home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Проливные дожди

Князь Репнин наконецто соединил все свои войска в Капучанах, недалеко от Бухареста. И соединение произошло не только потому, что этого требовал фельдмаршал. Слухи о том, что из Журжи и от Гирсова через Слободзею идут двумя потоками турецкие войска, заставили всех насторожиться и готовиться к желанной встрече. Разведчики доносили, что вражеские войска, сбив яломицкие посты, направились навстречу Репнину, занявшему со своим корпусом оборону.

Как только Румянцев получил донесение о движении турок, он тут же послал авангардный корпус Боура к Слободзее. И Боур, перейдя Серет у Максимен, устремился в сторону неприятеля. Догнав его, он мог оказаться в тылу и напасть на него. Турки вынуждены били замедлить движение. А между тем поток их от Журжи уже невозможно было остановить. Получив известие о том, что Репнин покинул Валахию, они поспешили к Бухаресту в надежде на поживу в крупном городе. И просчитались…

Князь Репнин хорошо понимал, что хочет от него фельдмаршал: разбить войска турок и во время их отступления ворваться вместе с ними в Журжу, восстановив прежние позиции на Дунае. Легко сказать, но трудно сделать… Репнин отдавал себе отчет, что чем больше проходит времени, тем более неприступной становится крепость: турки умеют укреплять занятые ими позиции, работая под командой опытных французских инженеров. Не дать им времени на то – вот задача, которую надлежало выполнить корпусу. Но как?.. Репнин не мог рисковать вслепую: он не знал численности неприятеля. Знал лишь, что его войско значительно превосходит корпус, а ведет его опытный сераскир Ахмет, трехбунчужный паша, которого султан вызвал из Аравии. К тому же за рекою Аргис, откуда идет Ахмет, трудная местность: дефиле, леса, дурная речка Клинешты, которую не такто легко перейти с пушками и другим снаряжением. В случае неудачи турки скроются в лесах, быстро ускачут на своих легких конях. Ищи ветра в поле…

А за спиной русских строптивая речка Сабор, которая может причинить много неприятностей при отступлении. Есть о чем задуматься.

Между тем события стремительно разворачивались… Репнин, маневрируя, отступил за речку Сабор. Турки, почувствовав, что добыча уходит, бросились вслед за ним. Уже торжествуя победу, они перешли речку вслед за Репниным. И 10 июня подошли к монастырю, где расположился корпус князя Репнина. До Бухареста оставалось всего лишь несколько верст.

Жаркая схватка продолжалась недолго. Двинувшиеся навстречу колонны Репнина опрокинули турок в речку Сабор. И перешли к преследованию, гнали их больше одиннадцати верст. И здесь отличились егеря и конница генерала Потемкина, преследовавшие неприятеля вплоть до реки Аргис. Все эти версты были усеяны трупами противника. Не раз врубался в толпу отступавших неприятелей храбрый князь Кантемир. Отважно вел себя генерал Потемкин.

Более восьмисот убитыми оставил на поле сражения неприятель, часть обоза и экипажей, 5 знамен и 21 пленный попали в руки русских. У них был убит 41 и ранено 5 офицеров и 104 нижних чина.

Но правее Журжи через Дунай переправилась еще одна группа турецких войск, она напала на пост в Негоештах и окружила полковника Бекельмана. Тот успел послать за помощью к генералу Ржевскому, немедленно выступившему из Обилешти с Ингерманландским полком карабинеров и добровольцами еще из двух полков. 11 июня, в тот же самый день, что и под Бухарестом, и здесь разыгралась скоротечная битва, которая быстро закончилась в пользу русских. Атакованный Ржевским с тыла, неприятель растерялся и побежал, преследуемый с двух сторон.

Турки скрылись в кустах и лощинах. Генерал Ржевский приказал перекрыть им возможные отходы к Дунаю. Рассеянные турки вновь собрались вместе и ударили по обозу Ингерманландского полка. И вновь им пришлось бежать после столкновения с двумя эскадронами того же полка, посланными на выручку обоза.

Князь Репнин вполне мог быть довольным, отразив повсюду неприятеля. Но он хорошо знал, что Румянцев хочет вернуть Журжу, падение которой изменило обстановку на Дунае: турки от оборонительной войны постепенно переходили к активным действиям, пробуя свои силы то в одном, то в другом месте. Пока они повсюду отбиты, но потери их всетаки незначительны. Основные силы, попытавшиеся проникнуть внутрь Валахии, повернули назад.

Румянцев 14 июня писал Репнину, выражая явное недовольство его пассивным образом действий после сражения под Бухарестом: «Во всякое другое время сие бы происшествие могло знаменитым быть, но теперь всяк, кто Вам нелицемерно усерден, скажет, что оно подвержено критике». Фельдмаршал упрекал Репнина за то, что он не воспользовался отступлением турок и не преследовал их. А между тем они, отступая в трудных условиях, могли стать легкой добычей.

Выражал надежду, что Репнин восстановит свою репутацию и приступит к активным действиям против Журжи.

Репнин занял выжидательную позицию. Никто не мог тогда предугадать, какие действия предпримут турки на левом берегу Дуная и где они сосредоточат главные свои силы. Слухов носилось множество… Вот и до князя дошел слух, да и пленные подтверждали его, что у Виддина собирается до 100 тысяч турок во главе с известным своей предприимчивостью виддинским комендантом, получившим прозвище Усмиритель Морей. Жестокий и отважный, комендант Виддина мог нанести сокрушительный удар со стороны Крайовского баната по Бухаресту и занять его, а после этого и все Валашское княжество. Да и в Журже было сосредоточено не менее 15 тысяч турок, которые всегда могут вновь оказаться под Бухарестом. Зажмут корпус с двух сторон, и не успеешь вырваться из этих беспощадных клещей.

После долгих размышлений князь Репнин воспользовался предоставленной ему самостоятельностью не самым лучшим образом. Вместо того чтобы преследовать разбитого неприятеля, побежавшего к Журже, и попытаться захватить крепость, он, напуганный слухами и показаниями пленных, увел свой корпус к Бухаресту, увел заблаговременно, опасаясь, что не успеет перейти три речки, вставшие преградой на его пути, – Клинешты, Аргис и Сабор. Да и дороги после проливных многодневных дождей стали непроходимыми. Это обстоятельство при наступлении неприятеля могло стать гибельным для корпуса.

Репнин принял корпус в плачевном состоянии. Повсюду обнаруживались нехватки то одного, то другого. Румянцев говорил ему, что продовольствия заготовили много, а вышли в поход, и оказалось, что провианта можно взять с собой лишь до 1 июля, а июльто вот он, не за горами, через две недели. В романском магазине его действительно было более чем достаточно, но как его сюда доставить? Доставили запасы в Фокшаны, где каждый отряд должен был получать продовольствие самостоятельно. Но по таким дорогам можно передвигаться только на волах. Покойный же генераланшеф Олиц допустил ряд промахов. Он поручил валашскому дивану собрать 3 тысячи волов, но не проследил за выполнением своего приказа. И получилось так, что к началу кампании в корпусе имелось волов и лошадей в упряжках лишь половина положенного.

Энергичный Гудович чутьчуть поправил создавшееся критическое положение с доставкой провианта, но так и не смог исправить допущенные ошибки. А Репнину просто и времени не было, чтобы разобраться во всех этих просчетах прежнего командира. Только прибыл – и сразу в бой… И вот только сейчас, после отбитой атаки неприятеля, он вошел в дела корпуса и понял, что необходимо исправлять положение.

«Вот граф Румянцев сердится, а если б он знал, в каком положении корпус… Посмотрел бы он на храбрых сподвижников генерала Потемкина, – горько размышлял Репнин, расположившись со своим штабом в одном из богатых домов Бухареста. – Ходят чуть ли не голыми и босыми… Для обозов и артиллерии недостает многих лошадей. А веревочная упряжь до того гнила, что чуть ли не каждые сто сажен приходилось останавливаться для исправления порвавшихся постромок. В отряде же Брауна вот уже целый месяц дают вместо хлеба какуюто мешанину из проса, кукурузы и пшеничной муки… Ну если б хотя бы просо и кукуруза были свежими, а то ведь от долгого лежания гдето в подвалах это зерно протухло, и хлеб оказался непригодным к употреблению. Да одежда и обувь солдат во всем корпусе, а не только у Потемкина, весьма неприглядна. А что можно здесь поделать?.. Ну, приказал я валашскому дивану перевезти провиант из Фокшан в Бухарест… Ну, пришлось пригрозить им, что если не исполнят приказ, то пошлю арнаутов для сбора всего нужного с населения. Но вряд ли подействует угроза… На местное население не стоит рассчитывать. Сколько уж забирали от жителей волов и лошадей… Конечно, платили за них, а сколько злоупотреблений было! Вот это и озлобило население, разбежавшееся по лесам, не только опасаясь заразы, но и от излишних требований наших властей. Какая тут Журжа, о наступлении нечего и думать, лишь бы удержать Валахию… Хлынут отовсюду, из Виддина, Никополя, Журжи. Да и разве в этом дело? В многочисленности неприятеля? Голод и дурные дороги сделают больше для разрушения корпуса, чем все неприятели, вместе взятые… Больше семнадцати тысяч, и всех нужно обуть, одеть, накормить…»

Князь Репнин впервые командовал таким огромным отрядом. Он мог успешно выполнять задания, которые ему давал главнокомандующий, в том случае, если тот мог его поправить, оказать помощь, содействие, посылая своих адъютантов с пакетами или устными распоряжениями. А тут он остался наедине со множеством людей, которые смотрели на него с ожиданием и укором… И не выдержал: болезненные припадки снова дали о себе знать. Князь занемог и вскоре подал рапорт об увольнении из армии по состоянию здоровья.

Недовольный действиями князя Репнина, Румянцев искал случая дать туркам вновь почувствовать силу нашей армии. И как только он узнал, что в Тульчу и Исакчу вскоре прибудут по Черному морю значительные отряды турок на судах, сразу подумал о новом поиске Вейсмана. Надо основательно попортить победное настроение неприятеля, которое, судя по всему, у него возникло после взятия Журжи.

Фельдмаршал поделился своими раздумьями в штабе. На совещании присутствовали испытанный многими ночными бдениями генерал Ступишин, прибывший Боур, точно знавший местность района военных действий, Салтыков, Безбородко, мечтавший получить в правление Нежинский полк…

– Господа! Я собрал вас для того, чтобы сообщить об увольнении князя Репнина и о назначении на его пост генералпоручика Эссена.

Это была действительно новость, потому что все знали о больших связях Репнина при дворе и о доверии, которое оказывала ему императрица.

– Жестокие, болезненные припадки, от которых, как вы знаете, Репнин страдал еще в Яссах, свалили его и лишают возможности командовать корпусом. Новому командиру я приказал оставить Бухарест и со всем корпусом пойти к реке Аргис и принудить неприятеля показать, намерен ли он держаться за наш берег или ударится в бегство, как это было уже не раз. А распознав его намерения, генералпоручик Эссен сможет уже без ошибки брать свои меры против неприятеля.

– Ваше сиятельство! – заговорил Боур, пользуясь паузой. – Ходят слухи, что из Виддина идет большая армия неприятеля под командой Усмирителя Морей.

– Князь Репнин тоже опасался этой армии и отступил к Бухаресту. Но потом он послал в Рымник на Ольту партию арнаутов, те спустились вниз по реке и убедились, что между Бухарестом и Ольтой нет неприятельских войск… Да и по моим сведениям, полученным от разведчиков и перебежчиков, виддинский комендант не имеет еще такого войска, чтобы безбоязненно пойти для освобождения придунайских княжеств…

– Ваше сиятельство, только что поступили сведения: в устье Дуная вошли десятки неприятельских судов с войсками. – Ступишин передал Румянцеву донесение командира наблюдательного поста.

– Думаю, что Вейсману снова нужно ударить по Тульче, чтобы отвлечь из Виддина неприятеля вниз по течению Дуная… В начале июня ему помешали противные ветры, может, теперь ему будет сопутствовать Фортуна, богиня смелых и отважных… При этом считаю необходимым использовать запорожское войско, которое вот уже много времени охраняет крепость Килийскую. Как по ее достаточному укреплению, так и по мелководью здесь Черного моря, крепость эта не подвержена большой опасности нападения неприятельского флота… Надо употребить запорожское войско, подкрепив его нашей пехотой, против неприятельских судов, использовав их древний обычай нападать на суда и брать их боем… – Румянцев внимательно вгляделся в карту устья Дуная. – Вот посмотрите сюда. Расположить их на острове Шулин, где они, скрывшись в камышах, перехватывали бы все суда, идущие из устья вверх. Ну, конечно, военные корабли им не одолеть, но все другие, с малым вооружением, захватывать или, по крайней мере, делать им остановки. А для этого пусть утвердят там свой пост.

– Так просто запорожцев нельзя заставить воевать… Они любят покорыстоваться на войне, – высказал сомнение генерал Салтыков.

– Я думал над этим. Вряд ли возможно отсюда, не зная тех мест, предписывать способы для производства решительных мер. Тут я полностью полагаюсь на искусство генерала Вейсмана. Пусть сам поищет способы, как одержать верх над неприятелем, посоветуется со старшинами запорожскими… Я же, со своей стороны, могу обещать, что если они отобьют у неприятеля военный корабль или инако разорят его флот, то, кроме денежного награждения, будут отличены особливыми знаками монаршей милости.

Румянцев задумался, словно вспоминая историю запорожского войска, совершившего столько славных и геройских дел на Черном море.

– Вспомните, какой у них накопился опыт за эти столетия. Сколько раз они, преодолевая большую опасность, спускались по Днепру на своих лодках, внезапно оказывались под Очаковом и разбивали неприятельскую флотилию… Пусть тот же дух храбрости подвигнет их против кораблей в Дунай.

– Но, ваше сиятельство… – замялся Ступишин.

– Говорите, говорите.

– Вы ведь знаете, что казаки – народ вольный, они могут отказаться от сего предприятия, напомнят о своей независимости.

– Знаю о свойстве сих казаков, нельзя приказывать им… К строгости они непривычны. Их ласкою надо ко всему преклонять, привлекать их на свою сторону. Пять тысяч рублей золотыми империалами выделяю на сие предприятие. Все будут довольны – и предводители, и казаки… – Внимательно посмотрев на своих славных сподвижников, Румянцев закончил: – Пусть генерал Вейсман во всяк день присылает ко мне курьеров. Надо знать обо всем, что у них происходит.

Привычная жизнь в лагере при деревне Фальтешти продолжалась. Все эти дни лил сильный дождь, и Румянцев опасался, что поиск Вейсмана против Тульчи снова окажется неудачным. Но вот 21 июня у штабной палатки появился очередной курьер. Его тут же ввели к фельдмаршалу.

– Ваше сиятельство, ваш приказ выполнен. Вот пакет от генерала Вейсмана.

Румянцев, вглядываясь в рослого красивого сержанта, подумал, что вот такой же рослый и красивый у него старший сын, который скоро прибудет в его армию из Петербурга. Хватит ему там скучать при дворе да при маменьке. Поучился немного в кадетском корпусе, пора за дело приниматься.

– Давай, давай. Два дня уже жду известий от их превосходительства. Самто участвовал в поиске?

– Так точно, ваше сиятельство. Все время был при генерале Вейсмане как адъютант.

– Как зватьто? И расскажи о поиске!

– Сержант лейбгвардии Семеновского полка Осип Судьенков. К армии прибыл волонтером, ваше сиятельство.

Румянцев бегло прочитал рапорт Вейсмана и кинул довольный взгляд на сержанта.

– Славная победа! Вейсман разбил трехбунчужного пашу Ахмета, предводительствовавшего восьмитысячным корпусом. Убитых с неприятельской стороны более тысячи, а в полон взято сто шесть человек… Понятно, что обстоятельный рапорт он еще пришлет мне, но мне сейчас хочется узнать, как все это было. Ведь такая противная погода могла все предприятие сорвать. Расскажика, милейший сержант, как было дело.

– Ваше сиятельство! Мы тоже боялись, что дождь и противные ветры сорвут нам весь поиск. Десять дней назад мы уже предпринимали попытку высадиться на мысе Чатале. Но там раньше оказался неприятель и встретил нас сильной ружейной пальбой. И раз нас ждали, то решили отойти в Измаил. И тогда генерал Вейсман разработал новый план нападения. Все мы видели, что неприятельские суда стоят вдоль правого берега Дуная, а там недалеко от Тульчи есть островок…

– А нука, покажите на карте, – попросил Румянцев.

Сержант подошел к карте и показал остров, расположенный как раз против Тульчи.

– Остров сильно заболоченный, покрытый кустарником и высоким камышом. Вот здесьто и решил наш генерал расположить батареи для того, чтобы отсечь неприятельские суда и лишить их возможности маневрировать и оказывать помощь Тульче. Он направил прежде всего команду для проложения дорог через остров и устройства на нем мостов через ручьи. За четыре дня работы все было сделано и поставлены батареи.

– Но ведь через островок этот протекает узкий рукав Дуная? – вглядываясь в карту, сказал Румянцев.

– Да. Но для его перехода было сделано шесть небольших паромов на лодках и складной мост.

– И неприятель не заметил этих работ? – спросил Боур.

– Нет, ваше превосходительство, не заметил, все было проделано очень скрытно, больше работали по ночам. 18 июня на остров прибыли три батальона пехоты, четыреста казаков и восемь пушек под командой генералмайора Черешникова. В ночь на 19е все было готово. В три часа ночи мы должны были подойти к намеченному диспозицией пункту, а генерал Черешников – открыть огонь по судам.

– Какой состав десанта выделил генерал Вейсман?

– Из Измаила вышли семь батальонов гренадер, всего две тысячи человек, шесть полковых пушек. Но беда в том, что вечером начался сильный дождь и ветер в верховьях Дуная, и плоскодонные суда с трудом продвигались вверх по течению. Волнение на реке было настолько сильным, что наши легкие суда сталкивались друг с другом, у некоторых поломались рули. Потому лишь к девяти утра, с опозданием на шесть часов, мы прибыли к мысу Чатала. И это спутало все наши планы: ведь в три часа ночи, как было условлено, Черешников открыл огонь по судам. И конечно, турки обнаружили его на острове, начали орудийный обстрел его позиций. Обнаружили и нас и тоже готовились встретить…

– Да, коротки июньские ночи, – задумчиво сказал Румянцев.

– К тому же проливной дождь продолжался. У многих намокли патроны, после ночной борьбы с непогодой люди смертельно устали. А днем высадка десанта на берег сопряжена с большой опасностью: турки как раз под Тульчей воздвигли двадцатичетырехпушечный ретраншемент. – Сержант на минуту замолк, словно вновь переживая трудное положение, в котором оказался десант. – Наш генерал уже подумывал над тем, чтобы отдать приказ о возвращении в Измаил. Но столько уже было отдано сил, такая подготовка была произведена… А тут началась такая канонада по отряду Черешникова, что Вейсман не мог оставить его без помощи: вдруг турки пойдут штурмом на остров и сомнут не столь уж многочисленный его отряд… И Вейсман приказал двигаться дальше к устью реки Сомов. Стоявшие там неприятельские суда открыли по нас огонь, но легкие, быстрые запорожские суда атаковали их и заставили замолчать. Турки бросились в камыши, оставив у берега свои суда. Так мы закрепились в устье Сомова. Высадив десант, бросились на батарею, стоявшую на высоте и открывшую по нас огонь. Вскоре четыре пушки и семь пленных оказались нашими первыми трофеями. Затем разгромили высланную нам навстречу конницу. А когда весь десант был на берегу, мы, разделившись на две колонны, двинулись к Тульче. Вейсман вел правую колонну по горам, генерал Озеров вел свою колонну вдоль берега. Постоянно на нас нападала неприятельская конница, но каждый раз с уроном для нее бывала отбита… Продолжал лить сильный дождь, трудно было двигаться по горам, но все прошли благополучно и вышли к городу. И тут мы натолкнулись на весьма крепкий неприятельский ретраншемент. Двадцать четыре пушки, рвы, как потом мы подсчитали, в две сажени глубиною и шириною, с крутыми каменными одеждами…

Может быть, многим ретраншемент показался неприступным, турки безостановочно палили, у нас же патроны были подмочены, и невозможно было ружейной пальбой сбить неприятеля с занятых ими валов. И только наш генерал не растерялся. Он вспомнил о взятых на всякий случай лестницах. Гренадеры их тут же разобрали и бросились вслед за генералом и майором Булдаковым в ров, а вскоре, карабкаясь по лестницам, мы преодолели вал и оказались в амбразурах. Штыковой бой повсюду заканчивался нашей победой.

Румянцев слушал этого храброго сержанта и думал о выгодах, которые можно извлечь из этого еще одного успешного поиска против Тульчи.

Сержант рассказывал бойко, называя имена и фамилии известных своей отвагой и храбростью офицеров и солдат, отразивших несколько сокрушительных атак конницы и янычар, а Румянцев слушал и живо представлял себе, как его солдаты, отразив очередную атаку неприятеля, ложились измученные на политую дождем, размокшую землю и вновь вставали, как только звучал сигнал тревоги. Даже в восемь часов вечера, когда уже по всем законам войска отходили на отдых, турки возобновили нападение на позиции отряда Вейсмана. Но и эта атака была с большими для них потерями отбита…

Удивленный такой настойчивостью неприятеля, Вейсман вскоре узнал, что визирь прислал подкрепление из Бабадага и фирман, в котором приказывалось непременно взять город и ретраншемент. За невыполнение приказа коменданту крепости грозила смерть. Ясно было, что визирь не успокоится, пока не разобьет отряд Вейсмана. И командующий отрядом принял решение об отходе в Измаил, тем более что на острове, как доносили курьеры, произошли тяжелые бои с десантом неприятеля, задумавшего во что бы то ни стало выбить оттуда батарею русских.

Но дело было сделано, рисковать больше не имело смысла, и Вейсман, погрузившись с отрядом на суда, вернулся в Измаил.

– Надобно всю нашу армию известить о сей знаменитой за рекою Дунаем победе, – сказал Румянцев. – Передайте мои поздравления виновнику оной прехраброму и столь предприимчивому генералу и кавалеру фон Вейсману. Из сего донесения, – Румянцев показал на пакет Вейсмана, – я вижу, что вы везде были в сих атаках как храбрый адъютант при храбром генерале, везде доставляли повеления войску. Генерал ваш, – Румянцев сделал ударение на последнем слове, – рекомендует вас как расторопного и неустрашимого воина. И с удовольствием я послал бы вас к всемилостивейшей императрице нашей с реляцией, предавая вас высочайшему ее императорского величества благопризрению, но не могу рисковать… Не могу отправить вас изза карантинных кордонов, где вы, как новенький, можете долго просидеть, а в Петербурге не любят долго ждать победных реляций: перемена курьера задержит сие известие.

…Шли дни, недели. Румянцеву стало известно, что нападение на Тульчу оказало серьезное воздействие на дальнейший ход военных событий. Оказывается, накануне сюда прибыл сам визирь и остался доволен прочностью укреплений, внешним видом отборных войск, которые в скором времени он предполагал бросить на Измаил… И вот две тысячи русских храбрецов на виду всего гарнизона захватили сильно укрепленный ретраншемент, отбили несколько атак конницы, нанеся ей серьезный ущерб, уничтожили множество неприятельских двухи трехмачтовых кораблей, галер и кончебасов, восемь орудий забрали с собой, а пятнадцать заклепали. Так Вейсман сорвал готовящийся неприятельский поиск. После этого турки и думать перестали о нападении на Измаил и в ужасе причитали:

– Видно, пришла воля Божья, чтоб погиб народ наш!

Но все это были лишь частные столкновения. Румянцев ждал активных действий со стороны турок. По его сведениям, Константинополь всерьез готовился продолжать битву за Дунай и придунайские княжества, а потому необходимо быть готовым ко всяческим неожиданностям. Тем более что невозможно предугадать, где визирь собирается начать военные действия. Во всяком случае, в любую минуту мог начать их виддинский комендант Муссуноглы: в Крайове наших войск уже не было, и он легко и беспрепятственно мог идти на Бухарест. В Бабадаге, Тульче и Исакче тоже было сосредоточено немало турецкого войска.

Румянцев выжидал, внимательно наблюдая за всеми передвижениями неприятеля. Особо беспокоил его правый фланг, Валашский корпус, где так часто менялись командующие и где так много происходило всяких беспорядков. Турно и Журжа, как занозы в здоровом теле, все больше напоминали о себе.

Румянцев сделал все для того, чтобы Валашский корпус мог перейти к активным действиям против так позорно отданной неприятелю Журжи. Слева безопасность его обеспечивает сильная команда генерала Ржевского. Неподалеку – корпус генерала Боура, который в случае чего может быстро прийти на помощь и тому и другому. Румянцев предписал Эссену собрать военный совет и обсудить, «как бы наилучше – попытками ли прямыми или движением, кажущим оные, – утеснить неприятеля и изгнать из нашего берега и вывести свой корпус из нынешнего недвижимого состояния».

Но в июле активные действия прекратились. Обильные дожди переполнили многочисленные речки и ручьи, разлившиеся повсюду, дороги развезло. Дунай с его притоками вышел из берегов и стал непреодолимой преградой для военных действий с обеих сторон.

В эти дни высокого паводка Румянцев острее ощутил необходимость сильной речной флотилии, такой же, как у турок. Кое – что русские отбили у них, коечто успели построить, запорожские суда стали активнее использовать в наших военных операциях. Но это было очень мало… Со всякою поспешностью Вейсман и ему подчиненный капитан Нагаткин должны снарядить приведенные в Измаил захваченные турецкие суда для дела на воде.

Все эти размышления фельдмаршала воплощались в ордера, которые штаб его рассылал по назначению. Заботило Румянцева и полное отсутствие связи с командующим Валашским корпусом Эссеном. Июльское наводнение было настолько сокрушительным, что сорвало мост в Максименах и унесло в Дунай, реки Аргис и Сабор вышли из берегов, образовав обширный общий бассейн, мосты на Дембовице и Яломице были разрушены. С большим трудом было доставлено донесение Эссена, в котором он выражал готовность начать наступательные действия против Журжи. Румянцев не понимал этих странных намерений нетерпеливого генерала, не желавшего считаться со стихийным бедствием, которое играло на руку неприятелю, скрывавшемуся за крепостными стенами. А генерал Эссен, вместо того чтобы подождать, пока спадет вода и реки войдут в свои берега, намеревался двинуться к Журже обходом справа, минуя реки Сабор и Клинешты, тогда как надо стараться выманить противника в поле, заманить его в какуюнибудь неудобь и нанести поражение. А потом уж идти к Журже и попытаться с ходу ее взять. Румянцев отменил эту операцию Эссена как недостаточно продуманную и советовал ему более тщательно, используя знание местных условий, готовить наступательные действия.

Вода начала спадать, повсюду были видны следы ее разрушительного действия.

Эссен двинул свой корпус к Журже, но высланные вперед разъезды нигде не встречали неприятеля. И вскоре стало ясно, что никакие маневры русского корпуса не заставят неприятеля выйти из крепости. В ней, как сказали захваченные пленные, было уже около 15 тысяч войска, из них 10 тысяч конницы. Стало также известно, что неприятель собирается покинуть Журжу, потому что не запасает провианта впрок, а подвозит лишь на дватри дня.

3 августа неприятель наконецто заметил приближение корпуса Эссена и выслал на разведку конный отряд. Казаки и арнауты заманили его в поле и навели на Ахтырский гусарский полк. Стычка между ними была недолгой. Выскочившие из засады гусары налетели на турок, которые тут же ушли в крепость, оставив на поле убитыми до тридцати человек. Этот частный успех, видимо, вскружил Эссену голову, и он решил без тщательной подготовки идти на штурм крепости.

Атака Журжи 7 августа 1771 года была настолько неумело и торопливо проведена, что стала горьким уроком для всей армии. Военный историк Петров, тщательно изучив рапорты и донесения оставшихся в живых участников этого штурма, писал: «Главною причиною неудачного приступа к Журже была чрезвычайная потеря в офицерах, которые, находясь всегда впереди, подавали пример мужества солдатам, но зато первые и стали жертвою своей храбрости. Оробевшие солдаты, не видя более своих начальников, с которыми были готовы на все, – видя убитыми храбрейших из своих товарищей, не могли уже решиться идти по их следам. К тому же неприятель, вопреки полученным о нем сведениям, имел твердую решимость защищать Журжу, углубил ров ретраншемента и впустил в него воду, что было нам неизвестно. Наконец, Эссен мало обратил внимания на совет Румянцева и почти не воспользовался действием своей артиллерии; а для штурма было взято мало лестниц, так что только по десяти человек в каждой колонне могли всходить разом на бруствер. Ясно, что неприятель мог легко сбивать их в ров пиками и крючьями. Напротив того, если б для атаки войска каждой колонны были разделены на батальоны с общим резервом, тогда, вопервых, огонь неприятельской артиллерии не вырывал бы глубоких рядов общей колонны; вовторых, силы его были бы раздроблены, и на вал могло бы взойти втрое или вчетверо большее число атакующих».

Эссен, простояв сутки у Журжи, ушел со своим корпусом за реку Аргис. И августа в рапорте Румянцеву, рассказывая о подробностях штурма, называет его «несчастием, которое, предохранив его от великих опасностей, обременяет его жизнию».

Это было несчастьем не только для Эссена, но и для Румянцева… За несколько часов потерять почти всех офицеров, потерять нити руководства штурмом и почти треть всего корпуса – такова была цена этого ночного безумия генерала Эссена. В реляции Екатерине II Румянцев писал, что он не смеет, не будучи свидетелем делу, «заочно положить нареканиев ни на чьи упущения в сем неприятном случае. Смерть и раны многих свидетельствуют, сколь довольно тут было стремительного усердия приобресть победу, жребий коей не всегда в человеческой власти». Но вместе с тем он четко высказывал обвинения в адрес главного командира, который не употребил в пользу сведения инженеров и генералов о положении тамошних укреплений… Сколько уж раз была сия крепость в их руках, а, узнав об укреплениях, можно было бы так направить движения колонн для произведения нужного дела, чтобы не испытывать больших затруднений, кои можно было б предусмотреть. «Велел ему, – писал Румянцев, – вопервых, начать попытку на ретраншемент действием артиллерии, стреляя залпом из многих пушек… чем бы и прикрывать могли свой приступ, и отнюдь не сходно то с моими мыслями, что он атаку зачал ночью, когда все случаи к смятению легко происходят, и, приступ делая на ретраншемент, тащили с собою бесплодно пушки, из коих семь досталось в руки неприятелю… Впрочем, сия потеря под Журжею еще ни в чем не переменяет нашего положения, и неприятель, есть ли бы покусился после сего на какой шаг, везде будет принят достаточным сопротивлением…»

Конечно, не хотелось фельдмаршалу Румянцеву брать на себя «чужой» грех, а потому в реляции Екатерине он высказал всю правду о неудачливом генерале… Вот когда удачно совершает поиск генерал Вейсман, то фельдмаршал тут же сообщает императрице о прекрасном таланте подчиненного ему генерала. Но что же сказать ему о Журже и атаковавшем ее генерале? Провалил операцию, которую он, Румянцев, так ждал и готовил…


Пепел и тлеющие головешки | Фельдмаршал Румянцев | Лошадиное терпение