home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Споры за обедом

9.02.02.22.067: Банки с джемом и молоком, как и бутылки с настойками, должны быть одного размера. Это касается как производства, так и поставки.

Мы прошли в столовую, но апокрифик опередил нас и уселся первым, нарушив тем самым порядок, тщательно продуманный госпожой Охристой. Остолбенев на несколько секунд, она затем объявила, что это место «будет пустовать из уважения к ушедшим друзьям». Все быстро расположились уже по-новому, к радости хозяйки.

Нам с Люси, как прислуживающим за столом, мест, разумеется, не полагалось. Я отметил любопытную деталь — Салли Гуммигут посадили рядом с моим отцом.

— Экспедиция в Ржавый Холм увенчалась большим успехом, — принужденно сказала она, — и я надеюсь, что вы скоро покончите с насморком. Мои поздравления.

Отец любезно поблагодарил ее.

— Прошу внимания! — сказала Охристая. — Прежде чем мы примемся за еду, я хочу провозгласить тост за ушедших друзей, которые не смогли прийти сегодня. Это недавно ушедший от нас муж и отец, Робин Охристый, которого, — голос ее дрогнул, и я почувствовал, что Люси напряглась, — нам не хватает больше всего. Не будем забывать и о Трэвисе Канарейо, пропавшем в ночи члене Коллектива, который больше не познает простых радостей непрестанного труда и дружеской болтовни, так свойственной нашему Коллективу. Но закончу на положительной ноте: я рада приветствовать нового цветоподборщика господина Бурого и его сына Эдварда. Мы надеемся и рассчитываем, что пребывание здесь оставит у них приятные впечатления.

Она подняла свой бокал. Каждый проговорил: «Разъединенные, мы все же вместе». Люси прочла небольшой отрывок из манселловской «Гармонии», после чего мы с ней стали разносить закуску — подкрашенный коктейль из фальшивых креветок. К тому времени, как мы закончили и госпожа Охристая объявила, что можно приниматься за еду, апокрифик уже закончил со своей порцией и потянулся к тарелке соседа.

— Ну что ж, — сказала Охристая, когда все покончили с креветками, похвалив их восхитительную обыкновенность и чудесный розовый цвет, — в прошлом месяце мы говорили о том, почему коррозия металла представляла серьезную проблему для Прежних, а также об одной теории происхождения шаровых молний, которая не работает. Сегодня мы начнем с выступления госпожи Кармазин, которое называется… как оно называется, дорогая?

Госпожа Кармазин встала.

— «Забытые эпонимы и этимология слов, начинающихся с заглавной буквы».

Глаза всех обратились на Салли Гуммигут — как отнесется она к такой теме? Предполагалось, что дискуссия ведется свободно, однако лучше все же было заручиться поддержкой префекта. Та не сказала ничего, лишь что-то записала в свой блокнот желтыми чернилами. Нам, красным, эта страница казалась совсем пустой.

— Кто из присутствующих здесь, — начала госпожа Кармазин, — задавался вопросом, почему в следующих словосочетаниях вторые слова пишутся с большой буквы: код Морзе, яйца «Бенедикт», воротник Робеспьера, клетка Фарадея и феттучини Альфредо?

Все отрицательно покачали головой. Этим вопросом не задавался никто. И я, если честно, тоже.

— Я утверждаю, — продолжила она, — что эти названия происходят от имен изобретателя или первооткрывателя.

— А как можно открыть яйца «Бенедикт»? — фыркнула госпожа Гуммигут. — В следующий раз вы скажете, что торт «Баттенберг» был открыт неким Баттенбергом.

— Да, — сказала Кармазин, злобно глядя на нее, — именно это я имею в виду.

Госпожа Кармазин произнесла горячую речь: избегая касаться самого вопроса — ведь доказательств не было, — она развернула волнующую картину жизни людей перед Дефактированием: интересный мир, полный разнообразия, а главное, смысла.

Потом все заговорили о Верхнем Шафране, о том, что этот город остался нетронутым после Того, Что Случилось. Там должно обнаружиться множество цветных предметов — стоит лишь копнуть! Госпожа Ляпис-Лазурь заявила, что там есть древняя — очень древняя — библиотека с книгами, давно занесенными в запретные списки во время скачков назад. Госпожа Гуммигут ответила, что библиотекари «по какой-то странной несообразности» склонны все время высказываться, и добавила, что, если бы не правила, она давно отправила бы всю эту библиотечную шайку «туда, где они могут послужить обществу». Госпожа Ляпис-Лазурь так покраснела от гнева, что, по-моему, это видели даже Охристые. Господин Кармазин разрядил обстановку, рассказав о Большом Кирпичном, где все цветное выгребли подчистую, так что под конец пришлось применять промывку под давлением: хотя почве наносится большой ущерб, это самый действенный метод. Он уже перешел к трудностям транспортировки, когда ударил ночной колокол. Снаружи послышалось шипение, появилась вспышка — Фанданго зажег фонарь. В большие окна полился яркий белый цвет. Призмы «Люксфер» над окнами перенаправили его к потолку.

Мы с Люси убрали со стола и вернулись с главным блюдом. После дискуссий о невозможности решения проблемы с ложками и о печальной несистематичности доявленческих фамилий госпожа Охристая спросила, не наблюдали ли собравшиеся чего-нибудь «необычного» за прошедший месяц — такого, о чем бы они хотели поведать остальным.

— Можно мне? — вызвался я.

Никто не стал возражать, и я продемонстрировал снимок ночного города, сделанный Северусом. До того я показал фотографию отцу, который внимательно ее изучил.

— Этот снимок был сделан несколько недель назад, — объяснил я. — Северус С-7 случайно оставил на всю ночь затвор камеры в открытом положении — и снял эти странные концентрические круги в небе. Есть идеи насчет того, что это такое?

Отец протянул фото вдове де Мальва, та — Салли Гуммигут, которая сделала еще одну невидимую пометку в блокноте, прежде чем передать его дальше. Госпожа Ляпис-Лазурь рассматривала его какое-то время и даже провела пальцем по одному из кругов.

— Это не замкнутые круги, — заметила она. — Это несколько взаимосвязанных полукружий. Все они вращаются вокруг одной точки.

Она передала снимок госпоже Лимонебо.

— Подозреваю, что это розыгрыш, — сказала та, вручая фотографию своему мужу, — или дефект проявки.

— А я так не думаю, — не согласился тот. — Ясно видно, что линии описывают дугу за силуэтом молниеотвода. — Он пригляделся. — И есть другие линии, тоненькие, пересекающие круги крест-накрест.

— Не круги, а полукружия, — поправила госпожа Ляпис-Лазурь.

— Невидимые нам круги в небе? — вопросила Салли Гуммигут. Готовность верить всякой чепухе насчет бандитов мешала ей беспристрастно смотреть на вещи. — Никогда не слышала ничего более нелепого.

— Кошки и ночные кусающие животные могут видеть безлунной ночью, — вставила Люси, — так что какой-то свет откуда-то должен поступать.

— Вы все ошибаетесь, — возразил апокрифик. — Это далекие солнца.

Последовало неловкое молчание. Всем было интересно, что он имел в виду, но никто не осмеливался хотя бы заметить его присутствие.

— Это от… далеких солнц, — сказала старая Кармазинша, внимательно изучая снимок.

Собравшиеся переглянулись, но никто не стал указывать на неблаговидность ее поступка — такое любопытство охватило всех.

— А что еще вы можете сказать? — спросил мой отец.

— Ну… я не уверена, — с сомнением произнесла она, глядя на апокрифика.

— Далекие солнца, — повторил тот, — очень похожие на наше, только на неизмеримо большем расстоянии от Земли. Поэтому они выглядят как точки света, слишком слабого, чтобы homo coloribus его видел.

— Солнца, — повторила старая Кармазинша, и теперь каждый мог законно размышлять над словами апокрифика, — слишком далекие, чтобы мы видели… точки света.

— Звезды? — пробормотала Люси.

Устаревшее слово звучало непривычно для слуха, но все понимающе зашептались. Мы слышали о них, но не предполагали, что можем хоть как-то их наблюдать. Как и пирамиды, толстовки, Чак Норрис, Тарик Ас-Симпсон, Мадонна и Человек Дождя, они когда-то существовали — мы знали об этом. Но не осталось никаких записей, никаких доказательств — эти слова передавались устно от одного к другому, из года в год: эхо утраченного знания.

— Но ведь это не точки, — заметил Обри, — а круги.

— Полукружия. — Госпожа Ляпис-Лазурь настаивала на своем. — Давайте придерживаться фактов.

— Они движутся, — сказал апокрифик, — движутся по кругу в ночном небе. То, что вы видите на снимке, происходит не за одно мгновение, а в течение семи часов.

Старуха воспроизвела сказанное им слово в слово.

Опять настало молчание — мы переваривали услышанное. Я ощутил трепет открытия, трепет познания. А вместе с ним — ощущение невосполнимой потери. Скачки назад настолько уменьшили объем знаний внутри Коллектива, что мы не только были невежественны — мы даже не представляли степень своей невежественности. Звезды, движущиеся в ночном небе, были только малой частью утраченных сведений. Я стоял нахмурившись, чувствуя, что в Коллективе все не так, совершенно не так, как нужно. Всем нам следовало стараться накапливать знания, а не терять их.

— Но почему звезды двигаются? — поинтересовался господин Кармазин.

— А они не двигаются.

— Они не двигаются, — отозвалась Кармазинша.

— Но вы же говорили…

— Это мы двигаемся, — внезапно осенило Люси. — Земля совершает за сутки оборот вокруг своей оси. Если вдуматься, то наше Солнце тоже описывает круг вокруг нас.

Апокрифик кивнул в знак согласия. Все умолкли, осмысливая эти слова.

— Надо сказать, я нахожу это крайне надуманным, — сообщила госпожа Гуммигут, которую явно раздражало, что мы вообще ведем дискуссию. — Известно, что из-за слабоумия старуха Кармазин скоро падет жертвой Д-разновидности.[18] И потом, все сказанное — неправда, потому что центральная точка внутри кругов не двигается совсем.

— Полукружий, — сказала Ляпис-Лазурь.

Апокрифик снова заговорил, а следом за ним и старуха:

— Я предполагаю, что это отдаленная звезда, расположенная в точности на продолжении оси нашей Земли.

В комнате воцарилась полная тишина. Апокрифик изрекал самоочевидные истины с такой недвусмысленностью, что мы все чувствовали себя униженными. Но мой отец повел себя превосходно. Посмотрев в упор на старую Кармазиншу, он заявил:

— Я более двадцати лет посещаю дискуссионные клубы. Все это время я выслушивал лишь непродуманные теории и шаткие предположения. Сегодня мы все получили порцию истинного знания.

— Я принесу рисовый пудинг, — сказала госпожа Охристая и выскользнула из комнаты.

— Может быть, — господин Лимонебо смотрел на старую Кармазиншу, но обращался к апокрифику, — ваш острый ум способен решить еще одну загадку, над которой мы все здесь ломаем голову уже несколько лет?

Апокрифик ничего не сказал, но Обри не успел задать свой вопрос, потому что Люси неожиданно задала свой:

— Что такое музыка сфер?

Апокрифик долго смотрел на нее и наконец с расстановкой произнес:

— Некогда музыка была всем. Она отвечала на все вопросы, удовлетворяла все нужды. Благодаря ей существовали промышленность, транспорт, развлечения. Она давала облегчение и свет, информацию, книги, средства связи, смерть. Она могла даже привести за собой… музыку.

Он зевнул — так, словно устал от всего происходящего, достал из кармана платок, положил туда еды и вышел из комнаты. Прежде чем старушка закончила повторять его ответ, Обри Лимонебо высказал все, что у него накипело на душе.

— Ну что ж, большое вам спасибо, — саркастически обратился он к Люси. — Я только собирался расспросить о вековечной тайне — почему яблоки плавают, а груши тонут! Тут приходите вы и сбиваете с толку его… то есть, простите, ее своими дурацкими гармоническими путями. Это вопрос, я бы сказал, сомнительной важности. Музыка ведет за собой музыку? Что за вздор!

Все затаили дыхание, услышав столь невежливые выражения. Он почти повысил голос — но все-таки не повысил. Люси вперила в него негодующий взор.

— Важность его, может, и спорна, сударь, — ответила она, стараясь придать радушия своему голосу, — но по сравнению с вашим вопросом он бесконечно глубок.

Она грубо нарушала цветовой этикет — Кармазин занимал более высокое положение и был краснее ее, — но все мы были гостями Охристых, а потому ее поведение, вообще-то неприемлемое, осталось безнаказанным.

— А по-моему, все это пустяки и вздор! — заявила госпожа Гуммигут, которая явно не считала нужным быть сдержанной в словах.

Ее поддержала старая Кармазинша, сказав, что интерес Люси к сверхъестественным явлениям — это «молочный коктейль для лентяев». Вероятно, она не сказала бы этого в присутствии госпожи Охристой, и я понял, что Люси с ее гармоническими путями прожужжала уши слишком многим. Люси ничего не ответила — молча встав, она достала из кармана свинцовую пулю и стальную проволоку, взяла с письменного стола кнопку, повесила импровизированный маятник на дверной косяк и вернулась на прежнее место.

— И что это должно доказывать? — спросил Обри, как раз тогда, когда госпожа Охристая принесла сделанный мной рисовый пудинг, а также собственного приготовления бисквит с патокой и крем — «на всякий случай».

— Я ничего не забыла? — спросила Охристая, поскольку из-за невежливых слов Обри в комнате повисло молчание.

Мы все взирали на маятник с диким изумлением. Для Люси было бы не очень хорошо, если бы он сделал то, что делают все маятники, то есть остановился.

— Ваша дочь демонстрирует свою теорию гармонии, — пояснил мой отец, но после восклицания госпожи Охристой: «Кто бы мог подумать!» — мы сосредоточились на десерте.

Разговор вращался вокруг крейсерской высоты перелетов вида Cygnus giganticus и построения птиц в виде восьмерки — что служило этому причиной?

— Порой они летят так высоко, что вообще не похожи на лебедей, — заметила госпожа Кармазин.

Однако лебеди недолго служили предметом беседы — всеобщее внимание было приковано к свинцовой пуле, которая не замедлилась и не остановилась, как следовало ожидать от маятника меньше фута длиной, а все больше раскачивалась.

— Как занятно! — воскликнула госпожа Кармазин; мы подумали в точности то же самое.

Размах колебаний маятника увеличивался — пока свинцовая пуля не стукнулась о нижнюю боковую часть косяка с резким стуком, а вскоре последовал и второй удар — пуля ударилась о противоположную сторону. Качание маятника еще усилилось, и через минуту проволока сделалась невидимой, свинцовая пуля — нечетким полукруглым пятном, а шум — отрывистым стаккато, все нарастающим, пока оно не переросло в непрерывный гул. Кое-кто из обедающих в смятении откинулся на спинку стула.

Деревянный косяк от постоянных ударов дал трещину, проволока порвалась, и пуля отскочила, брякнувшись о буфет, расколола стакан госпожи Ляпис-Лазурь и вылетела в окно, проделав в стекле дырку почти правильной формы.

Люси по-прежнему молчала — да и что было говорить? Обри мужественно пообещал, что он заплатит за ущерб, — в устах рожденного желтым это звучало почти извинением.

— До того как вы спросили, — сказала Люси, — я понятия не имела, как оно работает. Но оно работает.

— Это то, что заставляет работать моторчики, — пробормотал я, основываясь на словах апокрифика о том, что для Прежних музыка была всем, — и зажигаться лампочки, наверное, тоже.

— Как это происходит? — спросила госпожа Кармазин: вопрос, на который никто никогда даже не пытался дать ответа.

— Может, где-то есть гигантский камертон, — предположила Люси, — или несколько связанных между собой камертонов. Они все вибрируют в лад, подпитывая друг друга, и посылают вибрации в окружающий нас воздух.

— Итак, все это колеблется уже пятьсот лет, — заметил мой отец. — Должно быть, камертон просто громадный.

— Колоссальный, — тихо подтвердила Люси.

Настала тишина: все размышляли о вещах, не нашедших пока что объяснения. Например, нагревательные элементы в бойлерах, которые дважды в день на час доводили воду до состояния кипятка, и доявленческие стекла, которые сами собой омывались в полдень.

— Кроме того, — закончила Люси, — я обратила внимание, что в местах с сильными колебаниями парящие предметы поднимаются на два-три дюйма выше. А значит, есть связь между музыкой и тяготением.

После такого представления мы ели пудинг молча. За ним последовал чай с лимоном. Потом госпожа Ляпис-Лазурь рассказала о деле всей своей жизни — исследованиях в области штрихкодов: несмотря на тщательное изучение этого вопроса и продуманные доводы, у нее было куда больше теорий, чем фактов. Она распознала семь вариантов из тридцати одного известного, но все еще не могла правдоподобно объяснить, какое преимущество было у кодов над числами и почему почти все предметы имели их. Речь шла не только о доявленческих артефактах, но практически обо всем — от перпетулита до дубов, ятевео, слизней, плодовых мушек, корнеплодов, даже и до нас самих, ведь на каждом ногтевом ложе левой руки мы носили нечто чрезвычайно похожее. Госпожа Ляпис-Лазурь придерживалась того мнения, что Прежние проводили периодические инвентаризации и нуждались в сведениях не только о том, где лежат товары, но и том, сколько их. Это походило на правду: желание Прежних считать предметы, чтобы контролировать их, было общеизвестно. Она также заметила, что некоторые вещи имели только частичные или «остаточные» коды — нечитаемые пятна на шее у обезьян, например, — а у некоторых их не обнаруживалось вообще: у летучих мышей, яблок, самих штрихкодов и рододендронов. Завершив свое выступление, она сорвала аплодисменты и скромно поблагодарила всех нас, не забыв сказать, что библиотекари очень квалифицированно помогли ей в этих исследованиях.

Остаток вечера прошел не столько в дебатах, сколько в общей болтовне, и к тому времени, как собрание подошло к концу и карточка цвета лайма описала круг, все уже были лучшими приятелями. Даже Салли Гуммигут вела себя сравнительно терпимо — и даже отпустила шутку насчет скрюченного пальца ноги, который Банти нашла в кармане своего передника.

Я добрался до дома за час до выключения света. Отец велел мне не дожидаться его, так как он поможет госпоже Охристой прибраться. Фонарь погас через двадцать минут после того, как я лег в постель. Я немного послушал, что выстукивают по радиаторам. В основном всех интересовали подключение к цветопроводу, приезд цветчика и еще — найдутся ли дураки, достаточно смелые, чтобы отправиться добровольцами в Верхний Шафран? Говорили даже обо мне и о моей попытке спасти Трэвиса прошлым вечером. Мнения разнились: «двинутый», «смельчак», «думаю, у него классная попка».

Болтовню перекрывала книга, которую выстукивала госпожа Ляпис-Лазурь. Теперь, зная, что это она, я различал легкое дрожание ее руки. Я чуть-чуть послушал «Ренфру» перед тем, как заснуть, размышляя, нужно ли сообщить цветчику о Джейн или Джейн о цветчике, а также насколько это хорошая идея — создать Клуб вопрошающих. Еще я думал о том, надо ли заниматься дальше теорией очередей, — и, конечно, о тачке.


Собрание хромогенции | Полный вперед назад, или Оттенки серого | Патрулирование границ