home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

– А вот еще Дега, – сказал мне Кэкстон, останавливаясь перед картиной. – Возможно, из курса колледжа вы помните, что после наполеоновских войн в некоторых слоях общества было решено, что старшие сыновьях должны становиться юристами. Эдгар послушался отца и записался на Facult'e de Droit.[10] К радости всего остального мира – в отличие от его родителей, – уже через месяц он бросил юриспруденцию ради более творческого занятия.

Кэкстон зашагал дальше.

– Сезанн почти год провел в юридическом колледже в Эксе, томясь от скуки. А Матисс некоторое время даже поработал адвокатом, составлял иски и вел дела. И только когда он вынужден был остаться дома из-за аппендицита, мать подарила ему первый набор красок. Десять лет спустя он изменил историю изобразительного искусства, изобретя фовизм – сочетание ярких красок и причудливых форм. Представьте, сколько бы мы потеряли, если бы хоть один из этих корифеев увяз в трясине правоведения! А вы случайно не рисуете, мисс Купер?

Под видом краткой лекции по истории искусств Лоуэлл Кэкстон дал мне понять, как негативно он относится к профессии юриста. Что ж, его позиция ясна.

Коридор был сплоить увешан полотнами импрессионистов, от которых дух захватывало. Казалось, я иду по музейной галерее. Кэкстон распахнул последнюю дверь, она вела в спальню Дениз. Контраст был потрясающим.

– Есть некоторая зацикленность на себе, не правда ли? – спросил он с усмешкой.

Комната казалась храмом своей бывшей владелицы, каждая картина в ней была портретом Дениз.

– Это все, естественно, подарки художников. Благодарность за ее умение обращать их талант в золото. Алхимия. Забавно, не правда ли? Все это благодаря Уорхоллу, а он даже не подозревает об этом.

Над спинкой огромной кровати с множеством маленьких подушечек, заправленной потрясающе красивым антикварным постельным бельем, висели четыре разноцветные репродукции молодой Дениз Кэкстон, выполненные в стиле Уорхолла. Юная невеста с лебединой шеей и белозубой улыбкой королевы, возможно, и достойна кисти художника, вынуждена была признать я, но это обилие портретов немного пугало.

Мы с Майком и Мерсером обошли спальню, рассматривая подписи и удивляясь разнообразию стилей. Некоторые имена были мне знакомы – Ричард Сассмен, Эмилио Гомес и Анеас Маккивер, – но об остальных я никогда не слышала. На одних картинах Дени Кэкстон была полностью одета и увешана драгоценностями, на других – полностью обнажена и распростерта в эротической позе. Тут были торсы без головы и конечностей и головы без туловища.

– Как же она допустила сюда вон ту? – поинтересовался Чэпен, указав на холст размером в три квадратных фута, где на желтом фоне в правом верхнем углу был изображен маленький розовый прямоугольник.

Кэкстон рассмеялся.

– Это тоже Дениз, детектив. Так ее увидел Алан Левински. Она даже шутила по этому поводу. Ей удалось продать около дюжины «портретов» Левински, мистер Чэпмен. Покупателями стали Бардо, Трамп и Тед Тернер – остальных просто не помню. Несколько прямоугольников, пара трапеций, штуки три квадратов. Et voil`a,[11] портрет готов.

– Если хотите знать мое мнение, то это сильно напоминает «Голого короля», – заметил Чэпмен.

– Именно, – согласился Кэкстон. – Полностью с вами согласен. Дениз часто подтрунивала над моими традиционными пристрастиями – называла их излишне реалистичными, вышедшими из моды. Жаль, что Ф.Т. Барнум[12] не дожил до нашего времени. Сейчас в мире каждые две минуты рождается по маляру, мнящему себя художником, вот что я вам скажу. Думаю, Барнум не отказался бы работать на пару с Дени.

Мерсер внимательно осмотрел мебель – прикроватные тумбочки, туалетный столик, крышку комода, – но нигде не было ни клочка бумаги, ни записки, ни номера телефона. Все на своем месте, идеальный порядок. Либо миссис Кэкстон обожала чистоту, либо Валери убрала все бумаги до нашего прихода.

– Не знаете ли вы – или скорее ваша домработница, – не пропало ли что-нибудь? – спросил Мерсер. – Драгоценности, одежда там…

– Понятия не имею, – ответил Кэкстон. Он подошел к единственной двери в спальне, не считая входной, распахнул ее, и нашим взорам предстала гардеробная, размерами, наверно, превосходящая половину квартир-студий на Манхэттене. Одежда была развешана по категориям – платья, брюки, костюмы, вечерние платья, – и каждая группа к тому же разобрана по цветам.

– Мелкие драгоценности хранятся в сейфе. А более ценные вещи, те, что достались от матери и grand-man,[13]в банке. Мы, разумеется, проверим их сохранность в течение недели, и я дам вам знать. А теперь, если вы все осмотрели, давайте пройдем в кабинет Дениз.

Я хотела задержаться в будуаре, но выбора не было, поэтому мы побрели за Кэкстоном обратно по коридору, а затем в другую дверь.

В своем домашнем офисе Дениз соорудила некое подобие тронной залы, ее почетное место было за столом пятнадцатого века, который, по словам Лоуэлла, он нашел в одном из монастырей Умбрии.[14] За столом она работала, из украшений на нем были только часы работы Фаберже. Напротив высокого кожаного трона Дениз стояли два стула, в кабинете было еще четыре из того же гарнитура. На стенах висели картины абсолютно неизвестных мне авторов – все современные, а их подписи ни о чем не говорили.

Кэкстон обошел стол и опустился на трон Дениз, осмотрел кабинет с таким видом, будто первый раз видел его с этого ракурса. Затем пригласил нас сесть и задать оставшиеся вопросы о его покойной жене.

– Джентльмены, когда же вы спросите меня, не было ли у нее врагов?

– Да хоть сейчас, – отозвался Чэпмен. – А что, длинный список?

– Полагаю, все зависит от положения человека в мире искусства. Например, обозленный artiste,[15] уверенный, что дилер взял себе слишком большие комиссионные. Посмотрите на стены, и вы увидите, сколько у вас может быть подозреваемых. Потом, еще есть клиенты, которые время от времени выясняют, что по совету дилера переплатили за картину, которая им не нравится и которую они не могут продать по устраивающей их цене. В этом бизнесе нет ни единого человека, – продолжил он, – которого хоть раз за годы работы не обвинили бы в намеренном или случайном сбыте подделки. Кроме того, аукционная шумиха, когда правительство начинает обвинять продавцов в том, что они подают мошеннические заявки, чтобы сбить цены. На первый взгляд, джентльмены, это мир изящества, утонченных манер и гармонии. Но за внешним лоском он так же грязен и опасен, как любая коммерция, стоит только снять первый слой гуаши.

Мерсер подался вперед, держа блокнот на колене. Он проглядывал свои записи, раздумывая, о чем еще спросить Кэкстона.

– Нам понадобится список ее клиентов и контактная информация о художниках, которых она представляла.

– Об этом вам лучше поговорить завтра с ее партнером в его офисе.

– Мы думали, вы ее партнер, – удивился Майк.

– Как я уже говорил, я предоставил ей галерею в Фуллер-Биддинг. Однако я сомневаюсь, что без моего имени Дени сумела бы продать саму «Мону Лизу». Я был ее пропуском в мир толстосумов с Манхэттена – потомственный капитал, крепкий тыл, кошелек на ножках. Но стоило ей выйти на нью-йоркские просторы, у нее появился собственный бизнес – и весьма прибыльный – с компаньоном-вкладчиком, который гораздо больше меня разделял ее вкусы. Возможно, вам знакомо его имя – Брайан Дотри. Они называли свое предприятие «Галерея Кэкстон-дуэт».

Мыс Мерсером сразу вспомнили фамилию Дотри. Он был подозреваемым в весьма запутанном деле об убийстве в соседнем округе – вне нашей юрисдикции, но по нашему профилю. Чэпмен тоже заглотил наживку:

– Мертвая девчонка в кожаной маске? Тот самый Дотри?

– Да, мистер Чэпмен. Вот почему я был так ему благодарен, что он ее негласный партнер. Но Дени совсем не смутил тот скандал. Он даже ей в какой-то мере помог, принимая во внимание ее клиентуру. Но Брайан вышел сухим из воды. Сегодня я с ним еще не разговаривал, но он знает всех, с кем они имели дело.

– А он владеет долей в вашем бизнесе на 57-й улице? – спросила я.

– Ни центом. Ни каплей краски.

– Где они совершали свои операции? В Сохо?

– Вы немного отстали от жизни, детектив Уоллес. Сохо давно в прошлом. Теперь это просто коммерческий рай для туристов, а не художественная среда.

Этот район между Хьюстон-стрит и Канал-стрит стал Меккой авангардистов в шестидесятые и семидесятые годы. Брошенные склады и промышленные площади, нежилые, кишащие крысами, были обновлены, заселены и облагорожены бедными художниками, – которые не могли себе позволить жить в центре из-за высокой арендной платы, а ведь им еще нужны были помещения для их монументальных полотен. Старый мясной ряд, некогда известный как Вашингтонский рынок, обрел вторую жизнь с приходом современной творческой молодежи, и треугольник ниже Канал-стрит стал называться Трибека. Но в конце восьмидесятых на место художественных галерей пришли модные бутики, сетевые магазины и лавки, торгующие мелочевкой вроде вездесущих ароматических свечей.

Кэкстон не упустил случая поведать нам о великом исходе художников.

– В середине девяностых Паула Купер перенесла свой офис в Челси, на западные двадцатые улицы, между Десятой и Одиннадцатой авеню. Не были там в последнее время?

– Когда вы узнаете Алекс поближе, мистер Кэкстон, то перестанете задавать ей подобные вопросы, – ответил Чэпмен. – Она не ест, не ходит по магазинам и не спит вне зоны своего почтового индекса. У нее по коже бегут мурашки, как только она слышит слово «Вест-Сайд». Да, Куп?

– У нас много общего, – улыбнулся мне Кэкстон. – Паула Купер случайно не ваша родственница?

– Нет, я знаю ее только по слухам, – сказала я, а вспомнив нежно любимую Дженнифер Бартлетт, подумала: «А еще потому, что мой отец купил у нее несколько картин».

– Что ж, – продолжил он, – Паула – значимая величина в этом бизнесе. Вожак стаи. Мне неизвестна причина, по которой она переехала, но будет логичным предположить, что дело в том происшествии в Сохо. В этом районе Челси полно пустых складов. Пятьдесят лет назад, когда океанские лайнеры вставали на прикол у пирсов вплоть до самого Гудзона, где товар сразу перегружали на поезда, это место было центром торговой жизни. А в последнее время на складах оборудовали автомастерские или диспетчерские такси – нельзя же, чтобы такие помещения пропадали зря. Но привлекательности району это не добавило. А Паула нашла прекрасное место на 21-й улице. Расчистила завалы, оборудовала верхний свет, побелила стены, и все, кто думал, что она сошла с ума, убедились, что она гений. Дени и Брайан начали скупать землю в том районе пару лет назад, они планировали открыть еще одно совместное дело. Цены на недвижимость взлетели там до небес. Мне даже жаль, что поначалу я не обращал внимания на их начинания. Смог бы заработать убийственные бабки. – Кэкстон на мгновение замолчал. – «Убийственные» – не самое подходящее слово в свете последних событий, вам не кажется?

Да, сострадание не было его сильной стороной.

– А кокаин? Где она его брала?

– Это началось четыре или пять лет назад. Именно в то время радикально изменились ее предпочтения в искусстве. Дени знала, насколько сильно я не одобряю эту ее привычку. Мне оставалось только шутить, что, мол, лишь под кайфом можно оценить те произведения, что она всучивала необразованным нуворишам.

– Вы знаете, кто был ее дилером? – спросил Мерсер.

– Думаю, она покупала эту отраву у ребят, что крутились вокруг галерей. А потом, уже подсев, звонила тому из поставщиков, кто не был в тюрьме, и ей все доставляли на дом. Посылку в квартиру приносил наш привратник в белых перчатках. Обычно наркотик выдавали за ароматическую смесь или приносили в пакете с едой.

– У нее были долги? Может, она не заплатила дилерам?

– С чего бы вдруг? У нее было достаточно денег на любую прихоть.

Мерсер не зря стал раскапывать тему наркотиков. Тело Дени нашли недалеко от зоны 34-го участка, центра незаконных операций по сбыту наркотиков в Манхэттене. Колумбийские, доминиканские и афроамериканские уличные банды – «Грешники Сантьяго», «Испанские короли», «Бешеные боссы» – постоянно выясняли между собой отношения, не забывая наводнять город героином, кокаином и их производными. Даже если Дени бросили в воду со стороны Бронкса, то все равно вероятность того, что в этом месте кишели дилеры и наркоманы, оставалась очень большой.

– Мистер Кэкстон, вы или ваша жена начинали бракоразводный процесс? – спросила я.

– Да-да, я начал. Больше года назад. Мне некуда торопиться, у меня пока нет планов снова идти под венец, но наш брак изжил себя, и я хотел быть уверенным, что покончу с ним, сохранив большинство сокровищ, что я в него привнес. Деньги не имели для меня значения, но я должен был защитить коллекцию, сохранить ее целостность, это очень важно.

– И на какой стадии сейчас ваш процесс?

– Наши адвокаты вели переговоры, мисс Купер. Уверен, вы знаете, что это значит. Хотели увеличить свою почасовую оплату бесконечными звонками, встречами и предложениями – суета сует.

– Полагаю, у вас был брачный…

– Естественно. Но большинство пунктов стали недействительными после десяти лет брака. Как вы поняли, я намного старше Дени. Я решил, что, если проживу десять лет, это будет подарком. Есть продавцы, которые пытаются продать моим ровесникам часы с пожизненной гарантией, – пояснил семидесятилетний старик. – Я сразу говорю таким типам, что возьму часы подешевле и что мне хватит и десятилетней гарантии.

– Так чего она требовала?

– Не денег, детектив Чэпмен. Я предложил ей достаточную сумму, да и своими проектами она заработала достаточно. Но она хотела заполучить картины, несколько штук из моей коллекции. Она заявила, что имеет право на многое из того, что я приобрел за время нашего брака. Как будто мне нужно было спрашивать ее мнение при покупке Тициана или Тинторетто. Возможно, когда вы придете в следующий раз, – продолжил Кэкстон, давая понять, что мы начинаем злоупотреблять его гостеприимством, – я покажу вам кое-что из того, с чем никак не хочу расставаться. У меня нет такой мешанины, как у моей жены, каждая из моих комнат посвящена отдельной теме. Спальня – Ван Гогу. Дени считала его полотна незначительными, но они просто восхитительны. Мой кабинет отдан Пуссену, а моя…

Чэпмен был уже по горло сыт самолюбованием Кэкстона и его манерой тыкать окружающим в глаза своим богатством.

– А как насчет комнаты вашей пассии, сэр? Чем вы украсили ее?

– Неплохая догадка, детектив. Да, я встречаюсь кое с кем. Сейчас она в Париже, и это ее вполне устраивает. И если вы думаете, что Дениз это раздражало, то вы ошибаетесь. Мы уже очень давно жили в разных мирах.

– А вы знаете, с кем встречалась она? – спросила я.

– Возможно, об этом вам лучше спросить у прислуги, мисс Купер. Это она меняет здесь простыни, а не я.

С этими словами он поднялся и проводил нас из кабинета жены обратно в гостиную.

Но Чэпмен не собирался сдаваться:

– А когда именно вы улетели в Париж?

– Маурицио предоставит вам всю инфо…

– Я уверен, что Маурицио вылижет мне зад, если вы прикажете, мистер Кэкстон. И я спрашиваю не о древней истории. Сегодня воскресенье – когда вы отбыли из Нью-Йорка в Париж в последний раз? Я хочу услышать это от вас.

Казалось, с Кэкстона слетел внешний лоск, Майк же был само спокойствие.

– Во вторник. Вечером во вторник. В семь часов.

– У вас или Дениз были другие квартиры? Куда она могла пойти, если ей хотелось покинуть эту квартиру на несколько дней, пока вы прохлаждались в Париже?

– У нас есть дом на Сан-Бартелеми, но сейчас там, разумеется, не сезон. Сомневаюсь даже, что в такое время года он открыт.

Чэпмен не мог удержаться от укола:

– Вы даже этим самым небось не занимались в мертвый сезон, да?

Кэкстон проигнорировал его выпад.

Мне приходилось слышать про этот райский остров в Карибском море. Мои родители купили там дом и уезжали туда на зиму после того, как отец перестал заниматься медицинской практикой. Клапан Купера – Хоффмана, который он изобрел вместе с коллегой, будучи совсем молодым доктором, произвел революцию в операциях на сердце, и отец мог позволить себе жить в доме на курорте, выступать по всему миру с лекциями и участвовать в научных конференциях. Мне нетрудно будет получить информацию о Кэкстонах от своих знакомых на острове.

– Когда будете беседовать с Брайаном Дотри, спросите его про грузовик с картинами – в основном, кажется, Делла Спигас, просто ужасные, – но машину угнали в конце июня. Не знаю, нашлись ли полотна, но этот грабеж просто сводил Дени с ума. Мерсер записал эту информацию.

– Не могли бы мы поговорить с Валери? – поинтересовалась я, надеясь побольше узнать о личной жизни Дениз.

– Извините, я не подумал об этом и освободил ее на конец дня. Я разрешил Маурицио отпустить ее после того, как она подаст нам чай. Она переживает эту смерть больше всех нас, мисс Купер. Разумеется, я ей передам, что вы хотите поговорить. А теперь я бы попросил вас уйти, потому что мне надо подготовиться к завтрашнему дню. Я должен договориться о похоронах в конторе Франка Кэмпбелла. Найти священника и выбрать соответствующий псалом. Все в таком духе. Боюсь, что Дени имела дело с церковью, только когда пыталась купить того потрясающего Веласкеса, «Портрет Папы Иннокентиях».

Кэкстон открыл входную дверь, что вела к лифту.

– Знаете, мисс Купер, есть один любопытный факт о ценностях того мира, в котором вращались мы с Дени, и лишь немногие его осознают. Более девяноста процентов шедевров, проданных в Америке, нигде не перепродать за столь же высокую цену, – он помолчал, не решаясь просто повернуться к нам спиной и уйти. – Это касалось и Дени. Она только начинала постигать истину. Ей удалось создать свой образ – и великолепно удалось, – и она сумела выгодно продать себя и занять первое место на этом рынке. Но я сомневаюсь, что она долго продержалась бы на плаву – повторила бы свой успех, если хотите, второй раз. Грустно, не правда ли?

На этот раз он закрыл за собой дверь, не дожидаясь, пока мы сядем в лифт.


предыдущая глава | Прямое попадание | cледующая глава