home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Часы остановились, и мать разбудила Михаила поздно. Пока он, торопясь, почти не прожевывая, глотал на кухне завтрак, Настасья Корнеевна рассказывала:

— Анна вчера быка. Нынче у Коленьки день ангела, наказывала приходить. Ты уж, Миша, выбери времечко, забеги: как ни говори — дядя. Мальцу-то лестно. Оно хорошо бы и подарок какой немудрящий. Ведь не дорог подарок...

— Ладно-ладно-ладно, будет сделано, — бормотнул Михаил, бросив ложку и опоясываясь ремнем с тяжелой кобурой. — Как говорится: «Откушать в качестве поэта меня вельможа пригласил».

— Чего? — не поняла Настасья Корнеевна.

— Беранже.

— Да ты путем скажи: придешь ай нет?

— Постараюсь! — уже из-за двери отозвался Михаил.

По дороге вспомнил, что забыл зарядить наган, из которого ежевечерне по требованию матери вынимал патроны. Ладно, зарядит на работе.

Обедали вдвоем с Полем. Быстро съев свою порцию перловки, Поль предложил:

— Айда искупаемся.

— Что ты, — начало апреля, вода ледяная. Да и рука у меня.

— На солнце поваляемся. Солнце — источник жизни... Слышал?

— Краем уха.

— Необразованность.

До купальни было рукой подать. Она помещалась в конце причала, уходящего от набережной метров на сто в море. Поль разделся, по лесенке спустился к воде, окунул ногу и тотчас выдернул.

— Почти кипяток. Айда загорать.

Они влезли на тесовую крышу купальни, распластались на теплых досках.

Непрерывная зыбкая пляска волн на тысячи осколков дробила солнце, яркие подвижные блики играли на тесовых стенах купальни, на лице Поля. С крыши хорошо просматривалась вся бакинская бухта и белый под ярким солнцем город, расчерченный глубокими голубыми тенями.

— Курорт, — сказал Поль. — А в Москве, наверное, еще снег лежит.

— Москва — что, вот на Северном полюсе...

— Насчет Северного полюса не знаю, — Поль повернулся на бок, посмотрел на приятеля таинственно и весело. — А в Москву отбываю через неделю.

— Ты? Как сопровождающий?

— Нет, как недоучка. В Москве открываются курсы по подготовке нашего брата в юридический институт. Мельников и Холодков сегодня вызывали, предложили поехать. Я согласился.

— Как же так? — растерянно проговорил Михаил. — Значит, уедешь? А я?

— Поработаешь — и тебя пошлют.

— Да нет...

Михаил хотел сказать: «Как же я без тебя?», но понял: это прозвучало бы совсем по-детски. Он привязался к Полю. Порой ему не верилось, что знакомы они всего лишь три недели. Каждый час, проведенный в его обществе, представлялся Михаилу необыкновенно емким. Сам того не замечая, он легко поддавался влиянию Поля, учился у него, многое перенимал. Речь Михаила становилась более точной и правильной. Он усваивал манеру Поля шутить — добродушно, небрежно, походя. Наконец, стихи... Еще недавно он не сумел бы и двух строчек сказать наизусть. Просто не знал, зачем их говорить. Теперь он не только чувствовал прелесть стихотворных строчек — теперь строки просились в его речь.

Все это, казалось, пришло само собою, и лишь теперь Михаил понял, какое большое место в его жизни занимал Поль.

— Маяковский и Блок тоже в Москве живут, — по ассоциации сказал Михаил.

— Блок в Петрограде, — машинально уточнил Поль и, уловив мысль приятеля, вздохнул: — Эх, Миша, разве дело в том, где живешь?

— Но ведь ты хочешь стать поэтом...

— В этом деле мало хотеть — нужно иметь.

— Талант, что ли? Он у тебя есть.

— Это мы с тобой так считаем. А вот в Москве приду к Маяковскому, а он возьмет да скажет: «Порви свои вирши, дорогой товарищ, и больше не переводи бумагу».

— Не скажет... А скажет, мы ему всем отделом письмо накатаем: «Товарищ Маяковский, не зажимай нашего чекистского поэта, этим ты играешь на руку классовому врагу...» Понял?

— Чудак ты, Мишка, — рассмеялся Поль. — Еще, может, декрет потребуешь выпустить: «С апреля месяца сего числа признать товарища такого-то, поскольку он чекист, великим поэтом».

— Ну, декрет... Поэтов не по декретам узнают, а по стихам.

— Блестящие афоризмы выдаешь. У кого научился?

— Наверное у Беранже, у Минаева...

— Вот видишь — не у меня же. А поэт тот, у кого учатся, у кого есть чему поучиться. — Поль назидательно поднял указательный перст. — Эрго: поэт суть первооткрыватель.

— Пах-пах, какой ученый человек! Зачем ему проходить московские курсы?

Поль вскинул на Михаила смеющиеся глаза:

— Ученых много — умных мало. Кто сказал?

— Пушкин А. С.

— Садитесь, ставлю вам пять.

— Распять раз пять...

— Насобачился рифмовать...

— Куда нам до вашего степенства.

Шутливая перепалка доставляла Михаилу большое удовольствие.

— Эх, Поль, — мечтательно сказал он, — вместе бы нам махнуть на эти курсы...

— Чего бы лучше, — согласился Поль, — но, поскольку ты остаешься, завещаю тебе часть моего наследства.

Он притянул к себе кожаную тужурку и достал из внутреннего нагрудного кармана маленький, так называемый «дамский» браунинг. Ослепительно засверкали на солнце никелированные плоскости, нежно-розовым и зеленым переливалась перламутровая рукоятка.

На железном ветру

— Владей. — Поль вложил браунинг в ладонь Донцова. — Зайдем к коменданту, перепишем на тебя.

— Поль... Спасибо... Поль... — Михаил порывисто обнял друга, тот нетерпеливо шевельнул плечами.

— Брось, брось, не надо знаков подданничества, как говорил Поприщин. Пистоль-то пустяковый, калибр 5,55, хлопушка. Поражает только в упор, поэтому, учти, — более всего опасен для владельца. — Он потянулся, выгнув дугою грудь. — И вообще, Мишка, — весело мне сегодня чертовски. С чего бы? — Вдруг выхватил из рук Михаила браунинг: — Э-э, погоди-ка, без дарственной надписи нельзя. Есть что-нибудь острое?

Михаил протянул перочинный ножичек. На перламутровой рукоятке браунинга Поль процарапал: «От Поля Мише — на крыше». Улыбнулся:

— Правда, трогательная надпись? Жалко, ты альбома не завел, а то бы я стихи тебе написал. Вот, послушай-ка:

Нам в эти лихие годы

На железном стоять ветру,

Под смертельный шквал непогоды

Подставлять неокрепшую грудь;

И кожанку носить, а под нею,

Затянувши мальчишечий стан,

Пропотевшую портупею

И семизарядный наган.

Нам сидеть по ночам в засадах,

Рисковать по сто раз на дню,

Чтоб коммуны юного сада

Враг не вытоптал на корню.

А когда поднимутся всходы,

На земле воцарится труд,

Вспомним молодости

Лихие годы,

Вспомним жизнь

На железном ветру.

Михаил вдруг молча начал натягивать рубаху. Вид у него был совершенно ошалелый.

— Ты куда? — спросил Поль недоумевая.

— Пошли быстрей, напишешь мне, пока не забыл.

— Да не забуду.

— Все равно пошли. Запишешь, я выучу...

— Понравилось?

— Как только тебе удалось все понять?

— Что — все?

Михаил взялся за галифе, натянул одну штанину, да так и застыл, осененный неожиданной мыслью.

— Понимаешь, Поль, ты написал точь-в-точь, что я думал, только я не мог выразить. — Он говорил, волнуясь, и потому захлебывался словами. — Вот я живу... Прихожу домой... Отец, мать, сестры... нормальный быт... Нормальная голодуха. Каждый бьется за кусок... Засады — верно... Риск — тоже... Ну, конечно, не по сто раз на дню, здесь ты загнул...

— Допустимо преувеличение, гипербола, — вставил Поль.

— Ну, понятно, гипербола... А на деле все ведь кажется обыкновенно, привычно... скажем, как раньше в гимназию ходить или в училище. Иногда тошно. У меня было, когда Воропаева поймали. Бросить хотелось. Но вот ты сказал: на железном ветру. Ведь если вдуматься — точно. И наверняка вспомним эти годы, словно делали что-то великое. Верно ведь, верно... Слушай, Пашка, циркач несчастный, ты сам не знаешь, какую штуку сочинил. Каждый из ребят должен наизусть выучить. Маяковский?! Да что Маяковский? Он сидел в засадах? Он шел под пули? — Михаил сделал ораторский жест, и штанина свалилась.

— Ну-ну, не кощунствуй, — вставая, засмеялся Поль. — И подтяни свои шикарные галифе. — Жмурясь, он обвел взглядом горизонт, сказал серьезно и непривычно проникновенно: — Стихи мне самому нравятся. Я ведь немало об этом думал. Особенно, когда устанешь и все становится тошно, как ты правильно заметил. И вот что я знаю: в нашей работе надо быть романтиком. Надо из-за грязи, которую вывозим мы, видеть цветущие сады будущего. Иначе лучше уйти в дворники.

Поль разбежался, дважды упруго подпрыгнул и неожиданно прямо с крыши нырнул в море. Громко фыркая, подплыл к причалу, вылез красный, будто окунулся в кипяток. Растирая покрытые гусиной кожей предплечья, вскрикнул с выражением веселого ужаса:

— Ай, хар-рашо-о!

После пяти Михаил, как обещал матери, отправился к Ванюше. Шел он с тайной надеждой улизнуть с семейного торжества, вызвать Зину и прочитать ей стихи о железном ветре. Интересно, что она скажет? Ведь в этих стихах выражен весь великий смысл работы не только чекистов, но и большевиков вообще... Да, надо непременно увидеть ее — вчерашнее расставание было похоже на ссору.

У порога встретил Ванюша, с размаху влепил руку в ладонь Михаила.

— Здорово, чекист. Проходи, проходи на свет, дай взглянуть на тебя. — Ванюша обошел вокруг, восхищенно причмокнул:

— Смотри-ка, и наган на боку. Голыми руками нас не возьмешь, а? Ну, снимай свой кожух, садись. Скоро отец подойдет и Надя с Катей.

В дверях стояла мать, улыбалась, довольная. Михаил чувствовал: она любуется им, и восхищение Ванюши елеем разливается у нее по сердцу. Из спальни вышла Анна с малышом на руках, поцеловала брата. Следом выскочил Колька в новенькой голубой рубашке и длинных брючках, которыми он явно гордился, поскольку они были первыми в его жизни. Он остановился перед Михаилом, разинув рот, и забыл про свои брючки. Они поблекли рядом с кожанкой и выглядывавшей из-под нее кобурой.

— Здравствуй, Коля-Николай, сиди дома, не гуляй! — Михаил подхватил племянника и одним махом поднял к потолку. Почувствовал, как под рукою трепетно заколотилось маленькое сердчишко, осторожно опустил на пол. — Поздравляю, братишка, с пятилетием. Подарок хочешь?

— Хочу, — решительно заявил Колька.

Михаил вручил ему перочинный ножичек.

Зажав подарок в кулаке, Колька юркнул в кухню — там у него имелся тайник.

Настасья Корнеевна в сердцах покачала головой.

— У тебя соображение-то есть?

— А что?

— Додумался мальчонке ножик подарить. А как напорется? Игрушку, что ли, не мог найти?

— А я откуда знал?

— Э-эх, — Настасья Корнеевна безнадежно махнула рукой, а Ванюша рассмеялся.

— Ладно, мамаша, авось не напорется. Скажите спасибо, что наган не презентовал.

Женщины удалились на кухню. Ванюша принял кожанку, усадил Михаила к столу, начал расспрашивать о работе, но тут же спохватился:

— Э, да я и забыл — у вас там кругом секреты, не разговоришься.

Собственно, Михаилу и не хотелось разговаривать. Он чувствовал, что далеко ушел от интересов семьи, оторвался от родственников. Его жизнь, его мысли заполняла работа в Чека, новые друзья, стихи, отношения с Зиной, а для семьи места не оставалось. Дома, среди разговоров о ценах на рынке, о предстоящем замужестве сестры Кати он сам себе начинал казаться маленьким, слабым, переставал ощущать так ясно выраженное Полем в стихах величие эпохи, собственную немалую роль в ней, все то, что давало ему силы выдерживать «железный ветер». Поэтому он старался меньше бывать дома.

Ванюшу позвали на кухню. Михаил взял с комода альбом, откинул тяжелую, тисненную золотом корку и прыснул от смеха. Месяца полтора он не брал альбом в руки, и за это время в нем произошли перемены. Внес их, по-видимому, предприимчивый Колька. Всех изображенных на фотографиях мужчин и женщин он снабдил бородой и усами. Карандаш его не сделал исключения ни для бабушки, ни для матери. Настасья Корнеевна на семейной фотографии выглядела гренадером в отставке, переодетым в женское платье. Еще более выразительный вид имела Анна — закрученные молодецкими кольцами усы и окладистая до пояса борода. По-видимому, такое обилие растительности объяснялось особым расположением Кольки к матери.

Михаил открыл пятую страницу. Ну, конечно, Зина не избежала общей участи. И ее брат...

Что это?.. Не может быть...

Изнутри словно кто-то кулаком ударил Михаила в сердце — на мгновение у него оборвалось дыхание. С фотографии, которую он видел, наверное, сотню раз, на него смотрел бородач. Знакомый бородач, впервые встреченный около дома Красовского. Аккуратная бородка и усы, подрисованные Колькой, не оставляли сомнений — то же самое лицо, та же посадка головы... И палка... палка... Как в калейдоскопе из разрозненных бесформенных стеклышек образуется правильный узор, так в голове Михаила отдельные малозначащие детали вдруг составились в стройную картину. Смутные чувствования получили логически ясное обоснование. До того ясное, что показалось невероятным, как он до сей поры не сумел увидеть очевидного: неизвестный с бородой, в котором подозревали заграничного белогвардейского эмиссара, был не кто иной как поручик Александр Лаврухин! Брат Зины...

Ошеломленный внезапным открытием Михаил сидел у стола и невидящими глазами смотрел в окно. А может быть — ошибся? Нет, нет... Еще тогда, в квартире Красовского, когда нашел палку, лицо бородача показалось знакомым... Но Воропаев, гад, задурил ему голову. Знает Зина или нет? Что-то подсказывало ему: знает... Ее странные вопросы... Помнится: «Если бы близкий тебе человек оказался нелояльным по отношению к власти...» А ее беспокойство, раздражительность во время вчерашнего свидания... Да, да... знает... Что гадать? Надо пойти и спросить.

Он поднялся. Доносившиеся с кухни звонкий голос Кольки, веселый смех Ванюши, добродушная воркотня матери представлялись чем-то нереальным, далеким. Реальностью было сделанное только что открытие. Пойти и спросить... А если этот офицерик засел дома? Арестовать... Но ведь он тоже вооружен...

За окном мелькнули знакомые — в полоску — щеголеватые брюки. Гасанка!

Михаил вбежал в спальню, приник к окну, выходившему во двор. Отсюда хорошо видны были ворота.

Он не ошибся — в воротах появился Гасанка. В своей неизменной коричневой папахе и с ковровым саквояжем в руках. Верно, тот самый саквояж, о котором вчера Холодков прочитал в рапорте.

Так вот почему Гасанка зачастил сюда!.. Никакой он не спекулянт, он связной поручика Лаврухина... Лаврухина и Красовского. Белогвардейская сволочь!

Михаил торопливо расстегнул кобуру, переложил наган в карман галифе. Выбежал в прихожую. Кухня была отгорожена от прихожей зеленой занавесью, оттуда густо наносило жареным и пареным.

— Ну, управляйтесь, пойду к гостю, — прозвучал голос Ванюши.

Михаил снял с вешалки кожанку, тихонько открыл дверь, выскользнул на лестницу. Навстречу спускался отец. Подумалось: вот некстати-то.

— Куда это тебя понесло?

— Я скоро, папа, я скоро...

Прошмыгнул мимо отца. Сейчас — на Парапет. Там аптека. Позвонить Холодкову. Если его нет, тогда дежурному по Азчека. Пусть присылает отряд. Окружить дом... А Зина-то, Зина... Скрывать врага...

Он выбежал за ворота и нос к носу столкнулся с Полем.

— Поль, ты? Зачем?..

— Работа. Не ори, пройдем вперед.

Поль подтолкнул его в плечо, они миновали соседний дом, остановились за углом. Только теперь Михаил заметил, что Поль был не в кожанке и сапогах, как днем, а в черной, изрядно поношенной паре и в тапочках.

— Ты от Зины? — спросил Поль.

— Нет. Был у сестры.

— Нуралиева видел? Ведь ты его знаешь?

— Гасанку? Видел... Хорошо, что я тебя встретил. Понимаешь... — Михаил сглотнул слюну, — от волнения срывался голос.

Поль внимательно взглянул ему в глаза.

— Что с тобой?

— Ничего. Надо звонить Холодкову... Хотя... можно вдвоем. Наган при тебе?

— При мне. Да ты скажи, в чем дело?

— Этот тип с бородой — поручик Лаврухин, брат Зины.

— Какой тип? Тот, что хромает?

— Ну да, я еще на совещании у Холодкова показывал. Белогвардейский эмиссар.

Внешне Поль не выразил удивления.

— Как узнал?

— Фотографии у сестры в альбоме. Понимаешь? А Колька, племяш, нарисовал ему бороду... Ну, я глянул... В общем, долго рассказывать. Давай возьмем его сейчас.

— Где?

— Дома.

— Откуда знаешь, что он дома?

— А где же ему еще быть?

Поль промолчал. Слушая лихорадочные объяснения друга, он время от времени бросал из-за угла взгляд в сторону лаврухинских ворот.

— Ну, берем? — нетерпеливо повторил Михаил. — Гасанка определенно его связной, недаром он зачастил сюда. Заодно и его накроем. Ты ведь за ним наблюдаешь?

— Да. Мы с Сафаровым.

— С Ибрушкой? Где он?

Михаил высунулся из-за угла, Поль потянул его назад.

— Не высовывайся. Он на той стороне, в подъезде.

— Чего же тянуть? Нас трое — берем. Вот это будет железный ветер! А?

В глазах Поля промелькнула ирония.

— Ветер у тебя в голове. Поставь себя на место Лаврухина, если, конечно, бородатый действительно Лаврухин, — ты ведь мог и ошибиться...

— Не мог.

— Пусть так. Стал бы ты на его месте скрываться дома? Тем более, зная, что твоя сестра встречается с чекистом? А уж это-то ему определенно известно. Соображаешь, Шерлок Холмс?

— Но тогда почему же?..

Михаил осекся на полуслове, поняв по обострившемуся взгляду Поля, что Гасанка вышел из ворот. Сказал, как о деле решенном.

— Я с тобой.

— Ладно, держись позади.


предыдущая глава | На железном ветру | cледующая глава