home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

Остаток дня Михаил колесил на такси по Парижу. Он объехал все крупные универмаги, начиная с «Бон Марше» и кончая «Галери Лафайет». С витрин смотрели бело-розовые добродушные Санта-Клаусы, магазины против обыкновения были битком набиты покупателями, и, продираясь сквозь толпы, Михаил мысленно проклинал рождественские праздники, до которых оставались считанные дни. Правда, его меньше всего интересовали елочные украшения, сувениры, парфюмерия и прочее. Он посещал только отделы, торговавшие фотоаппаратами. Он пересмотрел десятки «цейссов» и «кодаков», но ни один не удовлетворил его придирчивых требований. В конце концов в «Галери Лафайет» продавец развел руками и сказал:

— После всего, что вам было предложено, мсье, мне трудно советовать. Впрочем, на улице Сен-Мартен вы найдете магазин Филиппа Буэ. Магазин невзрачный, но пусть это вас не смущает. Буэ большой чудак и скупает всякие диковинные аппараты. Если у него вы не найдете ничего подходящего, то французской торговле останется только заявить о капитуляции.

Продавец не обманул. Михаил без труда нашел магазин Буэ, втершийся между часовой мастерской и булочной. Магазином его можно было назвать лишь с большой натяжкой, потому что внутри он напоминал скорее ремонтную мастерскую или склад. Прилавок отсутствовал. На стеллажах вдоль стен громоздились фотоаппараты, бинокли, трости, подзорные трубы, электрические фонарики, множество других предметов и механизмов причудливого вида и неизвестного назначения. Владельцем всех этих вещей оказался старичок с приятным румяным лицом, украшенным пикообразными, как у Наполеона III, усами. Михаила он встретил весьма любезно и уделил ему все свое внимание, поскольку других покупателей не было. Филипп Буэ с полуслова понял нужду, которая привела к нему молодого мужчину, говорившего с иностранным акцентом.

— Вам требуется скрытая камера, мсье, не так ли? Вы правильно поступили, что пришли сюда. Ко мне нередко обращаются детективы из частных сыскных агентств. Ведь вы из них, не правда ли?

Михаил промолчал, но мсье Буэ и не ждал ответа.

— Видите ли, мсье, я иду в ногу с современностью.

У меня вы найдете такие новинки фототехники, которые и не снились этим олухам-экспертам с набережной Д’Орфевр. Вот, потрудитесь взглянуть. — Мсье Буэ достал с полки электрический фонарик. — Невинная вещь. Вы оставляете ее в той самой комнате, где любовники назначили свидание, заводите пружину — и будьте спокойны: затвор сработает ровно через час, когда ваши поднадзорные как раз будут приятно проводить время в постели. Они уйдут, вы забираете фонарик, и у вас в руках доказательство неверности жены или мужа...

«Или материал для шантажа», — мысленно дополнил Михаил.

Мсье Буэ отложил фонарик, и в руках его оказалась трость с круглым черным набалдашником, в центре которого поблескивало стекло фотообъектива.

— Ваши любовники сидят, ничего не подозревая, на берегу речки, — продолжал он. — Вы подходите вплотную, берете трость под мышку вот так и нажимаете эту кнопку, и... готово.

— Все это прекрасно, мсье, — с любезной улыбкой сказал Михаил. — Но я бы хотел иметь что-нибудь более оригинальное.

— Мой бог! Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в таких вещах, — просиял мсье Буэ.

Он подошел к бюро, стоявшему около единственного окна, выдвинул ящик, и в руках у него оказался вороненый браунинг.

— Что это, по-вашему?

Судя по несуразно большому диаметру ствольного канала, браунинг не мог быть настоящим оружием.

— Зажигалка, — сказал Михаил.

— Вы правы, мсье. Можете зажечь сигару, если желаете.

Михаил достал сигарету и взял протянутую ему вещицу. Для зажигалки она была слишком массивна.

— Наведите ствол на окно, мсье, и советую обратить внимание на рамку, что сверху.

Михаил последовал совету и увидел в рамке крошечный квадрат окна, край стеллажа, угол бюро. В рамке прятался видоискатель. Михаил надавил спусковой крючок. С легким щелчком сдвинулась заслонка, закрыв видоискатель, и на месте ее вспыхнуло пламя.

— Вы сделали снимок, — удовлетворенно сказал мсье Буэ.

— В том случае, если фотоустройство исправно, — добавил Михаил, закурив и возвращая зажигалку.

Филипп Буэ не стал возражать. Он извлек из ящика бюро несколько достаточно четких снимков размером примерно три на четыре сантиметра и пленку негативов.

— Можете убедиться. Сильнейший объектив утоплен в канале ствола. При особо чувствительной пленке позволяет даже в помещении обходиться без магния. Три воротка в тыльной части — наводка на резкость, выдержка, установка кадров. Швейцарское изделие, мсье, что вы хотите. Я выудил его три недели назад у итальянца. У него была такая свирепая физиономия, что не удивлюсь, если он окажется самим Аль-Капоне.

— Надеюсь, это обстоятельство не слишком повлияет на цену? — улыбнулся Михаил.

— Значит, вещица вам приглянулась? — Филипп Буэ в раздумье потеребил кончик уса. — Но согласитесь, мсье, продавать такой уникум иностранцу не совсем патриотично.

— Пятьсот франков.

— Полноте, мсье. Мне было бы стыдно назвать себя французом, пойди я на это. Тысяча.

Сошлись на семистах пятидесяти.

С зажигалкой-фотоаппаратом в кармане Михаил заехал в универмаг «Самаритэн», купил десяток катушек особо чувствительной пленки и другие фотопринадлежности, вплоть до красной лампы.

Около десяти утра Михаил вновь переступил порог знакомой мансарды. От него не ускользнул вздох облегчения, каким его встретил Северцев. Должно быть, парень не очень-то надеялся увидеть его снова.

Едва поздоровавшись, Михаил сложил на стол упакованные в бумагу лампу, реактивы, ванночки и достал из кармана приобретенный вчера браунинг.

— Не пугайтесь, Антон, это всего лишь оформленный под пистолет-зажигалку фотоаппарат. Вы спросите, зачем нужен камуфляж? Этим аппаратом вы сфотографируете ваших семерых приятелей. И они не должны ничего заметить. Сумеете?

Антон покрутил в руках браунинг, восхищенно покачал головой.

— Сильна вещь. Почему же не суметь? Только как снимать — обязательно по отдельности?

— А у вас есть случай запечатлеть всех вместе?

— На рождество намечена вечеринка у Щербакова.

— Он — один из них?

— Да.

— Действуйте. Помните: главное — хладнокровие. И осторожность. Снимайте в фас. Лучше, если на эту вещичку вообще никто не обратит внимания. А будут просить подержать в руках, как-нибудь обоснованно откажите.

— А у меня никто не будет просить.

— Почему?

— Я слыву у них чудаком и нелюдимом. Если откажу наотрез — никто не удивится.

— Неплохая репутация, — засмеялся Михаил. — Кстати, умеете проявлять пленку?

— Делал не раз.

— Все необходимое — в этом пакете. Я бы мог сам, но боюсь, что не сумею кое-кому объяснить неожиданное увлечение фотографией. Вам никто не помешает? Дядя, например?

— Не беспокойтесь, Жорж. Дядя знает, что у меня завелись деньги. Для него — я завербовался на работу в Алжир.

— Хорошо. Имена, фамилии и другие данные выпишете столбиком на лист бумаги и сфотографируйте. Мне нужны негативы. Когда вы их сделаете?

— Двадцать восьмого все будет готово. Встретимся у меня.

— Да. Ровно в десять выйдете на улицу, а затем подниметесь к себе. Я буду знать, что все в порядке. Ну, а теперь, — Михаил взял со стола «зажигалку», — я покажу вам, как этот швейцарский гибрид действует. Попрактикуетесь, потом проявим пленку.

Двумя часами позже Михаил покинул мансарду: в руках Северцева «гибрид» работал безукоризненно.

 

В Париже выпал снег. В воздухе волнующе знакомо запахло холодноватой талой влагой. Этот запах вызывал в памяти белые кружева окутанных снегом ветвей в подмосковных лесах, неторопливые задумчивые дымы над деревенскими крышами, скрип розвальней...

Здесь зима не показывала своей настоящей силы, она задевала Париж мимоходом. Вечером было морозно, а днем снег подтаивал, словно на улице наступил март.

Жизнь в пансионате мадам Зингер двигалась по заведенному порядку. Постояльцев осталось немного — большинство иностранцы либо рантье из провинции. Они посещали театры, кабачки Монмартра, считали непременным долгом провести вечерок-другой в Фоли-Бержер. Вернувшись домой, они будут говорить, что прожили сезон в Париже, и рассказывать знакомым пикантные небылицы.

Донцов встречался с ними в столовой пансионата, в разговоры вступал редко, старался отделаться ничего не значащими фразами.

Были здесь две пожилые англичанки, чета американцев, бельгийцы, голландцы. Изредка за столом появлялся швейцарец, в котором с первого взгляда Михаил признал пастора: кроме того, что он носил темный костюм и черный галстук, на его благостной физиономии были написаны все мыслимые добродетели.

Донцова интересовал таинственный Малютин, помещенный в пансионат по просьбе Лаврухина. Вглядываясь в лица и прислушиваясь к разговорам постояльцев за завтраком или за обедом, Михаил пытался по случайно брошенному слову угадать «бывшего» русского, но так и не преуспел в этом. Возможно, Малютин вообще не выходил в столовую. Обиняками Михаил попытался кое-что выведать у Розы, — она ничего определенного сказать не могла. Спрашивать у мадам Зингер не решался — интерес добропорядочного молодого человека из поляков к какому-то русскому эмигранту показался бы ей по меньшей мере праздным.

И все же однажды он попенял Эмме Карловне, что до сих пор у него нет вида на жительство, несмотря на ее обещание, и вскользь поинтересовался, как с этим обстоит дело у Малютина.

— Мсье Малютин получил свой паспорт и уехал в Бордо, — сказала мадам Зингер и с покровительственной улыбкой добавила: — Не отчаивайтесь, Жорж. За вас я уже замолвила словечко.

То обстоятельство, что Малютин исчез из виду неузнанным, не огорчило Донцова. Лаврухин, а следовательно и Малютин, по всей вероятности не имели отношения к Брандту. Если они и привлекали внимание Михаила, то не из соображений дела, а из понятного любопытства к судьбе давнишнего врага.

Более всех его интересовала личность Юрия Ферро. В характере этого человека виделась некая ущербность, противоречивость, которую, вероятно, можно использовать для успеха дела. Честолюбие? Романтические устремления вместо убежденности?.. Конечно, это не факты, а лишь мнение Антона Северцева. Но это и факт: Юрий не выдал Лору своим сообщникам. Личные интересы для него выше интересов дела, в котором он принимает участие. Следовательно, обеспечение этих интересов он действительно не считает своим непременным долгом. Вот где слабина в обороне Брандта. И необходимо найти верный способ, чтобы прорвать оборону в слабом месте. Но так ли уж значительна слабина, если допустить существование связующего звена между Юрием и Брандтом? Определить его — значит узнать, кто руководит действиями Юрия. Кто же? Алекс Ферро? Михаил бы не удивился, если б дело обстояло именно так. Настораживало прежде всего то, что и Лора и Антон очень мало знали об отце Юрия. В сущности — ничего. Положим, не интересовались, не задавали вопросов. Но ведь вопросы не задают тогда, когда чувствуют, что они для собеседника неприятны. Чувство неотчетливое, подсознательное, установить его как непреложный факт нельзя, и все же... Все же — кто такой Алекс Ферро: француз или русский эмигрант? Обнаружить истинное его лицо способно только прошлое. Но прошлое скрыто. Да и так ли уж интересно оно? Возможно, Алекс Ферро и не подозревает о деятельности своего сына на поприще вербовки шпионов.

Михаил отправился на улицу Меркурий. Это была не очень широкая, но оживленная улица. Дом Алекса Ферро ничем не выделялся в ряду серых пятиэтажных зданий с типичными для Парижа высокими мансардными крышами. Напротив находилось кафе с двумя большими зеркальными окнами, похожими на витрины. Оно могло послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Оглядевшись, Михаил зашел в парадное.

— Прошу прощенья, мадам, — разыгрывая простодушного провинциала, обратился он к консьержке, пожилой женщине с вязанием в руках, — ведь это дом Алекса Ферро, не так ли?

— Да, мсье. Но хозяин сейчас в Канне. Там он проведет рождество. Вы к нему по делу?

— Да, мадам. Но я еще не знаю, тот ли это Ферро. Видите ли, мадам, я приезжий. Алекс Ферро, которого я знал, — русский и раньше носил другую фамилию... Васильев... Смирнов... нет, забыл...

— Сожалею, мсье, но ничем не могу помочь. Я здесь служу пятый год и не слышала, что хозяин дома — русский. Возможно, вы имеете в виду его приемного сына?

— О нет, мадам... Ах, этот Париж... Я совсем сбился с ног.

Около двух часов просидел Михаил в кафе, наблюдая за парадной дверью. Ему удалось увидеть Юрия. Младший Ферро вышел из дому и направился в сторону Марсова поля. На нем было элегантное бежевое пальто и такая же шляпа.

На следующий день Михаил явился в кафе с наступлением темноты. Долго наблюдение не давало результатов. Он уже уплатил за кофе и собрался уходить, когда на противоположной стороне улицы в свете фонаря заметил бежевое пальто. Юрий возвращался домой в сопровождении двух приятелей. Оба ежились от холода в своих довольно поношенных плащах. Не требовалось большой проницательности, чтобы отнести их к категории бедняков. Стало быть, это не товарищи Юрия по высшей нормальной школе. Но кто же тогда? Скорее всего эмигрантские отпрыски.

 

Возвращаясь в пансионат, Михаил должен был признаться себе, что пока ни на йоту не продвинулся в своих изысканиях. Очевидно, Юрий действительно не чужд богеме. Очевидно, он действительно любит находиться в центре внимания. Но что же дальше? Что-то есть странное в поведении Юрия... Что? Да то, конечно, что он якшается с эмигрантскими юношами из бедных, даже, пожалуй, бедствующих семейств. И даже водит их к себе домой. Это возможно лишь в том случае, если Алекс Ферро поощряет такие знакомства своего приемного сына. Но поощрять такие знакомства бескорыстно богатый делец себе не позволит. Значит — Алекс Ферро? Да, по всей вероятности, он непосредственно направляет вербовочную деятельность Юрия. Но зачем это богатому человеку, французу? Французу ли?

Нет, не зря он провел время на улице Меркурий. Надо еще во многом разобраться, чтобы подобрать ключи к Юрию. И подобрать их помогут Лора и Антон. Нет, нет, только не Антон. Антону предстоит куда более сложная и опасная миссия. Если, конечно, он согласится. И не провалится с фотографированием.

 

Дня за два до рождества Донцову пришла мысль, что хорошо бы провести рождественский вечер вместе с Лорой. Можно пойти в ресторан. Без помехи поговорить о делах. Он понимал: желание его продиктовано отнюдь не деловыми соображениями, но упорно цеплялся за эту причину и наверное позвонил бы Лоре, если бы утром 24 декабря мадам Зингер не пригласила его разделить с ней рождественскую трапезу. Она заметила, что могла бы поехать к друзьям, да и Жорж нашел бы для себя более интересную компанию, но рождество обычно встречают дома, в семейном кругу, а традиции надо уважать, ибо они цементируют общество. И хотя Михаил придерживался иных взглядов на традиции и общество, и хотя воображения его ни на минуту не покидал милый образ, а воспоминание о бархатистых ямочках на щеках и чудесных звездных глазах вызывало сердцебиение, он принял приглашение, потому что оно могло быть действительно полезным для дела.

Накрытый на двоих стол ломился от съестного. Тут и индейка (тоже традиция), и шампиньоны, и омары, и различные салаты, и соусы, и прекрасный мартель в высокой бутылке, и шампанское. Но главной достопримечательностью стола, которою хозяйка явно гордилась, был полуведерный никелированный самовар, изготовленный, судя по клейму, на фабрике Баташова в Туле.

Михаил вкушал от всех поименованных яств и непринужденно поддерживал беседу, касавшуюся главным образом театра. Эмма Карловна была большою театралкой. Современным операм и пьесам она предпочитала классику и довольно часто посещала Гранд Опера, Опера комик и Комеди Франсез. Впрочем, не брезговала она и театром Жимназ, хотя ставились там большею частью современные комедии. Театральные дни у нее были заранее расписаны, в чем Михаил мог убедиться, обратив взгляд на табель-календарь за 1935 год, долженствующий наступить через неделю.

3 января — Одеон, 10 января — Национальный театр, 14 января — Гранд Опера... И т. д.

Кино Эмма Карловна глубоко презирала, относя его к разновидности рыночного балагана. По ее мнению, только люди, совершенно лишенные чувства прекрасного, способны восхищаться кривляющимися на экране марионетками. Когда же Михаил заметил, что, по-видимому, эти люди — все человечество, Эмма Карловна решительно поставила точку: «Тем хуже для человечества».

После двух бокалов шампанского она сделалась грустна и задумчива, заговорила о своем детстве в Казани, о замужестве, вспомнила Тадеуша Липецкого. Михаил ожидал, что она вот-вот расплачется, и уже готовился подать стакан воды, но Эмма Карловна вдруг шаловливо улыбнулась и погрозила ему пальчиком.

— А ведь вы ужасный обманщик, Жорж, право...

— Не понимаю, мадам.

— О, прекрасно понимаете. Вы не поляк.

Михаил изобразил оторопь.

— Что? Не поляк?

— Конечно. Живете вдали от родины почти полтора месяца и ни разу я не видела у вас ни одной польской книги или польской газеты, ни разу вы словом не обмолвились о Польше.

— Но, мадам...

— Ах, не оправдывайтесь, — томно отмахнулась Эмма Карловна. — Вы не тот, за кого себя выдаете. Судите сами. Вы не работаете, но вас целыми днями не бывает дома. Женщина? Но вы без колебаний приняли мое приглашение вместе отпраздновать рождество. Это могло означать одно: у вас нет женщины, и вы решили приударить за мною. Увы, оказывается, ни я, ни другие женщины вас не интересуют. А ведь вы цветущий молодой человек. Согласитесь — это подозрительно.

— Сдаюсь, мадам, — рассмеялся Михаил, — я повержен. Кто же я в ваших глазах? Международный аферист? Опасный шпион?

Эмма Карловна посмотрела ему в глаза трезво и чуть жалостливо.

— Не надо, Жорж. Не надо смеяться — натянутый смех режет уши. — Она рассеянно покрутила между пальцами бокал. — Пожалуйста, не воображайте, что во мне говорит оскорбленное женское самолюбие. Нет, я смирилась с одиночеством. И кто бы вы ни были, я не собираюсь ставить вам палки в колеса. С меня достаточно того, что вы друг Липецкого и порядочный человек.

Молча Михаил встал и поцеловал у Эммы Карловны руку. Она растроганно потрепала его по щеке.

— Вы умница, Жорж. Ступайте к себе.

Ему преподали урок, хороший урок. И не его заслуга в том, что не пришлось дорого за этот урок заплатить. Но разве мог он предположить столь дьявольскую проницательность в инфантильной Эмме Карловне? Пусть не мог. Но все равно, назвавшись поляком, обязан был при случае как-то подтверждать свою национальную принадлежность. И не один раз.

Это важнейшее условие маскировки. В его положении оно так же обязательно, как обязателен второй выход из пансионата. О запасном выходе он позаботился сразу, почему же забыл о маскировке? Права Эмма Карловна и в другом. Конечно же, молодой польский эмигрант должен выглядеть более легкомысленным. Приударять за хозяйкой не следовало, она ведь могла и навстречу пойти. Но попытаться привести к себе хотя бы уличную женщину и заслужить от хозяйки выговор он мог бы. Ему же ничего подобного и в голову не пришло. Неосмотрительность, пренебрежение к мелочам — вот, пожалуй, главные его недостатки.

«Ну, ничего, — пытался успокоить себя Михаил, укладываясь в постель, — в конце концов я не напрасно потерял рождественский вечер. Я узнал очень важную вещь. В случае нужды на поддержку Эммы Карловны можно рассчитывать в гораздо большей степени, чем я предполагал».


предыдущая глава | На железном ветру | cледующая глава