home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Шесть

Когда в середине дня я проснулся, Софи сидела за деревянным столиком в другом конце комнаты. Солнце просвечивало широкими полосами сквозь светлые занавески. Снаружи доносился отдаленный шум парижских улиц. Номер был большой и роскошный, в песочных тонах, с охряными драпировками и темной мебелью. Взгляд мой повсюду натыкался на цветы — в вазах, на картинах, на обоях… Вещи, мои и Софи, были небрежно свалены на пол возле одной из кроватей. Явившись сюда на рассвете, мы ничего не стали разбирать. Я сел на постели и привалился спиной к стене.

Софи медленно повернула голову ко мне. Перед ней лежали заметки моего отца и две картины.

— Идите сюда! — сказала она, увидев, что я проснулся.

Ослепленный лучами солнца, я с ворчанием потянулся. Дико болела спина.

— Есть хочу! — рявкнул я.

— Посмотрите же, Дамьен! Ваш отец спрятал рукопись Дюрера в гравюре «Меланхолия»! Просто уму непостижимо!

Рукопись Дюрера. Отец. Все это вернулось как воспоминание об ужасном кошмаре. Зевнув, я спустил ноги с кровати. Взглянул на будильник, стоявший на ночном столике. Четыре часа дня.

— Вы мне позволите хотя бы душ принять? — с иронией осведомился я.

— Как вам угодно! В холодильнике лежит сэндвич для вас. Ваш мобильник все утро непрерывно звонил, — добавила она и вновь погрузилась в изучение лежавшего перед ней текста.

— Да? — удивился я. — А я ничего не слышал.

— Я позволила себе блокировать звонок и установить режим вибрации.

— Вы смотрели, кто звонит?

— Не каждый раз. Но почти всегда это был либо ваш агент Дэйв, либо номер из провинции. Я подозревала, в чем тут дело, и проверила в Интернете. Это наши друзья жандармы…

Она посмотрела на меня, и лицо ее озарила широкая улыбка.

— Черт! — воскликнул я и вновь повалился на постель.

Фараоны уже вышли на наш след, а Дэйв по ту сторону Атлантики наверняка бился в истерике. Я не только не внес правку в сценарии — самих сценариев у меня больше не было… Мой ноутбук остался в Горде.

— Вы знаете, что мы поселились в квартале, где я вырос? — спросил я.

— Да. И что?

— Ничего. Для меня это не слишком хорошие воспоминания, вот и все. Правда, есть одно преимущество: мне тут все знакомо… Ладно, — сказал я, вставая, — пойду в ванную.

Надолго задержавшись под душем и проглотив сэндвич, который оказался куда лучше, чем мне представлялось, я устроился рядом с Софи, между двумя окнами, откуда видна была маленькая терраса частного дома, и журналистка возбужденно рассказала о том, что ей удалось обнаружить:

— Посмотрите, рукопись подлинная!

Я бережно взял ее в руки. Она была не тяжелой и казалась очень хрупкой. Я вдруг осознал, что ей полтысячи лет. Сколько понадобилось совпадений, чтобы эти листочки дошли до меня сквозь века? Я почти содрогался при мысли об этом уникальном документе, который словно соединял нас через столетия с давно покойным автором.

Веленевая бумага была с кракелюрами, влага оставила на ней множество пятен. Рукопись насчитывала около тридцати страниц, исписанных только с лицевой стороны четким почерком. Местами буквы расплылись. Миниатюр не было — только рисунки красными чернилами на полях. Я перевернул несколько страниц, вслушиваясь в их шелест. Насколько я мог судить, рукопись действительно принадлежала Дюреру.

— Это не все. На обороте «Джоконды» есть заметка. Написана зеркальным способом и, как я полагаю, рукой вашего отца.

— Или Леонардо да Винчи, — с иронией произнес я.

— Очень смешно. Я поискала в сети: оказалось, что это шифр микрофильма, который хранится в Национальной библиотеке.

— В отеле есть доступ к Интернету? — удивился я.

— Разумеется! Прекратите перебивать меня! Нам нужно пойти в библиотеку и посмотреть этот микрофильм. Что касается рукописи Дюрера, то она… Как бы это выразить? Она чрезвычайно поучительна! Я не все понимаю, и мне просто необходим немецко-французский словарь!

Она была в крайнем возбуждении, и мне это очень нравилось, но одновременно слегка нервировало. Сам я с трудом мог поверить в то, что держу в руках текст, написанный немецким художником в XVI веке…

— Пока мне удалось разобрать лишь то, — продолжала она, — что Леонардо да Винчи якобы открыл тайну Йорденского камня и доверился Дюреру, который каким-то образом зашифровал ее в своей гравюре «Меланхолия»… Улавливаете?

— Отчасти…

— В тексте, который я сейчас пытаюсь перевести, говорится о неком послании Иисуса человечеству… Я не все понимаю, но это захватывающе!

— Я думал, вы атеистка…

— А при чем тут это?

— Если вы атеистка, чем может заинтересовать вас послание Иисуса?

— Я не верю в Бога, но это вовсе не означает, будто у меня есть сомнения в существовании Иисуса! Это был конечно же необыкновенный человек. И не нужно делать из него сына Божьего, потому что в его речах, хоть и дошедших до нас в искаженном виде, содержится подлинный философский смысл.

— Ну, раз вы это говорите… Что еще вы обнаружили? — настойчиво спросил я, разглядывая рукопись.

— Послушайте, Дамьен, раздобудьте мне словарь, и через несколько часов я расскажу вам много больше.

— А что с «Джокондой»?

— Ах да, «Джоконда»! Посмотрите, — сказала она, показывая мне картину, которая была в довольно жалком состоянии. — Вы ничего не замечаете?

— Хм… замечаю, что она наполовину обгорела, — пошутил я.

— Посмотрите хорошенько! Почти везде есть карандашные пометки. Маленькие круги. Я их сосчитала. Примерно тридцать кружков по всей поверхности картины.

Я склонился над картиной и действительно увидел кружки, которые, вероятно, были сделаны с помощью циркуля.

— Любопытно, — сказал я, потирая щеку.

— Это самое малое, что можно сказать. Я не знаю, что это такое, но уверена, что это не случайность. Ваш отец пытался что-то найти в «Джоконде».

— Вы успели заглянуть в заметки отца?

— Да, но там много сокращений, все очень сложно. Думаю, мне будет легче расшифровать его записи, когда я переведу текст Дюрера, потому что ваш отец неоднократно на него ссылается.

— Да, планы у вас большие. А как быть с жандармами?

— Пока они не знают, где мы.

— Именно это меня и беспокоит! Я позвоню им.

— Вы с ума сошли? Нет, сначала надо разгадать тайну, а уж потом мы все расскажем фараонам.

— Это вы с ума сошли! Лично я не хочу угодить в тюрьму!

Я взял свой мобильник и набрал номер комиссариата Горда. Софи тут же вырвала телефон у меня из рук и отключила.

— Двое суток! Через сорок восемь часов, если мы ничего не обнаружим, позвоним фараонам. В конце концов, в чем нас можно упрекнуть? Если мы позвоним сейчас, можете распрощаться с тайной вашего отца.

Я тяжело вздохнул. Она была крайне возбуждена, тогда как я был скорее напуган.

— Жандарм специально просил меня предупредить его, если я надумаю уехать из Горда.

Софи безнадежно тряхнула головой и с досадой протянула мне мобильник.

— Вы ничтожество!

Я взял телефон и вновь набрал номер жандармерии. Софи права. Я — ничтожество. У меня не было никакого желания вступать в борьбу.

— Мсье Лувель? — завопил жандарм на другом конце линии. — Я же просил вас не уезжать из Горда!

— Весьма сожалею, но у меня нет желания торчать в городе, где в меня стреляют! — парировал я. — Я в Париже, и пока вы не арестуете типов, которые дважды на меня нападали, на мое возвращение не надейтесь!

— Я не могу взять под стражу два обгорелых трупа! И вообще, что касается ареста, первый кандидат — вы, Лувель! Я потребовал, чтобы прокурор объявил вас в национальный розыск.

Меня передернуло.

— Вы опознали этих типов? — рискнул спросить я, понизив голос.

— Мсье Лувель, мне очень жаль, но я прошу вас немедленно явиться в ближайший комиссариат полиции и…

Я отключился, не дослушав.

Софи смотрела мне в лицо.

— Здорово сыграно, — с иронией произнесла она.

— Вы были правы, — сказал я, нахмурив брови. — Нам нужно еще двое суток.

Она улыбнулась:

— А как же ваш агент?

Поколебавшись секунду, я выключил телефон, открыл крышку и подцепил большим пальцем карточку.

— Двое суток, — повторил я, сунув карту в карман.

Она кивнула в знак одобрения:

— Все же сходите и купите себе временную карту, ведь телефон нам может понадобиться!

— Ладно. Заодно я раздобуду вам словарь, и пока вы будете, как пай-девочка, заниматься переводом, я взгляну на парижскую резиденцию «Акта Фидеи». На эту «Инадексу».

Она резко повернулась ко мне:

— Вы с ума сошли?

— Вовсе нет.

— Это слишком опасно!

— Но ведь это же официальная организация? Один из ее членов звонил мне, я просто зашел спросить, кто это был.

— Официальная организация, которая обосновалась в Париже под прикрытием общества-ширмы… Нет, я не уверена, что это разумно.

— Послушайте, либо звонивший нам тип действовал независимо от них, и это могло бы их заинтересовать, либо они сами здесь замешаны, и я это сразу пойму. Я приду туда открыто, в наглую. Мне нужно знать.

Она вздохнула.

— Не очень-то хитроумный метод… У меня дома есть пистолет, — продолжала она, — наверное, лучше вам взять его с собой.

— Да все будет в порядке! Я же сценарист, а не ковбой. И потом, к вам нельзя, это первое место, где нас станут подстерегать и вороны, и фараоны…

Я встал, но Софи удержала меня за руку.

— Только будьте крайне осторожны, — настойчиво сказала она.

— Сейчас я собираюсь пойти за словарем для вас… это не так уж опасно.

Через полчаса я оставил на стойке у портье немецко-французский «Ларусс», попросив отнести его в наш номер, и направился к резиденции «Акта Фидеи».

По иронии судьбы парижская резиденция общества «Инадекса» располагалась на улице Жюль-Сезар, за площадью Бастилии, всего в нескольких метрах от одного из центров Церкви сайентологов. Одна улица для всех этих прелестных людей — такое можно увидеть только в Нью-Йорке или в Париже. И как раз сегодня сайентологи вышли на прогулку.

Кроткие адепты Рона Хаббарда проводили демонстрацию протеста против «расизма», жертвами которого они ощущали себя во Франции… Здесь были сайентологи из всех стран, возможно, иностранных было больше, чем французских. Некоторые несли громадные желтые звезды Давида с надписью «Член секты». Меня чуть не вырвало. Я подумал о судьбе сотен тысяч евреев полвека назад: их память пытались использовать в своих интересах эти беспардонные грабители… Ведь если кто и притесняет детей Хаббарда во Франции, так это фискальная служба, которая пытается вытрясти из них положенные налоги! Приравнивать это к участи евреев во время Второй мировой войны — такое уже и дурным вкусом назвать нельзя.

Я пробился сквозь толпу этих странных манифестантов, стараясь не поднимать глаз, чтобы не встречаться с их липкими взглядами. Я мог бы опуститься до брани, настолько они были мне омерзительны.

Здание, где размещалась «Инадекса», оказалось высоким и узким. Современное здание среди гораздо более старых: белый полированный камень, голубоватые зеркала вместо окон.

Я остановился у входа. Никакой таблички не было, ничто не указывало на присутствие какой-либо организации. Но ошибки быть не могло, я твердо помнил адрес. Две небольшие камеры над входом означали, что в этом Царстве Господнем к вопросам безопасности относились серьезно.

Я вошел в большую стеклянную дверь, створки которой раздвинулись передо мной и тут же закрылись. Я медленно двинулся по большому белому холлу с мраморными скользкими полами. Стену в глубине делил надвое лифт, с обеих сторон виднелись элегантные черные лестницы. В нескольких местах я заметил эмблему, которая и в самом деле указывала на принадлежность к религиозной организации. Кроме того, она фигурировала в уставе «Акта Фидеи», присланном нам хакером. Крест на фоне солнца.

Справа от меня за стойкой сидела женщина, что-то печатая на компьютере. На вид ей было лет тридцать: тонкая, чрезмерно намазанная, ярко-голубой костюм, искусственная улыбка.

— Я могу вам помочь?

Я подошел к ней, положив обе руки на белую стойку, и попытался улыбнуться так же широко, как она.

— Джузеппе Адзаро?

Мы оба выдали себя взглядом. В моем она прочла неуверенность, в ее глазах я уловил изумление. Всего лишь на секунду она утратила контроль над собой. Момент истины. Она мгновенно взяла себя в руки, вновь одарила меня улыбкой и сняла телефонную трубку. Я чуть отступил назад, сунув руки в карманы брюк, чтобы продемонстрировать непринужденность, но напряжение висело в воздухе, ощущалось чисто физически.

Я услышал, как она что-то тихо произнесла по-итальянски в телефонную трубку. Слов я не разобрал, поскольку мой итальянский оставлял желать лучшего. Улыбка не сходила с ее лица. Она улыбалась слишком уж старательно.

Слева от меня послышались шаги. Я повернул голову. Двое мужчин спускались по левой от лифта лестнице. Если бы двое убийц из Горда не сгорели на моих глазах, врезавшись в дерево, я бы поклялся, что это они. Длинные черные плащи, широкие плечи, квадратные челюсти. Чертовы карикатуры. Чертовы вороны.

Я слегка попятился. В то же мгновение мне показалось, что они ускорили шаг. Я повернул голову к женщине за стойкой. Она уже не улыбалась. Я взглянул налево. Оба громилы направлялись прямо ко мне. В последнюю секунду я решил, что пора уносить ноги, одним прыжком рванулся к стеклянной двери, но она не раскрылась. Громилы уже бежали. Я попытался раздвинуть створки. Безуспешно. В панике я сильно ударил в дверь плечом. Одна из створок не выдержала и грохнулась на тротуар. Во все стороны брызгами разлетелись тысячи осколков.

Я выскочил на улицу. На меня, разинув рты, смотрели протестующие сайентологи. Эти уроды сейчас могли мне помочь. Я устремился к ним, когда двое громил были уже в двух шагах от меня. Не оглядываясь, я выставил вперед плечо и стал без церемоний пробивать себе дорогу в толпе адептов Хаггарда.

С улицы Лион я стремительно пересек большой бульвар, не обращая внимания на довольно интенсивное движение. Меня чуть не сбил автобус, который успел вильнуть в сторону, издав негодующий гудок. Оказавшись на тротуаре, я обернулся, чтобы посмотреть, где мои здоровяки. В гонке с такими шкафами есть одно преимущество — обилие мускулов замедляет бег… Они все еще стояли на противоположной стороне, стараясь высмотреть меня среди прохожих.

Я пригнулся и быстрым шагом двинулся к Лионскому вокзалу. Прижимаясь к грязным стенам, лавируя между киосками и питьевыми фонтанчиками Уоллеса,[30] я свернул налево и, оказавшись вне поля зрения двух громил, припустил бегом. Бежал я долго и до пассажей авеню Домениль добрался уже при последнем издыхании. Здесь я остановился, посмотрел назад и убедился, что громил не видно. Я решил укрыться в кафе.

Я выбрал кафе с табачной лавкой на бульваре Дидро и, по-прежнему не отрывая взгляда от улицы, быстренько купил себе временную карту для мобильника. Все еще обливаясь потом, я заказал кофе у стойки и стал прихлебывать из чашки под недовольными взглядами официантов.

Стараясь не привлекать к себе внимания среди любезных официантов, шумных пьяниц и возбужденных туристов, я допил свой эспрессо и спросил себя, каков результат моей небольшой вылазки в резиденцию «Акта Фидеи». Я ничего не узнал. Но выяснил, что обо мне уведомлена их служба безопасности и что меня очень хотели схватить… Даже дежурная секретарша была в курсе! Вот только в курсе чего?

Сам факт, что преследовавшие меня шкафы были одеты почти так же, как и громилы из Горда, еще не означал, будто все четверо обязательно состояли членами одной организации. У всех чистильщиков планеты одинаковые морды и одинаковая манера одеваться. Но все же…

Я заплатил за кофе и спокойно вышел из кафе. И в тот самый момент, когда уже перестал об этом думать, нос к носу столкнулся с двумя громилами из «Акта Фидеи». Очевидно, они все еще искали меня, но удивились ничуть не меньше…

Не раздумывая, я бросился бежать по бульвару Дидро, вскинув голову, словно пытаясь набрать в грудь побольше воздуха. Я бежал так, как в моем возрасте уже не бегают. Отталкиваясь изо всех сил, набирая спасительные метры, отделяющие меня от воронов. Я слышал за спиной их хриплое дыхание, топот их башмаков по асфальту. Ошарашенные прохожие расступались перед нами, не зная, кого хватать. Убегающего или догоняющих. Но мы бежали так быстро, что они не успевали принять решение.

Горло у меня горело, ноги начинали болеть, силы оставляли меня. Долго так я не выдержу. Я вновь устремился на противоположный тротуар, поскольку шкафы такую игру явно не любили. Но здесь было немного машин, и они меня не упустили.

Я чувствовал, что теряю скорость по мере того, как поднимаюсь по бульвару, а вот преследователи мои сокращали дистанцию. Громилы бегают не слишком быстро, зато они выносливы и упрямы.

Вскоре я оказался перед входом в метро. Не раздумывая, я ринулся вниз по лестнице, ведущей в подземный коридор. На последней ступеньке я потерял равновесие и покатился головой вперед, в падении увлекая за собой какого-то молодого человека. Вороны появились наверху с криком:

— Посторонись!

От страха меня будто парализовало. Все, попался. Я видел, как они устремились ко мне со сжатыми кулаками. Сейчас со мной будет покончено на глазах у равнодушной толпы.

Из оцепенения вывел меня звонок подъезжающего поезда. Это был мой последний шанс. Я вскочил, опершись на грудь несчастного парня, которого сбил с ног, побежал к турникетам, перемахнул через них и помчался по лестнице, ведущей на перрон.

Звонок смолк. Сейчас двери закроются. Я перепрыгивал уже через четыре ступеньки. Раздвижные створки дверей поползли навстречу друг другу. Раздался металлический щелчок закрывающихся дверей. Я спрыгнул с последних ступенек на перрон. Еще один шаг. И я успел просунуть ногу в отверстие между створками. Ухватился за них руками. Изо всех сил я пытался раздвинуть их и наконец проскользнул внутрь. Створки сомкнулись с резким клацаньем за моей спиной, и поезд тронулся.

Оба громилы уже показались на перроне.

— Черт! — воскликнул один из них.

Однако второй не считал партию проигранной. Он побежал рядом с вагоном и ухватился за ручку одной из створок. Дверь была закрыта, но этот сумасшедший весил по крайней мере сто тридцать килограммов. Створки начали медленно размыкаться.

Без колебаний я ударил каблуком по пальцам. Громила взвыл от боли и мгновенно разжал руку. Дверь сразу захлопнулась, и поезд продолжил путь. Я видел, как растет дистанция между мной и преследователем, который, задыхаясь, дул на свою окровавленную руку.

В отель я пришел к вечеру, совершив множество обходных маневров и проехав немалое расстояние сначала на метро, потом на автобусе. Я хотел окончательно сбить с толку преследователей, но события этого дня превратили меня в настоящего параноика. Я вздрагивал, завидев человека в черной одежде или длинный седан. Любой косой взгляд повергал меня в панику.

В жизни моей случалось немало всякого рода психозов, и наркотики сыграли в этом не последнюю роль, но такого психологического напряжения я никогда не испытывал. Несколько раз мне пришлось остановиться, чтобы обрести контакт с реальностью. Привести в порядок мозги, допросить самого себя с максимально возможной объективностью. Столько странных событий произошло и за такой короткий срок, что я в конце концов усомнился в собственном рассудке. Заманил ли меня в ловушку отец? Эти люди действительно меня преследовали? Быть может, мы с Софи впали в коллективный бред: она из стремления раздобыть сенсацию, я — от потрясения, вызванного смертью отца?

Смертельная тревога не отпускала меня. Тысячи голосов вопили, требуя, чтобы я отступил. Бросил все. Мне казалось, будто я делаю что-то скверное. И все же мне нужно было знать. Наверное, любопытство помогало мне бороться.

Постучавшись в дверь нашего номера, я понял, что Софи по-прежнему погружена в свой перевод, ибо открыла она мне далеко не сразу.

Когда я рассказал ей о своих приключениях, она закурила и, прислонившись спиной к окну, медленно произнесла:

— Что ж, теперь мы можем быть уверены, что «Акта Фидеи» замешана в этом деле. А если она замешана, значит, дело очень серьезное.

Очевидно, именно этого доказательства ей не хватало, чтобы убедиться — все это нам не приснилось. Дым от сигареты словно легкой вуалью прикрывал ей лицо, и я не мог понять выражения ее глаз — тревога это или возбуждение? Но стояла она молча и неподвижно.

Я посмотрел на письменный стол. На нем вокруг рукописи Дюрера были разложены в беспорядке заметки моего отца, а сама Софи исписала несколько страниц своего большого блокнота.

Я подошел к мини-бару, на котором стоял телевизор, и налил себе неразбавленного виски.

— Мне просто необходимо влить в себя стакан. Вы будете? — спросил я, обернувшись к журналистке.

Она отрицательно покачала головой. Я со вздохом уселся перед столом и бросил взгляд на ее записи.

— Вижу, вы сильно продвинулись…

Она ответила не сразу, словно пытаясь сначала свести воедино последние сводки с фронта.

— Да. Я сильно продвинулась. И… откровенно говоря, мне кажется, будто это сон. Я спрашиваю себя, во что мы влезли, Дамьен. Это совершенно безумная история.

— Рассказывайте! — потребовал я.

Софи потушила сигарету в пепельнице, стоявшей на ночном столике, и села рядом со мной, на подлокотник моего кресла. Я отхлебнул немного виски, и она заговорила:

— Я перевела только несколько страниц. Но и это уже неплохо. Из рукописи Дюрера мне удалось многое узнать о Йорденском камне. И очень помогли заметки вашего отца. Учтите, все это довольно сложно.

— Слушаю вас…

— Во-первых, самая важная вещь — о чем больше всего говорится в заметках вашего отца — состоит в том, что не существует ни одного современного Иисусу документа, подтверждающего его существование.

— То есть?

— В исторических трудах современников Иисуса нет ни слова о нем. И, за исключением Евангелия, впервые упоминает Иисуса Плиний Младший в сто двенадцатом году, примерно через восемьдесят лет после его смерти.

Она умолкла и заглянула в свои записи. У нее была привычка приподнимать за дужку свои маленькие очки в разговоре, что делало ее похожей на студентку исторического факультета, страшно гордой своими открытиями.

— В сто двадцать пятом году, — продолжала она, — Минуций Фудан рассказывает о нем в своем сочинении об императоре Адриане. Однако Иосиф Флавий, один из самых надежных исторических источников эпохи, не говорит даже о первых христианах. Короче, за исключением исторических трудов Плиния Младшего, единственными документальными свидетельствами об Иисусе и начале христианства являются религиозные тексты, Евангелия прежде всего, которые, однако же, были записаны примерно через пятьдесят-восемьдесят лет после смерти Христа, затем деяния апостолов и послания святого Павла, сочинения также более поздние. Иными словами, современных источников нет.

— Куда вы клоните?

— Подождите… Последний важный пункт в заметках вашего отца касается истории Нового Завета. Истории бурной: тут и весьма спорные переводы, и смягченные копии, и даже грубые искажения в первые века, когда текст вступал в противоречие с намерениями Церкви. Только через несколько столетий Новый Завет обрел каноническую форму.

— Как долго…

— Вы сами сделали вывод. Евангелия изначально были записаны либо самими авторами, либо скрибами на листах папируса, позднее скатанных или сведенных в кодекс. Ни один из этих оригиналов до нас не дошел. Мы обладаем только фрагментами копий второго века, а единственная копия, сохранившаяся целиком, датируется триста сороковым годом. Сверх того, это копия греческая. Конечно, и в эпоху Иисуса в письменной речи чаще всего использовали греческий язык, однако в оригинале хотя бы часть текста, несомненно, была записана на арамейском. В результате, когда сейчас сравнивают различные копии, выделяют — держитесь крепче — больше двухсот пятидесяти тысяч вариантов. Благодаря Кумранским открытиям было доказано, что ваша версия Ветхого Завета намного ближе к оригинальному тексту — между прочим, гораздо более древнему, — чем Новый Завет.

— Вы хотите сказать, что Новый Завет не заслуживает доверия?

— В любом случае мы не можем точно определить степень его достоверности относительно оригинальных текстов. Но это еще не все. Некоторые тексты Церковь признает, другие не признает. Евангелие от Фомы, найденное в Наг-Хаммади, и рукописи Мертвого моря — это всего лишь два примера текстов, смущающих Церковь.

— Чем же они смущают ее?

— О, часто совсем простыми деталями. Был ли Иисус женат? Имел ли он братьев? Эти глупые вопросы бесят церковников и радуют антиклерикалов. Но есть и другие, более интересные вопросы. Например: если присмотреться к начальным годам христианства, можно обнаружить, что самой близкой к первым христианам еврейской сектой были ессеи.

— Авторы рукописей Мертвого моря?

— Среди прочих. В деяниях апостолов Лука описывает первых христиан почти так же, как Филон — ессеев. Их обряды странным образом похожи. Например, празднование Троицына дня. Да и Тайная вечеря, один из самых глубоких символов христианства, в точности воспроизводит один из ритуалов ессеев — молитву, благословляющую хлеб, простирание рук. И идею об общности имущества первые христиане также заимствовали у ессеев. К примеру, Варнава продает свое поле и вручает деньги апостолам. Ессеи были очень образованными людьми, и верования их имели эсхатологическую направленность. Поэтому можно с большим основанием предположить, что большинство из них обратились в христианство. Однако ессеи — единственная из трех крупнейших еврейских сект, о которой ничего не говорится в Новом Завете. Не будь рукописей Мертвого моря, которые Церковь и Израиль успешно скрывали почти пятьдесят лет, мы бы о них почти ничего не знали. Странно, правда?

— Да. Я никогда не понимал, почему так долго тянули с изданием рукописей Мертвого моря…

— Петр, Иаков и Иоанн занимают в Евангелии первостепенное место. Двенадцать апостолов, из которых трое явно выделяются. Так вот, представьте, согласно традиции, Совет общины ессеев совершенно случайно насчитывал двенадцать членов, из которых трое считались первосвященниками.

— Да, все более и более странно… Неужели Церковь попыталась скрыть тот факт, что христианство происходит от ессеев?

— Такой вопрос возникает не без оснований. Еще один интересный пример: значение Иакова, не апостола, а «брата Господня». По мнению вашего отца, его роль неверно отражена в Библии, поскольку он принадлежал к партии, враждебной Луке и Павлу. В Евангелии от Фомы апостолы после вознесения Господня идут к Иакову Праведнику. Климент в своих риторических фигурах утверждает, что он наряду с Иоанном и Петром получил знание от воскресшего Христа. Вот тут и начинается самое интересное, что приводит нас к рукописи Дюрера… Знаете ли вы, что означает слово «евангелие»?

— Нет, — вынужден был признать я.

— Это происходит от греческого euaggelion, что означает «благая весть». В чем состоит, по-вашему, эта благая весть?

— Не знаю. В том, что Иисус воскрес?

— Да нет же! Благая Весть — это учение Христа. Проблема в другом: Иисус постоянно повторяет, что принес благую весть, но никогда ясно ее не излагает. Конечно, он несет послание мира, любви, но это не возвещенная им Благая Весть. Словно чего-то не хватает…

— Да, но все же не будем преувеличивать! Послание Христа известно и, если можно так выразиться, пользуется популярностью.

— Но неизвестно во всей его полноте! Великая сила Иисуса была в том, что он обращался к еврейскому народу с простыми словами, тогда как талмудисты культивировали элитарность и не желали считаться с современной Иисусу действительностью. Если вдуматься, почти то же самое произошло с катарами на юге Франции почти тысячу лет спустя. Когда речи церковников стали элитарными, оторванными от простого и ясного послания Христа, некоторые священники, отказавшись от латинской мессы, заговорили с народом на понятном ему языке и обрели феноменальную популярность. Такую популярность, что папа испугался конкуренции с их стороны и приказал уничтожить всех без исключения…

— «Убивайте их без жалости»…

— Да. Как бы там ни было, хоть вы и говорите, что учение Христа хорошо известно, но в нем есть два необычных момента. Во-первых, совершенно сверхъестественная сцена преображения.

— Освежите мою память…

— Если рассказывать в самых общих чертах, Иисус привел Петра, Иакова и Иоанна на некую гору — не вполне ясно какую, одни называют Табор, другие Хермон, — и там принял божественный облик.

— А именно?

— Хороший вопрос… Впрочем, я уже говорила вам, что Климент в своих риторических фигурах упоминает другую сцену, когда Иаков, Петр и Иоанн будто бы получили знание от воскресшего Христа.

— И что же?

— Согласно тексту Дюрера и изысканиям вашего отца именно здесь находится ключ к евангелиям. Иисус будто бы передал послание, euaggelion, которое не нашло прямого отражения в Библии.

— Какой-то каббалистический анализ…

— Да. Или герменевтический. Дюрер полагал, что истинное послание Иисуса содержится не в Библии, которая, по мнению вашего отца, представляет собой усеченную историю проповедей Иисуса. Короче говоря, его истинное послание находится в другом месте. Согласно этим рукописям, Христос был ясновидцем, в благородном смысле этого слова, хранителем тайны или абсолютного знания, учение же его будто бы имело целью только одно — передать это знание.

— Что за абсолютное знание?

— Не могу сказать… Откровение, истина. Euaggelion.

— Что-то вроде фразы «Бог существует»?

— Нет. В те времена никто в этом не сомневался. Сенсационной была бы скорее фраза «Бог не существует»… Нет-нет, я думаю, это нечто другое.

— Но что же?

— Если бы я знала, мы бы здесь не сидели… Полагаю, что именно euaggelion был объектом поисков вашего отца, а сейчас это главная приманка для «Акта Фидеи», «Бильдерберга» и, вероятно, многих других любознательных людей.

— Прямо чудеса какие-то!

— Не такие уж чудеса, если хорошенько поразмыслить. Но подождите, это еще не все. Вот что вычитал ваш отец из рукописи Дюрера, который, напоминаю вам, будто бы узнал это от Леонардо да Винчи: Иисус получил некое знание, некую тайну, неизвестно когда и как, возможно, от Иоанна Крестителя, возможно, сам, посредством некоего озарения или предчувствия…

— Подобно Эйнштейну, который проснулся с криком «Е = mc2»…

— Кто знает? В любом случае он начинает говорить, что обладает неким знанием, благой вестью, которую хотел бы передать людям. Но мало-помалу ему открывается истинная природа его современников, и он осознает, что не может прямо передать им свое послание. Они не готовы. Они не поймут. Разве не сказал он: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями»?[31]

— Не очень-то ласково…

— Да. Христос не всегда был ласков. Тогда он пытается усовершенствовать людей, чтобы подготовить их к посланию. Он просвещает их разум. Согласно вашему отцу, одна из главных заповедей Христа — «любите друг друга» — это всего лишь один из способов подготовить людей к пониманию благой вести. Фактически все служение его пойдет в этом направлении. Потом, увидев себя преданным и обреченным на смерть, он понимает, что люди по-прежнему не готовы, и решает доверить тайну свою будущим поколениям. И прячет ее.

— Каким образом?

— Зашифровывает.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Представление о том, что Иисус завещал свое знание Иоанну, Петру и Иакову во время преображения или после воскресения, основано именно на этом. И вот здесь-то в игру вступает Йорденский камень. О нем упоминается во многих апокрифических текстах. Якобы Иисус передал свою единственную драгоценность, свое единственное достояние самому верному другу. Тут версии расходятся. Либо Петру, либо Иакову, либо Иоанну, либо всем троим. В одном из документов Наг-Хаммади говорится даже, будто драгоценность Христа перешла к Марии.

— Значит, Йорденский камень заключает в себе тайну Иисуса?

Она с улыбкой пожала плечами.

— И вы говорите, что перевели только начало? — удрученно спросил я. — О чем же рассказывается в остальном тексте?

— Ого! Вы слишком многого от меня хотите! Далее в тексте, похоже, говорится об истории Йорденского камня на протяжении веков. Дюрер, подобно нашим разным друзьям, конечно же искал его, и, кажется, ему удалось установить путь, пройденный этой реликвией. Больше я ничего не могу сказать. Завтра я продолжу перевод. Честно говоря, сейчас уже нет сил.

— А какая здесь связь с «Меланхолией»? С этой гравюрой?

— Я пока не могу понять. Возможно, она стала для Дюрера своеобразной памяткой. Там множество символов, имеющих отношение к этой истории, но я не понимаю, что они означают. Есть магический квадрат, разные инструменты, причем некоторые явно связаны с масонской символикой, ангелочек, обтесанный камень… В общем, не знаю. Надо все это изучить.

Она умолкла. Вид у нее был измученный. Но на губах по-прежнему трепетала улыбка.

Я допил виски.

— Что будем делать? — спросил я, поставив пустой стакан на письменный стол.

— Не поняла?

— Ну, я сам не знаю… Все это уж очень необычно. Вы по-прежнему хотите продолжать?

— Вы шутите? — оскорбилась она. — В худшем случае это окажется выдумкой. Но что мы теряем? Выдумка, которой интересовались Леонардо да Винчи и Дюрер, а сейчас интересуются «Бильдерберг» и организация христианских фундаменталистов… согласитесь, такой выдумкой стоит заняться! Эту историю нужно выяснить и предать гласности, верно? К тому же весьма возможно, что эта история окажется истинной…

— Именно это меня и тревожит! Тайное послание Иисуса… Зашифрованное… Которое будто бы скрывали две тысячи лет. Вы уверены, что именно мы должны его искать?

— А вы предпочитаете тех типов, что напали на вас?

Вот на это трудно было возразить! Как бы там ни было, я понимал, что никогда не сумею уговорить ее бросить это дело. Что меня почти устраивало — давало мне опору, не позволяло отступить. Ведь я тоже хотел знать.

— Значит, будем продолжать?

— Разумеется! Мне нужно выспаться сегодня ночью, а завтра я вновь засяду за перевод.

— А я?

— А вы отправитесь в Национальную библиотеку и отыщете микрофильм, на который ссылается ваш отец в заметке на оборотной стороне «Джоконды».

— Я вижу, вы все предусмотрели…

Она улыбнулась:

— Да.

В это мгновение ноутбук негромко пискнул. Софи села за стол, а я склонился над ее плечом.

— Хейгомейер?

Это был наш друг-пират. Последние новости от него мы получили еще в Горде. Всего лишь позавчера, но, казалось, прошла вечность.

— Да.

— Я узнаю ваш псевдоним, а железяку нет…

— Он может опознать наш компьютер? — удивился я.

— Да, — ответила Софи. — Это не так уж трудно.

— Все в порядке. Я сменила машину… Пришлось вновь скачать программу, но это на самом деле я. У меня возникли небольшие проблемы. Ничего серьезного.

— Вот-вот. Я как раз хотел сообщить вам, что у меня тоже становится жарко.

Софи нахмурила брови и бросила тревожный взгляд на меня.

— Что такое?

— С тех пор как мы пообщались с помощью ICQ, к моему компьютеру стали проявлять интерес очень многие люди. К счастью, у меня надежная броня, но атаки следуют одна за другой.

— Кто-то пытается пошарить у вас?

— Несомненно.

— Хм. Вор у вора…

— Вроде того, хотя я ничем не рискую. А вот вы…

— Вы полагаете, что и ко мне попытаются проникнуть?

— А вы думаете иначе?

— Да, это более чем вероятно. Что можно предпринять?

— Поскольку вы не очень в этом сведущи, начнем с установки лоджера.

— Что это такое?

— Маленькая программа, которую я составил. Она позволяет отследить все заходы на ваш компьютер. Это не защищает от взлома, но вы будете видеть всех посетителей.

— А вы не подсунете мне вирус?

— Пфф.

— Это означает, что вы получите доступ к моим файлам?

— Если вы не против. Напоминаю вам, что самый горячий из ваших файлов именно я вам и презентовал!

Софи повернулась ко мне:

— Как быть? Довериться ему?

— Честно говоря, если бы он хотел к нам влезть, давно бы уже это сделал… Впрочем, не исключено, что он у нас уже побывал.

— Значит, позволим ему установить эту штуку на мой компьютер?

— Если это нас хоть немного защитит…

— О'кей! Присылайте программу!

— Прекрасно. Вы ее установите, а затем уберете все по-настоящему важные файлы с жесткого диска. Сбросьте их на дискету или на CD.

— Ладно. Кстати, ваша фотография будет напечатана в завтрашнем номере «Либерасьон».

— Правда? Вот здорово!

— Свяжемся, когда будут новости?

— Договор остается в силе.

В отеле не было ресторана, и мы решили поужинать в городе. В мае в Париже всегда была особая атмосфера — не только со времен 68-го или Азнавура. Конец весны, ленивая поступь лета, заставляющего себя ждать, возвращение листьев, раскрывающая грозди сирень. Мы немного прошлись — между Эйфелевой башней и собором Инвалидов, вдоль здания Военного училища, по тенистому левому берегу, — слегка морщась от вечерней прохлады.

Свернув чуть в сторону от Сены, мы в конце концов остановили выбор на большом ресторане в красно-черных тонах, расположенном на площади Военного училища, в двух шагах от «Турвиля». Я много раз бывал здесь в юности и мог поручиться за свежесть их морепродуктов… Интерьер совершенно не изменился. Те же кожаные кресла и медные столики, то же оживление, легкое позвякивание приборов вперемежку с рокотом голосов — подлинно парижский ресторан во всем его великолепии. И разумеется, официант, подогретый амфетаминами, который никогда не смотрит вам в глаза и придерживает большим пальцем штопор в кармашке куртки, который никогда не забывает про вино, поскольку за него платят, — зато о хлебе и воде ему приходится напоминать несколько раз. Париж всегда останется Парижем. Мы отужинали, как полагается, и вернулись в «Турвиль» ближе к ночи.

Едва войдя в номер, Софи сняла туфли, бросила их под стул и легла. Я посмотрел, как она устраивается в постели поудобнее, потом сел за письменный стол и обхватил голову руками. Лежавший передо мной ноутбук Софи напомнил мне о работе. О моих сценариях. Все осталось в Горде. Я был бессилен что-либо сделать. Но при этом чувствовал облегчение. «Сексуальная лихорадка» перестала меня интересовать. И даже по Нью-Йорку я не особенно тосковал.

Когда я перевел взгляд на Софи, она уже спала. Неяркий свет лампы на письменном столе отбрасывал мягкий желтый отблеск на ее вытянутое тело, и во сне она выглядела восхитительно. Кроткая улыбка, застывшая на лице, никогда еще не казалась мне такой нежной. В объятиях Морфея она была еще красивее.

Мне давно следовало признаться себе в этом. Я влюбился. Влюбился в женщину, которая любила и мальчиков тоже. По правде говоря, ни к одной женщине я не испытывал ничего подобного. И уж конечно, не к Морин — даже в первые наши дни. Софи была другой. Независимой. Прекрасной в своем одиночестве. Цельной. Какого черта должен я возвращаться в Нью-Йорк?

Я открыл программу электронной почты на компьютере журналистки и начал сочинять послание своему агенту.

Дорогой Дэйв!

Мне ужасно жаль, что я не смог связаться с тобой раньше. У меня возникли кое-какие проблемы, и совершенно не было времени ни на тебя, ни даже — признаюсь тебе — на сценарии.

Но все, несомненно, к лучшему. Потому что меня это больше не интересует. «Сексуальная лихорадка» не интересует. Подозреваю, что для вас в агентстве это страшная новость, но притворяться я не намерен. Это могло бы отразиться на качестве сериала. Попроси кого-нибудь из ваших script doctors закончить пять финальных серий. Даю на это согласие. Более того: я собираюсь уступить все свои права на сериал в пользу Эйч-Би-Оу. И хотел бы, чтобы вы оформили соглашение. «Сексуальная лихорадка» сейчас бьет все рекорды популярности. Вы получите кругленькую сумму. Пришли мне контракт, я предлагаю вам 15 % от того, что мне предложит Эйч-Би-Оу. Поднажмите и добейтесь, чтобы Эйч-Би-Оу сохранила тех же соавторов сценария, это ваши цыпочки, поэтому «Сексуальная лихорадка» останется в вашем каталоге. Но на меня больше не рассчитывайте, я с этим покончил.

Мне очень жаль, что я так с вами поступаю. Но изменить ничего нельзя. Умоляю тебя, не пытайся меня переубедить.

Держи меня в курсе ваших дел. Я остаюсь во Франции. Скорее всего, надолго. Ты можешь писать мне на этот мейл. Никому другому адрес не давай.

Спасибо за все.

Дружески обнимаю,

Дамьен.

Я на мгновение заколебался, прежде чем нажать кнопку «отправить», потом со вздохом кликнул до ней мышкой. Письмо ушло за одну секунду. Одна секунда, чтобы изменить жизнь.

Я выключил компьютер и закрыл крышку. Взгляд мой упал на гравюру Дюрера. По-настоящему я ее так и не разглядел.

На гравюре была изображена какая-то возвышенность с видом на море и на побережье. В центре крылатая фигура, быть может, женщина, быть может, ангел. Лицо и облачение говорят скорее о женщине, но мускулы и стать странным образом напоминают мужчину. Сидя перед неким зданием без окон, фигура опирается левым локтем о колено и высоко держит голову — поза одновременно печальная и грациозная. В правой руке у нее компас, но размышляет она явно о другом, взор ее устремлен вдаль. К поясу на ленте привязана связка ключей. В ногах спит собака. Рядом я заметил ангела со смехотворно маленькими крыльями и кудрявыми волосами. С серьезным видом он что-то записывает на табличку. Рядом с ним, пересекая гравюру по диагонали, словно с целью отделить крупный план от фона, видна прислоненная к стене лестница. Но больше всего меня поразило множество самых невероятных предметов, лежащих на земле или висящих на стене здания. У ног крылатого персонажа — свисток, гвозди, пила, рубанок, линейка, шар; на заднем плане — громадный обтесанный камень с многими гранями, а на стене здания — безмен, песочные часы, колокол, циферблат солнечных часов и таинственный магический квадрат…

Лес символов, как сказал совсем другой человек. Трудно представить, как сумеем мы разгадать значение этого беспорядочного и вместе с тем изящного нагромождения вещей. Гравюра производила совершенно необыкновенное впечатление. Превосходно иллюстрируя свое название, она рождала ощущение грусти, одиночества, ностальгии. Некую сладкую боль.

Я погасил небольшую лампу, стоявшую на столе. Встал и подошел к кровати Софи. Медленно склонившись к ней, я молча поцеловал ее в лоб. Потом лег сам. Когда я устроился поудобнее, за спиной моей послышался ее голос:

— Спокойной ночи.


предыдущая глава | Завещание веков | cледующая глава