма правдоподобная. И это означает, что один из двух элементов головоломки находится в руках наших невидимых врагов. Зашифрованное послание.

— А второй элемент, ключ, пребывает в лоне природы.

— Я думаю, наши враги были уверены, что вторым элементом, то есть Йорденским камнем, завладел ваш отец, поэтому они убили его и пришли обыскивать дом, когда в Горде внезапно появились вы.

— Ну конечно! А сейчас они полагают, что Йорденский камень у меня!

— Гипотеза все больше становится похожей на истину. И только одно удручает.

— Что именно? — спросил я.

— «Джоконда». Леонардо да Винчи. Мы по-прежнему не знаем, как они связаны со всем этим.

— Ах да. И еще странная конструкция в подвале отцовского дома. Не говоря уж о «Меланхолии» Дюрера. Хотя нам многое удалось выяснить из рукописи, мы по-прежнему не знаем, какое отношение имеет к этому гравюра.

— Для начала пусть Шевалье добудет нам информацию об Йорденском камне.

— Превосходно! — заключил я. — Пугает меня другое: если уж мы хотим разгадать эту загадку, придется нам раньше или позже разыскивать и зашифрованное послание Христа… Но, согласно нашей гипотезе, у ессеев его похитила одна из двух организаций — «Бильдерберг» или «Акта Фидеи». И я с трудом представляю, как мы заставим их расстаться с добычей. Да и соваться к ним мне совсем не хочется.

— Всему свое время… Сначала займемся «Джокондой».

Софи встала и надела пальто.

— Куда мы сейчас? — спросил я, последовав ее примеру.

— В Лондон.

Я вытаращил глаза:

— Простите?

— Мы едем в Лондон, — повторила Софи, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Стефану Баджи, судя по его виду, это отнюдь не казалось забавным.

— Вы шутите? Какого черта мы забыли в Лондоне? — воскликнул я.

— Мы должны встретиться с одной моей подругой, которая поможет нам во всем, что касается Леонардо и Дюрера.

— В Лондоне?

— Да. Послушайте, Дамьен, вы же знаете, что благодаря «Евростар» это совсем не так далеко.

Я пожал плечами:

— Так и поедем, без всего?

— Что значит — без всего?

— Ну, не знаю, если вы хотите, чтобы ваша подруга нам действительно помогла, надо привезти ей материалы! Рукопись Дюрера, например…

— Она у меня с собой.

Ткнув большим пальцем над плечом, Софи показала мне свой рюкзак.

— А копия «Джоконды»?

— У меня с собой.

— Хорошо, — вздохнул я. — Все понятно. Вот будет доволен Франсуа! А поближе никого нет, кто мог бы помочь нам с Леонардо и Дюрером?

— Нет. Таких специалистов, как она, нет. К тому же она сделает все, чтобы помочь мне.

— Художница? — спросил я.

— Нет. Лучше. У нее две степени — магистерская по математике, докторская по истории искусства.

— Оригинально. А что она делает в Лондоне?

— Изучает эпоху Ренессанса. Она сумеет помочь нам. Ей этот период хорошо знаком: магистерскую степень она защищала по теме «Гомосексуализм в картинах ренессансных художников».

— Вот как? Понятно. И вы с ней подруги… Слушайте, — внезапно озарило меня, — это не о ней вы мне тогда говорили?

Софи бросила на меня изумленный взгляд:

— Я говорила вам о ней?

— Да. Вы сказали, что были влюблены в одну… в одного человека, который преподает математику и историю искусств…

Софи круто развернулась на каблуках и со смехом пошла впереди нас. Я был неприятно поражен. Софи намеревалась отвезти нас к одной из своих бывших любовниц. В Лондон. Совсем не идеальное завершение вечера.

В смятении я взглянул на Баджи.

— London, Baby, yeah[47] — иронически бросил я. — Поедете с нами?

— Разумеется. Я вас ни на дюйм не отпущу. Но мы должны предупредить мсье Шевалье. И, как вы сказали, я не уверен, что он сильно обрадуется…

Я пожал плечами:

— Чего хочет женщина…

Баджи кивнул, потом дал мне пройти вперед и двинулся за мной, держась почти вплотную. Мы остановились у телефонной кабины, и Софи позвонила в Лондон, чтобы предупредить свою подругу. Потом, следуя совету Баджи, она отправилась покупать временную карточку для мобильника. Я же тем временем дозвонился до Франсуа и сообщил, что мы едем в Лондон.

Оказавшись в машине, мы с Софи с большим трудом напялили бронежилеты, приготовленные для нас Баджи. «Шафран» превратился в примерочную, что вызвало у нас приступ безудержного хохота, не вполне уместного ввиду серьезности ситуации.

Примерно через час мы подъехали к Северному вокзалу.

Выйдя из машины на площади Наполеона III, я поднял голову и взглянул на громадный фасад Северного вокзала с его коринфскими пилястрами. Я с удовольствием отметил, что каменное здание в неоклассическом стиле выгодно отличается от новейших конструкций из стекла и бетона. С тех пор как я покинул Францию, здесь кое-что изменилось: справа появился новый терминал.

Впрочем, Баджи и вел нас к этому новому белому залу. Наверное, он хотел избежать толкотни перед главным входом. Поравнявшись с отелем «Аполлон», мы пересекли улицу, лавируя среди застрявших в пробке такси, под гудки клаксона и рев моторов. Телохранитель пропустил нас вперед, и мы вошли в новое здание.

Я толкнул стеклянную дверь. Сумерки заметно сгущались, но огромный купол был еще залит светом. Сквозь застекленный потолок и широкие окна над дверьми проходили последние лучи света, отбрасывая блики на светлые стены и полы, как белым днем.

Я направился к первым окошкам, которые находились справа. Но Софи почти сразу окликнула меня.

— Подождите. Здесь продаются билеты только в Иль-де-Франс. Нам нужно туда, — сказала она, показав на самую старую часть вокзала, расположенную слева.

Я кивнул, затем резко обернулся. Софи смотрела на меня, сдвинув брови. Я сделал ей знак идти за мной. Мы двинулись налево.

В соседнем зале из громкоговорителей прозвучало какое-то невнятное объявление. Женский голос резонировал в громадном помещении вокзала. Я снова повернул голову. Софи вопрошающе смотрела на меня. Я не ответил. Просто подошел к ней и взял за руку. Когда утром в тебя стреляет укрывшийся в засаде снайпер и когда знаешь, что за тобой охотятся разные малосимпатичные люди, появляется скверная привычка видеть врагов повсюду…

Внезапно Баджи подтолкнул нас в спину, чтобы мы шли быстрее. Сам он тоже посмотрел назад, и я понял, что наши ощущения совпадают. Мне не почудилось.

За нами опять следили.

Вороны. Как смогли они так легко обнаружить нас? С какого момента пошли следом? Я не видел их ни у дома Франсуа, ни в Центре Помпиду.

Во взгляде Софи я прочел страх: теперь и она почувствовала их присутствие. Они действительно были здесь. Как угроза, как подступающая буря. Один или два силуэта, слишком часто попадавшиеся на глаза. Некое движение в толпе. Все ближе и ближе к нам.

Они упустили меня на улице Вожирар, но здесь не упустят. Я не смогу вечно ускользать от них.

— Не знаю, как вам, — бросил я, повернувшись к Софи, — а мне начинает надоедать эта подлая охота за людьми.

Софи явно удивилась. Наверное, было в моем голосе нечто такое, чего она прежде не слышала. Гнев.

— Стефан, — продолжал я, не останавливаясь. — Вы их видели?

Он кивнул.

— Сколько их?

— Двое, — ответил он, дав мне знак не оборачиваться.

— Вы уверены?

— На девяносто процентов.

— Что будем делать?

Баджи заколебался, быстро взглянул в их сторону, потом скорчил гримасу.

— О'кей, — сказал он, обхватив нас за плечи. — Отправление «Евростар» на втором этаже. Если они увидят, что мы поднимаемся туда, сразу поймут, что наша цель — Англия. Надо сбить их со следа.

— С меня хватит этой беготни, — возразил я. — Разве вы не можете просто набить им морду?

— Да вы что? Ладно, времени терять нельзя. По моему сигналу бегите что есть духу к эскалаторам напротив кафетерия. Вам нужно как можно быстрее спуститься в цоколь. Там длинные коридоры, ведущие к поездам «RER».[48] Если нам повезет, они подумают, что мы выезжаем именно отсюда. На самом деле вы сразу же подниметесь по другой лестнице. Рискованно, но попытаться можно.

— Как бы нам не упустить поезд, — вмешалась Софи.

— Поторапливайтесь, они уже близко.

Она кивнула.

— Go![49] — бросил Баджи, подтолкнув нас.

Софи первой ринулась вперед, я побежал за ней. Не оборачиваясь, мы мчались к эскалаторам, лавируя в толпе ошеломленных пассажиров и между рядами литых колонн, поддерживавших громадную застекленную крышу вокзала. Мы бежали друг за другом, нас вполне можно было принять за опаздывающих на поезд, и особого внимания это не привлекало. Но лишь до поры до времени. Вороны, конечно, заметили наш маневр. Софи перепрыгнула через какой-то чемодан. Обогнула колонну. Пробежала мимо киоска. Затем, едва не споткнувшись на белом линолеуме, устремилась к эскалаторам. Я с трудом поспевал за ней.

— Поднажмите! — крикнула она, хватаясь за каучуковые перила.

Мы бежали вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Баджи придерживал меня за талию, словно боялся, что я упаду. Люди озадаченно сторонились, уступая нам проход. Мы еще не знали, преследуют ли нас вороны. Если да, то они должны были вот-вот появиться наверху. Нельзя было терять ни секунды.

У подножия эскалатора Софи с вытаращенными глазами обернулась к Баджи. Тот показал пальцем на один из белых коридоров, ведущих к «RER».

— Лестница там! — выдохнул он.

Мы снова ринулись вперед. Мы бежали изо всех сил. Наш топот отдавался в длинном подземном коридоре. Когда мы добрались до лестницы, я уже начал задыхаться. Поднимаясь на перрон, мы очень рисковали. Если вороны не преследовали нас, мы запросто могли столкнуться с ними нос к носу.

— Быстрее! Поднимайтесь! Держитесь ближе к стене! — приказал Баджи.

Если же они бежали за нами, нельзя было дать им заметить, что мы уходим с цокольного этажа. Софи побежала вверх по лестнице. Я последовал ее примеру. Сердце мое колотилось так, словно готово было разорваться. Я чувствовал, как по вискам и затылку струится пот. Последние ступеньки оказались самыми трудными. Усталость и страх брали свое. Софи первой выскочила на площадку. Я видел, как она озирается в поисках воронов. Но Баджи не дал нам ни секунды передышки.

— Нужно подойти к окошкам. Идите быстрым шагом, но не бегите. Нельзя привлекать к себе внимание. Идите оба туда, а я посмотрю, удалось ли нам оторваться. Купите билеты. Встречаемся у лестницы, которая ведет к пункту отправления «Евростар».

На мгновение я заколебался, мне не хотелось разлучаться с чернокожим верзилой, но Софи схватила меня за руку и потянула к окошкам.

Мы прошли под большим панно, показывающим время прибытия поездов. Народу была тьма. Люди сновали во всех направлениях. Некоторые сидели на чемоданах, другие застыли в ожидании у края перрона. Многие посматривали на нас. Мы были взмылены. Едва переводили дух. Впрочем, на вокзале легко обрести инкогнито.

Чем ближе мы подходили к окошкам, тем труднее было высмотреть Баджи. Я то и дело оглядывался, но вскоре потерял его из виду.

Мы оказались перед длинной застекленной стойкой с рядом окошек. Софи нагнулась к переговорному устройству:

— Три билета туда и обратно на ближайший «Евростар», пожалуйста.

Пока она покупала билеты, я повернулся к ней спиной и, прислонившись к стойке, оглядывался вокруг. Я готовился к тому, что оба ворона появятся между двумя зелеными колоннами. Выскочат из-за других пассажиров или из-за громадных цветочных горшков, стоявших перед продавцом газет. Но нет. Их не было. План Баджи удался. Кажется.

Я все еще всматривался в толпу, когда Софи хлопнула меня по плечу.

— Отправление через двадцать две минуты, — сказала она, показывая билеты. — Возвращаемся завтра. Надо будет действовать быстро.

— Прекрасно. Давайте разыщем Баджи.

Уже почти повернувшись, я заметил ужас в глазах Софи. Это было словно удар электрического тока. Я даже не успел спросить, что с ней, как она схватила меня за руку и повлекла в противоположную сторону. Я еще не отдышался, но побежал за ней. Инстинктивно. Сразу поняв, в чем дело.

Софи налетела на женщину лет сорока и даже не извинилась. Женщина упала, и я чуть не наступил на нее. Потеряв равновесие, я ухватился за стойку перед окошком слева. Выпрямляясь, я успел взглянуть назад. Увиденное меня не удивило. Ворон был совсем близко.

Софи обогнала меня. Я на секунду заколебался. Удастся ли нам спастись? И как долго сможем мы бежать? Остановиться и попытаться дать им отпор? У меня не было бы никаких шансов. Эти типы убивали без раздумий. Они уже много раз это доказали, кулаки, я устремился за Софи.

В зале послышались крики. Ворон, похоже, сшиб еще больше людей, чем мы. Софи бежала впереди меня, зажав билеты в руке. Она поглядывала на меня, чтобы удостовериться, поспеваю ли я за ней. Мне это удавалось. Но я по-прежнему не понимал, как нам спастись.

Водитель большой электротележки, которая двигалась нам навстречу, нажал на клаксон. Мы бежали прямо на него, но Софи и не подумала сворачивать. Добавив скорости, она проскочила перед маленьким составом и даже не взглянула на раздосадованного железнодорожника. Внезапно она метнулась влево. К выходу из вокзала. Большая стеклянная дверь распахнулась. В лицо мне ударила струя свежего воздуха. Ворон приближался. Он был уже в нескольких шагах от нас. Я на секунду задержался, и, когда он хотел броситься на меня, резко закрыл дверь. Он не сумел притормозить и врезался в нее лицом. Короткая передышка. Я побежал по тротуару. Но мне было ясно, что нас скоро догонят.

Уже совсем стемнело, но улица по-прежнему кишела народом. Лавируя в толпе, Софи устремилась к подземному переходу. Неудачный выбор, подумал я. Но времени отговорить ее не было. Она бежала вниз по ступенькам, я следовал за ней. Переход был едва освещен. Но уже через несколько ступенек я понял, что это тупик. Внизу были три закрытые двери. Этого я и боялся. Софи резко остановилась передо мной.

— Черт! — воскликнула она.

Я стоял в середине лестницы. Софи обернулась. Мне достаточно было увидеть ее глаза, чтобы все понять. Да и сам я услышал его топот. Он был здесь. Ворон. Над нами. На верхней ступеньке.

Я медленно повернулся и увидел его — черный монумент, выделявшийся на фоне ночного Парижа. Свет стоявшего позади фонаря образовал нимб над его головой. Лица не было видно. Но я готов был поклясться, что он улыбается. Запустив руку во внутренний карман плаща, он поставил ногу на вторую ступеньку.

Я стал спускаться пятясь, инстинктивно расставив руки. Не знаю, было ли это жестом капитуляции или смехотворной попыткой прикрыть Софи. Я сглотнул слюну. Никто нас не видел. Мне хотелось завопить. Но не было сил. Я изнемогал от усталости и умирал от страха. На сей раз он не промахнется.

Я увидел, как его рука медленно выползает из кармана. Он сделал еще один шаг вперед. Плечи его казались теперь еще шире. Затем черный металл пистолета блеснул у ворота его длинного плаща. Я подумал о наших бронежилетах. Не спасут они нас от этого палача. Он уйдет, только убедившись, что мы мертвы. И целиться будет в голову. Можно не сомневаться.

Внезапно за его спиной появилась тень. Сухой щелчок. Кто-то вырос над ним, он упал и покатился вниз. Посторонившись, я смотрел, как его тело ударяется о каждую ступеньку и наконец падает к ногам Софи. Она с криком попятилась. Я поднял голову и узнал Баджи.

Секунду телохранитель стоял неподвижно, потом стремительно спустился к нам.

— Простите, что опоздал, — выдохнул он. — У меня возникли кое-какие проблемы с… с его приятелем.

Он хлопнул меня по плечу, словно желая убедиться, что я твердо держусь на ногах, потом протянул руку Софи, которую словно парализовало.

— Ладно, пошли, больше бояться нечего.

— Я знал, что в конце концов вы им набьете морду, — пробормотал я.

Софи испустила долгий вздох, переступила через неподвижное тело ворона и стала подниматься по лестнице вслед за Баджи.

— Мы что, оставим его здесь? — растерянно спросил я.

— А вы хотите сдать его в бюро находок? — с иронией отозвался телохранитель. — Пошли, нам надо торопиться. Я только оглушил его, он скоро придет в себя.

Я уже хотел идти за ними, но на секунду заколебался. Ворон не шевелился. Может быть, он был мертв. Я наклонился и запустил руку в карман его плаща. Взял у него бумажник и побежал к своим.

Поезд отходил в 19.34. Мы едва не опоздали.

Друг Франсуа снова спас мне жизнь. Первые полчаса я не мог говорить. Я все еще был в шоке, этот день оказался слишком сумасшедшим для меня. Софи тоже молчала. Мы просто смотрели друг на друга. Не веря своим глазам. Оказавшись на одной галере. Угадывая мысли другого. С общим чувством тревоги, общим ощущением усталости. Нервного перенапряжения. Но нужно было продолжать борьбу. Держаться.

Лишь когда Франция за окнами окончательно погрузилась во тьму, я решился заговорить:

— Спасибо, Стефан.

Я улыбнулся ему. Он мотнул головой, но вид у него был серьезный. Встревоженный. Наверное, он спрашивал себя, какой еще сюрприз поджидает нас. Или же задавался вопросом, может ли этот поезд служить надежным укрытием.

— Ну, что там в его бумажнике? — спросила Софи, повернувшись ко мне.

Я кивнул. Наконец-то у нас появилась зацепка. Возможность выяснить, кто такие вороны. Достав бумажник из кармана, я взглянул на соседние сиденья, желая удостовериться, что никто за нами не подглядывает, потом раскрыл его на коленях.

Я обнаружил паспорт. Итальянский. Паоло Граната. Родился в 1965 году. Я протянул его Баджи через разделявший нас маленький столик.

— Как думаете, настоящий?

Он взглянул на документ, потом пожал плечами:

— Думаю, да.

Больше ничего особенного в бумажнике не оказалось. Кредитная карточка на то же имя, несколько счетов, план Парижа, билеты в метро… Но была там еще и визитка, которая сразу привлекла мое внимание. Небольшая, отпечатана на очень дорогой веленевой бумаге. Имени нет, только адрес. В Ватикане. И наверху значок, который я без труда узнал. Крест на фоне солнца.

Я показал карточку Софи. Она скривила губы:

— Это лишь подтверждает то, что мы уже знали.

Я кивнул. Да. Всего лишь подтверждает. Подтверждает, что мы действительно вляпались в дерьмо.

Вновь наступило молчание. Софи закрыла глаза. Баджи объявил, что сходит в соседний вагон и принесет кофе. Он уже расслабился.

Я прислонился головой к левому оконному стеклу. Проносившийся мимо ночной пейзаж; сливался на стекле с отражением внутренней обстановки вагона. Я чувствовал себя оглушенным. В состоянии грогги. Измотанным, словно после долгого дня ходьбы. Впечатления последних суток хлынули на меня водопадом. Они перемешивались, теряли четкость, расплывались. Проносились в ускоренном ритме. Словно меня уносило слишком быстрым течением.

Я попытался больше не думать об этом и задремал еще до того, как вернулся Баджи.

В 21.28 по местному времени поезд прибыл на вокзал Ватерлоо.

Сесть на поезд в Париже и выйти из него в Лондоне через три часа без малого — это было нечто невероятное для такого экспатрианта, как я. Впрочем, теперь меня мало что могло удивить.

Подруга Софи подтвердила, что мы можем приехать к ней в любое время суток. Оказавшись на вокзале Ватерлоо, мы сразу взяли такси.

Я не был в Лондоне уже много лет — мама возила меня туда два или три раза, — и поездка через весь город дала нам возможность полюбоваться ночным обликом английской столицы. Зрелище было великолепное, и я почти забыл о злоключениях этого ужасного дня, В сущности, это дополняло совершенно сюрреалистическую картину, в которой мы выглядели тремя крохотными мазками, нанесенными на холст кистью случая.

Большое черное такси выехало из вокзала Ватерлоо, и синий туннель «Евростар», подобно длинной пуповине соединявший Англию и Францию, остался позади. Приближаясь к Темзе, мы увидели громадный силуэт белого колеса, London Eye,[50] которое медленно вращалось, вознося посетителей аттракциона к небесам, словно гигантская водяная мельница над рекой. Маленькие стеклянные кабинки с восторженными зрителями сверкали в фиолетовом небе, как неоновые лампочки.

Такси помчалось по мосту Ватерлоо. Баджи с Софи также безмолвно наслаждались зрелищем. Я повернул голову направо и разглядел вдали белый купол собора Святого Павла в гордом ожерелье из коринфских колонн. Потом взор мой приковала к себе Темза. Длинная черная лента змеилась среди зданий, подсвеченных прожекторами и фонарями.

На горизонте, словно мираж в пустыне, возник Канэри-Уорф, новый полюс лондонского бизнеса, букет небоскребов из стекла, рай для крупных биржевиков, ад для мелких маклеров. Такси перевалило через горбину моста. Я на мгновение смежил веки. Когда я снова открыл глаза, мы были уже в Сити, затем проехали мимо резиденции королей и Вестминстера. Старый Лондон, золотой город.

— Хотите, я займусь поисками отеля, пока вы будете беседовать с вашей подругой? — спросил Баджи.

— Нет-нет, не беспокойтесь, Жаклин наверняка предложит нам что-нибудь.

Такси, оказавшись на другом берегу реки, свернуло налево и двинулось по Стренду, одной из древнейших улиц Лондона, вплоть до гигантских львов Трафальгарской площади. Я улыбнулся. Мне казалось, что я вижу Лондон во сне. Я почти ощущал руку мамы, сжимавшую мою ладонь, это было таким же весенним вечером, на той же самой площади. Я словно странствовал по своим воспоминаниям или перебирал старые почтовые открытки, сложенные в коробку. Голуби, львы, колонна Нельсона, большой фонтан и еще тучи туристов, которые держат руки в карманах и ежатся от вечерней прохлады. Словно соблазнившись неоновыми огнями и сверкающими панно с рекламой кока-колы и «Бургер Кинг», заполонившими все фасады, такси устремилось к Пикадилли-серкус. Мотор урчал так громко и ровно, что создавалось впечатление, будто мы едем очень быстро, и я спрашивал себя, способны ли тормоза остановить эту махину, которая помчалась по Риджент-стрит, как выпущенный из пушки снаряд.

— Это и в самом деле великолепный город, — сказал я, повернувшись к Софии.

— Здесь приятно провести уикенд, но чтобы весь год…

— Так всегда говорят о городах, в которых не жили! — насмешливо парировал я.

— А вы-то разве жили в Лондоне?

— Нет. Но я, уехав из Парижа, понял, что можно жить и в другом месте.

— Я вовсе не говорила, что не смогла бы жить в другом месте. Но только не в Лондоне.

— Почему?

— Слишком дорогой, слишком английский, слишком искусственный.

Я расхохотался:

— Лихо сказано! Вы попрекаете столицу Англии за то, что она слишком английская… Но где же тогда вы могли бы жить, кроме Парижа?

— Знаете, у меня характер скорее бродяжий. Я люблю путешествовать. Видеть разные страны Пустыни. Я люблю Северную Африку, Средний Восток… Их атмосфера намного ближе человеку, чем в наших больших западных городах. Мы понастроили зданий, которые совсем не похожи на нас.

Я пожал плечами:

— Странно. А мне кажется, что мое место именно в больших западных городах. Это уже неплохо. Вот, посмотрите…

Такси как раз пересекало Оксфорд-серкус.

— Посмотрите, сколько народу. Днем и ночью. Здесь всегда многолюдно! Днем они ходят по магазинам, в «Селфридж» или «Хэрродз». Вечером фланируют, назначают друг другу свидания, встречаются или расходятся. Но люди здесь всегда. И меня это успокаивает. Я это обожаю.

Она взглянула на меня с улыбкой.

— Да, я знаю, — сказала она, положив руку мне на колено.

И это не было снисходительной жалостью. Нет. По глазам ее я понял, что она говорит искренне. Она знала. Знала, что мне легче в толпе, что мне нужны люди. Чтобы не чувствовать себя одиноким.

Через несколько минут такси остановилось перед домом подруги Софи.

Если мне понадобилось несколько дней, чтобы догадаться о сексуальных предпочтениях Софи, то относительно ее подруги даже сомнения возникнуть не могло. В квартире Жаклин Делаэ было полно книг о гомосексуализме и весьма откровенных картин, а к плафону у входа был прицеплен великолепный голубой флаг.

Так или иначе, подруга Софи была женщиной необычной. Чрезвычайно эмоциональная, разболтанная и одновременно томная, нежная и циничная, она ни на кого не была похожа. При этом очень симпатичная, живая, остроумная и, несомненно, блестящая. Правда, мне было трудно представить, что она и Софи когда-то могли быть любовницами, но я вдруг осознал, что меня это не так уж и беспокоит. Жаклин была славной, и это самое главное.

Должно быть, она все же почувствовала, что мне слегка не по себе от всего этого. Вероятно, поняла она также, что я испытываю к Софи не только дружеские чувства, потому что смотрела на меня с лукавством и, возможно, с состраданием.

Она была гораздо старше Софи, но в глазах ее светилась неизбывная молодость. На ней были большие очки в черепаховой оправе, тяжелый просторный халат из коричневой шерсти поверх мятой длинной рубахи в цветочек. На шее белый шарф, конец которого закинут за спину. Так мог бы выглядеть профессор-историк 70-х годов, кроме того, она прекрасно соответствовала лондонскому духу и облику.

— Ну, — сказала она, после того как налила нам по стакану бренди, — что это еще за история? Что могло привести в Лондон такое потрясающее трио?

— Мы хотим, чтобы ты рассказала ним о «Джоконде» и «Меланхолии», — с улыбкой ответила Софи.

Трехкомнатная квартира Жаклин была в самом центре Лондона, в старом здании, где, казалось, не было ни одной ровной стены. Думаю, я никогда не видел такого ужасающего бардака. Даже подвал моего отца в Горде казался образцом порядка по сравнению с этой квартирой. Мебель была фактически погребена под разнообразным хламом, напоминавшим культурный слой. Маленький телевизор в любую минуту мог свалиться с груды иллюстрированных журналов. Книжные полки ломились от книг, положенных стопками и расставленных в ряд, здесь же валялись фотографии, ручки, свернутые в рулон постеры, фотоаппарат, стояли шкатулки, африканские статуэтки, будильник, чашки, портативный магнитофон и еще какие-то совсем непонятные предметы… Все было покрыто густой пылью. Эта квартира словно бросала вызов закону притяжения. Повсюду вещи балансировали на других вещах, удерживаясь на месте, очевидно, лишь благодаря магии вуду одного из великих колдунов, чьи маски были развешаны в прихожей.

Я с любопытством взглянул на беднягу Баджи, которому было явно не по себе посреди неописуемого бардака. Скрестив руки на груди, он топтался в углу. Для такого здоровяка, как он, здесь нигде не было места.

— Он что, не может присесть, ваш громила? — спросила Жаклин, ткнув пальцем в телохранителя.

— Я схожу за стулом на кухню, — парировал Баджи с улыбкой.

Он ушел, покачивая головой.

Мы все трое очень устали и проголодались, но явились мы сюда не отдыхать, и главным было одно — ускорить наше расследование. Я решил запустить пробный шар.

— Софи сказала мне, что вы изучали одновременно математику и искусство, — вежливо произнес я, поворачиваясь к Жаклин. — Это поразительно!

— Не так уж и поразительно.

— Но все же… Как переходят от математики к истории искусств?

Баджи вернулся со стулом и сел напротив нас. Жаклин посмотрела на него с некоторым замешательством. В воздухе ощущалось напряжение. Подруга Софи, очевидно, чувствовала себя не в своей тарелке — ей было непривычно видеть в своей квартире такого громилу…

— Ну, я изучала математику и высшую, и специальную, — ответила она. — Потом защитила докторскую и тут поняла, что не смогу полностью реализовать себя в этой сфере. У меня всегда было особое отношение к математике…

— То есть?

— Трудно объяснить… Вы любите музыку?

— Да.

Софи насмешливо взглянула на меня:

— Дамьен тащится от группы «Дип Перпл»!

— Прекрасно! — возразила Жаклин. — Когда вы слушаете какой-нибудь отрывок, случается ли вам дрожать, покрываться куриной кожей? Входить почти в транс под воздействием музыки?

— Гм, да, — робко признался я и пригубил бренди из стакана.

— Что ж, как ни странно это может показаться, я испытываю нечто подобное, когда решаю сложную математическую задачу.

— Неужели?

— Да. Это вас удивляет?

— Гм, математика, знаете ли… У меня от нее скорее появлялись прыщи.

— Жаль. Для меня математика — нечто вроде религии. Это трудно объяснить, я знаю… Но, видите ли, математику так скверно преподают в школе, что все забыли о ее магии. Вот, к примеру, «Музыкальное приношение» Баха. Эта вещица — великолепный образец двусторонней симметрии.

Я глупо улыбнулся:

— То есть?

— Если хотите, это своего рода канон. Две части пьесы полностью симметричны относительно друг друга.

— Вы хотите сказать, что каждая часть являет собой полную противоположность другой? — спросил я с интересом.

— Именно. Такой своеобразный музыкальный палиндром. Это может показаться совершенно искусственным, это словно чистая математика, но вещь-то роскошная! И в сущности, здесь нет ничего удивительного. Законы гармонии — это законы физики и математики. Полное совпадение квинты со своей тоникой — это не вопрос вкуса, культуры или условных правил. Это закон природы. Две частоты совпадают, сливаются и, будучи сыграны вместе, начинают естественным образом звучать дольше. В природе есть математика, в природе есть эстетика… Искусство, подобно математике, позволяет нам распознать ритм вещей, внутреннюю структуру всех наших систем. Вы понимаете?

Она говорила с таким страстным увлечением, что я залюбовался ею, хотя и не был уверен, что вполне понимаю, куда она клонит.

— У математиков и художников одинаковый подход. Мы стараемся осмыслить мир. Открыть рутинные связи, переплетения, тайную структуру вещей.

— Понятно, — сказал я.

— В общем, именно тогда я увидела мостик между математикой и эстетикой. Совершенно очевидную связь. И вместо того, чтобы просто писать диссертацию по математике, я решила пока завершить с ней и приступить к изучению искусства. Меня сразу увлекла эпоха Ренессанса и особенно Леонардо да Винчи.

— Большая удача для нас, — вставил я.

— Вы знаете, что говорил Леонардо? Non mi legga chi non e matematico.

— Никому, кроме математика, не позволяйте читать меня, — перевел Баджи, застывший на своем стуле.

Жаклин взглянула на него с изумлением.

— Да. Короче говоря, если вы хоть немного знакомы с жизнью Леонардо, — продолжила она, — тогда мысль об очевидной связи между искусством и математикой не должна казаться вам такой уж странной…

— Нет, конечно, — согласился я. — Но мы говорим о шестнадцатом веке. Тогда в математике было нечто романтичное. Сейчас дело обстоит иначе.

— Вы заблуждаетесь! Именно это и является объектом моих исследований, дорогуша! Системы хаоса в искусстве, философии и математике.

— Как?

Она с досадой возвела глаза к потолку:

— Теория хаоса! Это величайшая революция в физике и математике после теории относительности и квантовой механики, Вы же наверняка слышали о теории хаоса?

— Конечно…

— Уже давно ученые стремятся понять некоторые повседневные явления, которые внешне кажутся необъяснимыми ввиду своей прерывности и бессистемности.

— Например?

— Как образуются облака? Как объяснить перемены климата? Какому закону подчиняется поднимающийся в воздух дымок сигареты?

— Ну, случаю, это же очевидно.

— Нет! Хаосу. В общих чертах, мельчайшее изменение, мельчайшее отклонение в самом начале формирования системы может вызвать радикальную трансформацию в конце.

— Понимаю. Крохотная случайность — и все может измениться. Отсюда знаменитая история о том, как бабочка взмахивает крыльями.

— Совершенно верно. Бабочка взмахивает крыльями в Японии, сотрясая тем самым воздух, и этого достаточно, чтобы вызвать штормовую волну, которая через месяц обрушится на побережье Соединенных Штатов.

— Красиво.

— Не правда ли?

— И как это связано с искусством?

— А вы прочтите мою диссертацию!

— С удовольствием, однако не сегодня вечером…

— Красота хаоса состоит в его обманчивом обличье. Хаос предстает абсолютно беспорядочном и внешне не подчиняется никаким законам. Но у хаоса есть свой внутренний порядок, порядок природы. Искусство подчиняется тем же законам. Я пытаюсь доказать это.

— Честное слово, я с удовольствием прочту вашу диссертацию.

— Но привело вас ко мне не это…

Софи, которая явно изнывала от нетерпения, энергично кивнула.

— Что ж, — сказала историк-математик, поворачиваясь к подруге, — «Джоконда» и «Меланхолия»… Может, ты сформулируешь поточнее, что тебя интересует, ведь о «Джоконде» я могу лишь повторить то, что было сказано миллиард раз…

— Веришь ли ты, что «Джоконда» может заключать в себе некую тайну? — робко спросила Софи.

— Ты это серьезно?

— Да, — подтвердила Софи. — Иначе я не стала бы пересекать Ла-Манш. Вокруг этой картины развели страшный гвалт, но, по твоему мнению, есть ли в ней некий тайный смысл?

— Откуда мне знать? Подожди, если у «Джоконды» действительно имеется некий тайный смысл, его бы давно раскрыли, представь, сколько историков и искусствоведов изучали эту картину!

— Но все-таки в этом полотне есть нечто особенное! — настаивала Софи.

— Слушай, не может быть, чтобы ты проделала такой путь из-за подобной чепухи, и это при том, что мы не виделись восемь месяцев? — рассердилась Жаклин.

Я не мог понять, действительно ли она раздражена или это какая-то шутливая игра между подругами.

— Жаклин, — возразила Софи, — я тебе все объясню. Я сейчас… я делаю документальный фильм об одной вещи, будто бы принадлежавшей Иисусу. Это в высшей степени загадочная реликвия, и Дюрер посвятил ей большой трактат.

— Дюрер написал великое множество сочинений. В том числе совершенно замечательный трактат о перспективе…

— Да, да, — прервала ее Софи. — Но этот текст касается «Меланхолии». Дюрер подарил рукопись своему другу, гуманисту Пиркхаймеру, но потом она исчезла…

— Ах да, Панофски и Заксль говорят о ней в своей работе о Дюрере. Я полагала, что эта рукопись — чистая выдумка…

— Нет. Она на самом деле существует. И нашел ее как раз отец Дамьена.

Софи положила руку на лежавший рядом с ней рюкзак.

— Она там? — недоверчиво спросила Жаклин.

— Да.

— Покажи…

— Покажу, не беспокойся. Но сначала ответь на наши вопросы; Кажется, существует некая таинственная связь между «Меланхолией» Дюрера, «Джокондой» Леонардо и реликвией, будто бы принадлежавшей Иисусу. Мы обнаружили это в ходе нашего расследования…

— Расследование, при котором требуется телохранитель? — вставила Жаклин, указав на Баджи.

— Да. Это расследование, при котором требуется телохранитель, — подтвердила Софи. — Так вот. Ты меня хорошо знаешь, стало быть, понимаешь, насколько это серьезно. Я же не из тех, кто взял бы телохранителя, чтобы пустить пыль в глаза, верно? Итак, я продолжаю. В ходе расследования мы нашли копию «Джоконды», на которой в разных местах нарисовано карандашом около тридцати кружков. Мы уверены, что это связано с историей реликвии, поскольку так в своей рукописи говорит Дюрер. Он четко объясняет, что Леонардо да Винчи трудился над этой тайной. Если коротко, мы хотели бы узнать, возможно ли, чтобы «Джоконда» заключала в себе подобную тайну.

— Какая-то безумная история? — взорвалась подруга Софи. — Ты вляпалась в грандиозный фарс, бедолага моя…

— Нет, уверяю тебя, это серьезно. Пожалуйста, расскажи мне то, что могло бы нам помочь! Подумай хорошенько!

Жаклин испустила долгий вздох. Она взяла свой стакан с бренди, затерявшийся среди груды вещей, брошенных на низкий столик в гостиной, затем уселась на диван, где валялись платья, иллюстрированные журналы и пепельницы.

— Ну ладно, — начала она язвительным тоном и закурила сигарету. — Во-первых, уточним даты. «Джоконда» была написана между тысяча пятьсот третьим и тысяча пятьсот седьмым годами. Это одно из последних творений Леонардо, который умер через полтора десятка лет, в тысяча пятьсот девятнадцатом. Что касается «Меланхолии», если память мне не изменяет, она датируется тысяча пятьсот пятнадцатым годом…

— Четырнадцатым, — поправила Софи.

— А Дюрер умер в тысяча пятьсот двадцать восьмом. Стало быть, пятнадцать лет спустя. Ну вот, ваша загадка решена, спасибо, до свиданья!

Обе подруги расхохотались одновременно. Я позволил себе только улыбнуться, чтобы не обидеть их, и в некотором замешательстве взглянул на Баджи.

— Ладно, — сказала Жаклин, заметив, что я не расположен смеяться. — Давайте говорить серьезно. Да, в «Джоконде» есть нечто загадочное, но не в том смысле, как вы это понимаете. В ней есть загадка, потому что она имела какое-то особое значение для Леонардо, но никто не знает почему. Он так дорожил этой картиной, что, хотя написал ее по заказу Джулиано Медичи и Франциск I предлагал купить ее, отказался расстаться с ней и хранил в своей мастерской до самой смерти.

— Интересно, — хмыкнула Софи.

— Да, только вот ничего эзотерического в этом нет. Просто Леонардо всегда стремился к совершенству и, наверное, понимал, что «Джоконда» — его лучшее, пусть и несовершенное творение.

— Тебе виднее, — сказала журналистка, похоже настроенная столь же скептически, как и я.

Жаклин возвела глаза к потолку с оскорбленным видом:

— Было придумано несколько тысяч различных версий, объясняющих специфическую странность этой картины, бедолага моя!

— И нет ни одной по-настоящему серьезной? — не унималась Софи.

— Как знать? Быть может, все дело в тайне личности модели? Некоторые историки полагают, что Леонардо написал собственный портрет, скрытый под обликом воображаемой женщины. Я в это ни на секунду не верю, но это забавно, если учесть, что он был законченный педик!

— Как вы сказали? — вознегодовал я, не веря своим ушам.

— Ну, это же секрет Полишинеля! Пуританские историки всячески старались это опровергнуть, но истина состоит в том, что Леонардо был гомосексуалистом. Однозначно. Его даже вызывали в качестве подозреваемого на процессе о содомии, жертвой которой стал семнадцатилетний юноша. В тот раз ему удалось отвертеться, но через три года он все-таки на шесть месяцев угодил в тюрьму по причине «дурной жизни».

— Мне это было неизвестно, — растерянно признался я.

— Да, об этом его биографы часто умалчивают… Забавно, правда? Как бы там ни было, достаточно взглянуть на его кодексы и почитать аннотации к анатомическим рисункам, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Пусть так, — вмешалась Софи. — Но что из этого следует?

— Так вот, именно в этом, быть может, и состоит ваша тайна… В любом случае хорошо известно, что Леонардо очень дорожил этой картиной.

— А вы не знаете, как она создавалась? — спросил я наобум.

— Я могла бы часами рассказывать о геометрической конструкции «Джоконды», о взгляде, улыбке, положении рук. Но не вижу, чем это может помочь вам. Возможно, вам следовало бы привезти эту копию с карандашными пометками, тогда я могла бы увидеть то, что вы не заметили. Что еще сказать вам? У «Джоконды» очень интересная цветовая гамма. Леонардо писал маслом, разбавляя его каким-то раствором, что позволяло ему делать почти прозрачные мазки. Благодаря этому он мог постоянно менять выражение лица, добиваясь совершенства. Он называл это сфумато.

Я взглянул на Софи. Быть может, интересная зацепка. Наверное, в тот момент в нас заговорил один и тот же инстинкт. Мы ощутили одно и тоже предчувствие.

— Я сейчас покажу тебе копию, — пообещала Софии. — Возможно, карандашные пометки скажут тебе больше, чем нам. Но сначала поговорим о «Меланхолии», что ты можешь сказать о ней?

— Ну, это совсем другая история. Потому что здесь мы имеем дело с символической гравюрой, и она не из самых простых! Каждый квадратный сантиметр ее насыщен символами. И вы можете себе представить, сколько различных интерпретаций выдвинули историки и искусствоведы с момента ее создания!

— А если резюмировать все это очень кратко? — настойчиво спросил я. — Что означает, например, ангел…

— Это не ангел! — поправила Жаклин, вздернув голову. — Это аллегория. Аллегорическое изображение меланхолии, само собой! Впрочем, точное название гравюры не «Меланхолия», а «Меланхолия I». И, поверьте мне, по поводу этой латинской буквы или цифры было высказано немало глупостей. Оставим это. Итак, центральный персонаж представляет собой аллегорию, которая имеет все атрибуты классической Меланхолии, вплоть до спящего у ее ног пса, и все символы, имеющие отношение к Сатурну, такие, как летучая мышь, весы, жаровня алхимика, пылающая, если я не ошибаюсь, на заднем плане.

Софи достала из рюкзака копию гравюры и протянула подруге.

— Спасибо. Да, вы сами видите, что многие элементы наводят на мысль о христианской неоплатонической интерпретации творения как математического порядка…

— Что? — переспросил я. — Гм, не надо слишком умных слов, пожалуйста! Давайте попроще… Мне очень жаль, но жаргон искусствоведов вызывает у меня мгновенную аллергию.

Она улыбнулась:

— Скажем так, Альбрехт Дюрер, подобно Леонардо да Винчи или Джакопо де Барбари, считал, что между геометрией и эстетикой существует теснейшая связь. Искусство заключено в самой природе, в красоте законов природы, гармонии, геометрии, арифметике…

— Хорошо! Хорошо! Я прочту вашу диссертацию! Но в чем смысл этой гравюры в целом?

— В общем, Меланхолия констатирует ущербность светского познания. Вы улавливаете?

— Смутно…

— Какой бы ни была наша эрудиция, какими бы ни были наши познания в сфере искусств — например, семь свободных искусств, представленных на гравюре лестницей с семью перекладинами, — мы никогда не достигнем абсолютного знания.

Я взглянул на Софи. Связь с нашей загадкой внезапно показалась мне очевидной. Абсолютное знание. Ведь это и есть послание Иисуса? Разве не был Иисус посвященным, тем человеком, который и получил это знание?

— Я могла бы анализировать символику гравюры в течение многих часов, — вновь заговорила Жаклин, — но самое интересное — это связь между Леонардо и Дюрером. Вот это настоящая тайна.

Жаклин потушила окурок в пепельнице, лежащей на диване, и слегка придвинулась к нам.

— Неизвестно, встречались ли они, — пояснила она. — Дюрера часто называли «северным Леонардо», потому что он испытал сильное влияние итальянского художника. По правде говоря, Дюрер был околдован его искусством. Например, он скопировал геометрические узлы «Академии» Леонардо и продолжил многие его исследования относительно природы и пропорций человеческого тела. Известно также, что Дюрер интересовался циркулем Леонардо, позволявшим создавать овалы, не говоря уже о знаменитом проспектографе, который немецкий художник изобразил на четырех гравюрах в подражание тому, что был нарисован Леонардо. Да вот же, многогранник на гравюре «Меланхолия» — несомненно, дань уважения мэтру!

— Да уж, намеков набирается порядочно…

— Есть одна картина середины шестнадцатого века, иными словами, созданная через три десятка лет после смерти Леонардо, где он стоит между Тицианом и Дюрером.

— Могло это означать, что они действительно встречались? — осведомилась Софи.

— Точно сказать нельзя, но это правдоподобно! Картина приписывается мастерской Аньоло Брондзино. Неизвестно, была ли она написана в честь этих знаменитых людей или же в память о реальном событии. На картине Леонардо разговаривает с Дюрером, повернувшись спиной к Тициану, которого словно бы игнорирует. Создается впечатление, что интересует его только Дюрер. Он как-то странно жестикулирует, будто что-то объясняет немецкому художнику.

— Интересно.

— В любом случае мы знаем, — продолжала Жаклин, — что Дюрер приезжал в Италию, и в одном из писем он, как мне кажется, недвусмысленно намекает на Леонардо. Подождите, я сейчас уточню.

Жаклин поднялась и скрылась в боковой комнате. Я с тревогой посмотрел на Софи.

— Вы полагаете, она сумеет что-то найти в этом бардаке? — прошептал я.

Журналистка улыбнулась:

— Не знаю, как она это делает, но ей всегда удается отыскать то, что нужно…

Жаклин в своем широком шерстяном платье появилась вновь через несколько секунд. В руках она держала огромный том, открытый на нужной странице.

— Вот. Это письмо было написано в октябре тысяча пятьсот восьмого года. Дюрер говорит, что отправляется из Болоньи в Венецию «в силу любви к тайной перспективе, которой может обучить меня один человек». Это цитата.

Она с гордостью взглянула на нас:

— Если он имеет в виду не Леонардо, я готова уши себе отрезать.

Я фыркнул.

— В этом нет необходимости, — вмешалась Софи. — Мы тебе верим! Короче говоря, существует некая связь между Дюрером и Леонардо, а также между «Меланхолией» и Леонардо, это так?

— Совершенно верно, — подтвердила Жаклин. — Но ты должна мне показать рукопись Дюрера и вашу «Джоконду».

— Конечно, но мы уже завтра уезжаем обратно и оставить их тебе не сможем.

— Значит, у меня есть только одна ночь.

Софи ответила ей смущенной улыбкой:

— Послушай, если ты ничего не найдёшь, не принимай это близко к сердцу. Ты нам уже помогла.

— Я хочу посмотреть, что можно сделать. Ночевать будете здесь?

— Нет-нет, — возразил я. — Мы не хотим стеснять вас! Найдем какой-нибудь отель.

— В такой час? Это непросто!

— Мы не хотим злоупотреблять твоим гостеприимством, дорогая, — объяснила Софи.

— Но вы меня совсем не стесняете. Мне все равно придется убить ночь на решение вашей загадки…

— Ладно, мы согласны, — сказала Софии, прежде чем я успел отказаться.

Жаклин, конечно, была милейшим человеком, однако от мысли о том, что придется ночевать в доме любовницы Софи, я был отнюдь не в восторге. Но пришлось смириться.

В это мгновение в кармане у меня зазвонил телефон. Я не знал, нужно ли отвечать, и вопросительно посмотрел на Баджи. Словно спрашивал разрешения. Тот пожал плечами. Я вынул мобильник и нажал на кнопку. Это был священник из Горда.

Он уже приехал в Париж, говорил торопливо и был явно встревожен. Не дав мне и слова вставить, он просто назначил время и место нашей встречи.

— Вы сможете прийти завтра в час дня в церковь Монтессон, в западном предместье?

— Послушайте, я… я сейчас не в Париже. Не знаю, успею ли я вернуться.

Я повернулся к Софи. Порывшись в сумке, она достала обратные билеты. Поезд прибывал в Париж в 14.17.

— Невозможно, — объяснил я священнику. — Давайте лучше в четыре.

— Договорились. В четыре часа дня в церкви Монтессон. Кюре — мой друг. Нас никто не потревожит. На время нашей беседы церковь будет закрыта. До завтра.

Он тут же повесил трубку.

Я закрыл телефон и сунул его в карман. Софи смотрела на меня вопросительно.

— Это священник из Горда. Он назначил мне встречу на завтра.

Я не хотел говорить больше при Жаклин. Софи кивнула.

— Ну, — сказала ее подруга, вставая, — ужин можно заказать только в китайском ресторане. Вы не против? В такой час выбор у нас небольшой. Но сначала я покажу вам ваши спальни. Их только две, кому-то придется спать вместе…

— Я буду спать с Дамьеном, — произнесла Софи самым непринужденным тоном.

От изумления я даже попятился. Жаклин сдвинула брови, потом улыбнулась:

— Ладно, пойдемте, покажу вам ваши комнаты.

Около часу ночи, перекусив и обсудив все вопросы, мы решили, что нам давно пора ложиться. День был тяжелый, а завтра нас конечно же ожидали другие сюрпризы. Жаклин объявила, что собирается поработать с рукописью и «Джокондой», потом сказала, чтобы мы чувствовали себя как дома.

Через несколько минут я оказался наедине с Софи в крошечной спальне, где стояли штабеля книг и прямо на полу лежал двуспальный матрас.

— Гм, вы уверены, что нам будет здесь удобно вдвоем? — спросил я, как последний дурак.

— О, мой бедный Дамьен, не могу же я заставить вас спать вместе с вашим ангелом-хранителем…

— Что тут такого, он вполне симпатичный, — возразил я.

— Ну, если вы настаиваете…

Я пожал плечами в некотором замешательстве. Она улыбнулась. Я повернулся, чтобы задернуть занавески. Софи не шелохнулась. Она стояла прямо передо мной. И смотрела мне в лицо. Я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Она была так красива в игре теней и всполохов оранжевого цвета. Я был уверен, что не сдвинулся с места, но наши лица стали сближаться. Медленно. Я слышал ее спокойное дыхание. Она не улыбалась. И пристально смотрела на меня. Безмятежно. Потом я ощутил руку на своем бедре. Всего на одну секунду. Ее губы были так близко от моих. Она сделала еще один шаг и страстно обняла меня. Я не протестовал.

Она надолго прижала меня к себе. Потом чуть отстранилась. Мне казалось, будто я куда-то плыву. Переживаю вновь давно забытые чувства. Она чуть отступила, взяла меня за руку и повлекла вслед за собой на матрас. Я решил принимать все как есть. Просто. Жить мгновением, как делала сама Софи, подчиняясь только своим желаниям.

В неясном мерцании света, идущего из-под двери, мы долго любили друг друга в полном безмолвии, словно два подростка, которые боятся, что их застанут врасплох. Мы любили друг друга до тех пор, пока тела наши не расслабились и не соединились вновь в безмятежном сне.


Восемь | Завещание веков | Десять