home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



пропуск стр. 321

тить красавицу. Ни спящую, ни бодрствующую. Ибо чтобы стать ею, женщине необходимо хотя бы минут на двести заскочить в ванную. Увиденное тобой — лишь часть того, что, в принципе, может стать красавицей. Ты и увидел часть. А результат налицо — дуракам полработы не показывают.

— А шефам?

— Каким шефам? — я наконец исхитрилась отпить глоток из чашки, не продемонстрировав при этом Юджину особенности своей грудной клетки. Кофе был совершенно потрясающий, если только Вирджил чего-нибудь туда не капнул. — Ты решил устроить бесплатное коллективное посещение моей спальни?

— А разве есть сумасшедшие, которые согласятся за это платить? — Юджин критически обозрел мои патлы.

— Твое счастье, что кофе слишком хорош, а то бы я...

— У тебя нет двухсот минут, Вэл. Только десять. На кофе, туалет и переодевание, - он поискал глазами пепельницу и, не найдя ее, швырнул окурок в вазу с цветами. Раздалось короткое обиженное шипение. Сделай милость, превратись в красавицу за десять минут. Потому что мой шеф, который согласился пообщаться с гобой, в известном смысле дурак. То есть он не всегда понимает, показывают ли ему всю работу или только половину...

Как всякий разведчик, Юджин чего-то недоговаривал или принципиально говорил не то, чего я ждала от него. Было ясно: он сдержал слово и ему удалось чего-то добиться, иначе я не катила бы сейчас в длинной черной машине с затемненными стеклами в очередную безвестность. Конечно, мне хотелось знать больше, хотя самой себе я могла признаться, что о многом уже научилась догадываться. Передо мной прошла целая галерея людей этой профессии — элегантный Витяня, вальяжный Гескин, гориллообразный Андрей, суховатый Рей Бердсли, отшельник Габен, а теперь этот вот красавчик из Висконсина, — и я начала привыкать к ним, к их сдержанной, слегка ироничной, а чаще властной и суровой манере общения... Стиль посвященных. Они ведь не разговаривали, а входили в контакт, не думали, а прокручивали, не слушали, а фиксировали. Наверное, даже обнимая женщину, они рефлекторно нащупывали на ее теле не застежку лифчика, а кобуру пистолета...

И все же я очень хотела убедить себя в том, что мой долговязый спутник стоит особняком в этой когорте пакостников и убийц. Я вспоминала наставления Габена: «Не верь никогда и никому.

Просто не верь, поскольку в нашем деле не говорят правду ни при каких обстоятельствах. Это было бы нарушением правил. Тебе понравится твой следователь или горничная, которая будет гладить твои вещи. В окне появится таинственный странник с лицом Алена Делона, обуреваемый желанием спасти тебя. Логика и иитуиция будут подсказывать, что с тобой честны и порядочны, ситуация будет складываться так, что иначе просто быть не может. А ты не верь. Думай только о задании. Помни, что ты им нужна в любом случае. И они будут драться за тебя до тех пор, пока не поймут, что ты говоришь правду. Но их сверхзадача — доказать обратное. Они хитрые ребята, их натаскивали лучшие психологи. Они тебя обманут сто тысяч раз, они посвящены в такие глубины подсознания, о которых твои кортасары, кафки и сартры никогда даже не догадывались. Потому что тех умников, напиши они неудачную повесть или роман, просто отвергли бы издатели.

А этих ребят, позволь они себе малейшую ошибку, тут же уничтожила бы Игра. Их игра с нами. А потому — не верь!..»

— Вэл, как тебе это удалось?

— Что?.. — я с трудом отогнала видение нависшей надо мной бороды Габена с узким шрамом вещающих уст.

— Я говорю, что за десять минут ты создала произведение искусства.

— А ты не верил, что дуракам полработы не показывают.

— Не мог же я знать...

— Надеюсь, это все, что нужно было для встречи с твоим боссом?

— Почти, — Юджин вытряхнул из пачки сигарету и протянул ее мне.

— Надо было добавить: «Закуривайте, гражданка...»

— Что?

— Мне рассказывали, что в период сталинских чисток все следователи ГІКВД начинали допросы с этой фразы.

— А если гражданка была некурящей?

— Закуривали все.

— Ну что ж, закуривайте, гражданка Мальцева.

— Спасибо, начальник, — я прикурила от зажигалки. — Что надо подписать?

— Не торопитесь! — Юджин усмехнулся и гоже закурил. — Сейчас приедем к большому шаману, он вам все и скажет.

— А вы, значит, что-то вроде слона на доске?

— Вернее, офицера.

— В шахматах говорят «слон».

— А в ЦРУ — «офицер».

— Выполняли задание, сэр офицер? Готовили почву?

— Вот-вот, гражданка. Выполнял, готовил...

— Судя по всему, не без успеха?

— А вы себя как чувствуете, гражданка? Нормально?

— Да вроде пока ничего.

— Значит, не без успеха.

— И кто же вам такое идиотское задание дал, гражданин офицер? Уж не президент ли США?

— Мама.

— Чья мама?

— Моя мама. Собственная. Я ей позвонил в штат Висконсин: «Так, мол, и так, как вам понравится, если сынок ваш единственный и ненаглядный заведет шашни с агентом КГБ? Служба, правда, пренеприятная, зато агент уж больно хорош». Ну, мама, естественно, теряет дар речи от свалившегося на нее счастья, а потом спрашивает: «А зачем она тебе, сынок? Тебя же за такие глупости с работы попрут!»

— Мама рассуждает резонно, — сказала я, чувствуя подступающую к горлу дурноту. — Умная женщина, чего, к сожалению, не скажешь о сыне.

— Я передам ей твои слова, — кивнул Юджин, приоткрыл окно и щелчком выбросил сигарету. — Ей будет очень приятно.

— Так чего ты хочешь от меня?

— Ничего, Вэл! — Юджин вдруг взял мою руку и как-то неуклюже сжал. — Абсолютно ничего я ничего не хочу от тебя как офицер американской разведки. Забудь об этом, если можешь. У меня одна только просьба...

— Ага!

— Да послушай же! — Юджин отпустил мою руку, зато резко сжал плечо. — Неужели ты не понимаешь, что я кругом не прав, ведя с тобой эти бойскаутские разговоры? Я рискую всем, что имею! И говорю об этом вовсе не для того, чтобы ты потеряла сознание от моего благородства. У меня есть корыстный интерес: я хочу, чтобы ты выжила. Помоги мне в этом, и мы в расчете.

— Как я могу помочь тебе?

— Скажи Уолшу правду.

— Уолшу?

Это мой босс, заместитель директора ЦРУ по оперативным делам. От него зависит все...

— Это с ним ты беседовал после ресторана?

— Да.

— И ему я обязана отсрочкой?

— Да.

— Что ты сказал ему, чтобы выиграть сегодняшнее утро?

— Не суть важно.

— Это важно! И отпусти плечо, мне больно.

— Извини... — видимо, не зная, куда девать свои длиннющие руки, Юджин скрестил их на груди. — Я сказал Уолшу, что ты честный человек... Что я не знаю всех обстоятельств, которые связали тебя с «конторой», но верю тебе, хоть ты и лгала мне... Что ты мне нужна... Короче, мне кажется, Уолш кое-что понял.

Надо было быть полной чуркой, чтобы не почувствовать искренность этого парня. Я уже устала к тому времени моделировать ситуации, в которых этот цээрушник вешал мне на уши лапшу по заранее утвержденному плану. Он был искренним до нутра — никакой Габен уже не смог бы убедить меня в обратном. В конце концов, у каждой женщины есть свой, сугубо индивидуальный детектор лжи, чертежи и устройство которого, к счастью, нельзя украсть, скопировать и поставить на конвейер. И этот детектор подсказывал мне откуда-то из области сердца, что Юджин говорит правду. Он действительно боролся за меня, один во всем свете. Человек, которого я толком даже не знала, вся близость с которым ограничивалась коротким касанием рук, сражался за меня так, словно я была самым родным ему существом. Я слушала торопливые, сбивчивые фразы Юджина и пыталась мысленно поставить иа его место моего интимного друга, моего редактора, несколько лет делившего со своей заведующей отделом литературы и искусства ее жесткую постель, забиравшего уверенной рукой, как партийные взносы, ее любовь, ее нежность, ее тепло. Ведь и у него наверняка была возможность помочь мне, ведь и у него наверняка был свой Уолш — какой-нибудь сытый выдвиженец из Краснодара или Ставрополя, взошедший на ответственный пост в КГБ через промежуточные этапы в комсомоле и партии по спинам своих несчастных земляков, выполнявших и перевыполнявших планы но заготовке хлеба и ранних овощей. А он сдал меня — легко, не задумываясь, как сдают стеклотару в первом же приемном пункте, и даже не спросил, любовно дохнув на редакционную печать, почему в графе «Командирован(а) в...» оказался экзотический Буэнос-Айрес. Проштемпелевал с такой простотой, словно отправлял меня в Урюпинск. А ему, собственно, ничего и не надо было спрашивать. Он знал, что знать это ему не положено. И не спросил. А Юджин...

— Вообще-то я редко выполняю просьбы малознакомых людей, — сказала я, выбрасывая сигарету из окна тем же приемом, что и Юджин. — Но для вас, сэр офицер, я почему-то готова сделать исключение.

— Smart girl, — выдохнул он и протянул мне новую сигарету: — Закуривайте, гражданка.

Наша машина, расшвыривая колесами гравий и щелкая им по днищу, как пустой ореховой скорлупой, лихо виляла между высоченными деревьями.

— Опять какая-нибудь конспиративная вилла? — спросила я.

— Самая конспиративная из всех — наше посольство.

— За что такая честь?

— Умерь свои амбиции, Вэл, — усмехнулся Юджин. — У парадного подъезда нас никто не ждет. Увы, мы с тобой не дипломаты...

— И, наверное, никогда ими не станем?

— С нашим-то сомнительным прошлым? — фыркнул Юджин.

— Можно подумать, что у всех дипломатов безукоризненное прошлое.

— Вэл, мы приехали...

Я вдруг почувствовала, что у меня отнялись ноги.

— Что с тобой?

— Мне страшно. Ты ничего не хочешь сказать мне?

— Я буду рядом.

— Как и все мужчины, Юджин, ты самонадеян.

— Как и всем женщинам, Вэл, тебе это нравится. Пошли...

Согнувшись пополам, Юджин вылез, обошел «лимузин», открыл мою дверь и протянул руку.

Он сказал правду: небольшая дощатая калитка была совсем не похожа на парадные ворота посольства США в Аргентине. Юджин толкнул ее, и мы прошли по тропинке в низкое подвальное помещение, уставленное стеллажами. Потом было несколько ступенек наверх, длинный полуосвещенный коридор, еще одна лестничная площадка, другой коридор, уже покороче, и выкрашенная белой масляной краской дверь без таблички. Юджин постучал.

— Come in! — пророкотал чей-то бас.

Ориентируясь на этот густой голос, я рассчитывала увидеть очередного здоровяка-янки и потому не сразу заметила маленького человека в черном свитере, из-за горловины которого выглядывал почему-то один угол воротника рубашки неопределенного цвета. Он сидел в шикарном кожаном кресле за столом, заваленным множеством папок. Кабинет был скупо освещен люминесцентным светильником и не имел окон. Тишина там стояла могильная, иод стать моим предчувствиям.

Увидев нас, человек слегка приподнялся, и я убедилась, что рост его вряд ли превышал сто шестьдесят сантиметров — маленький тщедушный мужичок с пегими седыми волосами, неопрятными, свисающими на плечи космами и дряблой желтоватой кожей. Па вид ему было лет пятьдесят пять — шестьдесят, а на деле, возможно, и все сто. В таких случаях судить о возрасте человека можно только после того, как он откроет рот и скажет что-нибудь. А этот говорить не торопился и рассматривал меня, как подозрительное произведение абстрактного искусства, нагло затесавшееся в достойное общество фламандских мастеров.

— Сэр, это мисс Мальцева, — напомнил мне о моем существовании Юджин. Напомнил вовремя, потому что я начала терять присутствие духа под этим пронзительным взглядом.

— Много слышал о вас, мисс, — пророкотал хозяин кабинета на весьма сносном русском языке и показал на стул: — Прошу садиться.

Я села. Юджин остался стоять у дверей, прислонившись к стене.

— Итак? — Уолш уставился на меня внимательно и серьезно, как патологоанатом.

Я беспомощно оглянулась.

— Это сказал я, мисс, а не тот господин, который подпирает стены моего кабинета! — брюзгливо проскрипел Уолш. — Извольте смотреть на меня.

— Я слушаю вас.

— Нет уж, мисс, это я вас слушаю!

— Право, я не знаю...

Я чувствовала себя полной идиоткой. Уолш совсем не походил на типичных американцев: не острил, не улыбался, не делал попыток похлопать меня по плечу и вообще как-то расположить к себе. Совершенно не к месту я вдруг подумала, что Уолш чем-то похож на моего школьного учителя рисования со странной фамилией Голгофов и ущербной привычкой подрифмовывать к именам и фамилиям учеников всякие обидные словечки. Меня, например, он величал не иначе, как «Валентина-дубина», а в хорошем расположении духа — «Валя-краля». Если бы Уолш сказал что-нибудь подобное, я бы не удивилась. Но он молчал и ждал. Я же никак не могла понять, чего хочет от меня таинственный шеф Юджина, карающая рука ЦРУ, человек — судьба Валентины Мальцевой. В голове у меня пронесся вихрь вариантов:

...грохнуться в ноги и зарыдать: «Кормилец ты мой!»

...рвануть на груди блузку с воплем: «Стреляй, гад!»

— Вы что-то хотели мне сказать? — вернул меня к действительности Уолш. — Во всяком случае, этот господин, — он кивнул в сторону Юджина, — намекал именно на такое развитие событий.

— Да. Я хотела сказать, что... — в горле у меня пересохло, и я с ностальгией вспомнила молчуна-водоноса Вирджила. — Я хотела бы что-нибудь выпить...

Ничуть не удивившись, Уолш отъехал на своем роскошном кресле куда-то вправо, нагнулся над маленьким столиком, уставленным стаканами и бутылками, и, не поднимая головы, спросил:

— Виски? Мартини? Водку?

— Простую воду, если можно.

— А чем угощал вас Бердсли?

— Ничем... Он был слишком занят беседой со мной.

— Беседа записывалась? — Уолш вернулся в исходное положение и протянул мне высокий стакан с толстым дном. Кивком поблагодарив, я жадно напилась и тут же испытала жуткое желание повторить эту процедуру, но постеснялась и осторожно поставила стакан на краешек стола.

— Да. У Бердсли был диктофон.

— А где кассета с записью вашей беседы?

— Ее забрал Витяня... ну, Мишин.

— Вместе с диктофоном?

— Нет, просто вытащил бобину.

— Вы можете сформулировать в нескольких словах задание, которое получили от... — Уолш бросил короткий взгляд на блокнот перед собой, от Габена?

— Изложить свою версию и ждать, когда вы меня перевербуете.

— Что вы и сделали, — сухо сказал Уолш.

— Что я и сделала.

— А потом что-то произошло?

— Вот-вот! — Уолш замахнулся папкой, словно гранатой. — И я не хочу, чтобы это повторилось, поскольку ценность этой дамы мне непонятна, а опасность — совершенно очевидна.

— Они хотели внедрить ее к нам. Давайте им поможем. Давайте поверим ей. Возможно, тогда мы получим ответы на наши вопросы.

— Ты предлагаешь отправить ее обратно?

— Да, сэр.

— У нас нет гарантий. Завтра она будет на Лубянке, и я не знаю, как поведет себя эта женщина, когда с ней...

— Может быть, коль скоро речь идет о моей персоне, вы и со мной поговорите для разнообразия? — я почувствовала, как внутри меня просыпается самая настоящая злость.

— Охотно, — Уолш резко повернулся ко мне: — Надеюсь, вы понимаете, почему наш разговор принял столь откровенный характер?

— Догадываюсь. Говорят, самое надежное место для высказывания сокровенных мыслей — это морг.

— Верно! — так и не раскрыв грозной папки, Уолш шлепнул ею об стол. Звук получился такой, словно выстрелил пистолет с глушителем.

Воцарилась долгая пауза. Я слышала, как за моей спиной тяжело дышит Юджин.

— Вам уже говорили, мисс Мальцева, что вы очень везучая женщина? — бас Уолша приобрел вдруг какие-то новые интонации.

— Два раза. Как вы догадываетесь, поводов быть счастливой у меня более чем достаточно.

— Вас не ликвидировал старый прохиндей Гескин, вас не ликвидировали ваши друзья с Лубянки, вас не ликвидировали наши парни на вилле, а теперь...

— А теперь вы, видно, хотите обрадовать меня и сообщить, что эта цепь неприятностей наконец прерывается? Ведь с таким счастьем человек просто не имеет права жить дальше, не так ли?

— Будь так, мисс, вы бы ушли в лучший мир, так и не познакомившись со мной, — Уолш смотрел с откровенной издевкой. — Думаю, мы оба прекрасно пережили бы такой поворот судьбы. Но, повторяю, вам везет. По стечению обстоятельств отец этого великовозрастного оболтуса был моим фронтовым другом, самым близким мне после жены и детей человеком. Вместе с ним мы высаживались на Сицилии, вместе с ним горели в одном джипе... В рамках принятого в ЦРУ служебного соответствия наши с Юджином дебаты были практически исключены. Семейственность в Лэнгли — это вообще нонсенс! Но тут Юджин почему-то вообразил, что вы, мисс Мальцева, именно тот человек, на которого должно пролиться мое человеколюбие. И НС только вообразил, но и использовал по максимуму наши внеслужебные отношения...

— Очень благородно с его стороны, — я просто не могла не констатировать этот факт и заступилась за Юджина, как за друга.

— И очень глупо.

— Почему? Что мешает вам поддаться внеслужебной, как вы говорите, симпатии к этому молодому человеку и отпустить меня с миром, не вовлекая в дальнейшие игры? Не надо мне верить или не верить. В конце концов, я действительно не имею никакого отношения к...

— Тогда вас ликвидируют в Москве, — перебил меня Уолш. — Мало того, пока вы еще живы, хочу сообщить, что меня после этого немедленно вышвырнут из ЦРУ, а этот очарованный странник загремит за решетку. И поскольку его панаша, мой друг, отдал свои лучшие годы не бизнесу, а службе в политической разведке Соединенных Штатов, то адвокат у Юджина будет паршивый и свои пятнадцать лет он получит без лишних хлопот... Так кто же выиграет от этих перемещений? Простите, мисс, но в тексте моей присяги не было параграфа о том, что я обязан работать в интересах господина Андропова. На него и без того работает масса людей, до чинов которых мне еще служить и служить...

— Выход один, сэр, — Юджин наконец отлип от стены и подошел к столу Уолша. — Она будет работать на нас. На совесть работать. Ровно столько, сколько это понадобится, чтобы в Лэнгли не имели претензий. Тогда ее не тронут в Москве. Тогда она сможет принести пользу нам. И сохранить себе жизнь, вам — служебное кресло, а мне — чистую совесть...

— Юджин, сынок, — впервые в голосе Уолша зазвучали человеческие интонации, — ее родители миллиардеры?

— Нет, сэр.

— Ты получил на ее счет специальные указания директора ЦРУ, о которых не имеешь права говорить мне?

— Нет, сэр.

— Она является твоей родственницей по материнской линии?

— Нет, сэр.

— Она шантажирует тебя?

— Да нет же, сэр!

— Тогда зачем тебе эти проблемы, Юджин?

— Я люблю ее, сэр.

Ошарашенный Уолш повернулся ко мне:

— Он уже сообщил вам эту новость, мисс Мальцева?

— Н-нет...

— Ты меня удивил, сынок... — Уолш встал, пнул ногой вертящееся кресло, которое отлетело к стене, срикошетило и вернулось обратно. Все это очень напоминало бы цирковой аттракцион, если бы я сама не видела, что Уолш потрясен не меньше меня. — Вчера во второй половине дня к аргентинцам поступил запрос посольства СССР относительно гражданки Мальцевой. Это значит, что не позднее чем завтра утром русские должны получить либо саму гражданку Мальцеву, либо местные власти выдадут советскому послу останки подданной СССР, ставшей жертвой автокатастрофы. Для руководства КГБ первый вариант будет означать, что его агент успешно выполнил задание и перевербован американской разведкой. Второй — что его миссия провалилась...

— Все так, сэр, — тихо сказал Юджин.

— Мисс Мальцева, — голос Уолша зазвучал пронзительно, — на больший урон, чем вы уже нанесли интересам ЦРУ, вы просто не способны.


пропуск стр. 314, 315 | В ловушке | пропуск стр. 338